Kitobni o'qish: «Бремя удачи»

Глава 1

Ликра, Белолесский уезд, 5 августа

– Шарлик! – мечтательно выдохнул густой низкий голос неподалеку.

Шарль насторожился и глубже надвинул картуз. Присел, стараясь замаскироваться, и, опираясь ладонями о кочки, ужом скользнул в низкий кустарник. Голос принадлежал Нюше. Это была женщина с формами, достойными кисти ле Рюбье, который умел заполнить весь холст упругой, молодой, безупречной плотью, розовой, с этими складочками, бликами, тенями и невесть как прописанным кистью неизбежным вожделением…

– Маркиз мой ненаглядный, где ты? – чуть дальше и глуше пропел тот же голос. – Ау-у, ау-ушеньки…

Не оглядываясь, Шарль миновал опушку, добрался до перегиба холма, выпрямился и пошел в глубину леса, стряхивая мусор с ладоней и сердито поводя плечами.

Зимой, после провала в посольстве и утраты магии, а с ней вместе – и идеальной личины обольстителя-джинна, он некоторое время потратил на восстановление пошатнувшейся самооценки. И, как понимал теперь, подошел к этому вопросу излишне серьезно. Именно общение с Нюшей отрезвило и привело к убеждению: внешнее совершенство не главное в жизни. Пока вся эта плоть со складочками, бликами и тенями пребывает на холсте, она великолепна. Она молчит, не норовит изловить тебя и не учиняет всего прочего, столь нелепого, что даже помыслить боязно.

Шарль скользнул в узкую лощинку, которую приметил еще от опушки. Почти невольно проверил карманы: вдруг снова нитку подбросила? Или хуже – иголку: дважды он вскакивал, буквально ужаленный очередным приворотом… Или волос свой. Или что у них тут, в Ликре, надежнее всего присушивает мужика в понимании беспросветных и безупречных дур?

Дикая, нелепая, не поддающаяся рациональному пониманию цивилизованного современного человека, Ликра еще зимой казалась совершенно чужой. Эдаким медовым печатным пряником с узором-картой рельсовых путей и нарисованными глазурью редкими крапинами городов – островков цивилизации посреди дремучей и воистину первобытной дикости, способной вызвать лишь отвращение и отрицание. Тем более для человека с его титулом и образованием, уникальным талантом мага и изысканными манерами столичного модника.

Шарль поправил любимую косоворотку, расстегнул еще одну пуговку. Задумчиво дернул короткий козырек картуза. Прищурился на солнышко и огляделся. Ближайшее отсюда глазурное пятнышко настоящего города на карте Ликры в тысяче километров к западу. Далеко…

Дикость торжествует, прет небритой щетиной багульника на низенькие железнодорожные насыпи. Ползет по лощинам пьяно поваленным ивняком. Выламывается в шаманском танце кривыми стволиками вековых лиственниц. Древних, но запросто обхватываемых пальцами, так они немощны и чахлы. Дикость зудит роем мошкары, откликается голосистой Нюшке непуганым лесным эхом. И звенит синей, ледяной ключевой водой. И раскрывается над головой небом, какого не увидеть в цивилизованной стране, – девственным, словно здесь все еще длится первый от создания мира полдень и никакие грехи людские еще не сотворены. Оказывается, дикость можно и полюбить. Иногда. В разумных дозах. Неиспорченную. Шарль потянул носом и сосредоточенно зашагал в глубь лощины, чавкая сапогами по жиреющей болотине.

– Ну и скот ты, мусье, вежливо выражаясь, – вздохнул знакомый бас из недр ивняка.

– Вылезай, дикий злодей, – весело оскалился бывший джинн. Остановился, победно сверкнув глазами и подбоченясь. – Мой франконский нюх весьма хорош. В отличие от твоего самогона. Это пойло недостойно даже самого последнего ликрейского скота, и тем более оно не будет уродовать людей в моем поезде.

Для надежности Шарль вынул пистолет из кармана, демонстративно оглядел и снова убрал. В зарослях вздохнули надрывно, уже на три голоса. Меньшего числа и не следовало ожидать…

– На еловых опилочках, – попробовал выгодно представить продукт кочегар Лексей, бурый и страшный, как медведь. – Дух-то какой, натура!

– Дух изрядный, – согласился Шарль. – Иди, сомелье ты опилочный. Иди к Корнею и расскажи ему о натуре и всем прочем. Заодно поясни, что ты днем делаешь здесь, вдали от паровоза и профилактики котла.

– Управлюся, успею, – отмахнулся Лексей, хотя сопел уже отчетливо виновато: Корнея, пожилого начпоезда, он уважал. Но самогон уважал еще крепче. – Змеевик не тронь, ирод! Ужо подловлю ночкой темной, ужо припомню табе баталию при Бродищах, где наши ваших поклали сто лет назад.

– Мы, помнится, имели дискуссию по указанному вопросу, – ласково улыбнулся Шарль. – Итог ее далек от исторической правды, и мне он по душе пришелся.

– Магиею всяк охальник сгубит честного трудника, – обреченно укорил Лексей, засопел еще тяжелее и завозился, шаря во мху, собирая в мешок нечто звякающее и брякающее.

Припомнив себя побитого, он всякий раз укорял инженера магией, поскольку иных причин поражения принять не мог: не позволяла гордость. Кочегар еще немного постоял, склонившись, выдохнул со всхлипом – и выгрузил звякающее назад… Ссутулился, двинулся в сторону опушки, все ускоряя шаги. Следом молча и понуро заторопились двое неказистых синеносых мужичков – беспамятные обитатели хвостовых вагонов. Шарль проводил взглядом всех. Подождал, вслушиваясь и хмурясь, пока стихнут в удалении шаги. И скользнул в заросли.

Со смесью возмущения и восхищения оглядел аппарат. Мятая жесть, разнокалиберные стеклянные и медные трубки, тут подмотано пенькой, там подвязано конопляной веревочкой…

– Если мсье Лексея в магическом вихре небывалой силы перенести голым в самое сердце аравийской пустыни, – буркнул под нос франконец, выбирая палку потолще для уничтожения зловещего аппарата, – он и там помрет не по причине жажды, но исключительно от отравления сим зельем… Из чего соорудил? Ему цены нет как инженеру. Жаль, дар расходуется всякий раз на одно и то же мерзостное творение.

Под ударом палки стекло брызнуло мелким крошевом осколков. Медные трубки Шарль выдрал по мере сил и возможности. Отнес к болотцу, долго рассматривал и жадничал бросить: полезная вещь, поди потом добудь… Но спрятать от Лексея еще сложнее. Шарль сделал над собой усилие и забросил трубки в омуток. Отфыркался, тряхнул гудящей головой. Сивуха на еловых опилках воняла до изумления мерзостно и обладала непомерным коварством: умудрилась обеспечить похмелье во всей его красе даже франконцу, который не пил ни капли и отравился одним лишь вдыханием концентрированного смрада… Пришлось выбираться на пригорок и долго стоять, дыша и разбавляя яд свежим воздухом.

– Касатик, экий ты нескладный. Середь дня от дела лытаешь, – укорил хрипловатый голос, выговаривая слова нарочито старомодно и явно с долей насмешки.

Шарль обернулся, удивленно хмурясь. До города тысяча километров. До поселка при станции – четыреста. До малой заимки лесника – шестьдесят. Нет в этом лесу людей! И незаметно подойти сюда, к высокой гривке над лощиной, невозможно. Пихты чахоточные вон – мухомора спрятать не в силах, край шляпки торчит… Не зря свой зловещий аппарат Лексей собрал в лощине при болотце, хоть так пряча от бдительности инженера де Лотьэра: человека нездешнего по рождению, но укорененного в ремпоезде волей всесильного Платона Потаповича Пенькова, грозного железнодорожного божества всей необъятной Ликры. Десять лет каторги Сам одним своим словом заменил на сходный срок полезного труда по ремонту путей…

Уже с первого взгляда возникшая поодаль женщина настораживала. Пожилая, без мешка или кузовка за плечами. Ягод не собирает, грибов не разыскивает. Одна малая корзинка висит на сгибе локтя, а в ней мох, цветы да коренья непостижимо странной формы, незнакомые все до единого…

– Я, сударыня, при деле состою, – вежливо поклонился Шарль, снимая картуз и пытаясь им повторить движение, приличествующее шляпе с пером или в крайнем случае цилиндру. – Самогоноварение искореняю.

– Ну да, ну да, – то ли усмехнулась, то ли похвалила женщина, пристально щурясь и перебирая коренья в корзинке. – Слыхивали мы, будто в Аттике или того южнее тамошние богатыри с мельницами ветряными воюют. Великая с того польза… Точь-в-точь как от твоего дела, касатик. Нужное оно, да только безнадежное, нескончаемое. Хорошо же, угодил ты мне.

Шарль тряхнул головой и улыбнулся. Вот она, в чистом виде, логика диких ликрейцев: сперва огорошить знанием того, что неучи знать не могут и что относится к разряду литературы философической, нездешней, тонкой и старинной. Затем отругать и признать бестолочью. И наконец похвалить. Все сразу, скопом. Думай, иноземец, что пожелаешь, понять-то тебе не под силу. Это ведь не понимать следует. Просто выслушивать…

– Бутыли с отравой еще не разбил? – ревниво уточнила женщина. – Так сунь в мешок и неси. Мухоморы на ядреном самогоне хороши. От ревматизма – самое то. От прострела, от радикулита тоже… Мешок в кустах, ты поищи как следует, не городи глупости.

Шарль звонко захлопнул рот, уже раскрытый для возражений: ведь не во что положить отраву! Пошарил в кустах и почти без удивления нащупал мешок. Пожалуй, он сильнее бы насторожился, не найдя оного. Не разгибаясь, Шарль бросил в пыльный, пахнущий отрубями дерюжный зев пять натужно булькающих бутылей из-под осветительного масла. И пошел себе от путей, углубляясь в лес.

– Сударыня, мой удел поднадзорного таков, что дальше трех километров от поезда магия меня не…

– Да рядом здесь, рукой подать, мсье Шарль. И не охай, с мое поживешь – и не такое знать будешь. Звать меня можешь Степанидой. Или Паней. Вот хоть тетей Паней, понял ли?

– Да, сударыня, – смутился Шарль, всматриваясь в мешанину неровных, будто пьяной рукой нанесенных, штрихов – древесных стволиков, карабкающихся в горку. Где прежде пряталась избушка? Ведь не было ее!

Бревенчатое строение с высокой двускатной крышей, стоящее на сваях, было древним и добротным. Древесина почернела и кое-где растрескалась, мох в щелях выцвел и частично обратился в труху. Но стекла в оконцах – тройные, надежные и ровные – имели до странности современный вид. Женщина поднялась на высокое крыльцо, распахнула дверь, на которой не было даже самого простенького запора, да и шагнула за порог. Шарль пожал плечами и двинулся следом. Миновал темные сени, нарочито и безоговорочно соответствующие всем ожиданиям: просторные, с зипунами в углу, с заготовленными вениками на стенах и под потолком, с двумя огромными сундуками в медной оковке. Мешок с бутылями, прощально звякнув, улегся как раз возле сундуков, тут ему самое место. Шарль потянул дверь, потоптался на коврике и, кашлянув для приличия, шагнул в дом, запоздало соображая: надо было, пожалуй, сапоги снять.

Горница – мысленно Шарль сразу назвал комнату именно так – оказалась велика, просторна и была наполнена светом. В углу добавляла уюта ваза с цветами. Милые прошвочки украшали накидку на спинке диванчика и горку подушек. Посередине горницы уверенно упирался толстыми лапами в пол большой стол, покрытый скатертью серого льна. В глубокой миске поблескивали мелкие полупрозрачные яблочки, такие глянцевые и ярко-золотые, словно свет из них исходил. Степанида присела на табурет, рукой указала гостю его место у стола. Прихватила не глядя яблочко и сгрызла целиком. По лицу прошла тень изменения, омолодившая женщину.

– Не пойму никак, – удивился Шарль. – Вами используется оптика или это уровень мага-пси? Второе не должно на меня влиять, ошейник против магии лишает дара, но исключает и внешние воздействия…

– Умный, ой умный, – насмешливо прищурилась Степанида, теперь уже очаровательная женщина лет тридцати на вид, русоволосая, сероглазая, с легкими и гибкими движениями, соответствующими внешности. – Пойду я, на стол кое-чего спроворю. Ты пока подумай. Яблоки мои и тебе могут прежнее вернуть… А только того ль тебе надобно?

И ушла. Шарль снова потер затылок, опасливо косясь на миску с золотыми плодами. Остро и даже болезненно заныла душа, шевельнулось забытое и канувшее в прошлое, как казалось еще утром, желание вернуть невозвратное: свое всепобеждающее обаяние мага-пси, джинна весьма высокого уровня, способного к обольщению и свободной лепке внешнего совершенства… Шарль прикрыл глаза, судорожно вздохнул. Представил, как идет по лесу к поезду, чернокудрый, синеглазый и восхитительный, как солнце сияет ему одному.

– Глупости, – рассмеялся бывший джинн и тряхнул головой, прогоняя видение.

Дальнейшее понятно. «Шарлик, аушеньки!» – всхлипнет все та же Нюша, и не она одна. Такой-то, несовершенный – и то маркиз прячется от девок. Совершенного они всем поездом со свету сживут, восхищаясь и подкарауливая злее прежнего.

– Не сгодились яблочки, – довольно отметила Степанида. – Кваску испробуй. Без хитростей он, зато вкус хорош. Пирожки вот отведай, тоже удались, с брусничкой.

– В ваших сказках после обеда кушают самих гостей, – заметил Шарль, не отказываясь от угощения.

– Да не надобен мне никто… пока, – прищурилась хозяйка избушки. – Вон – третий мой муж, на подушке я вышила персону, полюбуйся. Всем хорош, живем душа в душу. После обеда у нас в сказках обычно вопросы задают, и мой вопрос таков: тебе чего от жизни надобно, мсье Шарль? Покоя да достатка цивилизованного или все ж глупости нашей, вроде пера жар-птицыного? От какого сперва одни хлопоты, да и позже – ярмо на шею и людской пересуд.

– Ты – птица удачи? – осторожно уточнил Шарль.

– Нет, я просто в лесу живу, – подмигнула Степанида. – Давно живу. Ты отвечай, не тяни время. Тут, в моем лесу, и оно на моей стороне.

Шарль опасливо покосился в окно, затем глянул на подушку с «персоной». Счел, что муж загадочной Степаниды похож на франконца. Смугловатый, большеносый и кудрявый.

– Когда я жил в башне и был джинном, мне представлялось, что покой и достаток – не так уж плохо. Но теперь… Не знаю. Ничто не вынуждает меня искать способ вернуться в родное имение, выкупить его и засесть в глуши, занимая себя разнообразным бездельем. Я не дал ответа?

– Так ответ не мне надобен, а тебе самому, – рассмеялась Степанида. – Ладно же, борец с ветряными мельницами. Отпущу я тебя с миром, не враг ты Ликре и себе не враг, что куда важнее. Возьми подарочек. Когда жизни не станет, глядишь, он и пригодится.

Шарль недоуменно кивнул и смолчал. Женщина добыла из своей корзинки тонкую нитку с бусиной, сама надела на шею гостя и удобно завязала. Глянула в оконце, поправила косоворотку Шарля, быстро собрала пирожки в мешочек и пихнула в руки.

