Kitobni o'qish: «Крылья счастливой мечты»

Пролог

Падение без крыльев

Никто не помнит, как начал падать. Это знание уходит раньше, чем первый крик. Но я помню. Потому что я падала трижды. И дважды меня ловили.

Первый раз — когда мне было пять лет. Тогда у меня ещё были крылья. Маленькие, белые, пушистые, как у птенца чайки. Я не умела ими толком махать, но однажды на рассвете я просто выпрыгнула из окна нашей башни — седьмой этаж. Не потому что хотела умереть. Потому что увидела облако, похожее на кролика, и решила, что это мой друг. Дети в нашем мире не падают — они планируют. Крылья раскрываются инстинктивно, даже у младенцев. Но мои… не раскрылись. Я помню, как ветер резал глаза, как мамин крик разрывал утро, как земля приближалась слишком быстро. И вдруг — стоп. Меня поймал мужчина с татуировкой в виде компаса на шее. Я не запомнила его лица. Запомнила запах: дым, мята, старое железо. Он поставил меня на землю, погладил по голове и сказал: «Ты ещё не готова. Но когда-нибудь твои крылья вырастут такими, что закроют всё небо».

Он соврал.

Второй раз — в одиннадцать. В день, когда мама увезла меня в Академию Пустых Небес. Я тогда ещё верила, что крылья можно натренировать, как мышцы. Что если каждый день бегать, прыгать, падать снова и снова — то однажды что-то щёлкнет в спине, и ты взлетишь. В академии была специальная яма — «Гнездо падших». Глубиной двадцать метров, дно устлано мягкими перинами. Нас, слабых, заставляли прыгать оттуда без крыльев — чтобы «пробудить инстинкт». Я прыгнула сто тридцать семь раз за два года. Мои крылья не проснулись. Зато проснулась боль в позвоночнике, которую врачи называли «синдром мёртвого ангела». В моем спинном мозге не было нервных окончаний, отвечающих за крылья. Это как родиться без пальца. Только хуже. Потому что в мире, где все летают, ты — калека.

Но я не плакала. Я придумала игру. Я говорила себе: «Если я не могу летать, значит, я увижу то, что не видят летуны. Они смотрят в небо, а я буду смотреть в землю. Я найду что-то ценное там, куда они никогда не смотрят». Это помогало ровно до четырнадцати лет. Пока я не влюбилась.

Его звали Корвин. Он был старше на два курса, и его крылья сияли чёрным золотом — редкость даже по меркам академии. Он любил летать на закате, и я каждый день приходила на крышу обсерватории, чтобы смотреть, как он чертит дуги в розовом небе. Однажды он заметил меня. Спустился. Улыбнулся. Спросил: «Почему ты никогда не летаешь?» Я ответила правду. Он посмотрел на мою спину, потом мне в глаза и сказал: «Это неважно. Я буду летать за нас двоих».

Я поверила. Потому что мне было четырнадцать, и я не знала, что слова — самые лёгкие крылья в мире. Они ничего не весят. Их не видно. И они никогда не поднимут тебя выше, чем на высоту чужой жалости.

Через три месяца он ушёл к девушке с идеальными серебряными крыльями. На прощание он сказал: «Ты просто… тяжёлая. Не физически. Душой. С тобой невозможно летать. Ты как камень в кармане».

Той ночью я впервые не пришла на крышу. Вместо этого я пошла в подвал академии — в хранилище «сломанных артефактов». Там пылились вещи, которые считали бесполезными: зеркала без отражений, колокольчики без звука, карты без дорог. И там я нашла его — маленький медальон в виде запертой клетки. Внутри не было птицы. Было только одно пёрышко, серое, как пепел. Я взяла его в руки, и медальон открылся. Пёрышко вонзилось мне в палец — капля крови — и вдруг я увидела.

Небо. Не наше. Чужое. Там не было звёзд — только янтарные глаза. Чьи-то огромные, тёплые, как мёд, глаза смотрели на меня сквозь тьму. И голос, низкий, хриплый, как если бы человек не говорил тысячу лет, прошептал: «Ты не потеряла крылья. Ты их спрятала. От страха. От боли. Но я приду. И ты вспомнишь, как падать вверх».

Видение исчезло. Я зажала медальон в кулаке и поклялась себе: «Я найду того, кто это сказал. Или сойду с ума. Либо то, либо другое».

Третий раз я падала в день, когда умерла мама. Но это уже не пролог. Это первая глава. И в ней не будет мягких перин и чужих рук. Потому что в тот день, когда маму сбросили с башни, меня никто не ловил. Я упала на землю и сломала позвоночник в трёх местах. И когда я лежала в грязи, глядя в небо, откуда всё ещё сыпались белые перья, я поняла: мечты не спасают. Мечты — это роскошь для тех, у кого есть крылья. А у меня их не было. И никогда не будет.

Или я так думала.

Часть 1. КЛЕТКА ДЛЯ ПТИЦЫ.

Глава 1. День когда я перестала мечтать

Меня зовут Лисса Вираго. Мне семнадцать лет. Я живу в городе, где все здания построены так, чтобы с них можно было взлететь. Плоские крыши, открытые террасы, причалы для воздушных потоков. Даже мусорные баки здесь снабжены амортизаторами — мало ли, в них упадёт пьяный курьер с перепончатыми крыльями. Архитектура нашего мира не знает слова «лестница». Точнее, знает, но использует только для «бескрылых» — так официально называют нас, калек. Мы — статистическая погрешность. 0,3% населения. Нас можно не замечать, как трещины на асфальте.

После падения с башни я провела в больнице шесть недель. Маму похоронили без меня. Когда я вышла, моя комната в общежитии академии была пуста — её отдали другой. Мои вещи сожгли по правилу «чистоты гнезда»: если студент не вернулся через месяц, он считается мёртвым. Я была жива, но система уже поставила на мне штамп «списана».

Я пошла к декану. Высокий мужчина с крыльями альбатроса, белыми, но в жёлтых пятнах — возраст. Он посмотрел на мою справку о переломе позвоночника, на отметку «бескрылая с рождения» и сказал: «Лисса, ты хорошая ученица. По теоретическим дисциплинам — лучшая на потоке. Но академия не может держать студента, который… ну… не может подняться на второй этаж без лифта. Это же Академия Пустых Небес. Понимаешь? Не Академия пустых надежд». Он засмеялся собственной шутке. Я не засмеялась.

— У меня есть медальон, — сказала я. — Артефакт. Он показал мне… кое-что. Возможно, мои крылья можно пробудить.

Декан нахмурился. «Ты про то пёрышко в подвале? Это хлам. Школьная легенда. Каждый год какая-нибудь отчаявшаяся бескрылая девчонка приходит с этим бредом. Лисса, не усложняй. Мы дадим тебе направление в колонию для бескрылых в Южной долине. Там тебя научат полезным ремеслам: шить, готовить, ухаживать за детьми. Ты нужна этому миру. Просто не как летунья, а как… опора. Без тебя не обойтись». Он улыбнулся той улыбкой, которой взрослые успокаивают детей, потерявших игрушку.

Я взяла направление. Сказала «спасибо». Вышла в коридор, спустилась по лестнице (шесть пролётов, потому что лифт только для преподавателей с тяжелыми сумками), вышла во двор и села на скамейку под деревом с золотыми листьями — единственным растением в академии, которое не требовало солнечного света. Оно росло в тени, внизу, у самого забора.

