Kitobni o'qish: «НЕ ОСЛАБЛЯЙТЕ ПАМЯТЬ ОБО МНЕ…»
«НЕ ОСЛАБЛЯЙТЕ ПАМЯТЬ ОБО МНЕ…»
Действующие лица:
А.А. – Алексей Алексеевич Ухтомский, князь (в молодости и старости).
Александр – Александр Алексеевич Ухтомский, его брат, 21 год.
А.Н. – Анна Николаевна Ухтомская, тетя их по отцу, 62 года.
Соколов – Александр Александрович Соколов, священник, 32 года
Н.И. – Надежда Ивановна Бобровская, помощница по дому А.А., 56 лет.
В.А. – Варвара Александровна Платонова, 46 лет.
М.А. – Мария Алексеевна Дмитриева, родная сестра А.А. Ухтомского, 56 лет.
М.М. – Марья Митрофановна Шаркова, лаборантка университета, 42 года.
Н.П. – Николай Порфирьевич Мовчан, ученик Ухтомского, 31 год.
В.Е. – Делов Всеволод Ефремович, заместитель директора по научной части в Институте экспериментальной медицины, 48 лет.
Любочка – Любочка, медсестра, 18 лет.
Четвериков – Сергей Иванович Четвериков, бывший промышленник, бывший член Государственной думы, почти 70 лет.
Комиссаров – Михаил Герасимович Комиссаров, бывший предприниматель, юрист, меценат, надворный советник, публицист, землевладелец, депутат Государственной Думы, дворянин, 48 лет.
Володя – Владимир Сергеевич Иванов, студент Московского финансово-экономического института, эсер, 19 лет.
Павел – друг Володи, 19 лет.
Виноградский – Николай Николаевич Виноградский, бывший сотрудник МВД Временного правительства, дворянин, осведомитель, 37 лет.
Осоргин – Михаил Андреевич Осоргин – писатель, журналист, адвокат, 42 года.
Охранник в тюрьме.
Боцман – уголовник, вор, убийца, около 40 лет
Оглобля – подельник Боцмана, около 30 лет, немного умственно отсталый, заикается.
Почтальон.
Действие 1
Действующие лица:
Алексей Алексеевич Ухтомский, 18 лет.
Александр Алексеевич Ухтомский.
Анна Николаевна Ухтомская.
Место и время действия: Рыбинск, лето 1894 г., дом А.Н., комната А.А.
А.Н. (обнимает племянников): Алешенька! Сашенька! Как я рада, что у вас начались каникулы и я все лето могу видеть дорогих мне людей!
Александр (слегка холоден): Взаимно рад, дорогая Анна Николаевна!
А.А. прижимает руки тети к губам и лбу.
Александр: Мы привезли вам гостинцы, тетя. Много книг. Матушка вам еще просила кой-какую провизию передать.
А.Н.: Сердечное вам спасибо, Александр. Окажи тетушке милость, отужинай с нами.
Александр: С удовольствием.
А.Н. Я пойду похлопочу об угощении.
А.Н. еще раз обнимается с А.А., уходит. А.А. трогает занавески, книги, шкаф…
Александр: Да, для тебя этот дом родной. И вижу, что ты относишься к тете как матери.
А.А.: Да. Она для меня с младенчества – моя главная воспитательница и спутница. Она мне самый преданнейший друг. Не все матери способны на такую жертвенность ради ребенка.
Александр: Ты не можешь осуждать нашу матушку.
А.А.: Боже упаси! Нет, я не могу и даже не имею права осуждать княгиню Антонину Федоровну.
Александр: Да и вина тут больше нашего отца, Алексея Николаевича. Это он склонил матушку нашу отдать тебя младенцем на воспитание тете. И матушка снизошла до бедственного положения золовки, у которой ни мужа, ни детей. Кроме того, ты с тетей не в Симбирске каком-нибудь жил, а буквально рядом с нами.
А.А.: Оставим этот разговор. Я с почтением отношусь к матери.
Александр: Но я вижу, что к тете ты привязан более.
А.А.: Тетушка меня многому научила, а особенно – молитве. Тетушка примером своим показала, что жизнь человека должна быть сплошною молитвою, по крайней мере, в сознательные минуты.
Александр: А меня молитве няня научила, Манефа.
А.А.: Манефа Павловна?
Александр: Да. С ее молитвенного шепота я и выучил свои первые молитвы… запомнил и весь запас ее догматических познаний… Но я всегда покорен воле нашей матушки. Как, впрочем, и воле отца нашего, Алексея Николаевича.
А.А.: И меня не в чем упрекнуть. Захотел он, чтобы я, не закончив полного курса гимназии в Рыбинске, отправился с тобой в Нижегородский кадетский корпус – я ни в чем не выразил сомнения.
Александр: Да… А весело было в гимназии. Помнишь тезку своего, Алексея Золотарева?
А.А.: Ты с ним больше общался. Я хорошо Георгия Курочкина помню, мы с ним физиологические опыты на лягушках уже тогда пытались делать. В прошлом году он на медицинский факультет Московского университета поступил. Интересно там.
Александр: Много где интересно. Но, я надеюсь, ты утвердился в выборе окончательно.
А.А.: Ну да. Словесное отделение Московской духовной академии.
Александр: Только не думаешь же ты, что я тебя заставляю идти туда.
А.А.: Нет, не думаю. Это мое решение. Я знаю, что я, как человек опыта, скептик, эмпирик, склонен к естествознанию, но для этого вовсе необязательно идти в университет, можно все это реализовать и в академии. Долбня Иван Петрович, наш учитель математики, так же полагает. В последнее наше свидание он назвал меня мечтателем. И знаешь еще что… Он сказал некое пророчество: «Государство наше падает и должно пасть».
Александр: Наша родина разрывается оттого, что нет единства ни в светском обществе, ни в церкви.
А.А.: А ведь идея единодержавия искони в народном сознании: едино солнце, едина земля русская, един Киев, един Бог на небе. Проблема в том, что многие русские князья сознавали и сознают себя более торговцами, дело которых – делить имущество.
Александр: Тяжело это все. А помнишь разговор наш с отцом Иоанном, протоиереем Кронштадтского Андреевского собора. Он тоже говорил о тяжелых грядущих временах. Помнишь, на каникулах, на палубе парохода? И с каким благоговением говорил он тогда о священническом призвании…
А.А.: Конечно, помню.
Александр: Честно сказать, на меня тот разговор подействовал невообразимо. Я тогда все еще не мог осмыслить смерть нашего дядюшки – Александра Николаевича. Думал: в чем смысл жизни, если все оканчивается смертью? И мне хотелось найти этот смысл, найти то, чем побеждается смерть…. Отец Иоанн раскрыл мне глаза. И я нисколько не жалею, что поступил в духовную академию. И верю, что священническое служение – мое призвание. Не знаю, как ты, но я вижу себя монахом. Отец Иоанн укрепил меня в этом решении. А когда я его письмо показал матушке, то и она смирилась и благословила меня.
А.А.: Моё истинное место, так же, как и твое, – монастырь. Но я не могу себе представить, что придётся жить без математики, без науки. Мне бы келью с математикой, со свободой духа и миром.
Александр: Тем не менее поступаешь ты в духовную академию.
А.А.: Да, это сильнее всего.
Александр: Мы должны послужить людям. Если Бог дал нам разум, мы должны использовать его на благо ближнему. Все же остальное, в том числе преуспеяния в должностях, – второстепенное. Да, я ожидаю получить степень кандидата богословия, но она мне нужна, чтобы с большей пользой реализовать возможности, дарованные Господом. К слову, я погодя дам тебе прочитать отрывок из моего сочинения, за которое надеюсь получить степень. Думаю назвать свою работу «О гневе Божием». По моему мнению, то, что называется гневом Божиим, есть проявление промыслительного отношения Бога к грешникам и страдание человека от греха… Ты вот когда поступишь в академию, тоже подумай над темой диссертации.
А.А.: Я уже сейчас думаю. Я хотел бы свести воедино знание и веру, доказать божественное присутствие естественнонаучными, математическими законами.
Александр (улыбаясь): Опять ты со своей физиологией и математикой.
А.А.: Что поделаешь! Влекло и влечет! Науку нельзя не любить. Меня любовь к науке вдохновляет на молитву. Наука и религия – две великие традиции человечества. Цель моей жизни я вижу в научной работе, в которой бы выяснилось научное миросозерцание с точки зрения христианства.
Александр: Удачи тебе, милый брат.
Появляется А.Н.
А.Н.: Дорогие мои, пойдемте отпразднуем ваш приезд.
Александр: Да, надо порадоваться, потому что как только мой брат поступит в академию, видеть вас он будет ой как редко.
А.Н.: Я буду приезжать к нему.
Александр: Не больно-то он будет ходить к вам: там такая практика не поощряется. Там и к матерям не очень-то допускают.
А.А.: Ты опять за свое. Прекрати, пожалуйста, расстраивать тетушку, иначе я на тебя обижусь.
Александр: Что ж, прости меня. (Тете) И вы простите.
А.Н.: Пойдемте к столу, мальчики.
Конец 1 действия.
Действие 2
Действующие лица:
Алексей Алексеевич Ухтомский, 43 года.
Александр Александрович Соколов.
Надежда Ивановна Бобровская.
Место и время действия: Рыбинск, конец января 1918 г., дом А.Н., комната А.А.
А.А. пишет икону. Стук в дверь. Идет открывать. Входит Соколов А.А.
Соколов: Мир дому сему! Разрешите, Алексей Алексеевич? Простите, что без приглашения. Помните меня? Аз грешный иерей храма святителя Тихона Задонского.
А.А.: Как не помнить. Заходите. Я вам всегда рад.
Соколов: Холодно.