– Мой-то, гляди, вернулся с охоты, – улыбнулась она. – Бери гостинец да иди себе, Шарль. Дикий у меня мужик, потому и живем безвылазно в лесу. Весь, родимый, на ревность исходит. Сколь уже себя укоряла: заговорить бы его, норов поунять малость. Но не могу, дорог он мне, а что душе мило, в то с бабьим колдовством не следует лезть. Ни с каким не следует.

– Стефани! – с сильным франконским акцентом рявкнул голос у крыльца. – Да что же это, ма шери… Стефа, мы переезжаем к океану! Немедленно! Всюду враги, пьяные сиволапые дикари готовы штурмом брать мой дворец! Террибль…

Быстрые шаги простучали в сенях, дверь с треском распахнулась. Франконское происхождение мужа Степаниды было очевидно, а внешность показалась необычной и слегка знакомой. Длинные локоны старомодной прически, сухой нос с приметной горбинкой, бешеные темные глаза и шрамик у виска – светлым косым росчерком крыльев чайки. Шарль тихо охнул, вскочил и снова исполнил картузом движение, подобающее шляпе знатного и вежливого мсье маркиза из рода де Лотьэр.

– Однако же, Стефа, трезвый соотечественник, – поразился хозяин дома. Оскалился злее прежнего. – Мы переезжаем сей же час! Туда! Сэркль полер, и не ближе, уи… И побольше медведей, в охрану, уи.

– Мсье ле Пьери? – рискнул вслух высказать невозможное Шарль. – Мой бог, я учился сюр-иллюзиям по вашим заметкам, но я полагал, вы давно уже… Прошу меня простить, но как же это?

– Самые бесполезные и безопасные записи я не сжег, – самодовольно усмехнулся хозяин избушки, вдохновленный признанием своего величия со стороны соотечественника. Снова покосился на жену. – Мон кёр… зачем ты притащила в сферу этого шпиона и врага хотя бы одной из наших родин?

– Он милый мальчик и уже повзрослел, – улыбнулась женщина. – К тому же он уходит, ему пора. Он напомнил мне прошлое. Ты явился на порог такой замерзший и запутавшийся в себе…

– Немедленно вон! – угрожающим тоном рявкнул хозяин дома, цепляя гостя под локоть и выпихивая в сени, а затем и за порог. – Стефа, ты должна жалеть только меня, я настаиваю! Марш, злодей! И беги резвее, мы отбываем.

Шарль ссыпался со ступеней крыльца, уже ощущая растущее беспокойство, дрожью отдающееся в каждой иголочке пихт, гудящее невнятным шумом, свистящее разбуженным ветерком. О чудачествах мсье ле Пьери он слышал от всех своих учителей еще в ордене джиннов. Память, прежде исправно хранившая тайны юности в провалах темного забвения, вдруг высветила их ярко, как полуденное солнце. Ле Пьери, магистр ордена, легенда и сам по себе величайшее чудо. Его отправили в дикую Ликру сто лет назад во время войны. Дела были необратимо плохи, и казалось, лишь он способен хоть что-то исправить. Ведь до этого он не знал поражений! Чего стоит сгинувший без следа флот англов из тридцати боевых кораблей! Или войско ганзейцев, вышедшее на помощь союзнику и заблудившееся у стен собственного города на долгих десять дней, которые решили исход большой битвы… Еще говорили, что ле Пьери уже во время войны было более ста лет от роду и он не старел, что золота у него всегда имелось столько, сколько он желал, что власть его безмерна и ни один маг мира не в силах ей противостоять. И наконец, наверняка было известно: Эжен ле Пьери сгинул без следа, изведенный коварством ликрейцев. Со времени давней битвы при Бродищах его никто и не видел…

Ветер словно с цепи сорвался, завыл гончей стаей, завизжал. Шарль пригнулся и побежал быстрее, во весь дух, не оглядываясь и не выбирая пути. Небо мутнело, свет дробился, и само бытие, кажется, слоилось и потрескивало.

Знакомая лощина приняла в объятия, встретила запахом сивухи и болота. Шарль споткнулся на скользком спуске, упал и поехал вниз, шипя и охая, перебирая руками, но не пытаясь приподняться. Мир за спиной смялся, день почернел. Ветер окончательно свихнулся и рычал басом, бил в затылок, не давая поднять головы.

А потом в единый миг все пропало – и темнота, и ощущение угрозы, и шум, и сам ветер. Шарль сел, мрачно осмотрел свою вымазанную в грязи и насквозь промокшую одежду. Потрогал шею, пытаясь нащупать нитку с бусиной, усмехнулся – нет подарка Степаниды. Сгинул… Или за ветку зацепилась нитка, или исчезла по воле ревнивого ле Пьери – вместе с избушкой. В исчезновении последней Шарль не сомневался, но все же выбрался на пригорок и придирчиво, старательно осмотрел лес. Кривоватые чахлые пихты, неспособные спрятать даже крупный мухомор, стояли точно так, как и прежде. Лес был пуст и тих.

– Однако измельчали мы, джинны, за сто лет, – посетовал Шарль. Вздохнул и выразил еще одну претензию вслух, громко: – Совести у вас нет, мсье! Даже дикие сиволапые мужики возят своих жен на ярмарки и балуют! В столице Ликры, в Императорском, теперь наверняка дают «Священную весну», а вы такую женщину – и за полярный круг. Вы своей беспричинной ревностью позорите Франконию, мсье.

Высказав наболевшее, Шарль гордо отвернулся от безлюдного леса, подобрал мешочек с пирожками и, растирая ушибленный при падении бок, захромал к дальней, но уже наметившейся пунктирным штрихом насыпи железной дороги за лесом.

Голова похмельно ныла и трещала от мыслей. Разве можно заклятие оптического искажения упаковать в яблоко? И зачем себя, молодую и красивую – очень красивую – женщину, намеренно уродовать? Почти наверняка именно в доме Стефа была настоящей… Как может пребывать в здравии и выглядеть на тридцать с небольшим маг, который уже сто лет назад имел славу долгожителя? Почему он называл избушку дворцом и, если догадка верна, как умудряется прятать столь грандиозную иллюзию от опытных в наблюдении пограничных магов Ликры? Существует ли в реальности упомянутая мельком в одной из записей ле Пьери «сфера личного пространства», она же – сфера могущества, якобы ставшая для него с некоторых пор местом всевластия исключительного и непостижимого… И кто такая Стефа, в чем ее дар?

– Вся эта страна… – Шарль обличающе обвел рукой горизонт, утыканный однообразными пихтами, словно мелкими гвоздями, на каких растягивают тончайшие пуховые платки во время просушки. – Вся страна есть одно болото, набитое тайнами! Оно затягивает, оно душит и переделывает нас, чужаков. Скоро я вынырну и не узнаю себя! Террибль… и даже это уже не пугает.

Франконец прищурился, подмигнул горизонту и зашагал к поезду. «Даже железнодорожные пути в Ликре пьющие», – с легким раздражением думал он на ходу. Каждое лето люди ремпоезда наводят порядок: подсыпают и трамбуют щебень, проверяют и меняют рельсы. И каждую зиму полотно и насыпь досыта пьют, мерзнут, снова пьют – и к весне делаются непригодными к работе… Их опять восстанавливают, не считая ежегодный труд бесполезным или бессмысленным. Это, видимо, традиция – жаловаться на беды, но не впадать в отчаяние. Впереди еще девять лет жизни в ошейнике-блокираторе, без магии, которая иногда навязчиво снится и болезненно манит. Только Ликра уже впитала прежнего маркиза и переделывает все сильнее. Он понимает, что отсюда не вырваться, что так жить – тяжело. Но отчаяться не в состоянии. Люди кругом пусть и чужие, но душевные. Приняли как родного, и он тоже постепенно принял и их, и себя самого, нынешнего.

Нюша сидела на косогоре у хвостовых вагонов. Ждала упрямо, как умеют люди ее склада. Вздыхала, оглядывалась, снова подпирала подбородок белой пухлой рукой. Углядела, заулыбалась. Шарль подошел и сел рядом.

– Что тебе?

– Шарлик, а меня Лексей замуж зовет, – низким красивым голосом вывела Нюша. Толкнула плечом и захихикала, прикрывая рот ладонью. – Ты его от беспросветного-то пьянства отвадил, дык я и гляжу – справный мужик-то, ась? Ты мне толком поясни: он уже наемный, денежка в доме будет?

– Свои пять лет отбыл, – согласился Шарль. – В следующем месяце ему причитается первая выплата. Грозился на юг податься, к родне. Хороший кочегар, жаль…

– Да куды он от меня денется? – прищурилась Нюша, воинственно поправляя косу. Глянула внимательнее и жалостливо покачала головой: – Рубаху-то сымай. Простирну. И штаны сымай. Вона – смена в мешке, держи.

– Откуда ты…

– С Корнеевой бабой мы кости твои перемыли, – тяжело, со стоном вздохнула Нюша. – Не наш ты, и нашим-то снутри не станешь. Так уж надежнее Лексей, вот… А стирать я тебе все одно буду, чтобы ты не пропал. И на борщ заходи.

– Дядь Шура! – запищал издали семилетний Федька, новая большая любовь Корнея: тот отправил родного внука в столичный колледж и страдал без малышни. – Дядь Шура, телеграмма!

Шарль давно смирился с многообразием вариантов искажения своего имени. Торопливо подтянув пояс, выбрался из зарослей, отдал грязные вещи Нюше, чувствуя себя отчего-то виноватым перед ней, пожал плечами и зашагал навстречу Федьке.

Дед Корней, пожилой начпоезда, любил подключаться к линии и подолгу сидеть на ключе, сплетничая с приятелями на станциях. Эта привычка была известна всем. И содержание телеграммы, великого события для всей малышни Федькиного возраста, Шарль знал наперед. Но принял у пацана вежливо, похвалил за расторопность и угостил пирожком, полученным у Степаниды. Развернул лист, прочел, хмурясь и важно кивая. Почерк у Корнея строгий, спины у всех букв прямые, верхушки колючие, точно как сам дед, тот еще упрямец.

«Предписываю завершении ремонта следовать главный северный путь тчк Поступить распоряжение узлового депо Боровичи целью формирования ремзвена первого класса тчк»

– Нюша, – окликнул Шарль женщину, – а ведь праздник у нас, пожалуй. Корней большим человеком становится. Раз ремзвено, значит, нам путеукладчик новый выделят и механизации прибавится. Да и людей…

– Зазря ты самогон-то извел, начальничек, – хихикнула Нюша.

Подхватила вещи да и пошла прочь, качая широкими бедрами. Шарль потер затылок. Это что же получается? Лексей опилки переводил в пойло, а эта его новоявленная невеста гоняла впечатлительного инженера, помогая сберечь продукт?

– Дикая страна. То ей непьющий нужен, то самогон подавай… – снова вздохнул Шарль и зашагал к «трешке», вагону, занятому Корнеевой семьей.

Там же, в ближнем к паровозу купе, обитал и инженер де Лотьэр. Человек нездешний и даже Нюше, как теперь ясно стало, только для забавы интересный. Дохода-то у него постоянного нет: не наемный он, а поднадзорный… Спасибо хоть Корнею хватает ума и порядочности каждый месяц выписывать своему помощнику пусть малую, но премию.

Глава 2

Ликра, Белогорск, 8 августа

Баронесса Елена Корнеевна фон Гесс тяжело вздохнула, взглянув на замершую в дверях кухни Екатерину Федоровну. При пожилой певице ругаться было решительно невозможно. Та не умела грубо выражаться и не понимала, как баронесса может себе позволить упоминать зеленых чертей и тем более уточнять сочно и подробно, кому и какой именно родней они доводятся.

– Леночка, как можно, – всплеснула руками певица. – Полюшка разобрала каждое слово! У вашей милой крохи музыкальный слух, поверьте слову Алмазовой, именно так. Разве допустимо отравлять его столь преизрядно?

– Вдруг пригодится, – виновато и упрямо прищурилась баронесса. – Тетя Катя, в наше время обмороки немодны и бесполезны. Пусть лучше учится стоять за себя.

– Помилуй бог, да она еще и не ходит, а вы о баталиях помышляете! – строго поджала губы певица. – Между тем, душечка, вам пора. Я сама прослежу за борщом, именно так. Мой милый Семочка познакомил вас с исключительными людьми! Вам партитура подарена, у вас приглашение в императорскую ложу. Надобно прибыть за час до открытия занавеса, это самое малое, уж вы мне поверьте. Но вы отнюдь не одеты, это весьма, весьма дурно.

Лена дернула плечом, нехотя развязала передник, бросила на спинку стула. Временами ей совершенно не нравилось, что баронессы должны быть вежливыми, дорого одетыми, к тому же обременены обязанностями. Но если твой муж барон, да еще декан вновь созданного инженерного факультета в высшем магическом колледже, если у тебя в гостях бывает начальник тайной полиции, а первый министр тебе почти родня, поскольку женат на сестре мужа…

– Теть Катя, и почему вы с нами не едете? – в очередной раз упрекнула Лена.

– Я была на вчерашней генеральной репетиции, – гордо сообщила бывшая оперная дива. – Это куда интереснее. К тому же никак невозможно бросить Полюшку без присмотра. Иди, душечка, тебе понравится.

– В эдаком платье, – поморщилась Лена и пожаловалась: – Да я в нем себя голой чувствую.

Она тяжело вздохнула и, не найдя новых поводов задержаться на кухне, привычной и понятной, пошла одеваться. В последнее время столичная жизнь угнетала баронессу, привыкшую к дикой вольнице ремпоезда, родной, веселой и, увы, невозможной с тех пор, как окончательно выяснилось происхождение мужа. Она смиренно приняла титул, но богатство, рухнувшее на плечи после того, как весной пересмотрели старые дела и отменили приговор Карлу фон Гессу…

– Сударыня, платье готово, – чопорно сообщила служанка, нанятая для присмотра за гардеробом. – Изволите надеть к нему фамильные гранаты?

– А то ж, и пояс со взрывчаткой, – хмыкнула баронесса, добывая из шкатулки шуршащие драгоценности. – Вот чертеняка Колька, во что меня втравил? Баронесса. И чем я думала, когда он предлагал свалить, а я возражала? Во, теперь и расплачиваюсь за ту глупость. Как кобыла в упряжи.

Служанка зашнуровала нижнее платье и помогла надеть верхнее, одернула, оправила и застегнула на шее фамильные гранаты в белом золоте. В приоткрытую дверь, стукнув по ней костяшками пальцев, протиснулся Карл. Заинтересованно оглядел жену, в темно-карих глазах замерцали огоньки. И Лена смирилась со своей «сбруей».

– Там все столь постыдно заголенные, Коль?

– У тебя скромнейшее платье, – подмигнул барон. – Ленка, не смотри на меня так, я уже не желаю ехать… Но мы должны, нас Потапыч пригласил, его терзают послы из Арьи и Ганзы. Он рычит, отбивается, но ему одному тяжело. Ты обязана кокетливо вздыхать, мне велено ревновать и мрачнеть. Поскольку ты самая красивая женщина столицы, а я известный маг и смутьян, мы их отвлечем от Миха.

– Коль, почему так сложно? Оперу дают, мы вроде едем слушать.