Я развернула бумагу. «Колония для бескрылых. Южная долина. Срок пребывания: пожизненно. Условия: хорошие. Работа: неквалифицированная. Контакты с внешним миром: ограничены».

Пожизненно. В семнадцать лет. Не тюрьма, но клетка. Красивая, уютная клетка с вязанием и супом на обед. Клетка, в которой нет неба, нет ветра, нет полёта. И нет его — того, с янтарными глазами.

Я достала из кармана медальон. Клетка с серым пёрышком. За три месяца, прошедших с момента видения, я носила его всегда. Иногда, по ночам, мне казалось, что пёрышко светится — слабо, едва заметно, как уголёк под пеплом. Но когда я включала свет, свечение исчезало. Я думала, это галлюцинации. Последствие удара головой.

— Эй, ты чья? — раздалось сзади.

Я обернулась. На меня смотрел парень. Моих лет. Крылья у него были… странные. Не белые, не чёрные, не серебряные, а прозрачные, как стрекозиные, с голубоватым отливом. Он держал в руке дымящуюся кружку и жевал пончик.

— Лисса, — сказала я. — А ты кто?

— А я тот, кто спрашивает. Ты чья? В смысле, на каком факультете? Я тебя не помню.

— Ни на каком, — сказала я. — Меня отчислили. Я теперь колонистка.

Парень присвистнул. «Круто. А я думал, мне хреново. Меня перевели на факультет коррекции полёта. Это значит, что у меня асимметрия крыльев, и каждый день я должен махать левым на три раза больше, чем правым, чтобы компенсировать. Представляешь, какая скука?»

— Представляю, — сказала я без улыбки.

Он сел рядом. Запах пончика и корицы перебил больничный запах, который всё ещё, казалось, прилип к моей одежде. «Лисса, а хочешь по-настоящему крутую штуку увидеть? Я нашёл в библиотеке карту. Не карту — так, набросок. Там отмечено место, где, говорят, растут крылья. Ну, у бескрылых. Тех, кто родился без них. Типа, если пойти туда и что-то сделать, то вырастают новые. Не как у всех, а лучше. Сильнее. Тёмные ходили? Не знаю. Но это легенда. Хочешь сходить?»

Я посмотрела на его прозрачные крылья. На пончик. На дымящуюся кружку (там был чай с молоком, я учуяла). И сказала:

— Нет.

Парень удивился. «Почему? Ты же бескрылая. Неужели не хочешь летать?»

Хочу ли я летать? Вопрос, который мне задавали сотни раз. Сначала я отвечала «да». Потом «не знаю». Потом молчала. А сейчас, после маминой смерти, после больницы, после разговора с деканом, после пожизненной колонии, я поняла, какой ответ правильный.

— Нет, — повторила я. — Не хочу. Потому что мечты — это якорь. Они тянут на дно. Я лучше буду жить без крыльев, чем всю жизнь гоняться за тем, чего у меня никогда не будет.

Парень замолчал. Дожевал пончик. Встал. «Жаль. Потому что я всё равно туда пойду. И карту я нашёл не для тебя. А для себя. Просто подумал, что компания не помешала бы. Ну, бывай, колонистка».

Он расправил прозрачные крылья и взлетел. Не красиво, не грациозно — как-то боком, с креном влево. Асимметрия. Его левое крыло заметно отставало, и он кружил, как подбитая стрекоза, пока не выровнялся и не скрылся за крышей.

Я осталась одна. Под деревом с золотыми листьями. С бумагой в руке. С медальоном на груди. И вдруг, впервые за три месяца, я заплакала. Не от боли, не от жалости. А от того, что я соврала. Я очень хотела летать. Я хотела этого так сильно, что каждую ночь, когда засыпала в больничной палате, я подтягивала колени к груди и шептала в темноту: «Пожалуйста, кто-нибудь, дайте мне крылья. Я отдам всё. Сны. Воспоминания. Сердце. Только дайте мне подняться».

Никто не ответил. Ни тогда. Ни сейчас.

Я сложила направление в колонию вчетверо, сунула в карман и пошла к выходу из академии. Последний раз я оглянулась на главное здание — серую громаду с тысячами окон, из которых каждую секунду вылетали и залетали студенты. Они смеялись. Они кричали. Они жили. Им не нужно было думать о том, как спуститься с лестницы, не сломав шею.

— Прощай, — сказала я академии. — Ты никогда не была моим домом.

На воротах меня остановил охранник. Старик с одним крылом — второе ампутировали после крушения. Он посмотрел на мою бумажку, вздохнул, поставил штамп «ВЫБЫЛА» на лоб… шучу, на бумажку.

«Береги себя, девонька, — сказал он. — В Южной долине зимы холодные. Я там служил молодым. Бери шерстяные носки, поняла? Не стесняйся. Бескрылые часто мёрзнут. У них кровь медленнее течёт без нагрузки на спину».

Я кивнула. Взяла бумажку. Шагнула за ворота.

И сделала первый шаг в сторону, где не было академии, не было парня с пончиками, не было янтарных глаз. Только пустая дорога и далёкий дымок над трубой колонии.

Я не знала тогда, что через час сверну не туда. Что заблужусь в лесу. Что упаду в овраг, порву штаны и потеряю медальон. А когда найду его — он будет открыт, пёрышко исчезло, а на внутренней стороне крышки появится надпись: «Ты сказала, что не хочешь мечтать. Но мечта уже выбрала тебя. Жди. Я близко».

Я не знала, что эта надпись — приговор. Или помилование. Или то и другое одновременно. Потому что спустя ровно двадцать три минуты после того, как я прочитала эти слова, небо над лесом разорвал чёрный корабль, не похожий ни на один летательный аппарат в нашем мире. Из него выпрыгнул человек без крыльев. Без крыльев, Карл! В мире, где всё летает. Он упал прямо передо мной, встал, отряхнулся и сказал: «Лисса Вираго? Я посланник Альтера. У нас к вам предложение. Вы не против, если мы украдём вашу жизнь? Не всю. Только ту её часть, которая называется „бесполезное ожидание чуда”».

Я хотела ответить. Но в этот момент у меня на спине, там, где когда-то давно умерли нервные окончания, вспыхнула боль. Такая, будто кто-то рождал крылья заново. Из костей. Из крови. Из сломанной мечты.

И я закричала.

Это был первый день, когда я перестала мечтать. И первый день, когда мечта перестала спрашивать моего разрешения.

Глава 2. Академия пустых небес

Боль была первой. Не той ноющей, к которой я привыкла за годы жизни с мёртвыми нервами. Нет. Эта боль палила, как если бы кто-то развёл костёр прямо под моими лопатками и медленно, со знанием дела, начал плавить кости. Я упала на колени, вцепившись пальцами в сырую землю. Лесная подстилка хрустела — сухие листья, сосновые иглы, прошлогодние шишки. Я слышала, как посланник Альтера подошёл ближе. Его шаги не оставляли следов. Или мне просто казалось от боли.

— Тише, — сказал он. Голос ровный, без эмоций, как у диктора в старых новостных передачах. — Это ломка. Твои нервные окончания не умерли — они спали. А я разбудил их. К сожалению, будильник довольно грубый.

Я хотела ответить что-то резкое, но вместо этого из горла вырвался хрип. Боль нарастала. Она имела форму — я могла бы нарисовать её, если бы не слепило глаза. Два длинных, расходящихся в стороны луча, начинающихся от позвоночника. Будто кто-то чертил карту будущих крыльев прямо на моей плоти, раскалённым железом.