А.А.: Да. Не снимайте верх. В крещенские морозы холод особенно чувствуется.
Соколов: Вы одни?
А.А.: Нет. Я приехал с Надеждой Ивановной Бобровской, нянечкой моей покойной сестры Лизоньки. Надежда Ивановна была так любезна, что взяла на себя обустройство моего быта еще с того времени, как я учился в Москве. Да вот и она.
Н.И.(входит): Ах, Алексей Алексеевич! Замешкалась и стука не слышала. Слышу только, с кем-то разговариваете. Добрый вечер, батюшка!
Соколов: Здравствуйте, Надежда Ивановна!
Н.И.: О-о-й, батюшка… Какие дела нынче делаются. Царя свергли, беспорядки кругом.
А.А.: Александр Александрович все это знает, Надежда Ивановна.
Н.И.: Поняла, поняла… Я вам не буду мешать. Если чего потребуется, позовите меня погромче (уходит).
Соколов (А.А.): Вы пишете икону?
А.А.: Да.
Соколов: Писанный вами образ преподобного Сергия почитается в нашем храме… Я, собственно, узнать, все ли у вас в порядке. Знаю, что вы приехали в декабре. На Рождество Христово были на ночной службе. И вдруг пропали.
А.А.: Да, на Рождество был. Могилки родных навестил, тети милой.
Соколов: Да. И матушка ваша с батюшкой там.
А.А.: Да.
Соколов: Царствие небесное вашей тетушке и сестрице.
А.А.: Царствие небесное.
Соколов: Вечная память. И родителям вашим покойным царствие небесное.
А.А.: Вечная память.
Соколов: Я думаю, и даже уверен, что по воскресении мы встретимся с нашими близкими.
А.А.: Действительно, и с научной точки зрения, нечто, однажды возникшее между людьми, не может исчезнуть бесследно.
Соколов: Матушка ваша, Антонина Федоровна, была добрая женщина… она никогда ни словом ни делом никого не обидела… Чистым сердцем любила Бога Отца и верила, что Он ее молитвы не может отвергнуть. Сколько она вашему родному брату помогла!
А.А.: Да, чтоб монастыри ему строить, средства надобны.
Соколов: Она и после смерти сколько имущества церкви завещала! Святая женщина.
А.А.: Благодарю вас за столь теплый отзыв о моей матушке. При случае я передам ваши слова моему брату Александру, то есть епископу Андрею.
Соколов: Да, поклон ему… Он исключительный по духу человек…
А.А.: Да. Член Священного синода нынче.
Соколов: Вы как-то странно все это говорите. Вас смущает деятельность брата?
А.А.: Почему же. Одобряю. Я вот тоже являюсь членом Поместного собора от единоверцев. Что касается выбора брата… Бывают моменты особого спокойствия по отношению к ближним: мы видим их путь и не желаем в него вмешиваться. Мой брат всегда тяготел к монашеству и проповедничеству. И особенно к наставничеству. Он, похоже, удовлетворился текущим состоянием новообрядческой церкви православной и с рвением подчиняется воле выбранному патриарху Тихону. Я же, как ни пытался найти удовлетворение и мир в Иосифовом монастыре после смерти тетушки, не смог этого достичь.
Соколов: Да, мечтания и поиск свойственны натуре человеческой. Я тоже учился в той же духовной академии, что и вы с братом, только чуть позже… и, когда учился, читал вашу диссертацию «Космологическое доказательство Бытия Божия». Мне она тяжело далась. Там много математических суждений.
А.А.: Сейчас мне кажется, что я был не вполне убедителен. Тем не менее, мысль о том, что для доказательства бытия Божия следует изучать физиологию поведения человека, в моей работе ясно выражена. Чтобы продолжить начатое, мне пришлось поступить на физико-математический факультет Петербургского университета и получить второе образование. Но не думаю, чтобы подробности были вам интересны. Вы ведь беспокоились, все ли у меня в порядке?
Соколов: Да, здоровы ли?
А.А.: Действительно, я приболел немного. Воспаление левого легкого. Но сейчас уже лучше. Предполагаю поехать в Петроград, как только будет покрепче мое состояние. Ехать, в особенности в Петроград, теперь очень трудно. Поезда идут безобразно неправильно; стекла повыбиты; места в вагонах забиты до крайности, так что приходится помещаться чуть не на площадках. Как поокрепну, выеду.
Соколов: Выздоравливайте, дорогой Алексей Алексеевич. А, может, и стоит повременить с поездкой. Надежда Ивановна права: кругом беспорядки. Война. Временное правительство… Теперь вот все гражданами стали. Наш отец Николай Понгильский, он к домовой церкви при нашем храме причислен, с 16 года был командирован на фронт, а на днях вернулся. Разное говорит. У нас в городе большевики еще не пришли к власти, но вот-вот придут.
А.А.: На последнем собрании рыбинского религиозно-философского общества мы с моим милым тезкой Алексеем Алексеевичем Золотаревым сошлись во мнении, что большевики укрепятся, и что они есть самая народная власть: это мы сами, достоинства наши и недостатки наши.
Соколов: Не могу согласиться. Большевики это не интеллигенция, которая к вере с терпимостью относится.
А.А.: Если вы об истерической интеллигенции петроградского типа, то она первая же посеяла и сеет семена безбожия. Брат мой, епископ Андрей, после поездок по глухим местам епархии писал мне о том, что наша интеллигенция, поселившаяся между язычниками, делает все возможное, чтобы отвратить их от Христа и приготовить к атеизму. И такая враждебность к христианству возбуждена русскими же людьми, не ведающими, что творят! Дай Бог сил моему брату!
Соколов: А вы себя, князь…
А.А.: Из рода Рюриковичей, замечу.
Соколов: Вы себя, князь из рода Рюриковичей, к интеллигентам не причисляете.
А.А.: К таким, которые не верят Христу, поощряют общественный разврат, презирают народ – нет. И мне ужасно тяжело видеть, как наш народ – простые люди – молчаливо отдавали и отдают своих сыновей на убой. Но мне не жаль так называемую «интеллигенцию», которая считает себя принадлежащей к «правящему классу», которой по делам и мука. Я же целиком и безраздельно принадлежу родине и родному народу и никому более.
Соколов: Вы правы в том, что о духовности власть предержащих с трудом рассуждается. Потому и не знаем, что завтра нас ждет.
А.А: Культура и страна, идущая и ведущая против совести, – по существу бессовестна и погибнет. Сколько лет мы наблюдаем нравственное вырождение! И то, что мы видим сейчас, это только начало. Русскому обществу грозит великая, тяжкая беда! Не нужно быть слишком проницательным, чтобы это видеть.
Соколов: Ходят слухи, что если большевики окончательно возьмут власть, все имущество подлежит национализации.
А.А.: Что ж. На все воля Божья. Мы все получим то, что заслужили. Побеждает всегда то, что заслужено.
Соколов: Мы все виноваты, да.
А.А.: Да, виноваты мы все, подобно тому, как в заболевшем организме нет небольных клеток, и болезнь коренится в жизнедеятельности каждой из них. И заметьте, нет ни одного предприятия советской власти против церкви, которое не было бы начато до нее.
Соколов: Но что МЫ можем изменить?
А.А.: Надо делать что должно, и пусть будет что будет. Ни одно наше действие не проходит даром, но несет в мир нечто новое, отчего пойдут далекие последствия для человечества.
Соколов: А что, по-вашему, должно делать?
А.А.: Понимать, беречь предание, не отвергать того, что освящено веками. До боли иногда бывает тяжело, как войдешь в наш православный храм и видишь, что делают с церковной службой непонимание, небрежение и ревность не по разуму. Древние иконы перенесены на заднюю стену храма или вынесены в притвор; в иконостасе раззолоченные крикливые образа. Пение, отношение к церковному уставу – все в небрежении.
Соколов: Значит, вы все же старообрядчество поддерживаете.
А.А.: Я единоверец. К слову, так же, как и родной брат вашего сослуживца – отца Николая Понгильского. Вы отлично знаете, что Александр Николаевич Понгильский – единоверческий благочинный. Мы стремимся к единению, желаем сближения со старообрядчеством. И для нас очевидно, что там, где новообрядцы с любовью относятся к церковному уставу, в том числе – к пению по уставу, грань между новообрядцами и старообрядцами истончается, исчезает. Общая любовь к церковному делу ставит людей выше разделений, привнесенных «расколом».
Соколов: Вы видите препятствие для воссоединения со старообрядцами в искусстве церковного пения?
А.А.: Я, как единоверец, не вижу. Но старообрядцы видят. И имеют на это право. Потому что искусство – тончайший показатель того, чем живут люди и человеческие общества. И тот, кто творит искусство, должен понимать, что словом своим влияет на общество.
Соколов: Вот тут соглашусь с вами. Столько сейчас деятелей от искусства развелось: писателей, поэтов, художников. Смотреть и слушать их творчество без муки невозможно. Все эти «кубизмы», «футуризмы»…
А.А.: Да. Кубизм, футуризм, декаденство, теософия, ложные пророки – все это углубляет растление и разврат душ и умов.
Соколов: И ужасно, что эти новоиспеченные пророки зачастую не чувствуют своей ответственности.
А.А.: Не каждый автор, к сожалению, понимает, что, выступив перед людьми со своими творениями, должен запечатлеть кровью каждое свое слово, ибо «от слов своих оправдаешься и от слов своих осудишься». Ужасная ответственность! Однако, при всем этом, она страшна не для всякого.
Соколов: Я тут прочитал статью одного профессора… в декабрьском номере… (вспоминает имя).
А.А.: Беда в том, что нынче дураки научились писать как умные люди. И то, что писал дурак, открывается лишь тогда, когда выясняется, к чему он клонит, для чего употребляет все те умные вещи, которым он научился у умных людей.