– Леночка, проще не получается, неладно у нас в столице, – вздохнул барон и уселся в кресло, наблюдать, как жена натягивает перчатки, а ее служанка быстро и точно собирает рыжие Ленкины волосы в высокую прическу и закалывает шпильками с гранатовыми и жемчужными головками. – Арья требует проявить добрососедство и запланировать, а вернее, подтвердить визит к ним в столицу Береники, уже официально признанной магами птицей удачи. Цель ее поездки – встреча с канцлером, просветление общей удачи и общение с профессорами Дорфуртского университета.

– Шиш им! – топнула ногой Лена. – Моя Ренка не поедет к этим умникам на съедение.

– И Франкония просит о том же, слезно, – не меняя повествовательного тона, продолжил барон. – Как ты знаешь, у них нет магов и они встревожены тем, что активизировался орден джиннов. Их собственный, исконно франконский, которым гордиться надо бы. Если бы власти имели на него хоть какое-то влияние… А так – и сами в страхе, и помощи у чужих магов попросить политически неудобно.

– Ладно, я этих послов буду так любезно рассматривать, что они позеленеют без всякой магии. Едем.

– Аттика тоже желает видеть Ренку. У них весной спускают на воду заказанные Новым Светом корабли, для небольшой страны это шумный праздник и огромные деньги. Как делать подобное – и без удачи? Ганза настаивает на присутствии птицы в Мадере. Эта провинция возжелала отделиться и стать основой для нового альянса в самом сердце Старого Света¹, – добавил со вздохом Карл. – Ленка, как хорошо было в нашем ремпоезде. Я бы сейчас сгонял на разъезд, барана купил, водочки… И пошел метелить в хвостовых вагонах всех, кто не спрячется.

Служанка испуганно замерла, глядя на своего нанимателя, мага и барона, высказывающего мечтания, нелепые для его высокого положения в обществе. Впрочем, все в доме чудно и не по правилам. В бальной зале еще зимой была автомастерская. Правда, она теперь переехала во флигель и под временный навес, а рядом строится большое новое здание… Но разве это что-то меняет? Барон что ни день выпачкан графитовой смазкой. Да и баронесса не лучше, еду сама готовит. Люд в мастерской работает простецкий, но в дом заходит так, словно тут все можно. Без всякого уведомления прибегают обедать самые случайные люди: те же студенты магического колледжа, постоянно голодные, шумные и нахальные, или журналисты из Тавры. В этой провинции все лето провела дочка хозяев со своим то ли приятелем, то ли охранником сударем Хромовым. Южные гости более-менее совестливые, пусть и нелепые, всегда прибывают с подарочками: салом в чесноке, самогоном, солеными огурчиками – и неизбежной мятой бумажкой, на которой рукой Семена Хромова написано: «Мама Катя, ему остановиться негде, пусть недельку погостит». Алмазова читает, вздыхает, смущенно поджимает губы и идет к баронессе обсуждать обустройство нахлебников, присланных приемным сыном. Их принимают без отказа. И гостинцы не рассматривают с брезгливостью, не выбрасывают. Непривычно…

Лена покрутилась, рассматривая себя в зеркале. Похвалила прическу, отчего служанка даже порозовела. Многие ли хозяева умеют ценить толково исполненную работу? Жаль, у этих, душевных, манеры вовсе не хороши. А поправлять шепотом – бесполезно.

Баронесса сунула под мышку веер, сцапала сумочку и решительно зашагала к главной лестнице. Все не по правилам: и дверь сама толкнула, своей рукой. А вместе с тем такое поведение ей идет и окружающими не осуждается.

– Коль, ты мне не врешь? – уточнила Ленка, спускаясь в бальный зал и осторожно пробираясь по узкой дорожке над взломанным перестилаемыми полами. – Я манерам не обучена, но ведь и умом не обижена. Потапычу ничего не грозит? Корш был у нас третьего дня… Так не в охрану ли тебя, чертеняку, гонят?

– Лена, тогда бы я пошел в оперу без тебя, – убедительно оправдался барон. – Я бы ловко соврал, что иду резаться с Михом в бильярд… Лена, учти, на людях меня надо звать Карлом, это родовое имя…

– Меняй документы пореже, тогда напоминать не придется. Оба вы вимпири, ты да Мих, нашу с Фредди кровушку хлебаете, – хмыкнула баронесса, устраиваясь на заднем сиденье автомобиля. – Макар! Ты на бесхвостого беса похож в этой шоферской куртке. Ну-ка, выдай секрет, пока святой водой не обрызган и без ужина не оставлен: Сам избрал название для модели, направляемой в производство? И для заводских машин в целом?

Макар захлопнул дверцу, уселся на водительское место и без спешки повел машину в сторону города. На роль шофера господина ректора цыган с золотой серьгой в ухе походил мало, даже в умеренно новой и чистой куртке с гербом фон Гессов.

– Лен, не знаю, я на заводе не был уже неделю, – пожаловался он. – У меня скоро экзамены. Если справлюсь, сразу попаду на третий курс инженерного колледжа. Разве что такая новость: видел вчера Мари. Злая, ругается на всех наречиях, какие знает. Из чего я сделал логический вывод…

– Логический, – прищурился Карл. – Макар, скоро в родном таборе тебя перестанут понимать.

– Мой родной табор весь тут, – рассмеялся шофер. – В мастерской. Мне Ромка билет добыл в партер. Вот он и есть мой барон.

Возражений ни у кого не нашлось, и разговор прервался. Карл хмурился и думал о чем-то своем. Лена едва слышно возмущалась неудобством платья и оголенностью плеч. Она косилась на мужа, почти не скрывая тревоги.

Императорский театр, сохранивший и название, и убранство, и престиж первой сцены страны еще со времен правления династии Угоровых, сиял магическими огнями. Над фронтоном висела в воздухе объемная полноценная иллюзия Софьи Жемчужной в сценическом костюме. Иллюзия изредка улыбалась, оглядывала площадь и начинала распевку дивным голосом, высоким и звонким. Вздыхала так, что часовые вздрагивали и задумывались о покупке цветов. И снова улыбалась.

– Чья работа? – уточнила Лена.

– Студенты Лешки Бризова расстарались, сам он тоже помогал, – охотно отозвался Карл. – Растет человек, с осени начнет читать у меня в инженерном курс по паровым машинам. А троих дипломников уже отобрал, наши военные просили подыскать людей.

– Им бы еще Софью в армию заполучить, для деморализации врага, – усмехнулась Лена. – Красивая девочка. Наша тетя Катя ее как-то похвалила… давно, правда. Мол, для сцены данные имеются. А по мне, голос никакой, души в нем нет. Безразлично поет, телом и вздохами добирает. Наш Фредди-старший, привидение, дал мне послушать эхо голоса Алмазовой в ее лучшие годы. Тетя Катя была настоящая звезда.

– Тетя Катя и теперь бы спела лучше этой куклы, – согласился Макар. – Я вчера возил ее на репетицию. Она поясняла Софочке, как надо петь финал. Так даже уборщица прибежала, прямо с тряпкой в руках.

– И чего я вчера не поехала? – расстроилась Лена.

Поправила волосы и решительно выдохнула. Машина уже стояла перед главным входом. Вышколенный театральный лакей открыл дверцу. Карл вышел первым, подал руку жене и заспешил в театр, щурясь с оттенком насмешки. Еще весной Лена попросила избавить ее от участи жертвы светских сплетен. Должна же быть польза от умений мужа, чей немалый талант стихийщика и мага-пси признавали все! Карл ее желание исполнил. С тех пор любая попытка сделать фото восхитительной жены декана заканчивалась досадной неудачей. И светские репортеры вынужденно обходили вниманием несравненную сударыню Елену Корнеевну, ограничиваясь признанием очевидного факта: господин декан чудовищно ревнив и внешность жены дает для этого весомый повод…

Императорская ложа – название тоже сохранилось со времен династии Угоровых – была полупустой. Оба посла скучали в своих креслах. Отгороженное шторкой место правительницы Диваны традиционно пустовало. Огромное кресло Потапыча – тоже. Лена широко улыбнулась послу Арьи и направилась к своему креслу, исправно соблюдая всплывшие в памяти ритуалы, дабы Карлу не было неловко за малость невоспитанную жену.

– Баронесса, счастлив знакомству, – воодушевился посол Арьи, едва Карл фон Гесс представил супругу. – Пригласите меня к беседе, умоляю. Я есть… немного не понимаю либретто. Но звучат намеки, весьма тонкие намеки: вы знаете автора и владеете партитурой.

Лена великодушно пригласила посла, улыбнулась еще приветливее. Покосилась на мужа: кажется, не собирается мешать чудить, даже вроде бы одобряет.

– Я знаю произведение наизусть, – скромно вздохнула баронесса. – Какая именно сцена вам неясна?

Посол просиял, шепотом предложил своему помощнику обеспечить для баронессы настоящие яблочные слойки арьянской кухни. Раскрыл книжечку с золотым обрезом и деликатно указал биноклем на середину листка. Лена изучила, повела бровью. Довольно провокационная для посольского любопытства сцена соблазнения героини злодеем. Хороший повод рассказать южноликрейскую легенду, которая легла в сюжет, спеть ее же в форме древнего сказа – посол этого явно не ожидал – и повторить в более современном звучании баллады, созданной «одним хорошим знакомым».

О том, что баронесса в голосе и шалит преизрядно, скоро знал весь театр. Звучание заполняло пространство под сводами свободно и уверенно. Сам по себе голос был интересен и настолько грамотно подан, что остаться вне газетных сплетен у баронессы на сей раз не было никаких шансов. Люди в зале рассаживались быстро и не вели обычных разговоров, затеваемых теми, кто пришел пораньше с целью завести знакомства, обсудить дела, послушать свежие сплетни. На галерке едва слышно шелестели: это та самая Елена Корнеевна, которой благоволит Алмазова, и если бы не муж-тиран и проклятый титул, она пела бы на сцене, а не сидела в зале, допуская упадок театра. Зрители исполняют партии куда лучше актеров, коим скоро выходить на сцену!

Ганзейский посол, каковы бы ни были его исходные намерения, тоже поддался общему настроению, даже пятна румянца проявились на сухих впалых щеках. Он довольно долго сидел в сторонке и вздыхал, соблюдая нейтралитет и помня о несколько натянутых отношениях своей страны с Арьей. Но после второй версии баллады перебрался в соседнее кресло и тоже занялся изучением либретто вместе с баронессой. В партере уже хлопали и просили повторить сказ полным голосом…

– Лена, ты решила уничтожить премьеру? – ужаснулся барон, выныривая из-за портьер. – Этой Софье петь после тебя. Да она…

– Она вчера на репетиции безобразно вспылила и назвала Алмазову глухой старухой, – тихо и отчетливо зло сказала Елена Корнеевна, снова улыбаясь послам. – Каждый человек, господа, имеет право на свои скромные интриги. Я желаю мстить выскочке, и никто мне не помешает делать это до третьего звонка. Что вам исполнить? Хотите арию из финала? В исходной партитуре, до того, как все порезали под посредственные голосовые возможности Софочки… Правда, у меня нет полной школы, голос не поставлен должным образом, со мной только начали работать, но я желала бы переманить к Алмазовой новых толковых учеников.

Карл тяжело вздохнул и покинул ложу. План отвлечения послов от посторонних разговоров, а заодно от неслучайных и нежелательных знакомств исполнялся не просто успешно! Оба дипломата уже забыли, кажется, о цели своего визита в театр… Маг прошел по коридору. Увидел возле лестницы директора театра. Тот стонал и рвал на себе остатки волос, безуспешно пытаясь проникнуть за первую линию охраны и убедить баронессу не портить премьеру.

– Всего лишь нелепые слова, случайные! – Директор явно знал причину происходящего. – Да позовите сюда хотя бы господина барона, умоляю!

Карл шевельнул пальцами, наспех натягивая на лицо магическую маску: он не желал объясняться и терять время. Кроме того, даже для светских хроник интрижка директора с провинциалкой Софочкой была не свежей новостью, а унылым общеизвестным достоверным фактом.

Барон усмехнулся: Ленкина месть достигла апогея. Жена развлекалась по полной, позволив себя «уговорить» исполнить финальную арию. Возник повод для долгих споров, как правильнее называть ее сопрано с широким диапазоном и дивным серебряным чарующим звучанием в самых верхних нотах…

– Что же мне, все отменить, на колени встать или… – уже почти рыдал директор.

Карл выбрался в фойе, безразлично кивнул директору, обошел его и сразу миновал вторую линию охраны, которая была явной, видимой всем и состояла не из магов. Людей в роскошных коридорах, на лестнице и собственно в фойе оказалось мало. Прибывающие вслушивались, недоуменно глядели на часы и торопились в зал… Карл внимательно обшарил взглядом помещение. Проверил настройку мембран, активность контуров выявления огнестрельного, холодного и магического оружия. Несколько усилил и подновил структуру опознания тех, кто находится в розыске. Проконтролировал коридоры, буфеты, помещения слуг, кухню. По лестнице взбежал на балкон, огляделся, снова отслеживая весь защитный механизм магии театра. Осмотрел издали оркестровую яму, обследовал партер, бельэтаж. Недоуменно нахмурился: левая ложа бенуара пуста, что немыслимо в вечер большой премьеры! Но так и есть… По второй лестнице Карл снова спустился в фойе и оттуда прошел в партер, раскланявшись с Бризовым, который одиноко прогуливался по пустым коридорам. Улыбнулся ректору магического колледжа Марку Юнцу: тот занял странное для своего статуса место у прохода, не самое удобное и не особенно престижное.

– Твоя жена имеет привычку растаптывать врагов, – с едва приметной улыбкой отметил Юнц. – Ходят слухи, директор вчера был груб и велел больше не пускать Алмазову за кулисы. Карл, почему ты позволяешь Лене срывать премьеру? Это банальное хулиганство.

– Не банальное, – шепотом возмутился барон, вслушиваясь в голос жены, тающий звонкими льдинками на той высоте, какая Софочке и не снилась. – Как ты смеешь? Она с первого посещения Императорского мечтала здесь спеть. И если у моей Ленки есть мечта, пусть исполняется. А вот директора можно и поменять…

– Вы дикари, – скривился ректор и отвернулся, снова цепко оглядывая партер. – Все благополучно? Можно давать знак службе безопасности.

– Ложа бенуара слева пустует.

– Бризов проверяет, кто купил билеты, которые не поступали в продажу, – промурлыкал под нос старый маг, не поднимая головы и явно задействовав защиту от подслушивания. – Три минуты даю, сходи и глянь, действительно ли пустует.

Карл кивнул и двинулся по проходу меж рядами, кое-как распихивая плотно стоящих людей, во все глаза глядящих в императорскую ложу. Самые расторопные уже примерялись бросать букеты, и сидящие близ ложи в партере маги из тайной полиции – Карл знал всех четверых – морщились и жевали губами заклинания опознания внешней угрозы…

Оркестр, предав директора, начал негромко, частичным составом, репетировать в точности то, что исполняла Ленка. Послы пригибались и вжимали головы в плечи, пропуская тяжелые букеты: пусть их перехватывают чиновники пониже рангом, им-то не зазорно походить недельку с исцарапанным лицом. Сами послы старались галантно ловить более легкие и маленькие букетики, их сразу передавали Лене и складывали на перила рядом с ее перчатками.

В ложе бенуара не было никого. Правда, магия опознавала пространство как исключительно пустое. Обычно так воспринимается место, намеренно очищенное заклинанием. Чьим? Почерк мага, старательно затертый, простыми методами контроля не опознавался, но казался смутно и неуловимо знакомым. Это было странно, но не давало повода счесть ситуацию опасной. Карл недовольно прищурился, но все же кивнул охране и заспешил в императорскую ложу.