— Кто… ты? — выдавила я.

— Моё имя Вектор, — сказал он. — А кто я по сути — это сложный вопрос. Я не человек, не анимаг и не бескрылый. Я — инструмент. Голос. Послание. Но для простоты можешь считать меня курьером. Только мои посылки — не коробки, а люди.

Он наклонился и взял меня за подбородок, заставив поднять голову. Я увидела его лицо впервые. Оно было… никаким. Не красивым, не уродливым, не молодым, не старым. Обычным. Такое лицо можно забыть через секунду после того, как отвернёшься. Но глаза… глаза были не человеческие. Вертикальные зрачки, как у змеи, и радужка цвета старой бронзы. В них не было ни злобы, ни доброты. Только ровный, изучающий свет.

— Лисса Вираго, — произнёс он медленно, пробуя моё имя на вкус. — Твоя спина помнит то, что забыл твой мозг. У тебя были крылья. В младенчестве. Их отрезали. Не хирургическим путём — магическим. Кто-то забрал твои крылья, прежде чем ты успела сделать первый взмах. И запечатал память об этом в костях.

— Бред, — прошептала я. — Моя мама говорила…

— Твоя мама врала, — перебил Вектор. — Не со зла. Ей приказали. И за её молчание заплатили. Чем? Неважно. Важно другое: ты не калека. Ты — сломанный, но ценный экземпляр. Альтер собирает таких, как ты. Бескрылых с потенциалом. Он даёт крылья. Настоящие. Не перьевые, не кожистые, не световые. Крылья из чистого желания. Их нельзя сломать. Их можно только потерять, если потеряешь себя.

Боль внезапно отступила. Осталась пульсация — глубокая, ритмичная, как второе сердцебиение. Я смогла встать. Штаны были порваны, колени в крови, но я стояла. И впервые за много лет я почувствовала свою спину. Не как чужую, мёртвую часть тела, а как живую, дышащую поверхность.

— Зачем я Альтеру? — спросила я. Голос дрожал, но я не позволила себе заплакать.

— Чтобы вскрыть небо, — ответил Вектор. — Этот мир — подделка. Его построили на лжи. Летать могут только избранные, но избранных выбирают не по праву, а по жребию миллионы лет назад. Альтер хочет это изменить. Он хочет, чтобы крылья были у каждого. Но для этого нужно разрушить Академию Пустых Небес. Потому что она — сердце лжи. Она внушает бескрылым, что они бесполезны. А крылатым — что они боги. Ни то ни другое не правда.

— И ты предлагаешь мне пойти против академии? — я усмехнулась. — Ты видел мою спину? У меня даже нет крыльев, чтобы долететь до её ворот, не то что разрушить…

— У тебя будут крылья, — перебил Вектор. — Альтер даст. Но не просто так. Ты должна выполнить одно условие. Привести к нему ту, что носит имя «Ключ». Ты её знаешь. Вы росли вместе. Она сейчас в академии. Твоя лучшая подруга. Или была ею, пока ты не стала изгоем.

Я замерла.

— Мира, — выдохнула я.

— Да. Мирослава Шэн. Дочь ректора. Девушка с крыльями цвета утренней зари. Она — Ключ к пересозданию мира. Если ты приведешь её к Альтеру добровольно, он не только даст тебе крылья, но и воскресит твою мать. Без обмана. Без подвоха. Магия воскрешения существует. Альтер владеет ею. У него есть силы, о которых ваши академические мудрецы даже не догадываются.

Мать. Женщина, которую сбросили с башни. Которая улыбалась мне перед смертью из окна — наверное, хотела сказать что-то важное, но ветер унёс слова. Я не видела её тела. Не была на похоронах. У меня даже не было её фотографии — только память, которая с каждым днём становилась всё более расплывчатой, как старая акварель под дождём.

— А если я откажусь? — спросила я.

Вектор развёл руками. Его прозрачные (нет, не прозрачные — просто серые) пальцы шевельнулись, и между ними замерцал маленький шарик тьмы. Чистой, плотной, как смола.

— Тогда я сотру тебе память о нашем разговоре, и ты проснёшься в колонии для бескрылых через три дня. Ты будешь вязать носки, полоть грядки и ждать смерти. Никаких крыльев. Никакой матери. Никакой Миры. Только скука и боль в спине, которая теперь вернётся, потому что я разбудил нервные окончания, но не дал им выхода. Они будут зудеть до конца твоих дней. Чем-то вроде фантомной боли. Только настоящей.

— Ты чудовище, — сказала я.

— Я честный чудовище, — поправил Вектор. — В отличие от твоего декана, который улыбался, отправляя тебя в колонию. Или твоей подруги Миры, которая не пришла к тебе в больницу ни разу. Знаешь почему? Потому что она боялась запачкаться. Ты стала прокажённой. От тебя отказались все, кроме мёртвой матери и незнакомца с пончиком.

Я вздрогнула. Парень с прозрачными крыльями. Тот, который звал меня в поход за легендарным местом, где растут крылья. Он был реален. Он был единственным, кто предложил мне надежду за весь этот день.

— Откуда ты знаешь про парня? — спросила я.

— Я слежу за тобой две недели, — спокойно ответил Вектор. — С тех пор как ты нашла медальон в подвале. Медальон — это маяк. Он настроен на твою душу. Каждую ночь, когда ты спала, он посылал сигнал. Альтер получил его и послал меня. Я ждал подходящего момента. Твой выход из академии — идеальная точка бифуркации.

Я молчала. В лесу было тихо — слишком тихо. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Даже деревья, казалось, затаили дыхание. Вектор стоял неподвижно, не моргая, и смотрел на меня своими вертикальными зрачками.

— У меня есть условия, — наконец сказала я.

— Слушаю.

— Первое: я не предам Миру. Если я приведу её к Альтеру, это будет добровольно с её стороны. Я не буду её обманывать, связывать, шантажировать. Я расскажу ей всё, что узнала. И если она откажется — я приму её отказ.

Вектор склонил голову набок, как любопытная птица.

— Забавно. Твоя преданность человеку, который тебя бросил. Но хорошо. Я передам Альтеру. Скорее всего, он согласится. Ему нужен Ключ, а не рабыня. Второе?

— Моя мать. Я хочу увидеть её до того, как соглашусь на что-либо. Не воскрешённую — настоящую, мёртвую. Её тело. Я не была на похоронах. Я хочу убедиться, что она действительно мертва. И что её можно вернуть.

Вектор на мгновение задумался — впервые за весь разговор его змеиные глаза моргнули.

— Это сложнее. Тело твоей матери кремировали. По закону академии, всех умерших от несчастных случаев сжигают. Но пепел хранится в колумбарии. Я могу показать тебе урну. Этого достаточно?

Достаточно ли увидеть урну, чтобы поверить в воскрешение? Я не знала. Но выбора не было.

— Да, — сказала я. — Третье: тот парень. С прозрачными крыльями. Он идёт со мной.

— Он не нужен.

— Он нужен мне. Он единственный, кто протянул руку, когда я была на дне. Я не знаю его имени, не знаю, зачем он это сделал, но он предложил мне надежду. Я не брошу его здесь.

Вектор усмехнулся — впервые за вечер. Усмешка вышла кривой, непривычной, словно он практиковал её по учебнику.

— Ты странная, Лисса Вираго. Альтер любит странных. Хорошо. Парень идёт с тобой. Но учти: если он станет обузой, я от него избавлюсь. Без права вето.