Соколов (махнув рукой): Резковаты ваши суждения, Алексей Алексеевич. Но справедливы.
Входит Надежда Ивановна, вносит чайный прибор на две персоны, разливает чай. Пауза. Соколов смотрит на часы.
Соколов: Вы меня простите, но я пойду, пожалуй. Матушка ждет.
А.А.: Поклон матушке своей передавайте.
Соколов: А вы надолго к нам?
А.А.: Как получится.
Соколов: Ну, с богом, Алексей Алексеевич! Выздоравливайте.
А.А.: Спасибо за добрые пожелания. До свидания, Александр Александрович.
Соколов (Н.И.): Закройте за мной. (А.А.) Вы очень слабы, вам сквозняки ни к чему. Бог да благословит вас.
А.А.: Спаси Господь.
Н.И. берет у священника благословение, закрывает дверь.
А.А.: Раз Александр Александрович ушел, окажите мне честь, Надежда Ивановна, – выпейте со мной чаю.
Конец 2 действия.
Действие 3
Действующие лица:
Алексей Алексеевич Ухтомский, 45 лет.
Сергей Иванович Четвериков.
Михаил Герасимович Комиссаров.
Владимир Сергеевич Иванов (Володя).
Николай Николаевич Виноградский.
Михаил Андреевич Осоргин.
Павел.
Боцман.
Оглобля.
Охранник.
Место и время действия: Москва, декабрь 1920 г., тюрьма, особое отделение ВЧК на Лубянке.
В камере две койки (слева и справа). На полу, посередине камеры, сидят Осоргин, Володя, Павел. Боцман и Оглобля, сидя на койке слева, играют в карты. На койке справа сидят Комиссаров и Ухтомский. Виноградский ходит по камере. Дверь в камеру открывается.
Боцман: Атас!
Прячут карты. Заходит Четвериков. Пауза.
Охранник: Принимайте нового. Иванов Владимир Павлович, на выход.
Володя встает, выходит из камеры в сопровождении охранника. Дверь закрывается, Боцман и Оглобля продолжают играть в карты.
Четвериков: Здравствуйте, господа.
Боцман (не отвлекаясь от игры): Наше вам здрасьте.
Виноградский: Здравствуйте, дорогой товарищ.
Четвериков: Можно присоединиться к вашей достопочтенной компании?
Боцман: Еще один интеллигент на нашу шею.
Осоргин: Милости просим.
Четвериков: Меня Сергеем Ивановичем зовут.
Боцман: Я – Боцман. Главный я, понял? Это (кивает на Оглоблю) – Оглобля.
Четвериков: Очень приятно.
Оглобля: Ха! П-п-риятно ему.
Комиссаров (встает, всматривается): Сергей Иванович Четвериков! Какая неожиданность! Присядьте на мое место…
Четвериков (садится): Благодарю вас. Судьбы нынче у всех похожие. Не признаю сослепу…. Вы..
Комиссаров: Михаил Герасимович Комиссаров, мы с вами в думе как-то пресекались по делу….
Виноградский подходит ближе.
Четвериков: Ах, может и было. Не стоит и говорить об этом. (Павлу) А как вас зовут, молодой человек?
Павел: Павел.
Четвериков: Меня не жалко. Я уже отжил свое. Хорошо пожил. Но вот вас, молодых, жалко. Наивны, горячи, да что там.. глупы, может, и тоже тут…
Павел: Я не глуп!
Виноградский: Он и его приятель – студенты финансово-экономического института.
Четвериков: Нет, нет, я не это имел в виду. Просто скорбит моя душа смертельно, видя такую расточительность власти молодыми людьми. Но, надеюсь, вас они пожалеют, снисходя к вашей молодости.
Виноградский: Как же! Пожалеют они! К слову, позвольте представиться: Николай Николаевич Виноградский, бывший дворянин, бывший член временного правительства. Никого они не пожалеют. Вон, вашего собрата, депутата первой государственной думы, Николая Александровича Огородникова, слышали про такого? Расстреляли вместе с сыном, студентом. Приписали дело какое-то. Какой-то «Национальный центр». И расстреляли.
Павел держится за грудь.
А.А. (Виноградскому): Перестаньте нагнетать, пожалуйста.
Виноградский: Не все могут как вы, профессор, хладнокровно взирать на происходящее.
Четвериков (Ухтомскому): Профессор?
А.А (встает, кланяется): Позвольте лично представиться. Алексей Алексеевич Ухтомский, профессор по кафедре зоологии, сравнительной анатомии и физиологии Петроградского университета (садится).
Четвериков: Вероятно, это недоразумение.
А.А. (оглядываясь на Виноградского): Конечно, недоразумение. Более скажу: по глупости моей. Дом мой в Рыбинске национализировали, а там архив у меня, библиотека великолепная. Для науки полезная. Мне бы бросить все материальное, да не смог. Стал доказывать, что часть домика и архив не являются буржуазными. Может, погорячился где в разговоре… Вот и тут.
Виноградский: А я думаю, что вы тут из-за брата родного своего, епископа Андрея. Многих епископов за пособничество Белой армии в Сибири арестовано. Вероятно, и брат ваш среди них.
А.А. (встает): Все-то вы знаете, дорогой Николай Николаевич. Я вот понятия не имею, чем занимался и занимается мой брат. А слухи, я вам скажу, вещь крайне ненадежная.
Осоргин (встает и присаживается на место А.А., Четверикову): А мое имя – Михаил Андреевич Осоргин. Писатель, журналист, адвокат (шепотом, кивая на Виноградского): Он осведомитель. Будьте осторожны.
Четвериков: Я все понимаю. Я давно живу и вижу людей насквозь.
Осоргин (вслух, громко, Виноградскому) Злы вы, Николай Николаевич!
Виноградский: Пусть зол. А вы все, мягко сказать, беспечны.
А.А. (шепотом Осоргину): Не обижайтесь на него. Я вам скажу точно, что злоба – выражение беспомощности.
Дверь открывается, входит Володя. Стоит.
Осоргин: Присядьте, пожалуйста (уступает место).
Володя садится, обхватывает голову руками, плачет.
А.А.: Ну что вы, перестаньте, я верю, что они во всем разберутся и освободят вас.
Володя: Я не о том. У меня мать серьезно заболела, при смерти. А так как я нужных показаний не даю, меня в ближайшее время не выпустят.
Боцман: Беспредел какой. (Оглобле): Банкуй заново.
Пауза.
Виноградский: Убить их всех мало. Что с людьми делают. Сумасшедшие.
Володя: Они мне не верят. Я ведь…
Комиссаров: Перестаньте говорить, вы сейчас в горе, очень взволнованы.
Виноградский: Пусть выговорится, ему на душе легче станет. Не будет же он нам рассказывать сейчас, как вчера, об экономических принципах.
Пауза.
Володя: Не обращайте на меня внимания. (Встает, отходит в дальний угол).
Осоргин: Нельзя терять присутствия духа. Иначе и нам с ума сойти можно.
А.А.: Они не сумасшедшие. Существеннейшая особенность сумасшедших по сравнению с нормальными в том, что они не способны к общему делу, к организации, к коллективу.
Осоргин: Вы откуда знаете это, дорогой профессор?
А.А.: Я, еще будучи студентом академии, полтора месяца жил в сумасшедшем доме: собирал наблюдения для научной работы.
Виноградский: Если они не сумасшедшие, то будут убивать нас организованно.
Комиссаров: Нельзя думать только о плохом. Давайте подумаем о хорошем.
Виноградский: Что может быть хорошего в том, что мы здесь?
Осоргин: Можно посмотреть на это обстоятельство под другим углом. Когда бы мы еще могли оказаться со столь именитыми, почтенными людьми, как здесь присутствующие? Среди нас профессор…
Виноградский: Не только профессор, но и князь!
Осоргин:… пусть… профессор, два выдающихся общественных политических деятеля, два студента, один министр и я, скромный писатель и адвокат и еще два… социальных элемента.
Боцман: Ты следи за базаром-то, адвокат.. Я тебе покажу социальные элементы! Сегодня без баланды останешься, понял? Еще посмотрим, кого первыми в расход пустят!
Осоргин: Принимаю ваше замечание к сведению. Простите меня.
Боцман: То-то же.
Осоргин: Итак, позавчера мы беседовали об искусстве и литературе, вчера – об экономике, сегодня можем побеседовать на другую какую угодно тему. А ведь это все крайне положительно должно влиять на наше мышление.
А.А.: Вы абсолютно правы, Михаил Андреевич.
Боцман (Оглобле): Оглобля, ты натурально борзый!
Оглобля (Боцману): Б-боцман, да м-м-мне просто ф-ф-фартит!
Пауза.
Осоргин (садясь на край койки рядом с Четвериковым): Вот, кстати, не ваша ли очередь сегодня выступить перед нами с докладом, уважаемый Алексей Алексеевич? Если, конечно, Боцман позволит.
Боцман: Позволяю.
А.А.: Я не против выступить.
Комиссаров: Просим, пожалуйста.
Боцман: Оглобля, баста. Слушать будем бодягу научную.
Виноградский: Смотрите, у вас тут масса слушателей.
А.А.: Что ж… Для начала скажу, что нельзя позволять себе говорить и даже мыслить о людях как о массе, как о потенциальном множестве. Народ есть, прежде всего, людское множество, т.е. множество лиц. Уважение к лицу другого очень важно, оно побуждает говорить: я не понимаю его и, зная, что не понимаю, все-таки люблю его и считаю за брата и друга, как уважаемое и любимое мною самостоятельное бытие! От того и не сужу, и не осуждаю, что не понимаю. Это и есть начало уважения, когда, не понимая, признают и готовы любить. В этом секрет всего!