Уже покидая партер, он краем глаза отметил движение кулис. Лена закончила арию, зал взвыл. Баронесса поклонилась, села, раскрыла веер и принялась обмахиваться.

– Бис! – осторожно попросили из зала.

– Судари, да бог с вами, – негромко удивилась Ленка. Чуть помолчала, доводя тишину до совершенства. – Я всего лишь повторяю с простотой дрессированного попугая то, чему летом меня учила Алмазова. До самой малой интонации. У Екатерины Федоровны есть ученицы и получше… Если вам угодно хлопать и нести цветы, хлопайте ей и записки пишите ей. Я передам.

Баронесса звучно щелкнула веером и откинулась в кресле, щурясь от удовольствия. Зал снова загудел. Свет люстр приугас. Карл торопливо вышел в фойе, а затем на улицу. Прощупал взглядом площадь и окна домов, крыши, арки дворовых проездов. Фонари уже затеплились розоватым светом, слабым, не оспаривающим прав заката освещать город. Вечерние цветы на клумбах пахли сладко и даже удушающе приторно, сумерки пока что не обещали прохлады. Темные кроны лип главной аллеи шуршали и вроде чуть клонились к фонтанам, роняли первые листья, украшая розовую воду золотыми лодочками с тонкими черешками бушпритов…

По улице прошел на малой скорости «фаэтон» тайной полиции. Чуть погодя тяжелый автомобиль первого министра подкатил к парадному, Потапыч с женой быстро прошли в театр. И, если верить чутью, никто за ними не следил, а удача оставалась ровной и достаточно светлой…

– Мы все с ума сойдем из-за подозрительности Корша, – поморщился Карл, приходя в более спокойное и мирное настроение.

Проследил, как на улицу с бокового крыльца сбегают двое студентов из числа учеников Бризова, как следом выбирается из дверей багрово-синюшный задыхающийся директор театра.

– Точно менять? – еще раз спросил младший из магов. – Вернуть не сможем, сил не хватит. Тут объемная динамика с пси-компонентом.

– Точнее некуда-с, – обреченно махнул рукой директор. – Как условлено. Без объема вашего, просто вешайте афишку-с. В статике, как вы это называете-с.

– Масштабированная копия с настройкой под взгляд смотрящего, – назидательно пояснил тот же студент, явно набивая цену. – Эффект «лунной дорожки», пятый курс, профилирование по иллюзиям. Откуда ни глянь, афиша читается, она всегда лицом к зрителю.

– Пять рублей, это окончательная сумма, да-с, – отрезал директор.

– Можно звездочки мигающие для приманчивости…

– Не надо, у меня перед глазами уже бегают такие звездочки… – донельзя утомленным голосом пожаловался поклонник Софочкиной красоты.

Иллюзия поющей и вздыхающей дивы погасла, на ее месте соткалась из воздуха обычная афиша, сероватая, в точности подобная бумаге исходника, с рисунком и аккуратной каллиграфической надписью, исполненными пером от руки. Рядом с помпезным фасадом Императорского этот торопливый набросок, не получивший дальнейшего развития в красках и без прорисовки деталей, смотрелся неожиданно. Карл долго глядел на надпись и на портрет. Он был готов взорваться от злости, к тому же чувствовал себя обманутым, даже несколько смешным…

«Роберта Скалли. Единственное выступление»

– Пока я искал шпионов и бомбистов, женщины совершили государственный переворот, – поразился барон, снова прочтя афишу и все еще не веря себе. – Юнц ведь знал… Вот старый арьянский злодей! Не иначе нашел способ поухаживать за мамой Лео.

Сделав столь сложный вывод, барон развернулся и, не оглядываясь более, прошел в императорскую ложу. Первый министр сидел в своем кресле и норовил вежливо пообщаться с послами, смиряя рычащий бас до полушепота. Баронесса была зажата у перил, в плотном окружении цветочных букетов, которые постепенно выносились слугами и охраной. Ленка прятала за веером улыбку победительницы. Карл сел рядом, разворошив букеты.

– Вы что вытворяете? И сколько вас в заговоре? – Он склонился к широким перилам ложи, скрыв лицо в тени, а голос – в магическом мешке приватной беседы. – Роберта не должна была отделяться от тени правительницы Диваны самое малое до зимы. Мы еще не подобрали нового человека. Фактически в стране сейчас нет правительницы, мы не можем предъявить ее во плоти.

– Да ладно тебе, утром появится опять, – сквозь веер шепнула Лена. – Пойми, все само собой сложилось. Береника приехала час назад, Лео знала о времени прибытия заранее, а тут дозрел скандал с Алмазовой. И мы с твоей мамой решили… А если твоя мама Лео что-то намерена сделать, то прочие могут скромно излагать свои доводы в пустоту или просто помолчать. Только маленькая Поленька способна переубедить бабушку, но она как раз выслушала благосклонно и весело сказала: «Агу». Мы решили, что утвердительно.

Кое-как переборов приступ похожего на кашель смеха, барон отогнал вставшую перед внутренним взором сценку: бабушка Лео планирует переворот, советуясь с внучкой, которой чуть больше полугода… И вот – доагукались! Нет сомнений, именно Лео-старшая вынудила директора сменить афишу и допустить на сцену Роберту. Она дебютировала в Императорском два десятка лет назад и теперь внезапно возвратилась на один вечер, чтобы в первый раз дочь могла увидеть ее такой – великолепной, настоящей, живой… Но никак не тенью призрака Диваны, эдакой сиделкой привидения, не имеющей ни своего мнения, ни даже своего лица.

– Да, характер у мамы несколько жестковат, – отдышавшись, признал Карл. – Но такой риск, Лена!

– Никакого. Корш в курсе, сюда согнали всех, кого можно. И я чудила по полной…

– Роберта хоть знакома с…

– Слушай, а для кого я добывала партитуру? – возмутилась Ленка и снова нырнула за веер, осознав, что неосторожным признанием разрушила все сказанное раньше относительно спонтанности заговора.

– Бедный директор. Вы его сожрали, – вздохнул барон.

– Нашел кого жалеть. Он несъедобный, вот чисто вимпирь! С ним разговаривали по-хорошему, Алмазова ему вчера в последний раз пыталась объяснить: у Софьи беда с голосом. Ей нужен врач, и не абы какой. Связки для певицы – это весь ее капитал, все достояние. Тут не ругаться впору, а на поклон идти и помощи просить. Но характер – одно, а гонор – другое. Ох, Колька, меня тут вчера не было, я бы им все пояснила. Внятно. А тетя Катя что? Ее враз обидели и не постеснялись: откуда у них стыд, у свинорылых?

Штатный маг театра завершил обход сцены, появился из-за кулис и еще раз отследил настройку заклинаний оптимизации акустики. Кивнул дирижеру, прикрыл глаза, вслушался в традиционные для последней проверки звуки органных басов, ударных, а затем скрипки. Остался стоять у рампы, удивляя публику, уже притихшую и ожидающую большой премьеры.

Из-за кулис появился бледный, строгий и на редкость благообразный директор театра, деликатно откашлялся. Маг настроил и усилил звучание голоса.

– Судари и сударыни-с! – Директор говорил с легким придыханием, которое могло сойти за проявление нескрываемого восторга. – Наш театр хранит немало традиций, это одна из старейших сцен страны и, безусловно, для всякого артиста наиболее славная и значимая-с… Но и сам театр помнит каждого, кто внес вклад в немеркнущую славу Императорского, да-с. И вот сегодня мы с вами становимся свидетелями события воистину чудесного, мистически созвучного магии этой сцены и ее традициям-с.

Директор поправил розу в петлице и перевел дух. Зал зашевелился, не наблюдая мистики и подозревая подвох. Маг поднапрягся и развернул в полную высоту кулис старую афишу, оригинал которой ему подали. И следующую, и еще. Завсегдатаи загудели, узнавая тоненькую женщину со странными, чуть узковатыми глазами, словно всегда хранящими тень улыбки. Кто-то первым сказал: «Роберта». Директор оживился, указал рукой на зрителя в партере, как на своего союзника:

– Именно так-с, Роберта Скалли! Весь театр, а также ее поклонники были в отчаянии-с, когда она внезапно прервала свою карьеру, на взлете, да-с… Ее уже видели первым голосом этой сцены и прочили ей самые интересные партии. Это была утрата для нас. Но Императорский театр, – голос директора окреп, осанка обрела должную горделивость, – нельзя вычеркнуть из памяти-с, судари и сударыни. Эта сцена не отпускает, нет-с… И да, сегодняшняя главная женская партия словно создана для ее голоса-с… Того вернее, она писалась именно под голос сударыни Скалли, поскольку композитор всегда был одним из ее восторженных почитателей. – Директор хитро повел бровью. – Мы до последнего момента надеялись, но не решались объявить-с, однако теперь все сомнения развеяны, она вняла нашим мольбам, она не смогла не приехать-с, когда получила партитуру. Вернулась всего на один вечер, судари и сударыни, так что вы увидите и услышите то, что воистину неповторимо-с.

Директор значительно кивнул, маг сменил афишу на новую, уже знакомую Карлу и украшающую теперь площадь перед главным входом. Зал охнул. Карл позволил себе первым похлопать проходимцу, который столь ловко вывернул правду наизнанку и опять выглядел победителем и даже героем…

Маг и директор удалились, иллюзия афиши медленно побледнела и сгинула, занавес колыхнулся. Оркестр ожил, наполняя театр звуком и готовя слушателей к началу большого действа на сцене. Лена шмыгнула носом, полезла за платком. Даже Попатыча проняло, он крякнул и присоединился к овациям. Немногим дивам удается снова выйти на сцену после стольких лет вынужденного забвения, снова петь и быть признанными, снова ощущать то, что до сих пор помнит Алмазова, не раз сравнивавшая славу с шампанским, ударяющим в голову, ледяным и обжигающим одновременно.

Послы вежливо хлопнули в ладоши три-четыре раза и негромко попросили барона помочь с биноклями: он опытный маг, как не воспользоваться столь выгодным соседством. Карл любезно согласился припомнить полезные пустяки из общего курса оптики, хотя прекрасно знал, что по крайней мере посол Арьи сам наверняка справился бы с заклинанием. Но, как известно всякому, магия несовместима с дипломатией. Официально.

Первое появление Скалли публика встретила несколько настороженно, но голос Роберты безусловно был хорош и, сверх того, обладал чарующим тембром, находящим созвучие напрямую в душе, обволакивающим весь объем зала…

Опера продвигалась к антракту весьма успешно, зал принимал с воодушевлением и музыку, и исполнение партий, и декорации, и костюмы – все те детали, которые иногда складываются в нечто целостное и уникальное, недавно названное директором чуть высокопарно – магией сцены. Иногда, но не всегда. Вокруг Роберты чудо свершалось исправно и даже охотно. Представить кого-то иного на месте этой женщины – хрупкой, невысокой и совсем не изменившейся за годы вне сцены – становилось уже невозможно. Она не утратила дивного голоса и обаяния вечного ребенка, более чем подходящих к сегодняшней партии.

Лена несколько раз стирала слезинки, послы едва слышно вздыхали и действительно были в восторге. Барон хмурился и сердился на матушку, управляющую дворцовой охраной. На Евсея Оттовича Корша, начальника тайной полиции, и заодно – на всех врагов власти, настоящих и гипотетических, мешающих ощущать прелесть оперы, не позволяющих сосредоточиться на сцене. Надо, увы, делать иное дело: отслеживать зал. Перемещения людей, намерения, эхо эмоций. Ложа бенуара давно не пустует, сама по себе она не копит угрозы – там Береника, теперь барон окончательно разобрался в своем восприятии фальшивой пустоты, даже чуть расслабился: в присутствии птицы удачи дурное происходит редко. Но ведь, с другой стороны, следует и ее включить в число охраняемых. Любимую дочку, пусть и не родную по крови.

– Лена… – Едва занавес качнулся и зал зашумел, Карл снова создал защиту от подслушивания. – Лена, чуди как угодно, но в антракте никого не должны подводить к послам и представлять. Фредерика в курсе, поможет.

Глава 3

Ликра, Белогорск, 8 августа

Столица… Вон она, за оконцем «фаэтона». Темная, спящая. Обманчиво тихая, но даже ночью наполненная движением удачи всех оттенков и сортов. Я ощущаю, хотя мне тягостно и противно – ощущать. Но я не могу не дышать, как не могу и отказаться от этого чувства, данного птице удачи наравне с иными.

Впрочем, сейчас, после посещения театра, я словно бы наконец-то приняла себя и смирилась с неизбежным.

Но боже мой, как же я боялась себя весной! До слез. Если бы Хромов не запасал платки пачками, не знаю, чем бы дело закончилось.

Впрочем, что платки? Пустяк. Деталь. Сема во мне не сомневался. Я его изводила, я себя донимала, я на весь мир злилась, но Хромов мне и это прощал. Я расстраивалась – и волны темной удачи разрушали вокруг нас все, что подвержено влиянию случайностей. Только Семка явно не случайный в моей жизни человек. То, что нас связывает, не растрепалось, не обветшало и не рассыпалось в пыль. Не знаю, кто из фон Гессов – а я убеждена, это их проделки – умудрился присвоить мужу или жене птицы удачи титул высшего мага. Обманул все магическое сообщество, поиздевался над высокой наукой, дезинформировал тайную полицию. Никакая магия, кажется, не выдерживает моего сумасбродства. Это под силу только человеку – хорошему, настоящему – быть рядом, подставлять плечо, обеспечивать чистые платки и мягкую жилетку…

Тот, кто назвал Сему высшим магом и распространил массу домыслов по поводу его возможностей, старался не зря. Запутал он всех. И правильно сделал, и спасибо ему.

Птица удачи всемогуща в том, что касается случайностей, вариантов и выбора. Сильная птица, взрослая. Но боже мой, до какой степени даже такая она беззащитна!

Раньше я не понимала старой сказки о птице, запертой в далеком дворце южного правителя. О птице, которая способна исполнить любое желание и потому живет в отчаянии неволи, глубоко несчастная, внутренне разрушенная и приносящая просителям только горе.

Груз удачи, плотным незримым сиянием окружающей меня, я впервые взросло и трезво осознала в поезде, по дороге в столицу. Папа Карл прислал письмо и предупредил: меня официально признали птицей, мои фотографии – это неизбежно – появились в газетах. Все теперь думают, что встреча со мной решит любые их проблемы, причем без всяких усилий и затрат. Еще он писал, что птица удачи неуловима: взрослея, она обретает способность не только летать, то есть видеть вспышки и провалы большой удачи, единой для целых стран. Птица постепенно учится пребывать среди людей, сложив крылья и присутствуя, но оставаясь неузнанной. Это самое главное, чему я теперь должна научиться, чтобы просто выжить со своей удачей, которая неизбежно меньше неутолимой жажды тупой темной толпы.

Первым ловцом удачи был проводник. Пришел, принес чай, выждал момент – и деловито, сосредоточенно выдрал у меня из прически длинный волосок. На удачу. Чего уж там, повезло ему сразу… Я закричала с перепугу, чай разлился и ошпарил злодею руку, два стакана разбились, Семка прибежал с чемоданом и, не разбираясь, кулаком припечатал везение проводника. Хороший такой получился синяк, на редкость крупный и внушительный.