— Договорились, — сказала я.

Мы пожали руки. Рука Вектора была холодной и сухой, как пергамент. В момент касания я почувствовала, как по спине прошла волна тепла — боль ушла полностью, оставив вместо себя пульсирующую пустоту. Будто там, под кожей, кто-то дышал.

— Теперь вставай, — сказал Вектор. — Мы идём на север. Через лес, через Мёртвый овраг, через ручей, где вода течёт вверх. К убежищу Альтера. Там ты получишь крылья. И задание. И новую жизнь. Или смерть. Всё зависит от того, как быстро ты научишься доверять тем, кто не заслужил доверия.

— Звучит как плохой астрологический прогноз, — буркнула я.

— Это лучше, — ответил Вектор. — Это правда.

Он щёлкнул пальцами, и в воздухе замерцала карта — не бумажная, сотканная из света и теней. Она показывала лес, академию позади нас, и далеко на севере — точку, пульсирующую тёмно-красным.

— Что это? — спросила я.

— Сердце Альтера. Оно бьётся в такт с каждым бескрылым, который когда-либо хотел летать. Сейчас оно бьётся для тебя. Не подведи.

Мы пошли. Лес расступился перед нами, как старый, уставший страж, который наконец получил разрешение уйти на покой. Ветви не цеплялись за одежду, корни не путались под ногами. Даже темнота стала мягче — не такой густой, не такой враждебной. Я шла за Вектором, слушая своё новое дыхание. В спине пульсировало обещание.

И когда мы вышли к оврагу, на дне которого действительно тек ручей — но вода в нём поднималась вверх, к небу, разбиваясь каплями о низкие облака, — я впервые за три месяца улыбнулась. Не широко, не радостно. Просто уголки губ дрогнули, и я разрешила себе это.

— Ты знаешь, — сказала я Вектору в спину. — Я ненавижу академию. Но в одном декан был прав.

— В чём?

— Эта академия — пустое небо. Без настоящих птиц. Только клетки, замаскированные под облака.

Вектор остановился. Обернулся. Его змеиные глаза в темноте светились слабо, как тлеющие угли.

— Тогда что такое Альтер, по-твоему?

Я подумала. И ответила:

— Пожар. Который сожжёт эти клетки. И, возможно, нас заодно.

— Звучит честно, — сказал Вектор. — Идём. До убежища шесть часов. По пути я расскажу тебе, почему Мира — Ключ. И почему твоя мать согласилась умереть.

Я замерла.

— Что значит «согласилась»?

Но Вектор уже шагнул в овраг, ступая прямо по вертикальному течению воды, как по лестнице. И мне ничего не оставалось, кроме как последовать за ним, цепляясь за острые камни и мокрую глину, чувствуя, как каждое движение отзывается в спине новым, незнакомым электричеством.

Мать согласилась умереть.

Эта фраза вертелась в голове, мешая думать, мешая дышать, мешая бояться. Я не знала тогда, что это была только первая ложь, которую Вектор произнёс правдивым голосом. И далеко не последняя.

Но я узнаю всё. Я обещала себе это, когда мы перешли ручей и лес сменился серой равниной, усеянной остовами старых летательных кораблей. Академия Пустых Небес осталась далеко позади. И вместе с ней — моя старая жизнь, в которой я была никем, без крыльев, без надежды, без права на мечту.

Теперь у меня было право. И мечта. Оставалось только выжить достаточно долго, чтобы расправить крылья.

Глава 3. Самая слабая в стае

Убежище Альтера оказалось не пещерой, не бункером и не летающим замком, как я наивно предполагала. Это был город. Мёртвый город, который когда-то стоял на берегу Внутреннего моря, но море высохло тысячу лет назад, оставив после себя солончаковую пустыню и остовы зданий, похожие на рёбра вымерших гигантов. Именно в этих рёбрах и прятались последователи Альтера. Они выдолбили внутри старых небоскрёбов комнаты, коридоры, залы для тренировок и даже что-то вроде рынка. Всё это было скрыто от посторонних глаз полем иллюзии — сверху, с воздуха, город выглядел как россыпь серых камней.

— Добро пожаловать в Гнездо, — сказал Вектор, когда мы спустились по осыпающейся лестнице в подземный переход, ведущий к центральному зданию. — Здесь живут те, кого мир назвал бесполезными. Бескрылые, сломанные анимаги, хакеры, потерявшие свои сны, медики с руками-крыльями, которых не приняли в академии. Все они — стая. Но стая, в которой каждый сам за себя. Альтер не верит в альтруизм. Он верит в силу. Ты либо полезна, либо ты — корм.

— Корм для чего? — спросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.

— Для механизмов, которые поддерживают это место, — ответил Вектор равнодушно. — Энергия здесь не берётся из ниоткуда. Каждый обитатель Гнезда платит. Кто-то — кровью, кто-то — временем жизни, кто-то — воспоминаниями. Ты заплатишь крыльями. Но сначала ты должна доказать, что достойна их получить.

Мы вошли в большой зал — бывший вестибюль банка, судя по массивным колоннам и остаткам золотой лепнины на потолке. Сейчас здесь стояли деревянные скамьи, в центре горел костёр (прямо на полу, без очага — огонь не распространялся дальше круга, начерченного мелом), а вдоль стен висели клетки. Маленькие, размером с клетку для попугая, но внутри каждой сидел человек. Взрослые мужчины и женщины, скрючившись, поджав колени к подбородку. У некоторых были крылья — сломанные, подрезанные, с вырванными перьями. У других крыльев не было вовсе.

— Это наказание, — пояснил Вектор, заметив мой взгляд. — Те, кто пытался сбежать или предал стаю. Они сидят в клетках, пока их не съедят Тени. Тени приходят раз в неделю. Ты поймёшь, кто это, когда увидишь. Лучше не видеть.

Я отвернулась. Костёр пах чем-то сладким, приторным — может быть, ладаном, а может быть, горелой плотью. В зале было человек тридцать. Они сидели на скамьях, ели кашу из мисок, переговаривались шёпотом. При нашем появлении все головы повернулись. На меня смотрели десятки пар глаз — усталых, голодных, злых или, наоборот, чересчур весёлых (это пугало больше всего). Никто не улыбнулся. Никто не поздоровался. Только одна девушка, сидевшая в углу с книгой в руках, подняла голову и тихо сказала:

— Ещё одна пустышка.

— Тихо, Фен, — бросил Вектор. — У неё есть потенциал.

— У всех здесь был потенциал, — ответила девушка, не повышая голоса. — Но потенциал — это ещё не сила. Посмотрим, сколько она продержится.

Я запомнила её лицо. Острые скулы, короткие рыжие волосы, и один глаз — зелёный, а второй — механический, с пульсирующим красным огоньком в зрачке. На плечах у неё сидели две бабочки с полупрозрачными крыльями, переливающимися всеми цветами. Не настоящие — механические, как и глаз. Но они шевелили лапками, чистили усики, вели себя как живые.

Вектор провёл меня через зал к неприметной двери за костром. Дверь оказалась тяжёлой, металлической, с кодовым замком. Он набрал комбинацию (я запомнила: 14-3-22-7, хотя не знала, зачем мне это), и дверь открылась с шипением пневматики. За ней начинался длинный коридор с низким потолком, освещённый тусклыми лампами дневного света. Воздух здесь был спёртым, пахло пылью, машинным маслом и ещё чем-то сладковато-кислым, похожим на запах больницы.