Боцман (Оглобле): В следующий раз я тебе по лицу дам, если опять с валета пойдешь.
Павел: Невозможно всех любить. Я вот не могу. Это идеализм, это контрпродуктивно. Нельзя мириться с тем, что происходит сейчас с нашей родиной.
А.А.: Да, тяжело. Ведь для того, чтобы сказать себе: « Будь что будет, и делай, что надобно» – нужна внутренняя уверенность в том, что все в мире идет к доброму концу и что последний голос в мире добр и прекрасен! Иначе никакою мудростью не убедить человека в тщетности его жизни и деятельности!
Виноградский: Я приготовился слушать доклад о физиологии. Научный доклад. Но, думаю, мы сейчас проповедь будем слушать.
Оглобля: А м-м-не интерес-с-сно.
Боцман: Ша! С моего разрешения перебиваем, ясно? Продолжай, профессор.
А.А.: Спасибо. (Пауза). А что такое наука? Чаще всего ее понимают как человеческое самоутверждение. Такова технологическая наука, конечная цель которой – самоудовлетворение человека в мире. Но есть наука сродни помыслу ангельскому, когда человек не ищет своего, а ищет уверенности, что он нужен другому человеку, что дело его нужно бытию и правде его!
Боцман (Оглобле): Витиевато говорит, красава.
А.А.: Но вы хотели послушать о физиологии… Сейчас… Я вот подготовил лекцию, но не успел прочесть студентам… Итак. Что такое наш организм? Организм – подвижное равновесие деятельных процессов, которое едва-едва удерживается под страхом заболевания и смерти. Нам не следует удивляться, что организм заболевает и умирает, нам следует, скорее, удивляться тому, как он упорно не заболевает и не умирает, восстанавливая вновь и вновь нарушенное равновесие.
Боцман: Точно! Я думал, мне кранты после того, как залетные вломили. Ночь отвалялся в канаве, кровью месяц харкал. И выжил!
А.А.: Спасибо вам за иллюстрацию, любезный.
Боцман: Всегда пожалста!
А.А.: Я продолжу. Организм не есть множество механизмов: он есть нечто целое, вырабатывающее из себя механизмы. И это целое, т.е. организм, детерминирован…
Оглобля: детерм-м-ми…
А.А.: т.е. обусловлен, двумя принципами: первый полагается на условия текущего момента и базируется внутри организма, если можно так выразиться, а второй исходит из предыдущих событий системы, т. е. основывается на взаимодействии организма с внешней средой. Пример первого принципа (Осоргину): вот вы, дорогой, сейчас сидите на краешке койки, и сидите неудобно. Ваша система получила об этом сигналы от разных механизмов, которые внутри вас, сынтегрировала их и дает команду, чтобы вы встали, прошлись по камере.
Осоргин встает.
Боцман: Действительно так. С первым все понятно.
А.А.: Второй принцип заложен в вашей памяти, чаще – на подсознании. И память эта, или предание, является вашей интуицией, совестью, если хотите.
Боцман (Оглобле): Где была моя интуиция, когда я тебя на хату взял? В натуре, где? Все дело засветил. Теперь вот сиди с тобой на нарах.
Оглобля: П-перестань на меня н-наезжать, Б-боцман. Не я Бесовку з-завалил.
Боцман вскакивает, дает подзатыльник Оглобле, тот сидит тихо. Боцман ходит по камере.
Боцман (А.А.): Калякай дальше.
А.А.: Первый принцип, как я уже сказал, работает внутри человека, на внутреннюю среду, и здесь узкий, постоянный круг одних и тех же раздражений. А вот второй принцип нужен для реакции на среду внешнюю, и она постоянно сменяется, крайне разнообразна. Поэтому, чтобы принять верное решение, совершить тот или иной поведенческий акт в ответ на внешнее воздействие, организм обращается к памяти, пытаясь определить, какое из умений каких механизмов следует задействовать.
Осоргин (Боцману): Позвольте спросить лектора.
Боцман: Позволяю.
Осоргин: Значит, память – это не нечто отвлеченное, а физиологическое свойство организма?
А.А.: Можно так сказать. Память есть способность нервного аппарата сохранять в себе следы от прошлых впечатлений или действий. Нервная система не привносит в организм чего-либо нового, она лишь поддерживает и совершенствует то, что было до нее. Закрепляемые в ней следы памяти растут, складываются в комбинации, всплывая потом в перестроенном виде. Так, к примеру, годами вынашиваются трудные задачи, прежде чем созреет для сознания их решение.
Четвериков: Позвольте и мне спросить… (Боцман кивает) вы и инстинкты подразделяете на внутренние и внешние? Разве человек может управлять своими инстинктами?
А.А.: Все наши инстинкты – это древнее наследие, ставшее нашей природой. Все попытки классифицировать инстинкты условны. Даже слепые инстинкты отнюдь не неизменны. Конкретная стая журавлей, летящая на юг, дает множество вариаций движения, совершая свой путь инстинктивно. Так и человек, и общество в целом. Есть некий вектор – назовем его доминантой, но движение по нему разнообразно и формируемо.
Четвериков: Т. е. вектор есть цель, а средства есть варианты?
А.А.: Примерно так. Но средства обусловлены историческим принципом работы системы, т. е. организма. Человек не станет прибегать к тем средствам, набор которых не обусловлен его памятью, совестью, интуицией.
Осоргин: Общество – тоже организм?
А.А.: Безусловно.
Шум, входит охранник.
Охранник: Алексей Алексеевич Ухтомский?
А.А.: Да, это я.
Охранник: Ваши бумаги от Петросовета проверяются. Пока что пожалуйте в другую камеру. До выяснения. На выход, пожалуйста (не видит знаков, которые делает ему Виноградский).
Боцман: Ха! Ксиву у него нашли. В исповедальню повели. Хана ему.
Осоргин: Не знаю, дорогой Алексей Алексеевич, порадоваться за вас или нет!
А.А.: Приходите на лекции в университет. Когда случай представится. (Володе, тише): Я верю, что господь поможет тебе и твоей матери преодолеть испытания.
Всем кланяется.
Конец 3 действия.
Действие 4
Действующие лица:
Варвара Александровна Платонова.
Мария Алексеевна Дмитриева.
Почтальон.
Место и время действия: Москва, лето (август) 1930 г., квартира В.А.
Женщины собирают чемодан, узелки.
М.А.: Варенька, ты мне напиши из Калуги.
В.А.: Да, Машенька, непременно. Я там, правда, не в самой Калуге, а недалеко от Козельска буду.
М.А.: Посылки почтой не посылай. Только с оказией. И я так же. Алексей Алексеевич велел быть нам осторожными. И он следует этому правилу. В прошлый раз даже подписался родовой фамилией – Сугорский.
В.А. Станешь осторожным. Дважды уже в гости зазывали. В январе 21-го, помню, чудом избежал расстрела. Если б не бумажка из Петросовета, страшно подумать, чем бы тогда все кончилось.
М.А.: Господи! И он, и Александр! Как я за них переживаю! Александра уже полтора года не видела, сидит в одиночке! Алексей еще хоть как-то бережется, а вот брат его! И чего он власть Сергия Страгородского не желает признать! (плачет)
В.А.: Сложно всё. Послушаешь одних – вроде как чуть ли не в церковном расколе он повинен. Послушаешь других – вроде как и прав он, и ни в чем не виноват. И много таких священников, как он, по тюрьмам сидят. Что нам остается? Только молиться и передачи носить.
М.А.: Кто бы мог подумать, что такая жизнь нас ждет. Семейство наше из тебя все соки вынуло. Ты только и делаешь, что передаешь, пересылаешь, разыскиваешь… Братец Александр по молодости все на тебя сердился: думал, что ты Алексея с пути истинного сбиваешь.
В.А.: (сквозь слезы) Собьешь его!
М.А.: Да. А жизнь вот как обернулась: если бы не ты, то и не знали бы, в каком месте Александр в заключении находится, что с ним. Письма, посылки Александру передаешь.
В.А.: Епископу Андрею, ты хотела сказать.
М.А.: До сих пор не могу привыкнуть. Для меня он любимый братец, и все тут. Сашенька.
В.А.: Мне в радость помогать вашей семье! И что я была бы без Алексея Алексеевича? Он меня жизни научил. Молиться научил, к Богу привел.
М.А.: Твои родные недовольны были, что в единоверческую церковь брат тебя сманил.
В.А.: Как Господь сказал: кто будет исполнять волю Божию, тот Мне брат и сестра и матерь. А воля Божия – чтобы мы хранили предания, а это только в единоверии тщательно соблюдается.
М.А.: Любишь все еще Алексея?
В.А.: Да как его не любить. Только теперь любовь моя не та, что в молодости была: теперь любовь моя к нему как к брату во Христе. Я, недалекая, это раньше все о замужестве грезила: так мне и представлялось, что Алексеюшка служит в храме каком-нибудь, я – попадья, а вокруг нас ребятишки бегают. Не сложилось.
М.А.: А ведь и время свадьбы было оговорено.
В.А.: В 12-м собирались пожениться. Это ж… восемнадцать лет с той поры пролетело. Что ж. Вера и наука – вот что для Алексея Алексеевича важнее всего. И ведь как верно предчувствовал он, что не следует семью создавать: сначала война, потом революция. Прав Алексей оказался.
Стук в дверь. Женщины испуганно переглядываются.
Почтальон (за дверью): Варвара Александровна Платонова? Вам письмо из Петербурга. От Алексея Карголомского.
В.А. подходит к двери, принимает письмо. Прижимает к сердцу, разворачивает.
М.А.: Варенька, что? Письмо? От брата? От Алексея? Опять под родовой фамилией.
В.А. кивает. Держит письмо в нерешительности.