Вторым любителем бесплатного счастья стал начальник поезда. Он явился, едва сбежал ошпаренный удачей проводник: извинился по поводу происшествия, представил нам нового проводника, назначенного взамен прежнего, переведенного от меня подальше в другой вагон. Уже во время разговора начпоезда сообразил, кто я есть на самом деле. И вцепился удаче в хвост, то есть мне – в руку. Сын у него поступает в колледж, сестра болеет, по службе продвижения никакого, а жизнь дорожает, а…

Каким чудом наш поезд не сошел с рельсов, знает лишь Сема. Тряхнуло состав прилично. Но Хромов успел меня отвлечь и, бережно придерживая под руку, увел белого, как наволочка, бескостного и пухово обмякшего начпоезда. Семка надежно запер купе и долго не появлялся. Так долго, насколько было необходимо, чтобы ловец удачи снова начал разговаривать и понял доводы Хромова: я очень неопытная птица. Я пока что легко перевожу эмоциональные посылы в колебания поля удачи. То есть, проще говоря, мое присутствие в поезде делает прибытие в пункт назначения очень, очень большой удачей. Почти недостижимой, если меня еще раз вывести из равновесия.

К ночи вагон опустел. Не знаю, куда эвакуировали пассажиров, но я за них рада. Не пришлось людям слышать, как я кричу и жалею себя, как дохожу до позорнейшей показной истерики и даже неискренне угрожаю Хромову самоубиться и таким образом спасти от своей дурацкой удачи многострадальную родину. Не видели наши бывшие соседи, и как Семка меня воспитывает.

К утру я взяла себя в руки. Начпоезда тоже очнулся и из недр железнодорожной системы добыл проводника восьмидесяти девяти лет, полуслепого, глуховатого, не умеющего читать и не интересующегося в жизни ничем, кроме изготовления самокруток и вдумчивого их выкуривания. Между сеансами постановки в вагоне надежнейших слезоточивых дымовых завес этот дедок умудрялся готовить сносный омлет и заваривать крепчайший чай. Мы даже подружились. Это так замечательно, когда от тебя не ждут ничего особенного…

Третья напасть самоустранилась. Цыгане на станции во время пятиминутной стоянки обнаружили в поезде пустой вагон. Вскрыли дверь, ввалились пестрой гурьбой, заперли нашего проводника в его клетушке и приготовились обживаться табором в столь дивной и совсем бесплатной обстановке. Но тут в дверях злым роком возникла я, серьезная и недобрая. Старая гадалка, явно бывшая дорожница-самоучка, кое-что понимающая в удаче, подавилась предложением погадать и… И тихо, проникновенно попросила не рассказывать ей всю правду. Цыгане сгинули, напоследок одарив старого проводника махоркой и сочувствием: ему-то с нами ехать до столицы.

Я перешла к активным действиям, именно после того как осознала, что мною можно насмерть перепугать целый табор. То есть начала слушать Сему. Во всем слушать. И слушаться – тоже. Он мой высший маг. Высший просто потому, что я ему безгранично верю. И никогда не смогу пожелать дурного, а даже если пожелаю, оно Семку не затронет, потому что слова пусты. Силу имеют лишь движения души, и, увы для мира, моя душа пребывает в состоянии вулканического извержения. Я себя не понимаю, я себя боюсь. У моря, в уединении, полагала, что справилась с первым порывом полноценно раскрывшегося собственного дара. Но не учла чужих талантов доводить и донимать.

Семен взялся за восстановление порядка в моей душе с достойными высшего мага организованностью и убежденностью. Он напоил меня чаем и подробно втолковал: я, Береника фон Гесс, самый обычный паровой котел. Так проще, я ведь выросла на железной дороге, в котлах разбираюсь, спасибо деду Корнею.

Так вот, я – паровой котел. Нормальные люди – пассажиры поезда. Они перед котлом ни в чем не виноваты. Они могут пить, буянить и даже ехать «зайцами». Они вправе желать поскорее добраться до места. Они иногда не осознают роли котла в этом процессе или, наоборот, норовят оказать содействие кочегарам. Но все перечисленное меня не касается. Паровые котлы на людей не обижаются, у них совсем другое предназначение.

Я допила чай, закрыла глаза и представила себя котлом. Мне сперва понравилось. Обстоятельства, желания, варианты событий, рисунок природных зон, настроение удачи – все это топочный уголь. Я сгружаю в топку весь набор неупорядоченного и бессистемного – и произвожу из него полезную работу.

– Хромов, какое-то неженское получается сравнение, – насторожилась я.

– Вспомни Мари с ее суфражистками или ремпоезд и его ужасное равноправие в переноске шпал, – посоветовал Семен. – Реночка, у аттиков богиня победы – Ника. Женщина. Хотя война – самое неженское дело на свете. И самое неправильное… Может быть, они полагают, что женщина хотя бы способна на милосердие к поверженным врагам. А может, ее назначили богиней победы просто так, не спросясь, всего-то потому, что у нее дар. Как у тебя, Ника-Береника.

– Семка, так что же делать?

– Принять то, что ты не можешь изменить при всей своей удаче. Ты птица, и твое дело некому более передать. Ты должна работать. Как котел: надежно, по возможности с высоким КПД, без взрывов и накипи. Ты – котел, все прочие – пассажиры. Между вами нет ничего общего. Они даже не видят тебя, они просто купили билеты на поезд. Когда ты сможешь отделить себя в сознании от толпы, ты станешь неопознаваема. Это теория высшей удачи, зрелой. Записи Карла Фридриха. Мне твой папа отдал их весной, я изучаю.

– Хромов, а ты кто? Машинист?

– Примерно так. Состою при котле, – подмигнул этот тощий журналюга, который на кочегара или машиниста никак не тянет. – Я стараюсь сделать все возможное, чтобы ты не взорвалась. И чтобы поезд двигался по путям.

– Так что мне делать, когда они в волосы вцепляются или…

Хромов тяжело, со всхлипом, вздохнул. Я испуганно замолчала и развела руками – прости…

И мы начали все сначала. Я котел, я произвожу перегретый пар – чистую удачу, даже не имеющую знака до того, как она поступит в «привод». Я котел по своей сути, а Береника фон Гесс, едущая в купе и мило улыбающаяся другим пассажирам, – просто человек. Она не виновата, она тоже пассажир. Как все. Она от прочих неотличима, разве может хоть кто-то в ней рассмотреть и опознать птицу? По каким признакам? Мало ли на свете темноволосых худеньких девушек? Других примет нет. Даже имя ничего не дает, к тому же при наличии самого начальника тайной полиции в числе хороших семейных друзей можно получить другие документы. Птице это даже положено по статусу.

– Значит, прощай, беззаботность, – нехотя признала я очевидное.

– Ника, человечек с крылышками, неужели ты все же заметила, что детство кончилось? – пожалел меня мой высший маг и погладил по голове. – Прости, но именно так. Детство кончилось. Твои родные приложили немало усилий, чтобы оно оказалось достаточно длинным и счастливым. Приедем в столицу, нас встретит господин Корш, лично. А может, даст денек погулять и только потом вызовет, он добрый. Но в любом случае при встрече Евсей Оттович сообщит нам много сложного и не особо приятного. Он обязан оберегать птицу, а ты, птица, обязана сотрудничать с целым рядом ведомств. С тайной полицией и военными в том числе. Каждая птица имеет статус тайного советника, это было заведено еще во времена империи. Жалованье соответствующее. И обременительный долг перед родиной.

– Семочка, мне опять страшно.

– Почему? Долг есть у каждого. Просто одни всю жизнь норовят его избегать, а другие честно признают условия договора… Рена, ты очень нужна. Мы с Карлом беседовали перед отъездом на юг. Он сказал, что птицы с таким значительным даром, как твой, редко рождаются и взрослеют в спокойное время, когда в них нет острой надобности.

И тут мне стало совсем плохо. Пока я бушевала вулканом и старалась спасти ближайшее окружение от себя самой, как-то и не задумывалась: а зачем в мире существуют настоящие взрослые птицы? Пока я была желторотиком и пищала глупости, оберегаемая родными, этот вопрос не имел смысла. Что я могла?

Если точно припомнить… Сначала я видела только рисунок поля удачи и постепенно училась распознавать мощность всплесков и провалов. Это было года три назад, еще когда я жила в ремпоезде.

Потом я осознала свою способность влиять на удачу локально. Нет, не так. Сперва пришло умение использовать карту поля удачи, когда я почти бессознательно спасла саму себя в сложных обстоятельствах. Меня пытались убить, и без своего дара я бы ничего не сделала одна против тех двух полупьяных дурочек, решительных до безумия, завистливых и к тому же вооружившихся длинным сапожным шилом… И стрелять я научилась с закрытыми глазами, отпуская руку и целясь наудачу, – для других это глупость и пустые слова. Но не для меня.

Качественное изменение произошло позже. Я тогда впервые попробовала менять знак чужой удачи, избавив отца от проклятия. Расплатилась за новое умение временной утратой дара и пониманием того, что видеть поле удачи двух сотен жителей ремпоезда и большого города, не говоря о целой стране, – это очень, очень разные уровни.

Наконец меня загнали в угол и выстроили обстоятельства так, что для удачи вроде бы не осталось места: все варианты просчитаны заранее и все пути «счастливого избавления» заблокированы. Я могла умереть – или взлететь. То есть обрести веру в своего мага, который взрослой птице просто необходим. Я в первый раз отдала ему право выбирать в условиях отсутствия выбора. И оказалось, что для нас двоих нельзя заблокировать все варианты.

Я по возможности внятно пересказала свои рассуждения Хромову. Он не спорил.

– Рена, в теории можно заблокировать даже пару «маг – птица». Но именно в теории. На практике это действительно очень сложно, а то и невозможно. Ты взлетела, ты теперь не какой-то простой и малосущественный статист, не принимаемый в расчет. Ты очень важная, – он улыбнулся, – птица в большой игре. Убивать тебя даже пробовать не станут, оценив сполна невезучесть тех, от кого ты отворачиваешься, пусть и посмертно… Но подчинить и использовать взрослую сильную птицу захотят многие. Смысл пары «маг – птица» очень тонкий, сложный и всегда разный. Никто не знает заранее, как сложится следующая пара.

– Карл Фридрих являлся высшим магом. И его птица была…

– …сильная, властная, склонная к практичности и торгу, временами она мечтала о титуле императрицы, – отозвался Сема, явно повторяя слова моего отца. – Карл был ее совестью и ее спонтанностью. Он помог ей остаться человеком и не утратить живость души. Птица, теряющая себя, теряет и свою удачу.

– А ты?

– Рена, а я тебя просто люблю, – как-то буднично сообщил Хромов. – С душой у тебя все в порядке, живее некуда. С логикой похуже, с пониманием большой игры и того ужаснее. Быть может, не так уж плохо, что я не маг и даже не инженер, а всего лишь журналист-недоучка. Я умею искать факты, сопоставлять и сомневаться. При должном везении, которого у тебя предостаточно, мы постепенно составим интересную пару. Главное – не торопиться. И для начала научиться складывать крылья. Отдыхать.

– Семочка, это ты мне предложение сделал?

Хромов рассмеялся. Видимо, я его действительно потрясла чисто женской логикой, всегда выискивающей не то, что должна искать логика нормальная. Он пожал плечами:

– Ренка, мы ведь договорились. Пока ты сама не сочтешь себя взрослой, никаких разговоров на эту тему. Но потом… Боюсь, если я не сделаю тебе предложение, нас поженят указом Платона Потаповича. Без права отказа и замены приговора на другой вид наказания вроде безобидной северной каторги.

– Повезло мне. Бризов так и говорил: ты монстра, Ренка, и не найти тебе мужа без вмешательства магов и тайной полиции.

Хромов усмехнулся, частично признавая мудрость своего приятеля Лешки. Что-то собрался сказать, но тут в дверь купе постучали. Деликатно так, с заведомым страхом перед моей удачей, которая может запросто сменить знак.

Я прикрыла глаза. Я – котел. Или птица. Вот еще незадача! Вы летающий котел видели? Неудачную Сема выбрал аналогию, ну да ладно. Я – птица. Я в небе, плыву и гляжу на поезд, на котел паровоза, на расстилающиеся слева от путей жирные плодородные поля Синильского уезда, уже оправляющегося от засухи. На лежащие справа за большой рекой пески Таврского уезда. Общая удача ровненькая, блекленькая, и только нитка железной дороги звенит сплетением судеб и обстоятельств.

– Войдите, – вежливо предложил Семен, солидный обозреватель «Столичного курьера».

Я открыла глаза и кивнула. Ну вот, отделилась от толпы, вроде бы успешно: птица сидела где-то на котле, а Береника фон Гесс пыталась быть человеком. Неприметным. Начпоезда опасливо заглянул в щель, покосился на Хромова, на меня. Просветлел лицом и скользнул в купе. Молитвенно сложил пухлые ладошки, закатил поросячьи глазки и расплылся в улыбке. Ага, жизнь дорожает. Уж кому сетовать на недоедание, но только не начпоезда на южном, самом богатом направлении, да еще летом. Как это у него от улыбки щеки не трещат!

– Сошла на станции? – шепотом уточнил начпоезда, вздрогнув и оглянувшись на дверь смежного купе. Дождался ответного кивка Семки, снова заулыбался: – Вот счастье-то… Семен Семенович, вы уж не обессудьте, совет надобен, я и явился в надежде. Билетов-то народец докупил многовато, а тут чудище окопалося. Откуда мне хоть два купе раздобыть? Но ежели она сошла… Уж эта барышня куда приятнее, не кричит криком, не рычит тоже.

Начпоезда смутился, покашлял. Я не кричала и не рычала, я сидела статуей и себе не верила. Он меня видел и опознал, он глядел мне в глаза и просил пристроить родичей и вылечить сестру. И теперь он же в упор рассматривал, но не узнавал во мне меня.

– Проводника в вагон определю еще одного, вам с барышней изыщу деликатесный ужин, с цесарочкой и франгосским сладким, – суетился начпоезда, изгибаясь перед Семкой подобострастно и уважительно. – Два бы купе, господин Хромов. Ну, ежели только чудище не вернется, да-с…

– Не вернется, за ней ночью прилетали маги, – серьезным доверительным тоном сообщил Семка, не допустив на лицо и тень улыбки. – На секретнейшем скоростном дирижабле. А это невеста моя, Бекки. Извольте познакомиться.

– Весьма рад-с, – расцвел начпоезда. – Значит, заселяю людей, коль беда миновала. И еще тонкость сударь, вам телеграмма, да-с.

Семен прочел текст, поблагодарил начпоезда и еще раз заверил: чудище увезли насовсем. О моих правах на место в купе, принадлежащее Беренике фон Гесс, никто не спросил. Видимо, столичным журналистам их репутация позволяет свободно менять барышень-спутниц во время путешествия. Когда дверь закрылась, Хромов передал мне телеграмму.

«Вам предоставлена ложа Императорском театре восьмого августа тчк Присутствие обязательно тчк Автомобиль заказан тчк Ожидается сенсация тчк Редактор Лео».

– Моя бабушка Лео еще и редактор? – не удивилась я.

– Твоя бабушка темнит. Затеяла нечто важное, явно для тебя старается. – Семен протяжно зевнул. – Завтра разберемся. Ренка, как я устал ждать взрыва котла удачи. Ты уж сама немножко за собой последи, ладно?