— Комната Альтера дальше по коридору, — сказал Вектор. — Но ты попадёшь туда только после испытания. А сейчас твоя комната. Отдыхай. Завтра в шесть утра начинается твоя первая тренировка. И не вздумай выходить после отбоя — ночные патрули стреляют без предупреждения.

Он открыл одну из дверей (все они были одинаковыми, без номеров, только с едва заметными царапинами). Внутри оказалось помещение не больше кладовки: узкая койка, стол, табурет, на стене — крючок для одежды. И окно. Не окно — иллюминатор толщиной с мою руку, выходящий в полную темноту. Я понятия не имела, что находится за стеной, но стучать по стеклу не стала.

— Еда будет приходить три раза в день, — сказал Вектор. — Вода — из крана, она питьевая. Если нужны лекарства — скажи Фен, она отвечает за аптеку. Вопросы?

— Ты говорил про парня с прозрачными крыльями. Он здесь?

Вектор поморщился — кажется, он надеялся, что я забуду.

— Он прибыл раньше тебя. С ним всё в порядке. Его зовут Корвин. И он… странный. Слишком добрый для этого места. Добрые долго не живут.

— Корвин? — я вздрогнула. Так звали моего бывшего. Того, кто назвал меня «тяжёлой душой» и ушёл к девушке с серебряными крыльями. Но это не мог быть он. Тот Корвин был крылатым красавцем с чёрным золотом на крыльях. А этот — с прозрачными, стрекозиными. И с асимметрией. Другое имя, другое тело. Просто совпадение.

— Он ждал тебя, — добавил Вектор. — Сказал, что вы договаривались пойти вместе искать «место, где растут крылья». Похоже, он воспринимает это как квест. Не разочаровывай его. Или разочаруй — мне всё равно.

Он вышел, и дверь закрылась с тем же шипением. Я осталась одна в каменном мешке, слушая, как за стеной тихо гудут вентиляторы (или это пели механические бабочки Фен?). Я легла на койку, но не спала. Смотрела в потолок, на котором кто-то выцарапал ногтем слово «СВОБОДА» — но выцарапал так глубоко, что буквы просвечивали насквозь, и с другой стороны стены, вероятно, читалось это же слово задом наперёд.

Свобода. Она всегда рядом. Просто перевёрнутая.

Я заснула под утро, когда сквозь иллюминатор пробился тусклый, серый свет — искусственный, как всё в этом городе. И мне приснился сон. Янтарные глаза. Те самые, что я видела, когда впервые коснулась медальона. Они парили в темноте, как два солнца, и голос, хриплый и низкий, сказал:

— Ты в стае. Но ты не волк. Ты — птица, которая забыла, как петь. Завтра они заставят тебя драться. Не бойся проиграть. Бойся выиграть нечестно.

Я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Надо мной стояла Фен с механическим глазом и двумя бабочками на плечах. В руке она держала миску с чёрной кашей и кружку мутной воды.

— Подъём, пустышка, — сказала она без злобы, скорее устало. — Завтрак. Через час твоё первое испытание. Альтер хочет посмотреть, как ты дерёшься.

— Я не умею драться, — прохрипела я спросонья.

— Тогда ты быстро умрёшь, — пожала плечами Фен. — Или ещё хуже — станешь кормом. Вчера ты видела клетки. Хочешь оказаться в одной из них?

— Нет.

— Тогда жри и иди на арену. Это в конце коридора, повернёшь налево, пройдёшь через зал с костром. И не смотри в глаза Теням, если они придут. Они кушают не только тело, но и воспоминания. А ты ещё слишком молода, чтобы забыть всё хорошее.

Она поставила миску на стол и вышла. Я села на койке, чувствуя, как каждый мускул в спине ноет от вчерашней «ломки». Нервные окончания, которые разбудил Вектор, всё ещё пульсировали, но боль стала тупой, терпимой, как зубная, которую можно перетерпеть, если не обращать внимания.

Я съела кашу. Она была безвкусной, но горячей. Вода отдавала железом. Потом я умылась из крана — ледяная вода обожгла лицо, но это помогло окончательно проснуться. Я посмотрела на своё отражение в мутном металлическом подносе: бледная, с чёрными кругами под глазами, волосы спутаны, губы треснули от ветра. Я выглядела ровно так, как чувствовала себя — сломанной, старой, уставшей. Но в глазах горел огонь. Тот самый, который Вектор назвал потенциалом.

— Ты справишься, — сказала я себе. — Ты уже упала трижды. Четвёртый раз тебя должны поймать.

Или нет.

Коридор был пуст. Лампы мигали, создавая эффект стробоскопа — у меня начала болеть голова. Я шла медленно, считая шаги. Двадцать три шага до поворота. Ещё пятнадцать до зала с костром. Утром здесь было почти безлюдно — только двое мужчин чистили оружие (ножи, арбалеты, какие-то странные трубки, стрелявшие, судя по всему, не пулями, а сгустками света). Они не подняли голов, когда я проходила мимо.

Ареной оказался бывший бассейн. Без воды. Дно было выложено кафельной плиткой, местами разбитой, с торчащими осколками. По краям стояли скамьи, и на них уже сидели зрители — человек двадцать, которые жевали, курили, перебрасывались шутками. В центре арены ждал он. Корвин.

Парень с прозрачными крыльями. Тот самый, который угощал меня пончиком у ворот академии. Только теперь его крылья были не просто прозрачными — они переливались, как мыльная плёнка, и на левом, асимметричном, я заметила трещину. Будто кто-то ударил по нему молотком и стекло пошло паутиной.

— Лисса! — крикнул он, увидев меня. — Ты пришла! Я знал, что ты не уйдёшь в колонию. Ты слишком упрямая.

— Ты — Корвин? — спросила я, спускаясь по лестнице в бассейн. Пол под ногами хрустел. — Как того…

— Другого Корвина? Нет, я не он. Меня назвали в честь деда. А тот Корвин — просто придурок с красивыми крыльями. Я другой. Я — бескрылый, который отрастил их сам. Из мечты. Ты не поверишь, но это возможно. Если мечтать очень сильно и очень долго. И если рядом есть тот, кто верит в тебя.

— И кто же в тебя верил? — спросила я, остановившись в двух метрах от него.

Он улыбнулся. Улыбка была кривой, мальчишеской, неуместной в этом сером, мёртвом месте.

— Моя младшая сестра. Она умерла два года назад. Бескрылая. Её тоже отправили в колонию. Там она… не выжила. Я поклялся на её могиле, что сделаю всё, чтобы ни один бескрылый больше не умер от холода и равнодушия. Даже если для этого придётся стать чудовищем.

Он замолчал. В этот момент на противоположной стороне арены открылась дверь, и вошёл Вектор. Рядом с ним шагал мужчина. Высокий, сутулый, с лицом, скрытым маской из чёрного металла. В прорезях маски горели белые глаза — без зрачков, без эмоций. На спине у мужчины не было крыльев. Но вокруг него, в воздухе, плавали обрывки перьев — призрачные, полупрозрачные, они появлялись и исчезали, как рябь на воде.

— Альтер, — прошептал Корвин. — Он пришёл смотреть на тебя.

Я выпрямилась. Спина заныла сильнее — будто при виде этого человека мои мёртвые нервы оживали и кричали: «Помни! Он даст тебе крылья! Он твой спаситель!»