М.А.: Я пойду чайник поставлю, ты читай. Не буду мешать. Ведь это тебе письмо.
В.А.: У меня нет от тебя секретов.
М.А. (машет рукой): Я вытерплю две минуты. Это все же письмо, адресованное тебе. Только прошу тебя, как прочитаешь, скажи: все ли с ним в порядке. Здоров ли?
В.А. кивает М.А. уходит. В.А. раскрывает письмо, читает вслух.
В.А.: Друг мой, дорогая Варвара Александровна, спасибо Вам за доброе письмо. Сегодня день Нерукотворного Образа. Приветствую Вас с Праздником наших отцов и дедов. Да не оставит нас Господь Своею Благодатию! Очень хотелось бы поехать к Вам в Москву, но думаю, что это не удастся сделать по двум причинам: во-первых, денег нет; во-вторых, занятия, можно сказать, на носу…
В последние дни все чаще посещают меня картины из далекого прошлого, живые до мелочей и яркие до того, что я мог бы их рисовать. И мог ли я думать тогда ребенком, проходя мимо этих картин, что они вот воскреснут совсем в другой обстановке, когда я буду стариком? Мы проходим мимо текущего содержания жизни «мимоходом», не успевая о нем даже подумать. Постигать богатство жизни возможно лишь тогда, когда не утрачивается способность входить в собеседование с тем Собеседником нашим. С тем Собеседником, к которому мы кричали, появившись на свет; к которому плакали, пока росли, особенно плакали – когда расставались с нашими дорогими родными. С тем Собеседником, к которому направим наше исповедание в последний час.
В.А. (восклицает): Да, это Господь, наш первый и последний Собеседник. (продолжает читать):…Но простите, что так заговорился, Варвара Александровна. Старики становятся болтливы.
В.А. (восклицает): Старик! 55 лет! (продолжает)…О себе, впрочем, скажу, что старение выражается у меня не в болтливости, а в трудности «собраться с мыслями». Очень упала память на самые обыденные вещи. Вот, например, несчастие последних дней: потерял куда-то новые, только что выданные на сентябрь-декабрь продовольственные книжки! Куда их засунул – сам не знаю! А ведь это – настоящая беда, грозящая почти голоданием. И так теперь со мною часто.
В.А. (восклицает): Боже милостивый! (продолжает читать)…Третьего дня ко мне обратились с предложением от правления Вашего университета, не перейду ли я туда за неожиданною кончиною профессора Самойлова. Совсем не представляю себе, как бы я стал жить в Вашей московской сутолоке, если я начинаю тяготиться и здесь в относительной тишине. Послал отказ с сожалениями. Моя мечта – выйти на пенсию. Но как Бог даст. Пока что прощайте, буду рад, коли напишете. Ваш А. Карголомский
В.А. (перелистывает письмо, читает про себя. Зовет М.А.): Маша, у него здесь просьба к тебе!
М.А. молниеносно входит, руки прижимает на груди.
В.А. (помедлив): В порядке все с ним, предложили ему из Петрограда в наш Московский университет перейти, он отказался. Называет себя стариком, вспоминает детство свое.. И еще… (отдает письмо) пишет тебе… прочитай.
М.А.: Нет, не могу. В глазах плывет. Прочитай ты.
В.А.: Когда увидите сестру Марью, попросите ее, чтобы она вспомнила более или менее точно тот год, когда покойный дядя Александр Николаевич приезжал в Вослому. Это было летом. У меня остались отрывочные воспоминания: всплывает пред памятью переезд на пароме через Волгу под Рыбинском; серый, ветреный и холодный день… Потом всплывает новый отрывок: мы все уже в Восломе, – под вечер, на поле близ усадьбы, где мечут стог сена; солнечно, тихо. На стогу и около него возятся все ближайшие знакомые люди; на траве сидят дядя Александр, отец, мать, тетя и мы – дети. А вот новая картинка: я еду в телеге, в которой сидит нянька Манефа Павловна и правит вожжами; мы заворачиваем с широкой дороги, идущей от Восломы, направо в Дерьбу, а нянька, находящаяся в очень хорошем настроении, говорит: «Княгиня у нас умная, свезла деньги в банк…». Мы едем целым поездом: впереди едет тарантас, в котором сидят отец, мать, дядя Александр Николаевич, тетя Анна и брат Александр, едет с нами повозка, в которой сидят сестры. Мы едем по Восломским лесам и полям, которые мои родители показывают приехавшему дяде Александру, не бывавшему в Восломе с тех пор, как он вышел в отставку из флотской службы и поселился в Рыбинске… Едем мы шагом, рассматривая каждую дорожку, пруд или лесную постройку… Тут теряются мои воспоминания, – становятся отвлеченными… Но вот опять всплывает яркая и живая картина! Посреди густого леса – поляна, а на поляне – старый серый дом. Наш поезд останавливается, и слышатся голоса из передних экипажей. Дом, стоящий серым пятном на темном фоне хвойного леса кажется нежилым, заколоченным. Вроде это Васильевское, принадлежащее деду Николаю Васильевичу… Но вот сейчас я посетил издали это обиталище, воскресил его в своей памяти, и стоит этот старый серый дом в лесу, в вечерней прохладе проходящего солнечного дня, стоит как живой, как будто ничем не связанный с нынешними моими делами и интересами. И теперь очень хочется восстановить в памяти, какой это был год; пусть Маша постарается вспомнить, летом какого года дядя Александр приезжал в Вослому! Пожалуйста, поговорите с нею об этом!
М.А.(плачет): Как давно это было! В совсем другой жизни. И помню смутно, и год не смогу сказать какой. Может, восьмидесятый… Боже, как тогда все было легко и радостно! Как много изменилось с тех пор! Родители, тети-дяди давно почили, братья монахами стали… Да точно ли Алексей тоже принял монашество?
В.А.: Точно. И я чувствовала, что к этому придет. Я должна была понять все это раньше, когда, к примеру, он не пригласил меня на защиту своей диссертации в университете. Я так ждала дня защиты, дня торжества достойного ученого Алексея Алексеевича! А узнала о защите из газет, как чужая. То, что свадьба наша едва ли состоится, я поняла, когда Алексей тогда же стал старостой храма. Наука и Бог, Бог и наука. Для меня у дорогого друга просто не оставалось времени, он был постоянно занят. Потом война. А уж после 17-го что там… Последние десять лет и переписываться небезопасно. Редкие письма, и все о Боге даже тогда, когда о науке… А монашество он принял, как сообщил мне прикровенно в письме, почти десять лет назад. Может, епископ уже. Ничего же сейчас явно ни писать, ни говорить нельзя….
М.А.: Матушка, помню, едва одобрила выбор Александра. Знала бы она… Нет, хорошо, что не знает.
В.А.: Знает. Там все живы.
М.А.: Конечно, ты права. Все же от Алексея я не ожидала выбора того же пути, что у Александра.
В.А.: Просто Александр, т.е. владыка Андрей, сразу определил себе дорогу и пошел по ней. Он изначально способный организатор. Алексей же прежде всего мечтатель, философ, а уже потом – деятель. Душа и ум у него не вместе, душой он в церкви, умом в миру. Брат его – чудная, яркая, прямая, как стрела, свеча перед иконой: горит она ровным светом и светло от нее не одной душе. Алексей же жжет свою с двух концов, она не прямая, свеча его, а переломленная в середине, но она все-таки одна, и свет ее, если сольется воедино, прекрасен, силен, ярок! И свечи обоих братьев – для Бога.
М.А.: Да ты писательница!
В.А. (в нерешительности): Мария…
М.А.: Что?
В.А.: Не пугайся. Здоров он. Но карточки продуктовые потерял. Вот, в письме сообщил (протягивает письмо М.А.).
М.А., присаживаясь на стул, читает письмо. В это время В.А. ходит по комнате, открывает узелки, достает медленно какие-то вещи.
М.А.(прочитав): Ох.
В.А.: Шаль можно попытаться продать. Но нынче лето, не купят. А так знакомые обещали немного картошки дать, как выкопают.
М.А.: У меня крупа есть.
В.А.: Я подумаю, что еще можно.
М.А.: Бог тебя сохранит, Варенька! Я завтра зайду. Тоже подумаю еще, что можно найти съестного. (Отдает письмо, оглядывается) Мы почти все вещи упаковали.
В.А.: Да тут и упаковывать нечего. Завтра еще приберусь, соберу посылочки, да и в дорогу.
М.А.: Страшно-то как. Не ровен час, и тебя арестуют за помощь заключенным.
В.А.: На все воля Божья. Мы будем делать что должно, и пусть будет, что будет.
М.А.: Аминь.
М.А. уходит, В.А., перечитывая письмо, также уходит со сцены.
Конец 4 действия.
Действие 5
Действующие лица:
Алексей Алексеевич Ухтомский, 66 лет.
Марья Митрофановна Шаркова.
Николай Порфирьевич Мовчан.
Любочка.
Место и время действия: Ленинград, квартира (комната) А.А, ноябрь 1941 г.
В комнате А.А. в шубе (пальто), пишет за столом. Правая нога положена на табурет, Любочка делает перевязку. М.М. подает бинты.
А.А.: Превосходно, Любочка, превосходно. Скажите что-нибудь ободряющее.
Любочка: Вы здоровеете и молодеете прямо на глазах, того гляди, замуж за вас захочу.
Улыбаются.
Любочка (глядя на М.М.): Ко мне не станут ревновать?
М.М.: Я его ученица и домоправительница. Можете смело замуж выходить.
А.А. (вскрикивает): Ой!
Любочка: Потерпите. Будем надеяться, что дня через два наступит улучшение.