Я старательно заперла дверь и пообещала не спускать глаз с чудовища. Купе у нас шикарнейшее, из двух комнат, такое одно на весь вагон. Сема улегся, накрылся пледом и мгновенно заснул. Мне даже неловко стало. И его допекла…

Дав себе слово не чудить, я села у оконца и стала глядеть на благополучные поля Синильского уезда. Где-то там, в пыльной зелени невысоких плодовых садиков и поникших, утомленных жарой парков, прятался пансион. Давным-давно, две жизни назад, Ренку, безродную девчонку из ремпоезда, желали отправить туда на учебу. И казалось: вот она, большая дорога в светлое и интересное будущее. Но не сбылось: я видела пансион мельком, мы забрали из заведения мою подругу Тому и отбыли. Ничего я не разрушила и никого не пришибла своей удачей с сомнительным знаком, легко перескакивающим с плюса на минус. Я даже немного поднапряглась и выровняла общий природный фон, снижая угрозу повторной засухи.

Снова принялась размышлять. Так все же: зачем нужна птица? Что я могу такого, что не под силу папе Карлу, опытному магу удачи? И чем уникален мой дар? Папа знает гораздо больше о чистой случайности, спонтанной, описываемой математической теорией вероятности. Папа разбирается в тонкой и неалгоритмируемой идее судеб. Он знает пределы возможностей магической, неспонтанной удачи, умеет ее концентрировать и направленно применять для коррекции обстоятельств и формирования нити событий. А что я? Раньше могла примерно то же, но вслепую и с детской простотой, граничащей с дичайшей самоуверенностью.

Но я взлетела. То, что прежде казалось близким и главным, стало лишь едва различимой пылинкой в едином полотне карты удачи, такой сложной и огромной, такой изменчивой, подвижной и объемной, что уследить за ней трудно даже мне. Я вижу столь многое, что уже и не знаю точно, как управляться с эдаким потоком знаний и домыслов, впечатлений и предположений. Я совсем утратила представление о знаке удачи – базисном понятии теории высшей магии. Как я могу сказать, положительно или отрицательно то, что всегда неоднозначно? Я способна выделить в общем узоре отдельную прядь волокон. Например, ориентируясь на личность. Да взять хоть начпоезда! Вот его прядь. Больная сестра… Не особенно сложно чуть поворошить нити, подтянуть понадежнее встречу с хорошим врачом, она видна и не вызывает сомнений. Но стоит ли? Нет однозначных перемен. Потяну нитку, вся прядь ляжет иначе, создастся целая путаница событий. Какие-то петли выровняются, другие захлестнутся. Даже навскидку я вижу после наиболее простых вариантов изменений – таких в данном случае три – скручивающиеся неприятнейшим образом тени ссор, разлук и иных проблем. Если я не вмешаюсь, то есть не будет особенного и очень толкового врача, – не будет вспышки света удачи, но ведь не залягут и тени неприятных и неизбежных перемен. Все останется ровненьким, никаких локальных повышений плотности изменчивого. Его сестра поправится сама, небыстро, но уверенно, и пройдут мимо, не затронув семью, и призрачные возможности, и почти реальные уже, поскольку я их заметила, угрозы и беды…

Почему люди не понимают: я не могу дать им ничего даром! И за деньги – тоже. Удача – всего лишь указатель на дороге судьбы, не более того. Один из многих иных указателей… Но пройти по дороге им все равно придется самим. Начпоезда чем меня разозлил? Он видел мою удачу сказочной тройкой, а себя – богатым барином, оплатившим поездку до места назначения: кучер заломил шапку, свистит разбойником, кони хрипят и рвутся вперед, кнут щелкает. Все делается само собой, просто потому, что я, птица удачи, выслушала и кивнула. Он меня за руку поймал, сжал ладонь посильнее, попросил жалостливо – и удача явилась, и сбылось все главное в жизни.

Как же он не понимает: я действительно чудовище, и куда более страшное, чем ему показалось! Имя мое, сама встреча со мной, даже намерение попросить меня о важном, создают ложные надежды, рождают самоуспокоение и самоуверенность. Сбивают с пути и делают цель недостижимой! Не по моей вине, но и невиноватой я себя счесть не могу, ведь я есть, и я обманываю слабых и жадных самим фактом своего существования. Лови удачу за хвост и позабудь страхи! Люди так думают, люди всегда любили сказочки про золотых рыбок и котелочки, неутомимо варящие кашу из ничего, дарующие право на праздность, лень и душевное ничтожество.

Я прошла через свое купе, хлопнула дверью, села на край дивана рядом с Хромовым:

– Ты спишь?

– Уже нет.

– Семка, зачем я такая живу на свете? Было бы лучше, если бы они только на себя надеялись. Они же к магам удачи не лезут в дом с просьбами.

– К магам не лезут даже самые отчаянные недоумки, – согласился Семен. – Маг в сознании обывателя, Реночка, – страшный зубастый хищный зверь. А ты – совсем другое дело, ты золотая рыбка. Крюк под жабры – и на солнышко, и уже ты должна просить их: «Отпусти на волюшку, все сделаю», – заныл Хромов, потянулся и сбил плед до пояса. – Ты, Ренка, существуешь не для строительства дворцов и пожалования столбового дворянства. Ты гарантируешь нам надежду на мир.

– Это как?

– Самое темное и беспросветное зло для страны, а часто и для целого ряда стран – война. Но происходит подобное, когда все игроки большой игры перешли критическую точку невозвратности, – совсем серьезно сказал Хромов. – Ты, Ренка, по идее способна видеть и эту точку, и еще много чего важного. Большие последствия иногда проистекают из очень мелких поводов и при неявных истинных причинах.

– Хромов, мне опять страшно. Да что же это такое? Семка, я ведь не трусиха.

– Это действительно страшно, – кивнул он. – Никто, даже птица, не может гарантировать разрешение противоречий. Но дать надежду способна только ты.

– Семка, так у нас мир. Везде вокруг.

– Именно так все и выглядит, – не стал спорить Хромов. – Реночка, мы едем в столицу. Бабушка Лео готовит нам приятный сюрприз, папа и мама тебя ждут, брат Санька ждет, малышка Полюшка ждет. Потапыч мечтает сразиться в бильярд, его Ромка разучивает цыганский романс и поет Надюхе… Кузен Рони небось опять купил тебе перчатки и намерен подарить, и я подозреваю его в худшем: он слишком ценит шпионские игры и готов от всей души объясниться в любви тебе, птице, как их важной составной части… Мари завалена делами, но почти наверняка у нее уже имеется действующий активный кружок суфражисток. Она тоже тебя ждет. Думай о хорошем.

Мне понравилось, как он всех наших уютно расписал и представил, словно рассадил с нами за одним столом в этом вот купе. Страхи сгинули, и вагонная пустота исчезла. В коридоре смеялись и переговаривались, старый проводник шаркал и просил уступить дорогу, молодой суетился и собирал заказы на ужин, часто и звонко повторяя: «Да-с»… Все узоры удачи за окном были такие обычные, знакомые, не опасные. Простенькие.

Поезд прибыл на центральный вокзал ранним вечером. Солнце, низкое и рыжее, плыло в розовом небе за высокими стрельчатыми окнами. Наши длинные тени шагали, циркулями ног вымеряя пространство до дальней стены. Поездов на главных путях было мало: начало августа… Сейчас люди еще не думают о возвращении с юга, а составы с отбывающими на отдых обычно отходят утром, они уже далеко.

Зато совсем рядом знакомый мне маг-дознаватель Петров, – встает из-за столика в нашем с Томой любимом кафе «Свисток», – мимо которого незаметно не проскользнуть к выходу из вокзала.

– Семен, сударыня Бекки, – со смесью вежливости и панибратства приветствовал нас он. Подхватил второй чемодан, разгружая Сему. – Быстро, за мной. Госпожа Леопольда приказала не задерживаться. Она очень строга.

Мы покинули вокзал и выбрались на площадь, в городской шум. Я уже забыла столицу за лето, да и прежде была, прямо скажем, настоящей провинциалкой. Я вцепилась в руку Хромова, который в любом городе свой, и не стала глазеть по сторонам. Даже не позволила себе рассмотреть витрину ателье Ушковой, где наверняка есть что-нибудь занятное из осенней коллекции. Если так, то пропала Ренка: разинет рот и будет охать, становясь для всех заметной и собирая толпу. Петров впихнул чемоданы в огромный «фаэтон», разместил нас в салоне. Торжественно вручил конверт и побежал заводить машину.

Большой конверт. Я вытряхнула его на сиденье. Внутри еще несколько конвертов. В одном паспорт на имя Бекки Винье, переселенки из Западной Аттики. Чек солидного банка и еще какие-то важные бумаги, я не глядя сунула Хромову. Он из нас двоих уж всяко организованнее.

Второй конверт – с печатями и такой угрожающе жесткий, что сомнений нет: в нем лежит нечто до жути официальное. Отпихнула туда же, Хромову. Он мой маг, пусть волшебным образом во всем и разбирается.

Третий конверт – малый, узкий, с рисунком Императорского театра в уголке и надписью от руки. Все билеты на лучшие места так выглядят, в них указаны имена получателей. Я от Семы знаю, сама-то подобной роскоши ни разу не видела. Развязала шелковую ленточку и, заранее радуясь, извлекла сокровище:

– Сема, мы с тобой вдвоем занимаем целую ложу! Бабушка нас балует.

– Едем прямо к театру, – буркнул Петров. Он уже вырулил с площади. – Инструкция такова: у служебного входа вас ждет Алексей Бризов, он и проводит прямиком в ложу. Госпожа Леопольда там, все прочее она пояснит сама.

Я оглохла от шума привокзальной площади, оробела от роскоши театра, обилия новостей… и понятия не имела о том, что все это мелочи по сравнению с главным. Бабушка сидела в ложе строгая и серьезная. Прежде я видела ее всего раз, но узнала. У всех фон Гессов – настоящих, конечно, по крови – порода читается сразу: широковатый подбородок, чуть длинноватое лицо и неизбежные искорки легкой бесшабашности во взгляде.

– Ренка, дай обниму! – Бабушка меня встретила так, словно мы были знакомы всю жизнь. – Сядь. Твое дело сегодня – держать себя в руках, потому что там, в императорской ложе, будет чудить твоя приемная мама Лена. Она мечтает спеть в этом театре и от своего уже не отступится.

В маме я не сомневалась. Охотно кивнув, рассмеялась – и получила от бабушки шутливый подзатыльник.

– Рена, ложа обработана магией, и весьма основательно. В зале много людей. Кое-кто из них не должен тебя видеть. У некоторых имеется дар магов, поэтому ты должна тщательно скрывать свое отношение к близким. Повторяю: держи себя в руках. Акустика здесь сложная, звуки улавливаются хорошо. Молчи побольше, ладно? Итак, там будет петь твоя мама Лена. А здесь, – Леопольда указала на сцену, – когда Лена своего добьется и я дожму все прочее, вместо дебютантки Софьи станет петь Роберта Скалли. Твоя настоящая мама, кровная.

Хорошо, что я уже сидела и сползать мне оказалось некуда. Коротковатая спинка кресла поддела под лопатки, я задохнулась и замерла. Сема сразу оказался рядом, накинул мне на плечи кофточку, подвинул свое кресло и уселся поближе, чтобы надежно обнять меня за плечи. Так сказать, предоставил жилетку. Я воспользовалась. И платок у него забрала, всегда не хватает своих: то ли я плаксива, то ли платки слишком уж маленькие… Пока я всхлипывала, шептала: «Как же так?», изо всех сил сдерживая голос, Леопольда исчезла.

Люди проходили в зал, рассаживались или принимались вальяжно прогуливаться. При виде знакомых чуть напоказ замирали и позировали, возвышая голос, раскланиваясь или игнорируя. Семен шептал мне в ухо, называя имена некоторых и рассказывая о них свои, газетные, сплетни. То есть успокаивал.

Когда мама Лена прошла в первый ряд императорской ложи, я уже затихла и сосредоточенно обдумывала свою слезливость. Не ограничь меня бабушка в праве пошуметь, я бы, пожалуй, и не плакала. Ненавижу эти задавленные проявления чувств. Рвутся они, выхода ищут, а горло перехвачено – ни крикнуть, ни даже охнуть, одни слезы и остаются. Никогда за всю свою сознательную жизнь я не видела маму, не помню ее совершенно. Даже младенческое неразумное чутье, какое есть у некоторых счастливцев, – по крайней мере сами они настаивают, что есть, – не сохранило скрытого ощущения той моей матери, Роберты. Единственный образ, возникающий при слове «мама», – это образ моей Ленки. Леночка, мама Лена, мамочка. Ее руки, ее платье, всегда аккуратное и неновое во времена ремпоезда. Ее рыжие волосы, свитые самой природой в тугие пружинки сплошного солнечного сияния. Ее глаза, ее голос, ее запах. Обороты речи, привычки, сказки, смех, брань, пение, выговор – все это моя мама Лена.

Я хорошо помню тот день, когда узнала о своей кровной матери. Не бросала она меня, наоборот, всегда искала и помнила. Только не судьба нам даже повидаться. Она ведь пятый год носит на себе личину правительницы. Это одна из величайших тайн нашей страны: причина бессменности правления и неизменности облика Диваны на протяжении нескольких поколений… Целая череда неслучайных случайностей привела к нынешнему положению дел. Дивана была птицей и не смогла взлететь иначе, как ценой жизни. А я вот взлетела и освободила ее из плена давних ловчих силков магии. Но дальше-то что? Попробуй объяви: нами правит призрак. Я прошептала эту фразу без звука, одними губами. Прикрыла глаза и в первый раз увидела иной узор: именно тот, какой и подобает изучать и наблюдать взрослой птице.

Глава 4

Ликра, Белогорск, 9 августа

Иногда и первый министр может позволить себе работать дома. Сюда проведены телеграф и телефон. Курьеры из дворца добираются за двадцать минут, большая зала при библиотеке позволяет собирать совещания. А соседство с особняком фон Гессов делает дом практически неприступным для злодеев. Ничтожна вероятность того, что при любом уровне проработки плана исполнитель увернется от магов охраны и останется незамеченным для декана магического колледжа Карла фон Гесса, который входит в тройку сильнейших и опытнейших магов страны… Но если чудо произойдет, злоумышленника уничтожит Фредди-старший. Фамильное привидение – уникальный сторож: неподкупный, не нуждающийся в сне и отдыхе, не ограниченный людскими слабостями. Ему и ночь светла, и стены прозрачны и проницаемы.

Все это замечательно и позволяет не беспокоиться за семью. Даже после трех покушений, последовавших с начала весны одно за другим. И ведь столь настораживающий счет идет только по состоявшимся покушениям, не предотвращенным еще на этапе подготовки, хотя тайная полиция Ликры по праву считается едва ли не лучшей в Старом Свете. Тем более теперь, когда господин Корш завершил ее реформу и налаживает систему внутреннего контроля за своими же людьми. Особенно за магами.

Всякому известно, что роль магов в шпионаже и терроре пассивна. При должной обработке любые заклинания или предметы с особыми свойствами рано или поздно выдадут почерк и след личности мага, который их создал. Число наделенных талантом и прошедших обучение невелико, все они на учете, слепок личности и магический почерк каждого известны и хранятся в архиве… Нет, маги работают иначе. Они передают сведения без телеграфа и телефона. Они копируют тайные документы, маскируют присутствие нужных нанимателям людей там, где их не должны видеть ненужные. Наконец, маги составляют костяк систем личной охраны. Мало какое оружие способно сравниться по эффективности, точности, мощности и избирательности с боевым стихийщиком приличного уровня, к тому же неприметным, что весьма ценно.