Но внутренний голос, тот самый, который спас меня от падения с башни в пять лет, прошептал другое: «Беги. Этот человек пахнет не магией. Он пахнет жертвоприношением».

Я не побежала. Я осталась стоять на разбитой плитке, глядя в белые глаза Альтера, и ждала.

— Сегодня, — сказал Вектор громко, обращаясь к зрителям, — две пустышки покажут, достойны ли они носить имя крылатых. Правила просты: победитель получает крылья сразу. Проигравший — корм. Ничья невозможна. Начали.

Корвин посмотрел на меня. Я на него. И мы оба поняли, что не ударим друг друга. Ни за какие крылья. Ни за какую мать. Ни за какую свободу.

— Я не буду драться, — сказала я громко. — Это бессмысленно.

— Это не обсуждается, — ответил Вектор.

— Тогда я сдаюсь.

В зале повисла тишина. Альтер сделал шаг вперёд, его белые глаза сузились.

— Сдаться нельзя, — произнёс он впервые. Голос был низким, многоголосым — будто говорили несколько человек одновременно. — Ты либо дерёшься, либо умираешь. Выбери.

Я посмотрела на Корвина. Он покачал головой, умоляя меня не сдаваться. И тогда я поняла, что победа — не в том, чтобы ударить первой, а в том, чтобы найти третий путь, когда предлагают только два.

Я повернулась к Альтеру и сказала:

— Мы оба отказываемся драться. Забирай наши жизни. Но без драки ты не получишь зрелища. А зрители пришли за зрелищем. Они будут недовольны. А недовольная стая — это голодная стая. Она сожрёт тебя, Альтер, раньше, чем ты покормишь её нами.

Белые глаза расширились. Вектор открыл рот, но не издал ни звука. Зрители зашевелились, зашумели.

Альтер медленно, очень медленно подошёл ко мне. Встал вплотную. Я чувствовала его дыхание — холодное, как сквозняк из открытого окна зимой.

— Ты умнее, чем я думал, — сказал он. — Но умных здесь не любят. Умных — в клетку.

Он щёлкнул пальцами, и из пола вырвались цепи. Тонкие, серебряные, с шипами. Они обвили мои запястья, лодыжки, шею. Стальная удавка. Корвин рванулся ко мне, но его отбросило невидимой волной — он ударился о стену бассейна и сполз вниз, оставляя на кафеле кровавый след.

— Ты пойдёшь в клетку, Лисса Вираго, — прошептал Альтер мне на ухо. — И будешь сидеть там, пока не согласишься драться. Или пока Тени не сожрут твою душу. Твоя мать тоже была упрямой. Посмотри, где она теперь.

Он щёлкнул пальцами во второй раз, и цепи дёрнули меня к выходу. Я пыталась удержаться на ногах, но пол ускользал из-под подошв, как лёд. Зрители расступились, провожая меня взглядами — кто с жалостью, кто с равнодушием, кто с тайным злорадством.

Фен, стоявшая у выхода, поймала мой взгляд и чуть заметно кивнула. Её механическая бабочка слетела с плеча и, сверкнув крыльями, скрылась в темноте коридора. Я не поняла, что это означало, но почему-то стало чуть теплее на душе.

Клетка оказалась именно такой, как я видела вчера. Маленькая, тесная, с прутьями, которые сужались при малейшем движении. Меня запихнули внутрь, пристегнули цепями к кольцу в полу и оставили одну. Рядом висели другие клетки — в некоторых сидели люди. В одной, прямо напротив, я увидела женщину с седыми волосами. Она улыбнулась мне беззубой улыбкой и прошептала:

— Ты новенькая? Не бойся. Тени приходят не сразу. Сначала они кормятся страхом. Ты боишься?

— Нет, — соврала я.

— Зря, — ответила женщина. — Без страха ты неинтересна им. А неинтересную пищу они пережёвывают долго. Очень долго. И больно.

Она отвернулась и замолчала. Я сидела, обхватив колени руками, и смотрела на тусклый свет лампы под потолком. В голове крутилось одно и то же: мать. Мира. Корвин. Тот, кто сказал, что я не калека. И Альтер, который обещал крылья, а дал клетку.

— Я выберусь, — прошептала я в темноту. — Я не умру здесь. Я не стану кормом. Я не сломаюсь.

Но кто-то в соседней клетке рассмеялся. Жутко, по-звериному, на одной ноте.

— Все так говорят, — проскрежетал голос. — А потом молчат. Вечно.

И я закрыла глаза, пытаясь удержать внутри себя свет — тот маленький огонёк, который теплился в груди, когда я думала о янтарных глазах из видения. Он ещё не погас. Но становилось всё темнее.

Глава 4. Шепот старого артефакта

Время в клетке текло иначе. Не как песок сквозь пальцы — как смола: густо, медленно, липко. Я потеряла счёт часам после того, как погасла единственная лампа под потолком. Остался только красный аварийный свет — тусклый, пульсирующий, похожий на сердцебиение огромного зверя. Иногда мне казалось, что я слышу шаги. Но никто не приходил. Ни Вектор, ни Фен, ни Корвин. Даже женщины с беззубой улыбкой в соседней клетке больше не было — её забрали ночью. Я слышала звон цепей, всхлипы, потом тишину. Ту самую, после которой лучше не думать.

Мои запястья стёрлись в кровь. Серебряные шипы цепей врастали в кожу, и каждое движение отдавало жгучей болью, но я продолжала шевелиться — хотя бы пальцами, хотя бы головой, чтобы не превратиться в камень. В углу клетки стояла миска с водой, брошенная кем-то из служителей. Я не пила. Вода пахла лекарством — усыпляющим, как в больнице, куда меня положили после падения с башни.

— Не пей, — прошептал голос из соседней клетки. Не тот страшный, который смеялся, а другой, молодой, почти детский. — Они добавляют «тихий сон». От него воспоминания становятся жидкими. Ты перестаёшь помнить, кто ты. А без памяти Тени сжирают тебя легче.

— Кто ты? — спросила я, повернув голову. В красном свете я разглядела мальчика. Лет тринадцати, не больше. Крыльев нет, но плечи исполосованы шрамами — там, где их пытались пришить хирургически. Эксперименты Альтера. Я слышала о таких шепотом ещё в академии: бескрылым вживляли чужие крылья, но тело отторгало, и тогда крылья превращались в гниющую плоть, и их срезали снова и снова.

— Меня зовут Ив, — сказал мальчик. — Я здесь уже… — он задумался, пошевелил губами, считая. — Сорок дней. Или сорок лет. Я не знаю. Они стёрли мне память шесть раз. Но я каждый раз начинаю писать имя на стене. Смотри.

Он протянул руку сквозь прутья — тонкую, синюю, с обломанными ногтями. На бетонной стене за его клеткой было выцарапано «ИВ» десятки раз, разными почерками, разной глубины. Некоторые буквы уже заросли пылью, другие блестели свежими сколами.

— Когда я забываю, я смотрю на своё имя и вспоминаю. Не всё. Но хотя бы то, что я есть. Это помогает не стать кормом. Тени не любят тех, кто знает своё имя. Им нужны пустые, безымянные.

Я посмотрела на свои руки. На них не было имени. Только цепи и кровь. Но за пазухой, под рваной тканью рубашки, лежал медальон. Тот самый, с клеткой и серым пёрышком, которое исчезло. Я забыла о нём после встречи с Вектором — он не отнял его при обыске. Может, потому что не заметил. Или потому что артефакт умел прятаться.