А.А.: Ах, Любочка. Я же врач. Я знаю до каждой мелочи, что происходит в моем организме. К примеру, почему у меня воспаление ноги? Вследствие эндоартериита, мышцы голени не успевают получать достаточно кислорода, оттого при работе легко впадают в контрактуры, сопровождающиеся сильными болями.
Любочка (заканчивает перевязку): С вами говорить о здоровье положительно невозможно.
А.А.(улыбаясь): Тогда насчет замужества поболтаем. Неужели у вас, такой веселой и умной девушки, нет жениха?
Любочка (с трудом, вздыхая): Есть. Михаилом зовут. Но война эта проклятая началась. И он… добровольцем пошел. Два месяца назад. И нет от него до сих пор никакой весточки (заплакала).
А.А.: Михаил в переводе значит «Кто как Бог». Будем надеяться, дорогая, что сможет твой Михаил победить врага и вернуться живым. Вот тогда и поболтаем. И спляшем на вашей свадьбе.
Любочка: Ловлю вас на слове, Алексей Алексеевич. Поправляйтесь. До свидания. (вытирая слезы, в сторону, М.М.) Он все хуже и хуже.
М.М.: Он все чаще жалуется, что не может есть.
Любочка: Зря он отказался от эвакуации.
М.М.(Закрывает за Любочкой дверь, подходит к А.А, убирает со стола, подает книги): Надо немножко подкрепиться. Давайте я вам кашки сварю какой-нибудь.
А.А.: Спасибо, Марьюшка, попозже, не сейчас. Не огорчайтесь. Посидите со мной просто рядом. Если б не вы, не знаю, что бы я после смерти Надежды Ивановны делал. Бедная Надежда Ивановна. Так и стоит перед глазами день ее смерти – 6 июня. Сказать по правде, я полагал, что умру на ее руках. На ее руках скончались многие дорогие для меня люди. Когда я в 1908 году тяжело болел оспою, знакомые приходили только под окно, чтобы посмотреть на меня, а Надежда Ивановна одна не отходила от меня ни на шаг, не опасаясь заразы. Когда в Михалеве умирала горловою чахоткою моя сестра Лиза, все отказались от нее, не подходили к ней близко, закрывали от нее двери. Надежда Ивановна, стоя на коленях при умирающей, приняла ее последний вздох. На руках Надежды Ивановны скончалась незабвенная моя любимая тетя.
М.М.: Может, и к лучшему, что ушла Надежда Ивановна с миром к Господу, чтобы оттуда помогать вам в такие тяжелые времена.
А.А.: Эта война была прогнозируема. Она была определена ходом истории, которая не есть пассивный объект для безответственных перестраиваний на наш вкус. История – огненная реальность, которая живет по своим законам и требует нас на суд.
М.М.: Для меня объявление войны 22 июня явилось неожиданностью. Как и война в 14-м году. Как и революция.
А.А.: Это потому, что вы, как истинный физиолог, склонны к анализу, расчленению. Метод синтеза дается нашей братии с трудом. А ведь надо смотреть на интегральную картину нервной деятельности сверху вниз, уловить закономерности в целом. Это все равно что посмотреть с горы вниз, обозреть весь горизонт. А уж потом членить увиденное на эпизоды, механизмы, мотивы, т. е искать новые пути для анализа.
М.М.: И эта методология так работает, что можно предсказать изменения в обществе? Поведение конкретного человека?
А.А.: Если знать, чем обусловлены инстинкты людей, можно предопределить их поведение. Даже более: тот, кто сумеет выработать у людей определенные инстинкты, тот будет иметь возможность владеть поведением людей. Завладев людьми достаточно организованно со стороны их позывов к лихоимству, стяжательности, блуду или тщеславию, можно затем предсказать их поведение почти так же, как предсказываются события в астрономии. И скажу даже более того: инстинкты всегда организуются. Вопрос лишь в том, ради чего эта организация: или ради того, чтобы завладеть людским поведением, или ради того, чтобы подготовить людей к восприятию истины.
М.М.: Последнее направление человеческой деятельности и есть доминанта?
А.А.: Это истинная доминанта. Направленная на то, чтобы выработать такое состояние человека, когда он без труда, на уровне рефлексов, всегда добр, самоотвержен, любовен, проницателен.
М.М.: Значит, доминанта бывает еще и ложной.
А.А.: Конечно. Она возникает, когда человеком управляют инстинкты низшего порядка: эгоизм, самоутверждение. Когда за своим Я человек не видит лица другого, не видит собеседника: самую ближайшую реальность. Человек, руководимый ложной доминантой, смотрит на других, но видит, как в зеркале, только отражение своего «Я». Своего двойника. Разбойник всегда, к примеру, видит в другом человеке разбойника.
М.М.: И как можно освободиться от двойника и увидеть собеседника?
А.А.: Надо признать за другим лицо, не похожее не тебя. Надо увидеть в другом личность не такую, как ты. Надо допустить право этой личности жить, любить, страдать. Нельзя вторгаться в чужую жизнь и диктовать свои законы. Это кощунственно.
М.М.: Значит, нельзя останавливать за руку преступника, если он идет на преступление?
А.А.: О, Львом Николаевичем Толстым с его идеей непротивления злу повеяло. Нет, это не так работает. Ведь у тебя же есть доминанта?
М.М.: Допустим.
А.А.: И ты должна ЕЙ следовать. Если тебе все твое нутро, вся нервная система, обусловленная памятью, совестью, интуицией кричит: «Заступись за слабого», значит, ты должна заступиться! И всякие инсинуации тут неуместны. Ведь ты же любишь ближнего своего! Лев Толстой, пусть и гениальный писатель, не любя ближнего, пытался любить воображаемого дальнего, а так не бывает. Дальнее зрение необходимо, когда видишь хорошенько то, что вблизи. Сначала – ближнее, потом – дальнее. Ближнее без дальнего не дает истинной картины: это близорукость. Но и дальнее без ближнего невозможно. Только в совокупности, только в синтезе обретается истина. Смотри: любовь начинается с любви к семье, потом – к городу, потом – к стране, и только потом она может расширяться до всего мира.
М.М.: Я поняла: те, люди, которые находятся рядом с нами, – наши ближние – наша близорукость, как вы выразились. А дальнозоркость это…
А.А. Сердце, интуиция и совесть – самое дальнозоркое, что у нас есть, потому что это опыт поколений, наша наследственность. Мы должны принимать ближних, неизменно вглядываясь в даль, поверяя, правилен ли наш фокус зрения.
Стук в дверь.
М.М.: Наверное, Любочка забыла инструмент какой (оглядывается, пожимает плечами. Идет, открывает, входит Н.П.)
А.А.: Николай, какие люди! Вы знакомы, Марьюшка?
М.М.: Нет, не имею чести.
А.А.: Это мой ученик, Николай Порфирьевич Мовчан.
М.М.: Очень приятно!
А.А. (Мовчану): А это старшая лаборантка нашей физиологической лаборатории – Марья Митрофановна Шаркова.
Н.П.: Мне тоже очень приятно.(А.А.) А я думал вы один и вам уже не до шумных собраний с учениками и ученицами.
А.А.: Да почти так и есть. Марья Митрофановна – приятное исключение. Не с кем исследования проводить. Вся работа встала.
Н.П.: Какие исследования вы проводите?
А.А.: Мы ищем эффективные средства по борьбе с травматическим шоком. И уже нашли часть таких средств: это сердечный массаж, искусственное дыхание, введение в кровь физиологического раствора с глюкозой и адреналином. Но сейчас, как я сказал, проводить исследования, увы, не с кем. Все сотрудники – кто на войне, кто в эвакуациии, кто собирается эвакуироваться. Нет света в лаборатории, нет тепла. Даже кошки, наши подопытные, закончились. Их стали употреблять в пищу.
Н.П.: Я заходил в университет. Мне сказали, что вы отказались от эвакуации. Даже показали лист с вашим отказом и вашу подпись: «Князь А. Ухтомский». (Пауза) Иван Алексеевич Ветюков…
А.А.: А вот он, кстати, предложил содовый раствор после небольшого кровопускания в состоянии шока и доказал, что раствор восстанавливает кровяное давление и дыхание.
Н.П. Еще Иван Алексеевич подумывает об эвакуации в Саратов и рассказал мне, как вы вели лекции во время бомбардировки, отказавшись спускаться в безопасное помещение.
А.А.: Многое вам рассказал Иван Алексеевич.
Н.П.: Вам необходимо эвакуироваться. Собственно, я затем и пришел.
А.А. (достает из стола бумагу): Вот, посмотрите на эту справку.
Н.П.(читает вслух): «А.А. Ухтомский болен гипертонией, кардиосклерозом, эндоартериитом и эмфиземой легких. Нужен покой, эвакуации не подлежит».
А.А.: Подпись, обратите внимание, доктора медицинских наук Кустяна.
Н.П.: Да, вижу. Он случайно не под вашу диктовку писал?
А.А.: Немножко. Я сказал ему спасибо.
Н.П.: Но вы не все учли. Вот поэтому я и пришел. Вы удивитесь, но я могу вам обеспечить при перемещении полный покой.
А.А.: То есть как?
Н.П.: Я старший лейтенант медицинской службы. В моем распоряжении самолет. Я предлагаю вам покинуть город на моем самолете.
А.А.: Вот как… Что ж… (пауза) а много места в вашем самолете?
Н.П.: Для вас – достаточно.
А.А.: Вы очень благородны. Но понимаете ли, сейчас я веду крайне серьезную работу над учебником по физиологии, и не смогу продолжить эту работу без книг. И это не две-три книги, это вся моя библиотека. Я не могу без нее. А в ваш самолет она, вероятно, не поместится.
Н.П.: Нет, не поместится. Но что вы такое говорите? Речь идет о вашей жизни, а вы о книгах.