Платон Потапович глянул на тщедушного сутулого старичка, клюющего носом в сладкой послеполуденной дреме. Там, за окном – сад. Мало кто знает, отчего прижился на доходном месте садовника Пеньковых человек нерадивый, подслеповатый, склонный допускать цветение крапивы и случайно губить сортовые розы. В шестьдесят восемь нетрудно слыть чудаком и сонным лентяем. Это для молодого человека щуриться и прикрывать глаза странно, вмиг заподозрят поисковика. Впрочем, садовник является таковым лишь по дополнительной специализации, его основная стихия – огонь, вспомогательная – вода. Столь гремучую смесь только Марк Юнц решается культивировать в учениках. И начал испытания с этого своего студенческого приятеля, человека опытного, ценного, но утомленного охраной дворца с его пылью и скукой. Зато на новом месте он счастлив: постоянно находится на свежем воздухе и разнообразит свой досуг, посещая библиотеку, изучая садоводство или помогая в автомастерской фон Гессов. Даже завел с недавних пор двоих учеников: цыгана Макара наставляет в инженерном деле, а Александра, младшего из магов семьи фон Гесс, – в работе со стихиями. Но главная страсть старого мага – дрессировка собак. Доберманы стали для садовника настоящей радостью, ведь служат не за страх и не во имя подачек, любят не по приказу, а всей душой.

Садовник и теперь сидит на складной скамеечке у самой калитки. Рядом в траве лежат Саня и Ромка – виднеются лишь зеленые голые пятки обоих мальчишек. Зато псы – вон, замерли, дрожа обрубками хвостов. Ждут распоряжений.

Потапыч усмехнулся и нехотя отвернулся от окна. С долей отвращения посмотрел на толстую папку с бумагами. Посольские дела. Ложь, полуправда, тонкие намеки и изящные предположения, не дающие настоящего понимания и главной правды. Старый Свет неспокоен, зреет в его недрах гнойник… Но где и когда он явно вскроется? И как понять, для чьей пользы делаются намеки? Посол в Аттике жалуется: верфи загружены новосветскими заказами – а зачем вдруг понадобились корабли? Торговля-то второй год усыхает, ей всякая неопределенность во вред. Или военный советник, командированный во Франконию, – пишет сплошными недомолвками, но так часто упоминает «трудную осень», что на душе темнеет.

У входа зажужжал звонок. Потапыч глянул в окно: садовник по-прежнему кормил доберманов и в сторону парадного даже не покосился. Угрозы никакой. И прибывший не из дворца…

Слуга заглянул в залу, вопросительно покосился на Фредерику: можно ли беспокоить Самого? Та чуть заметно сузила веки, давая разрешение. Минутой позже поднос с визиткой оказался у подлокотника кресла хозяина дома.

Платон Потапович прочел имя и задумчиво кивнул, соглашаясь принять гостя, не самого желанного и даже нежданного. Фредерика, разбирающая свои бумаги на большом столе, выругалась на арьянском: она предпочитала именно этот язык для выражения отрицательных эмоций.

– Фредди, ты сегодня мрачна, – возмутился Потапыч. – Я дома, без всех своих советников, просители не стоят перед особняком в три ряда, наш Ромка еще никому не продал мою шубу, не сбежал в табор и не приволок в парк танцующего мишку. Что же не так?

– От большого призрачного ума Дивана распорядилась пустить в открытую продажу паи завода, – скривилась Фредди и зло, со стуком, выставила на стол огромную коробку. – Кто меня дернул за язык, этого и маги не скажут. Но я сама объявила открытый выбор названия для модели сперва среди пайщиков, а после и более общий.

– Все газеты писали о твоей щедрости, – с явной насмешкой хмыкнул Потапыч. – А я сразу сказал: бабья дурь безмерна. Но ты в ответ ругалась точно так, как сейчас. С изрядной изобретательностью. Ежели еще ответов подождать, автомобиль в производство можно и не запускать, арьянцы утянут все, что есть смысл воровать. Не они, так эти ловкачи новосветские. Невозможно всем миром придумать что-то толковое, но ты желала создать машине известность и заводу – репутацию. Ты преуспела, теперь расхлебывай эту вонючую коричневую удачу самой большой ложкой.

Фредерика перестала копаться в коробке и недоуменно глянула на мужа. Обернулась к дверям зала, увидела Надю, приемную дочь, и рассмеялась, наконец-то сообразив, почему Большой Мих не изволит применять более прямые и удобные названия для бабьей глупости…

– Надюшка, – улыбнулся Потапыч, прошел через зал и подхватил дочь на руки. – Помоги мамке. Она, вишь, дурное дело учудила. У нее полон ящик ответов и, полагаю, ни одного годного. Я же просматривал. Наш народец как только машину не желает назвать. То ли подначку копит, то ли и впрямь без ума пишет. «Золотая рыбка», «Гореслав», «Тройка» и даже «Пряник»… Ну как эдакое продавать? Да еще иноземцам. Подойди и сделай так: закрой глаза и вытяни мамке удачную бумажку.

– Пап, так во мне нет никакой удачи особенной, – сообщила Надя то, что знали все маги, проверявшие способности девочки.

– Надюха, ты папу слушай, – засмеялся Потапыч, воодушевляясь. – Иди и тяни. Потому как на всю коробку нет ни единого годного названия. И вся удача наша в том, чтобы мамке это в один день доказать. Иначе Фредди себя изводит, по сто раз перебирая глупости и сомневаясь. Да сверх того ругательные слова шипит столь яростно, что мне в каждом из них мнится магия. Икает народец, ох как изрядно икает, если моя Фредди злится.

Надя кивнула, подошла к коробке, встала на цыпочки, поводила рукой в шуршащем ворохе бумаг – писем, телеграмм и записок, переданных секретарем. Фредерика выпрямилась, потерла поясницу, прошла к креслу и наконец-то глянула на имя гостя, уже наверняка ожидающего мужа в кабинете. Недовольно поморщилась, признавая день не самым удачным. Надя между тем закончила щупать листки и уверенно вытянула один. Все еще жмурясь и не подглядывая – ее ведь попросили о важном – передала отцу.

– «Жар-птица», – прочел Потапыч. Расхохотался. – Фредди, это явно лучшее, что есть в коробке, Надюха молодец. Сожги прочие бумажки и решай хоть с Мари, хоть с пройдохой Макаром, хоть вон с садовником фон гессовским и нашим заодно, годится ли название.

– Да, выбрали, – задумалась Фредди, опасливо глядя на листок.

– Хорошее имя, гордое, звучное, – сохраняя на лице серьезность, кивнул Потапыч. Поправил костюм, убрал деловые бумаги в портфель, звонко щелкнул замочком. И добавил ровным тоном: – Сокращенно для первой модели, значит, получится «ЖП-1». Самое оно. Точнее некуда, в сем имени критически накоплен и ловко упакован весь смысл выбора великим вече, иначе именуемым базарной толпой.

– Платон! – почти всхлипнула Фредди, махнула рукой вслед мужу и рассмеялась.

Потапыч не обернулся. Он уже шагал по коридору, стараясь сохранить в душе остатки мирного домашнего настроения. Ведь даже первый министр должен иметь право на отдых. Хоть иногда, изредка. Правда, стремясь к отдыху, не следовало закладывать две новые магистрали железных дорог в ближний план. И затевать большую земельную реформу вряд ли стоило. А уж слушать Мари с ее суфражистскими идеями всеобщего образования… Вдобавок план электрификации привел в бешенство всех магов, поскольку грозил сокращением полезности бытовых заклинаний и государственных заказов на освещение, передачу сообщений и иные услуги. С недавних пор слово «телефон» у стихийщиков стало едва ли не ругательным.

Даже Юнц изрядно зол, хотя и признает: легкий заработок привел к деградации магической науки, сокращению объемов и качества теоретических и перспективных изысканий. Маги давно сделались нахлебниками, все это знали и молча принимали как данность, пока не явился Платон Пеньков, задумавший устроить большую пользу для страны. Куда удобнее было бы довольствоваться немалой выгодой от места первого министра – для себя лично. Ему, видите ли, интересно ломать и крушить. Его не зря еще в железнодорожном ведомстве прозвали Большим Михом. Лет двадцать назад арьянцы в лицо рассмеялись бы тому, кто осмелился бы оспорить их лидерство в котловом деле. Что скажут еще два десятка лет спустя…

Потапыч тяжело повел плечами и вздохнул с рычанием. Надо дожить, чтобы услышать. А это непросто. Каждая перемена – это новый враг. И не один! Каждая неудача – радость кому-то, но всякий успех – и того хуже, почти преступление. Успех – слишком уж многим неродной, следовательно, именуемый неудачей. Дело первого министра велико, оно половине столицы спать не дает, разжигает нешуточную зависть. Взять хоть нынешнего неурочного гостя. Когда двадцать лет назад прежний министр, предшественник Миха, затевал реформу на железных дорогах, нынешний гость был рад. Да и Платону, еще не прикипевшему душой к главному делу жизни, Соболев доводился первым другом, опорой и деловым компаньоном. Надежнейшим. Наилучшим. Несомненным… Да, чудил лихо и порой люто, но кто по молодости не грешил, тот просто родился стариком! Так говорил сам Потапыч, выслушивая осторожные советы приятелей присмотреться ко Льву повнимательнее.

– Чего мне не хватало после нашей грызни и окончательного разлада, Лева, так это дымного духу, – по мере сил мирно буркнул Потапыч, распахивая дверь кабинета и ныряя в голубоватое облако запаха дорогих новосветских сигар.

– На дым пока деньжат не жаль, – усмехнулся бывший друг. – Не хватало сигарного запаха, так позвал бы меня да со мной и обговорил дела. Но ты ж заматерел, ты ж удачу за хвост схватил и благодеяний старых друзей не помнишь…

– Это ты что брякнул, грива облезлая? – без особой злости рыкнул Потапыч, рухнул на диван и недружелюбно уставился на Льва. – В долговую тюрьму меня твоими благодеяниями упекли по молодости, помню. Жене моей первой о загулах моих тоже не чужие благодетели рассказывали, и это помню. Я, Левушка, ничуть на память не жалуюсь. Ежели сомневаешься, могу кому след предложить наше прошлое встряхнуть от пыли и учесть долги наново. Только за тем ли пришел? Ох не зли меня, Лева. Сидишь на своих рельсах, монополию на производство захапал и нового видеть не желаешь. А потом и это мне в упрек поставишь, когда я броню у франконцев куплю. Твоя-то, угорской выделки, хуже картона. Отчеты читал? Или все недосуг, опять бабы новые, а мысли старые?

Соболев неторопливо осмотрел тлеющую сигару, выдохнул дым колечком и проследил, как оно растворяется, теряет форму. Немного успокоился и покосился на бывшего компаньона:

– Бабы – они и есть бабы, чего в них нового? Долги – и того скучнее. Денег хочешь – а подавись, отдам. Может, и был должок, пустяшный. Не в деньгах дело. И не тебе, Мих, попрекать меня неблагодарностью. Восемнадцать лет назад ты ограбил меня. Все. Точка. Из долговой ямы вылез, я сперва и не понял как… Я тогда добрее был. Моложе. Глупее. Пятеро сыновей и девок без счета – да я не знал, как деньги делить! Но ты все отнял. Все! Удачу мою прибрал и черный глаз на дело мое пустил.

– Ты святой водичкой покропи головку, Лева, – участливо посоветовал Потапыч. – Мозги поостынут. Какой глаз? Какая, к чертям лохматым, удача? Пить надо меньше, детей до воровства и разбоя не допускать. А коль попались, не выгораживать так, что весь уезд берет немое изумление.

Тишина повисла надолго. Синий дым плыл в ней и скручивался волнами раздражения, ткал знакомые обоим узоры прошлого, призрачные, канувшие в небытие. Потапыч вспоминал молодость. Себя, склонного рычать и бахвалиться силой, козырять при случае дружбой с Соболевым, уже тогда купцом первой гильдии, единственным наследником семейного достояния, столь великого, что Угорский уезд порой именовали Соболевским. «Ты – лев, я – медведь, вдвоем всю страну сомнем, под себя подтянем да поделим», – кричал по пьяни Потапыч, которого тогда еще не звали «Сам» и «Большой»… А Лев – стараниями предков и отчасти своими усилиями – уже был «стальным императором», «пушным князем» и «бароном в лесопоставках». Достиг бы и большего. Но пил без меры и разбойничал так, что вместо развития тратил средства на подкуп столичных дознавателей, которых то и дело присылали разбирать жалобы и доносы. Однако все в прошлом… И к чему ворошить его?

– Кедровой настоечки не желаешь? – мирно предложил Потапыч. – Лева, ежели ты с чем пришел, так уж не молчи. Не вижу в попреках соли настоящей, один дым. Только сигарам ты верен, все те же, новосветские, вишневая отдушка… Иное из прошлого ты насквозь предал и пропил.

– Я все сказал, – ровно и негромко отозвался Соболев. – Верни мне то, что отнял. Мою семью и мою удачу. Я не прошу невозможного: воскресить сыновей, сгинувших по черной невезучести. Но что взял не по совести – возверни. Только помня прежнее, я и пришел сам сказать это. И знай твердо: не отдашь – своей семьи лишишься. Денег-то у меня хватит и без везения, чтобы твоих в дальний путь собрать.

Потапыч снова помолчал, подошел к шкафу и добыл настойку. Выставил на столик, набулькал себе в хрустальную рюмку и без спешки выпил. Подышал, посопел и снова глянул на бывшего друга:

– Лева, я вижу, что тебе очень плохо, но совсем не понимаю сказанного. Мы должны разобраться. Иначе я тебя просто пристрелю, как бешеных стреляют. Моя семья – святое. Не тронь. И думать о том не моги. Не рычи, сказывай толком и внятно: что ты зовешь удачей и в чем твоя утрата? Словами объясняй, без намеков. И без этого «ты сам знаешь». Не знаю. Но хочу понять, покуда еще не озверел от намеков гнуснейшего свойства.

Соболев кивнул, вроде бы даже охотно, и без усилия начал говорить. Снова о давнем. Как он гулял и как портил баб, как весь уезд его боялся и как в городах иной раз отменяли балы, заслышав о приезде Льва. Как воровал он девиц и потом бросал, заткнув рот родне угрозами и деньгами. Как из лесу с охоты приволок северянку и год с ней жил, пока не сбежала.

– Все твердили, что я помешался, – морщась и кроша сигару, вспоминал Соболев. – Законная жена не нашей веры. Захотела, чтобы шаман совершил обряд, и я притащил ей шамана. Пожелала, как дома, жить – я ей чум посреди залы выстроил и лаек развел. Чего ей не хватало? Пить запретила – не пил. Пальцем не тронул, пылинки сдувал… Волосы у нее лесом пахли. Я сигары не курил, чтобы…

Рука смахнула табачный сор на пол, Соболев добыл новую сигару, срезал кончик и раскурил. Молча и зло загасил, снова взялся ломать.

– Лева, так я же всех на ноги поднял, мои искали ее, как и твои, – возмутился Потапыч.