— У тебя есть что-то, — сказал Ив, заметив мои движения. Я пыталась достать медальон, но цепи не пускали. — Не двигайся. Я достану.

Его рука проскользнула сквозь прутья — он был гибким, как змея, и невероятно худым. Пальцы нащупали цепочку, вытянули её наружу. Медальон упал на грязный пол между клетками, звякнув глухо, как колокольчик без языка.

— Открой его, — попросила я.

Ив поднял медальон, повертел в пальцах. Клетка на крышке была выгравирована тонко, искусно, но теперь, в красном свете, я заметила нечто новое: дверца клетки приоткрыта. Раньше она была закрыта наглухо. Или это просто игра теней?

— Он тёплый, — удивился мальчик. — Как живой. И пахнет…

— Чем?

— Дымом. Мятой. Старым железом, — он поднёс медальон к носу, вдохнул. — Ты знаешь этот запах?

Я знала. Это запах мужчины, который поймал меня при падении из окна в пять лет. Тот, кто сказал: «Твои крылья когда-нибудь закроют всё небо». Я не помнила его лица, но запах врезался в память намертво — как клеймо.

— Открой крышку, — повторила я.

Ив попытался. Но медальон не поддавался — будто залитый сургучом. Он нажимал, царапал ногтем, даже попробовал зубами — бесполезно.

— Не открывается, — сказал он виновато.

— Положи на пол перед моей клеткой, — велела я. — И отойди.

Он повиновался. Медальон лежал в пыли, тускло отсвечивая латунью. Я смотрела на него, и вдруг внутри моей головы что-то щёлкнуло — как затвор фотоаппарата. Картинка перед глазами смазалась, и я увидела не красный аварийный свет, не ржавые прутья, а небо. Тёмно-синее, почти чёрное, с редкими звёздами. И посередине — янтарные глаза. Ближе, чем в прошлый раз. Я видела не только глаза — я видела лицо. Осторожно, краем зрения, как нельзя смотреть на солнце.

Это было мужское лицо. Не красивое в привычном смысле — сломанный нос, глубокие шрамы на скуле, тонкие губы. Но глаза… глаза затягивали, как омут. Тёплые, медовые, с лучиками морщин в уголках. И он смотрел на меня с такой тоской, будто я была его единственным спасением.

— Лисса, — произнёс он беззвучно. Я прочитала по губам. — Не смотри на цепи. Смотри на артефакт. Он слышит тебя. Попроси его открыть дверцу.

— Как? — спросила я вслух, но видение уже таяло, глаза затягивало тьмой.

— Вспомни то, что ты потеряла, — донеслось сквозь шум в ушах. — Самую сильную мечту. Самую горькую потерю. Самую чистую боль. Артефакт питается этим. Не страхом — страхом кормятся Тени. Артефакту нужна правда.

Я открыла глаза. Красный свет снова пульсировал. Ив сидел, прижав колени к груди, и смотрел на меня с ужасом и надеждой одновременно.

— Что ты видела? — спросил он шёпотом.

— Того, кто меня ловил, — ответила я. — Когда я была маленькой.

— Ангела? — удивился Ив. — Тени говорят, что ангелы — это сказка. Чтобы бескрылые не боялись смерти. Мол, когда умрёшь, тебя встретит ангел и даст крылья. Но это ложь. Я видел, как люди умирают здесь. Их никто не встречает. Они просто исчезают.

— А Тени?

— Тени — не ангелы. Тени — голод. Их создал Альтер из своей собственной тьмы. Он отрезал от души всё, что умело любить, и скормил этой тьме. Так родились Тени. Они — отражение его пустоты.

Я снова посмотрела на медальон. Он лежал неподвижно. Но теперь я заметила, что пыль вокруг него шевелится — не ветром, а чем-то другим, невидимым, будто артефакт дышал.

— Мне нужно сосредоточиться, — сказала я Иву. — Не мешай.

Я закрыла глаза. Вдохнула запах клетки — мочи, гнили, старого железа. И попыталась вспомнить то, что потеряла.

Мама. Её лицо. У неё были мягкие каштановые волосы и веснушки на переносице. Она не умела летать. Да, моя мать тоже была бескрылой. В нашем мире это не передавалось по наследству — крылья не зависели от генов, только от воли случая. Но иногда случалось чудо: у двух бескрылых рождался крылатый ребёнок. Или наоборот. Я была крылатой при рождении — мне сказал Вектор. И мама знала. И она позволила кому-то отрезать мои крылья. Зачем? Чтобы защитить? Чтобы спрятать? Чтобы я не стала мишенью?

Вот она, моя самая сильная потеря — не крылья. А знание. Правда о том, кто я и почему мама врала. Я потеряла не возможность летать — я потеряла доверие к единственному человеку, который меня любил.

Боль хлынула из груди, как из прорванной плотины. Я не сдерживала её. Я позволила себе почувствовать всё: обиду, гнев, отчаяние, любовь, которая никуда не делась, несмотря на ложь. И тогда медальон засветился.

В красном мраке вспыхнуло золото — мягкое, тёплое, совсем как те глаза из видения. Крышка отскочила с тихим звоном. Внутри не было пёрышка. Внутри была крошечная карта, нарисованная на внутренней стороне крышки. Не на бумаге — прямо на металле, и линии светились, переливаясь, как живые.

— Что там? — прошептал Ив.

Я прищурилась. Карта показывала подземелья под Гнездом. Я узнала коридор, по которому мы шли с Вектором, зал с костром, арену-бассейн, даже комнату, где меня держали. Но была ещё одна ветка — тупик в конце правого крыла. На тупике пульсировала точка. И надпись: «КЛЮЧ».

Мира. Там держали Миру? Или это метка для меня — туда нужно идти, чтобы найти ключ к спасению?

— Ив, ты знаешь, что в правом крыле, в самом конце? — спросила я.

Мальчик побледнел — даже в красном свете было видно, как кровь отлила от его лица.

— Туда никто не ходит. Там лаборатория Альтера. Там он создаёт Теней. И там — говорят — он хранит тех, кто ему нужен для главного ритуала. Живых, но спящих. Их называют Спящими красавицами, но они не красивые. У них глаза открыты, и они смотрят, но не видят. Как куклы.

— Моя подруга Мира может быть там, — сказала я. — Она — Ключ. Если Альтер получит её, он пересоздаст мир. Или уничтожит. Я не знаю. Но я не могу оставить её там.

— Ты не можешь даже выбраться из клетки, — напомнил Ив.

Я посмотрела на цепи. Серебряные, с шипами. Обычным ключом их не открыть. Но медальон… я взяла его в руки, и он завибрировал, как живой. Я поднесла его к замку на цепях. Металл зашипел, как масло на сковородке, и замок щёлкнул. Цепи упали на пол.

— Артефакт умеет открывать всё? — изумился Ив.

— Не всё, — ответила я, потирая израненные запястья. — Только то, что создано из лжи. Альтер сказал, что этот мир — подделка. Значит, и цепи его сотканы из той же лжи. А артефакт — он показывает правду. Правда разрушает ложь.

Я встала. Ноги затекли, колени дрожали, но я удержалась. Подошла к клетке Ивы, приложила медальон к его замку. Тот поддался так же легко. Мальчик вывалился наружу, как мешок с костями, и я подхватила его, не давая упасть.

— Нам нужно выбраться из этого крыла, — сказала я. — Ты знаешь дорогу?