А.А.: Что моя жизнь…
Н.П.: Вы ученый мирового значения. Вы должны жить ради науки.
М.М.: Послушайте его, Алексей Алексеевич! Умоляем вас, уезжайте!
А.А.: Послушайте вы меня. Я знаю, что мне осталось мало жить и не хочу прерывать работу в университетской лаборатории и Физиологическом институте. Я хочу максимально эффективно использовать оставшееся мне время на пользу страны. Я желаю умереть в месте, которому я отдал столько лет своей жизни. Я начал работу в университете лаборантом-хранителем. Я должен охранять кафедру и институт. (Н.М.) Уезжайте. Точнее, летите с Богом. Я искренне благодарю вас за заботу обо мне, но позвольте свершиться тому, что должно. И пусть будет то, что будет.
Пауза. Все в некотором оцепенении.
Н.П.: Я не могу тогда долее оставаться. Позвольте покинуть вас, Алексей Алексеевич. Я сделал все, что мог.
А.А.: Не обижайся на старого учителя. Позволь я тебя благословлю. (Благословляет его).
Н.П.: Не знаю, когда мы еще увидимся.
А.А.: Никогда. Если тебе повезет остаться живым, продолжи свои исследования о пороговом парабиозе. Я верю, что ты удачно защитишь диссертацию, и труды твои послужат на благо людям.
Н.П.: После вашей монографии «Парабиоз и доминанта» мне, наверное, трудно будет сказать в науке что-то новое.
А.А.: Наука никогда не стоит на месте, она всегда в движении. С 27-го года при исследовании парабиоза уже столько так называемых «методических ошибок» накопилось, что они стали фактом, а, следовательно, требуют отдельного изучения и законного научного статуса. Дерзайте, мой друг.
Н.П.: Я буду верить, что все же еще встречусь с вами.
А.А.: Блажен, кто верует. Прощайте, дорогой.
Н.П.: До встречи, Алексей Алексеевич… И вот еще… (М.М.) тут крупа. Немного, правда, и банка консервов.
М.М.: Спасибо! Спасибо вам!
Н.П.: Что ж, я сделал все, что мог.
А.А.: Спасибо, дорогой, прощайте!
Н.П. пятясь задом, уходит.
Конец 5 действия.
Действие 6
Действующие лица:
Алексей Алексеевич Ухтомский, 67 лет.
Марья Митрофановна Шаркова.
Делов Всеволод Ефремович.
Место и время действия: Ленинград, конец июня 1942 г., квартира А.А. Иногда слышны звуки артобстрела, сирен.
А.А. полулежит.
М.М. (кладет ему повязку на голову): Зачем надо было ходить в институт? От 16-ой линии Васильевского острова до Дворцового моста? Неужели обязательно надо было лично присутствовать при защите диссертации? (Подает чашку с питьем).
А.А. (отпивая): Николай Николаевич Малышев – мой старинный друг. Он обратился ко мне с просьбой – быть оппонентом его докторской диссертации. Я не мог отказать.
М.М.: Я думала, Вас убило на улице. Я…Я… Я думала, где искать ваше тело. Выпейте побольше!
А.А.: Не получается.
М.М.: Пожалуйста.
А.А.: Ради вас еще глоток.
М.М.: Николай Николаевич мог…
А.А.: Малышев не мог. Ему 71 год, у него цинга, он умирает. Сознание того, что защита прошла успешно и что труды его не канут в лету, даст ему силы умереть спокойно.
М.М.: И все же можно было послать письменный отзыв.
А.А.: Я обещал быть. И не будем больше говорить об этом. Я сейчас немножко почитаю. Подайте мне, пожалуйста, справочник по анатомии. Серенький такой. И можете покинуть меня. Я, пожалуй, просто полежу до завтра.
М.М. встает, подходит к полке, безуспешно ищет. Потом бродит по комнате.
М.М.: Не помню, где он. Недавно на глаза попадался.
А.А.: Посмотрите в кабинете.
М.М. (уходя и тут же возвращаясь): Нашла. Вот, возьмите. Ну и память стала. Вчера заполняла бланки по дому на Мойке, и не могла вспомнить номер квартиры Смирновых. Спросила соседку, и она долго вспоминала. Это печально.
А.А.: Сейчас у всех одна и та же болезнь. Её описал профессор Ганнушкин еще в двадцатых годах. Он назвал ее «инвалидизм гражданского фронта». Это – расстройство питания и кровоснабжения коры головного мозга. Ганнушкин описывал заболевание так: работники приходили с жалобами, что у них стала остро слабеть память, наблюдается большая утомляемость от дел, которые до сих пор выполнялись полушутя, чувствуется упадок работоспособности. Больного отправляли в санаторий, через два месяца работник возвращался, казался выздоровевшим и приступал к работе. Но очень скоро человек возвращался к прежнему состоянию, и симптомы протекали быстрее, чем в первый раз! Приходилось снова класть работника в клинику. И так несколько раз. Попытки вернуться к работе углубляли болезнь. Патологоанатомическое исследование отмечало размягчение коркового вещества в большом мозгу, тогда как мелкие сосуды, поднимающиеся к коре, оказывались так хрупки и так сужены по своим просветам, что самый тонкий зонд не мог в них войти: сосуд ломался, точно фарфоровый. Это глубокий склероз сосудов, снабжающих кору мозга кровью. Это очень тяжелое состояние.
Пауза.
А.А.: Я тоже переутомлен и болен, и у меня тоже склероз мозга, – только дело идет более медленно, ибо в старом организме болезни развиваются медленнее. Симптомы, однако, приблизительно те же, – прежде всего чрезвычайный упадок.
М.М.: Тем не менее, вы постоянно вспоминаете и рассказываете картины прошлого.
А.А.: Удивительно, но память прежнего сохранена. Я могу восстановить до необыкновенно живых деталей эпизоды прошлой встречи с людьми, разные незначительные события.
А.А.(Берет книгу, вынимает из нее конверт): Я вспомнил, что забыл попросить вас отправить письмо Вареньке.
М.М.(принимает конверт): Вареньке?
А.А.: Варваре Александровне. Моей невесте во Христе. Последний раз я ее видел… в 39 году. Она приехала ко мне из Калуги. И мы были так потрясены встречей, что я с трудом подбирал слова. Мимолетные свидания дают чрезвычайно мало. Впрочем, древние отцы заходили друг к другу всего лишь для того, чтобы посидеть вместе и помолчать в присутствии спутника. Варвара Александровна сильно изменилась. Но чему удивляться: она, сердечная, как и я с братом, не избежала тюрьмы, была приговорена к ссылке.
М.М..: Вы никогда при мне не говорили о брате.
А.А.: Мой брат Александр – епископ православной церкви и я давно не получал от него известий. Возможно, его уже нет в живых. Это все, что я вам могу сказать.
М.М.: Как же вы… после всего этого…
А.А.: Человек не имеет морального права застывать в своем эгоизме – и личном, и социальном, и историческом. Более всего человек должен беспокоиться о том, чтобы сохранить преемственность бытия, подчиненного высшему закону. Мы должны нести ответственность за историю мира, за осуществление заветов, начатых родами древними. Мой брат в свое время написал сочинение о гневе божием. Это математически точное следствие совершенного человеком греха; следствие, отвратить которое чудом может лишь Господь Бог. Со стороны человека было бы неразумно пытаться избежать законного, если хотите, возмездия. То, что человеку по силам – это смириться, не грешить более и следовать истинной доминанте.
М.М.: Ваше учение о доминанте, я поняла, приложимо ко всем областям человеческой деятельности.
А.А.: Вы правильно понимаете.
Стук в дверь. М.М. открывает. Появляется Делов Всеволод Ефремович.
В.Е.: Добрый день! Всеволод Ефремович Делов, заместитель директора института по научной части. Могу я видеть Алексея Алексеевича?
М.М.: Добрый день! Он очень слаб, плохо себя чувствует.
В.Е.: Все мы нынче не в лучшей форме.
М.М.: Проходите.
В.Е.: Здравствуйте, дорогой Алексей Алексеевич!
А.А.: Здравствуйте, дорогой Всеволод Ефремович! Как я рад видеть вас! Наверное, вы хотите сообщить мне приятную новость.
В.Е.: Я по поводу издания вашего учебника.
А.А.: Я уже понял. Итак… Вы принесли несколько экземпляров?
В.Е.: Издательская деятельность сейчас оказалась невозможной. Положительно некому работать. Редкие сотрудники, которые в наличии, нетрудоспособны. Я пришел вернуть вам рукопись.
Пауза.
А.А.: Столько сил… Я так старался успеть.
В.Е.: Я сожалею. И надеюсь, что учебник будет опубликован немного погодя. Не переживайте так, Алексей Алексеевич.
Пауза.
А.А.: Вы проделали из-за меня долгий путь. Я знаю, как тяжела теперь эта, до войны кажущаяся легкой, деятельность. Сегодня я еле вернулся с защиты Николая Николаевича Малышева (в сторону, чтобы не слышала М.М.) Если бы не второй оппонент – Николай Яковлевич Кузнецов – не знаю, смог ли я бы самостоятельно дойти до квартиры.
В.Е.: Защита прошла успешно?
А.А.: Более чем.
В.Е.: Замечательно. Я ведь вот еще по каком поводу. На 27 сентября этого, 1942 года назначено юбилейное заседание, посвященное 93-й годовщине со дня рождения Ивана Петровича Павлова. Не могли бы вы выступить на заседании с докладом?
А.А.: Конечно, мог бы. Я буквально на днях начал обдумывать статью «Система рефлексов в восходящем ряду», остались некоторые моменты, и, пожалуй, вполне можно сделать по ней доклад. Знаете, дорогой Всеволод Ефремович, учение Ивана Петровича Павлова часто трактуют неверно.