– Суетился ты знатно, я даже не усомнился, – прищурился Соболев. – Утешал меня и того усерднее. Один ты и верил, что я не с тем Рату ищу, чтобы за побег ей отомстить. Она была вот такая маленькая, как у них язык повернулся сказать, что я ее удавил?

– Довел уж точно ты, – буркнул Потапыч, сходил за второй рюмкой и налил в обе. – Насильно мил не будешь, я тебе твердил: отпусти добром, сама вернется.

– Мне следовало внимательнее слушать не слова, а тон, – совсем тихо ответил Лев, не замечая налитой водки. – Я полагал, никто не знал, что жена моя в тягости. Лишь недавно разобрался. Ты ее смутил обещанием помощи, ты же людей снарядил на похищение. И дите прибрал.

Потапыч хотел что-то сказать, но Соболев резко выдернул из нагрудного кармана футляр с сигарами, добыл из него карточку и бросил на стол как последний неоспоримый факт обвинения. Хозяин дома неторопливо нащупал улику, перевернул и долго рассматривал, хмурясь и пожимая плечами. Собственно, только теперь и заметил: Береника фон Гесс чем-то вполне отчетливо напоминает северянку Рату – сумасшедшую, мучительную, нездоровую и навязчивую любовь Соболева… Фотокарточка явно была добыта в редакции одной из газет. Такие снимки, отобрав самые невыгодные для изучения, незапоминающиеся, передают туда из ведомства Корша. И вот получили неожиданный итог правильной и грамотной работы: богатейшего «отца» в стране, если учесть состояние, земли и заводы…

– Лев, Беренике восемнадцать с небольшим, она старше, чем могла бы быть твоя дочь, – почти виновато выдавил Потапыч. – Понимаешь? И нашел ее не я. Скорее уж так: я ее чуть не угробил.

– У тебя еще много иных способов оградить себя от виновности, – отмахнулся Соболев.

– Лев, я не желаю проверять, как далеко ты способен зайти в безумии, – забеспокоился Потапыч. – Ты до сих пор помнишь ту северянку. И тебе нужна ее дочь, непременно живая. Это я понимаю. Три сына погибли из-за разбоя, четвертый спился и мало похож на человека. Пятого бабы наградили тем, от чего ты, черт ловкий, увернулся, хоть и куролесишь по сей день без меры… Лева, я вижу только один способ все разрешить. Фредди!

На сей раз Большой Мих взревел в полную силу легких. Дом ненадолго притих, затем по коридору простучали каблучки. Фредерика распахнула дверь и возмущенно охнула, пытаясь прогнать синее облако дыма, прущее из кабинета. Пробежала к окну, распахнула его и села на подоконник, отмахиваясь от клубов дыма и глядя на мужа.

– Фредди, ты Леву знаешь?

– Я с дерьмом не общаюсь, – ровным, исключительно безразличным тоном сообщила Фредерика. – Если я прошу о помощи старого друга семьи, оставшись без средств и имея на руках умирающего сына, я прошу один раз. И забываю, как звали.

– Меня не было дома. – Соболев дрогнул и, кажется, в первый раз за разговор утратил позу и уверенность обличителя. – Баронесса, вам следовало просто подождать или… Или счесть меня дерьмом. Вы всегда отличались излишней прямотой суждений. Я тогда не знал о ваших бедах, и мне было лестно держать вас в приемной. Вы мне отказали, я подобного не терплю. Вы в меня стреляли!

– Фредди? – поразился Потапыч.

– Размечтался. Я стреляла в муху на стенке, – процедила Фредерика. – Мих, давно это приключилось, я тогда еще была преизрядная фифа, сестра мага удачи и настоящая суфражистка. Я ненавидела мужчин и очень хотела хоть кого-то пристрелить, раз папаша моего Рони успел сбежать живым.

– То есть муха на стене была – мух, – уточнил Потапыч с пониманием. – Ага… Фредди, ты мне вечером расскажешь, как отличать мужиков мушиных. Постреляем вдвоем… Чего они, гады, вьются возле моей жены? А пока что добудь мне Ренку. Сей вонючка твердит, будто бы приходится ей отцом. И он угробит массу людей, доказывая самому себе подобный бред, я его знаю. Надо обезопасить Беренику от зверской любви. Только уж изволь ничего ей не сообщать. Просто доставь.

Фредерика взяла фотографию, некоторое время изучала. Наконец кивнула и ушла. Соболев помялся, косясь на водку и сомневаясь. Пить в доме врага – Потапыч видел отчетливо – бывший друг не желал. Признавать саму возможность собственной ошибки не желал вдвойне, как и много раз прежде. Сидеть и страдать молча – не мог…

– Ты всегда был везучим подлецом, медведь. Я баб воровал, а к тебе они сами бежали. Я…

– Дураком остался до сих пор. Мстительным дураком, каких еще поискать, – возмутился Потапыч. – Ну ладно мне гадить, но ты ведь и Фредди во враги записал, и Ромку моего, и Надюшку! А ну, иди вон из дома. В садике желчью обтекай.

– Пока что ты в виноватых ходишь, – уперся Соболев. Он добыл очередную сигару и начал старательно ее рассматривать, примеряясь поточнее срезать кончик. – Сходство сам признал. Моя дочь. Я вчера как увидел на сцене эту Скалли, так и лишился ума. Вполовину не так хороша, как моя Рату. Но голос… И волосы. Я вспомнил, прямо в пальцах ощутил, как они текут, смоляные, гладкие, длинные. Мне вовсе худо сделалось. Ночь не спал, до края дошел и решил уж напрямик тебя уличить. Тоже.

Потапыч нахмурился, принимая к сведению оговорку «тоже» и начиная обдумывать, что мог Лев Карпович помимо упомянутого натворить при его деньгах и норове. Мысли плыли в голову одна другой чернее и страшнее.

Чуть посветлело в сознании лишь с появлением Береники, сопровождаемой Хромовым и отцом – Карлом фон Гессом.

– Есть у тебя вещь Рату? – выбрал способ доказательства Потапыч. – Лев, не молчи, тебя спрашиваю.

Соболев без единого слова снял с шеи цепочку, открыл массивный медальон и вытряхнул на руку прядь волос и бусину. Зыркнул особенно злобно: вдруг сочтут сентиментальным, худшего-то ругательства и позора на свете нет… От размышлений Соболева отвлекло новое дело: он взялся внимательно и неотступно всматриваться в лицо Береники, морщась и явно находя меньше сходства, нежели хотел бы.

– Карл, что скажешь о человеке, коему принадлежало это до того, как ко Льву попало? – буркнул Потапыч, указав на волосы и бусину. – Ренка, и ты не молчи.

– Так я и начну, – кивнула Береника. – Сложный вопрос. Волосы одного человека, бусина того же. А мысли на них навиты, удачей перетянуты, – о другом. Я вижу, потому что именно удачу и двоит. Для волос и бусины она мертва, для мыслей – жива. Непонятно. Не встречала ничего похожего. Я не пси, я мыслей не наблюдаю, но здесь все отчетливо. Реальное мертво, вымысел – жив…

Карл фон Гесс задумчиво изогнул бровь, провел рукой над вещами, повторил движение. Помолчал, затем шепнул без звука, одними губами, несколько слов. Покосился на Соболева:

– Хорошо бы другую вещь того же человека. Дареную. Или для нее заготовленную, свою.

Лев так же молча порылся во внутреннем кармане костюма, добыл бумажник, нехотя вынул из тайного отделения плоский узорчик, сплетенный из синих, красных и белых ниток, старый, потертый. Положил на стол и жестом предостерег: не трогать. Барон кивнул, разместил ладонь над узором и довольно долго сидел и слушал то, что неведомо обладателям пяти чувств.

– Тут представлены вещи двух разных людей, – сообщил он наконец. – Бусина и волосы принадлежат женщине давно мертвой, смерть была насильственная. Проще говоря, убили ее. Полагаю, из ружья, но точно не скажу – я хоть и читаю курс теории магам-дознавателям, но практики и опыта у меня маловато. Теперь узор. Он изготовлен женщиной, которая до сих пор жива. Что еще надо сказать?

– Как – жива? – Соболев охрип, теряя всякий интерес к Беренике, Потапычу и идее мести в целом. – Я нанял дюжину магов для ее поиска! Мне принес эти вещи маг-пси наивысшего уровня, магистр, как вы зовете таких! Я еще троим независимо оплатил изучение и выводы. Мне что, лгали все? Моя жена мертва. Я долго не верил, но это доказано, и точка. И все!

– Лгал только тот, кто принес вещи, для того и подменил их, возвращая, прочих вы спрашивали о жизни или смерти особы, которой принадлежат вещи. И они давали честный ответ на ложный вопрос, – не обращая внимания на угрозу в тоне Соболева, предположил барон фон Гесс. – Я не люблю строить рассуждения на пустом месте. Но мне подумалось: а вдруг некто прикинул, как может обогатиться, заполучив доступ к наследству семьи Соболевых? Выжидать следовало бы долго, но куш велик. Правда, имелись иные претенденты.

– Их убрали. – Соболев скривился и тряхнул головой, раскрошив очередную сигару. – Я снарядил погоню, я заплатил ему пятьдесят тысяч… И что, мне теперь верить, будто на мои же деньги он моих же мальчиков?.. Нет, невозможно.

– Я тебе точно не наследник, – отмахнулся Потапыч. – Хоть это наверняка, и то облегчение. Карл, если она жива, что посильно сверх сказанного установить в таком неожиданном случае? Ты первейший маг, так потрудись изволь. Вишь, Лева из порток выпрыгивает. Он сейчас тебе пятьдесят тысяч пообещает и заодно страшную смерть, то и другое разом, обычное для него дело.

Береника прошла вдоль шкафов, рассматривая книги. Достала огромный, в роскошном кожаном переплете, сборник карт Ликры. Соболев кивнул, сам смахнул со стола труху от сигар, убрал водку и рюмки. Сам сунул узорчик в руку мага и виновато пожал плечами, кое-как удерживая на языке все угрозы и обещания. Карл жестом подозвал Беренику с Хромовым и принялся листать страницы, советуясь о непонятном – вроде бы играя в детскую забаву «тепло – холодно»…

– Белолесский уезд, – сообщил он наконец, выбрав лист. – Хорошее место для долгой игры в прятки. К северу от дальней дуги железной дороги нет делового леса, болот много, поселений никаких до самого побережья, только кочевья. Опять же граница такова, что маги ее не стерегут, не от кого, море-то все наше и льды в нем – единственное известное нам богатство.

– Рату из северного народа, – нехотя признал логику Соболев. – На юге ее и не спрятать, внешность приметная. А там… Да не томи, я за себя не отвечаю.

– Я ощущаю отклик здесь, – нахмурился Карл, примеряясь и ногтем крест-накрест ставя метку. – Километров пятьсот от радиального магистрального пути, разделяющего Белолесский и Краснохолмский уезды. Чуть к северу от третьей дуги-связки северного пути и северо-восточного, ограничивающего Угорский уезд. Рена, что скажешь? Удача стала изменчива, я не улавливаю деталей.

– Фарза активизировалась, – отозвался Хромов вместо Береники. – Карл, простите меня, это, возможно, я начудил. Вчера заметил один неприятный узел и попытался его распутать. Но не справился, сам едва выжил. Зато удачу так всколыхнуло, глянуть боязно.

– Семка, ты справился, – гордо улыбнулась Береника. – Просто любой старый узел неизбежно при ослаблении затяжки дает всплеск активности, мне так представляется. Тут, в столице, копятся большие изменения, но без спешки. Там, вдали, все на одной нитке висело, и как она лопнула, начался настоящий кромешный кошмар… Погоди, я еще потрогаю-подергаю-погляжу.

Береника села, шаря пальцами по карте и то и дело натыкаясь на метку от ногтя Карла. Виновато развела руками, глянула на Соболева:

– Быстрые перемены. Жизнь тех, о ком было спрошено, почти иссякла. Опять случай срезанной розы. Сема, я тебе объясняла. Это восстановимо лишь чудом, но мы далековато для любой магии. Одарить удачей могу, да только там рядом маги. Для всякой удачи, даже самой уникальной, требуется основа – канва, годные обстоятельства. А там реденькая окраина тайги, почти тундра, я помню Белолесский уезд, ремпоездом много раз восстанавливали путь, я почти вижу нужное нам место… Болота, ровно и пусто, видно все на много километров, не укрыться.

– Но зацепка есть, – упрямо возразил Хромов. – Небольшая. Как раз с рельсами связана. Точнее не скажу.

– Выручите ее, озолочу, – жалобно попросил Соболев, теряя самообладание.

– Куда уж точнее, – выдохнул Потапыч, не замечая сказанного бывшим другом и глядя на карту. – Главное ты, Сема, уже сказал. На мысль навел.

Потапыч прошел к рабочему столу, уселся в кресло и подтянул ближе телефон. Покрутил ручку, бережно поднял трубку: общение без магии с теми, кто находится вдали, он полагал великим и непостижимым чудом.

– Прохор, сию минуту выясни, где мой личный поднадзорный джинн. Если их начпоезда на ключе и треплется, держите его на линии. Корней склонен к длинным обстоятельным беседам, нам это сегодня, возможно, окажется на руку. И еще. Мне нужна Лео. Срочно, на эту линию.

Первый министр опустил трубку и некоторое время с обожанием рассматривал телефон: фарфоровый, в черной краске, с золотой росписью. Изделие небольшого заводика жениного приятеля, который в основном производил посуду, но в последнее время предлагал и новые перспективные товары. Телефоны из фарфора и золота, слоновой кости и корня ореха делали штучно, на заказ, в двух небольших комнатках при правлении завода. Зато рядом уже строили цех для производства обычных, дешевых и доступных аппаратов.

Колокольчик возле трубки звякнул. Фарфоровый телефон содержал изрядную порцию магии: создавал пять разных звуков оповещения в зависимости от важности звонка. И имел защиту от прослушивания, настроенную самим Карлом фон Гессом, позаботившимся и о неразбиваемости хрупкого корпуса.

– Лео? Да, срочно. Одолжи «Орла», ведь наша правительница никуда не собирается в ближайшее время, – вкрадчиво попросил Потапыч, снова поднимая трубку с рычага двумя пальцами. – И своего приятеля Лоиса вышли. Дознаватель мне надобен, наилучший пси. Тут кое-кто будет в грехах каяться. Пока он не надумал, но это уж мое дело. Немедленно. Нет, еще скорее, если возможно. Жду.

Потапыч оглянулся на бывшего друга. Оскалился совсем по-медвежьи, мешая улыбку с угрозой:

– Лева, отсюда до места три дня на скором поезде. Два без малого – моим личным составом. И примерно двенадцать часов – дворцовым дирижаблем с магами-трассерами. Я уже устроил тебе полет. Но это обойдется дорого, Лева.

– Сколько? – оживился Соболев.

– Лоис тебя выпотрошит до костей. Все скажешь: с кем трепался о моей семье, кому жаловался на беды с рецептурой брони, кого покупал и что еще вытворял. Все, понял ли? Он весьма толковый пси, лгать даже не пробуй.

– А если мы не успеем и она погибнет?

– А если ты, вонючка, уже успел и мою Фредди прямо теперь норовят угробить? – тон в тон уточнил Потапыч, глядя на бывшего друга без малейшей приязни. – Не торгуйся. Ты – шкурник, я – первый министр.

– Ну да, каторга по мне плачет, – так же ровно отметил Соболев. – Твоим автомобилям нужна сталь, решил мои заводы…