В.Е.: Учение о рефлексах?
А.А.: Да. Рефлексы условные чаще понимают как кортикальные, механические, простые рефлексы, вроде разгибания-сгибания ног, или конечностей, и полагают, что это какие-то обособленные рефлексы нервной системы, которые должны изучаться самостоятельно и отдельно от общего учения о нервных центрах. Это не так, это неверно! В своем докладе я, если вкратце, попытаюсь доказать, что простые рефлексы организма, – а они есть механические, – являются частными случаями условного рефлекса, который является общим типом деятельности центральной нервной системы. Условный же рефлекс в зависимости от времени, повода, задач, крайне богат, вариативен и может срабатывать даже вопреки простым рефлексам. Все зависит от доминанты.
В.Е.: Да, в этом есть логика. Как только вы подготовите тезисы доклада, вы позвоните мне в институт, я сейчас там целыми днями, иногда и ночую, и я зайду к вам. А сейчас позвольте откланяться: я вижу, вам следует отдохнуть.
А.А.: Я не стану вас задерживать. Буквально за две минуты до вас я и Марию Митрофановну отпускал домой: она со мной достаточно за сегодня намаялась.
В.Е.: В таком случае я вас провожу, Марья Митрофановна. В последнее время обстрел особенно усилился, вдвоем передвигаться хоть и не безопасней, но все же чуть спокойнее.
М.М.: Спасибо, Всеволод Ефремович.
Оба прощаются с А.А., уходят.
Конец 6 действия.
Действие 7
Действующие лица:
Алексей Алексеевич Ухтомский, 67 лет.
Место и время действия: Ленинград, ночь с 30 на 31 августа 1942 г., квартира А.А. В комнате: кровать, стол рядом с кроватью, стул.
А.А. бродит, наливает себе воды в стакан. Пытается выпить.
А.А.: аз же нищ есмь и убог, Боже, помози ми: Помощник мой и Избавитель мой еси Ты…
(Ставит стакан, подходит к столу, садится, пишет, говоря вслух):
…Учение Ивана Петровича Павлова об условных рефлексах заставляет пересмотреть заново само классическое понятие простого местного рефлекса и простой рефлекторной дуги, усматривая и в них в процессе их онто- и филогенетического образования элементы рефлекса условного…
(Встает, читает молитву, псалом 69)
Боже, в помощь мою вонми, Господи, помощи ми потщися. Да постыдятся и посрамятся ищущии душу мою, да возвратятся вспять и постыдятся хотящии ми злая.
(Заходит за перегородку, говорит далее)
Да возвратятся абие стыдящеся глаголющии ми: благоже, благоже. Да возрадуются и возвеселятся о Тебе вси ищущии Тебе, Боже, и да глаголют выну, да возвеличится Господь, любящии спасение Твое: аз же нищ есмь и убог, Боже, помози ми: Помощник мой и Избавитель мой еси Ты, Господи, не закосни.
(Выходит, переодетый в лиловый подрясник, садится за стол, пишет, говоря вслух)
…В этом смысле простой рефлекс классической физиологии оказывается не исходным и принципиально общим типом рефлекторной активности центров, над которой специализируется особая область рефлексов условных, но наоборот – частным, специальным и поздним продуктом редукции и упрощения рефлекса условного, который становится отныне более общим типом деятельности центрального нервного аппарата…
(Встает, крестится, берет в руки псалтырь, достает уже зажженную свечу, вставляет в подсвечник, ставит на стол. Ложится на кровать. Все это время говорит вслух псалом 142)
Господи, услыши молитву мою, внуши моление мое во истине Твоей, услыши мя в правде Твоей и не вниди в суд с рабом Твоим, яко не оправдится пред Тобою всяк живый. (далее неразборчиво)…. Яко погна враг душу мою, смирил есть в землю живот мой, посадил мя есть в темных, яко мертвыя века. И уны во мне дух мой, во мне смятеся сердце мое. Помянух дни древния, поучихся во всех делех Твоих, в творениих руку Твоею поучахся. Воздех к Тебе руце мои, душа моя, яко земля безводная Тебе. Скоро услыши мя, Господи, исчезе дух мой, не отврати лица Твоего от мене, и уподоблюся низходящым в ров. Слышану сотвори мне заутра милость Твою, яко на Тя уповах. (Громко): Скажи мне, Господи, путь воньже пойду, яко к Тебе взях душу мою. Изми мя от враг моих, Господи, к Тебе прибегох. Научи мя творити волю Твою, яко Ты еси Бог мой. Дух Твой Благий наставит мя на землю праву. Имене Твоего ради, Господи, живиши мя, правдою Твоею изведеши от печали душу мою. И милостию Твоею потребиши враги моя и погубиши вся стужающыя души моей, яко аз раб Твой есмь.
(Приподымается, вглядывается)
Профессор? Николай Евгеньевич? Вы переоценивали анализ как метод. Пробный рабочий синтез дает бОльшие возможности для анализа. И Павлов Иван Петрович так же думал, и Сперанский… А вот ваше утверждение о длительном стационарном возбуждении мы доказали. В Кембридже, правда, заверяют, что это их открытие. А вот если несколько слов о доминанте…
Александр?… Саша… брат мой. Как же так получилось, что судьба разъединила нас? Что говоришь? Православная Русь бывала великою грешницею, но никогда не называла зло добром и не поклонялась злу… Русские люди должны осознать что они русские и что они имеют свое отечество, которое нужно беречь…. Беречь святую веру православную и святые предания. Да, я тоже так думаю. История рассудит. История есть последняя критика… Помнишь, ты в молодости искал, чем побеждается смерть? Одна только сила во всём мире может быть поставлена по своему значению рядом со смертью – это человеческая любовь.
Тетя? Милая моя тетушка… Помните, мы любили читать по вечерам «Добротолюбие»? Вы мне указывали на строки Антония Великого. Как же… Человек богатый и благородного происхождения без душевного образования и добродетельной жизни несчастен … напротив, бедный и раб по состоянию – счастлив, если он украшен образованием и добродетелью. Вы желали, милая тетушка, чтобы я любил науку и образование, и умягчал нрав необразованных; чтобы я любил добродетель и своим примером приводил людей к жизни богоугодной. Тетушка, милая, исполнил ли я ваше чаяние?
Пауза.
Отец наш…(кладет псалтырь на грудь, вынимает свечу из подсвечника, держит в руках, вслух говорит Псалом 50)
Помилуй мя, Боже, по велицей милости Твоей, и по множеству щедрот Твоих очисти беззаконие мое. Наипаче омый мя от беззакония моего, и от греха моего очисти мя. Яко беззаконие мое аз знаю, и грех мой предо мною есть выну. Тебе единому согреших и лукавое пред Тобою сотворих, яко да оправдишися во словесех Твоих и победиши, внегда судити Ти. Се бо, в беззакониих зачат есмь, и во гресех роди мя мати моя. Се бо, истину возлюбил еси, безвестная и тайная премудрости Твоея явил ми еси. Окропиши мя иссопом, и очищуся, омыеши мя, и паче снега убелюся. Слуху моему даси радость и веселие, возрадуются кости смиренныя. Отврати лице Твое от грех моих, и вся беззакония моя очисти. Сердце чисто созижди во мне, Боже, и дух прав обнови во утробе моей…
Свеча гаснет. Темнота. Занавес.
На сцену выходит Варвара Александровна, читает письмо:
В.А.: Очень ждал я Ваших строк, дорогой друг Варвара Александровна. Вы, наверное, чувствуете там вдали, на Калужской земле, что у меня сегодня много дорогих воспоминаний; думаю, как и у Вас. Мне стукнуло 67 лет, срок, для нашей семьи, очень большой. Немощи начались, как в старом доме: не успеваешь заметить, где садится сруб на землю, где перекосило угол и стену, а где сдают балки! Очень напоминаю я себе старый дом, в котором жили-были люди, да куда-то вот съехали! Впрочем, это в порядке вещей и не заботило бы, если бы не боль за родину и родной народ, на который выпало так много задач. Жаль, что мои немощи совпали со столь трудными, жесткими для отечества и народа днями! Так нужны сейчас все силы. Такие события пронеслись над матушкой Русью и над каждым из нас… Но об этом в письме не буду. Я ведь почти ничего не знаю из событий с Вами за истекшие месяцы. Мне вспоминаются прежние года, когда мы уезжали из Рыбинска в Толгу, потом – близкие времена, кончая днями отхода вашей милой сестры от наших печалей и забот в прошлом году. Я представляю себе, что делается сейчас там, где Вы: на речке Жиздре у Козельска, – и вот, воспоминания рисуют мне живые картины. Сохранились ли леса на правом берегу? Они были молчаливые и прекрасные, отличаясь от наших северных лесов тем, что посреди хвои нет-нет да попадался дуб. Так и хочется побродить в этих местах…. Так хочется побеседовать с вами, пока еще даны нам эти прекрасные летние дни!
И вы не ослабляйте память обо мне и почаще приходите посетить издали мое обиталище.
Храни нас, Боже, в предстоящем будущем. А пока лишь примите дружеское, от всего сердца мое пожелание: крепиться и держаться достойно тому, что завещано отцами и истоками нашей родной земли. Всего, всего, всего Вам доброго, прежде всего – дальнего зрения, которое не давало бы ближайшим и близоруким впечатлениям застилать глаза. Простите и помните Вашего преданного А.У.
Конец.
В пьесе процитированы фрагменты из источников:
Ухтомский А.А. Заслуженный собеседник: Этика. Религия. Наука. – Рыбинск: Рыбинское подворье, 1997. – 576 с.; Ухтомский, А.А. Доминанта души: Из гуманитарного наследия. – Рыбинск: Рыбинское подворье, 2000. – 608 с.