— Знаю, — кивнул Ив. — Но патрули. Везде патрули. Если нас увидят, стреляют сразу. И не кричат «стой», не спрашивают пароль. Просто стреляют.

— Тогда мы пойдём туда, где нет патрулей, — сказала я, глядя на карту. — К лаборатории. Потому что Альтер не охраняет то, что считает абсолютно надёжным. Он уверен, что никто не сунется в логово зверя.

— Ты сумасшедшая, — сказал Ив без злобы, даже с восхищением.

— Возможно, — согласилась я. — Но у меня есть медальон, который открывает любую ложь. И есть имя, которое я помню. Меня зовут Лисса Вираго. И я не стану кормом.

Мы пошли. Красный коридор тянулся бесконечно, но Ив вёл уверенно — сворачивал, где нужно, пригибался под датчиками движения (я их не видела, но мальчик чуял, как зверёк). Дважды мы замирали за колоннами, когда мимо проходили патрульные — такие же пустышки, как мы, но с вытатуированными на лбах номерами. Они не смотрели по сторонам. Их глаза были пустыми.

— Зомби, — прошептал Ив. — Альтер пересаживает им мозги. Они не помнят себя. Они выполняют приказы и едят специальную пасту. У них нет будущего.

У меня сжалось сердце. Это могла быть я. Или Корвин. Или Мира.

Наконец мы дошли до тупика, отмеченного на карте. Стена казалась обычной — бетон, облупившаяся краска, трещина в углу. Но медальон в моей руке нагрелся так сильно, что обжёг ладонь. Я приложила его к стене — и бетон поплыл, как туман. Открылся проход. Узкий, низкий, пахнущий озоном и кровью.

— Лаборатория, — выдохнул Ив.

Мы вошли.

Внутри было светло — белый свет, стерильный, как в операционной. Посередине стояли стеклянные цилиндры, наполненные мутной жидкостью. В каждом цилиндре плавал человек. С открытыми глазами. Смотрящими в никуда. Я насчитала семь штук. В дальнем, самом большом, узнала Миру.

Её крылья — цвета утренней зари — были распахнуты, хотя под водой (или не водой, какой-то густой субстанцией) они казались блёклыми, как старые лоскуты. Мира была без сознания, но её губы шевелились, будто она разговаривала во сне. На лбу у неё сиял знак — раскрытая книга с ключом вместо закладки.

— Ключ, — прошептала я.

— Лисса, — раздался голос сзади. — Я знал, что ты придёшь. Артефакт всегда приводит Ключ к Ключу. Но ты пришла слишком рано. Ритуал ещё не готов.

Я обернулась. В дверях стоял Альтер. Без маски. И я увидела его лицо впервые.

Это было лицо мужчины, которого я видела в видении. Сломанный нос, шрамы, тонкие губы. И глаза. Его глаза были не янтарными — они были белыми, как молоко. Пустыми. Но под ними, в тенях, прятался тот самый тёплый свет, который мне снился. Будто настоящий Альтер был заперт где-то глубоко внутри этой белой пустоты.

— Ты, — выдохнула я. — Тот, кто поймал меня в детстве.

— Я поймал тебя, чтобы спасти, — сказал Альтер. — А теперь я пришёл, чтобы забрать твою душу. Не лично. Через Теней. Ты сделала мой выбор легче, придя сюда. Я не люблю убивать сам. Но если ты видела моё лицо — я не могу оставить тебя в живых. Ты слишком много знаешь.

Он поднял руку. Из его пальцев выползла тьма — не густая, не жидкая, а какая-то… голодная. Она тянулась ко мне, облизывая воздух, как язык огромной ящерицы.

Ив закричал.

Я прижала медальон к груди и прошептала:

— Ты обещал мне крылья. Ты сказал, что я не калека. Если это правда — дай мне силу. Не для драки. Для полёта.

Медальон взорвался светом.

Глава 5. первое свидание: янтарные глаза

Свет был не золотым и не белым. Он был цвета старого мёда — густого, янтарного, почти живого. Он вырвался из медальона и ударил в потолок лаборатории, разбив одну из ламп дневного света. Стекло брызнуло осколками, жидкость в цилиндрах заволновалась, и Спящие красавицы — те семеро с открытыми глазами — зашевелились. Не проснулись, нет. Просто их пальцы дрогнули, веки затрепетали, будто они видели сон, который вдруг стал слишком ярким.

Альтер отшатнулся. Впервые на его белом, пустом лице появилось что-то похожее на страх — не человеческий, скорее инстинктивный, как у зверя, который почуял огонь. Тьма, тянувшаяся из его пальцев, свернулась в шипящий клубок и отползла в угол, где замерла, подрагивая, как побитая собака.

— Откуда у тебя это? — прошипел Альтер. — Этот артефакт был уничтожен триста лет назад. Я сам сжёг его в печи Забвения!

— Видимо, ты плохо жёг, — сказала я, сама удивляясь своей смелости. Свет медальона обжигал ладонь, но не причинял боли — скорее наполнял тело чем-то тёплым, текучим, как растопленный воск. Мои мышцы перестали дрожать. Спина, которая ныла с момента пробуждения нервов, вдруг выпрямилась сама собой. Я почувствовала позвонки — каждый по отдельности, — и между ними, в суставах, зародилось странное, незнакомое ощущение. Будто там, внутри, кто-то дышал. Ждал. Точил когти о мои кости.

Ив стоял за моей спиной, вжавшись в стену. Его глаза были огромными, как у испуганного филина, но он не бежал. Он смотрел на свет, исходящий от медальона, и шептал что-то — молитву или заклинание, я не разобрала.

— Лисса, — сказал Альтер, сделав шаг вперёд. Его белые глаза впились в меня, пытаясь найти уязвимое место. — Ты не понимаешь, что делаешь. Этот артефакт — не подарок. Это ловушка. Тот, кто носил его до тебя, умер в страшных мучениях. Он думал, что артефакт даст ему крылья. Вместо этого артефакт сожрал его душу и превратил тело в пыль. Оставь его. Положи на пол. Медленно. И мы забудем этот разговор.

— Ты врёшь, — сказала я. Не потому что была уверена. А потому что его голос дрогнул в конце фразы. Альтер боялся не артефакта. Он боялся того, что артефакт может сделать со мной. А значит, это было моим единственным шансом.

Я подняла медальон выше, направив его прямо на Альтера. Свет стал ярче. Теперь он бил не в потолок, а узким лучом — прямо в грудь повелителя Теней. Альтер закричал. Его маска (нет, это была не маска — его лицо) пошла трещинами. Из трещин сочилась не кровь, а та же тьма, что пряталась в его пальцах. Только гуще, чернее, с запахом горелой плоти и плесени.

— Ты пожалеешь! — взвыл он, отступая к двери. — Тени! Ко мне!

Но Тени не пришли. Потому что в этот момент свет медальона достиг цилиндра с Мирой, и моя подруга открыла глаза. Настоящие, живые глаза. Не те, что смотрели в никуда, а полные боли, ужаса и… узнавания.

— Лисса? — прошептала она сквозь толщу жидкости. Пузырьки воздуха вырвались из её рта и поднялись вверх. — Ты здесь? Это не сон?

— Мира! — крикнула я, бросаясь к цилиндру. Стекло было твёрдым, как алмаз. Но медальон в моей руке вибрировал, и я поняла: он может открыть не только замки из лжи, но и любую преграду, созданную ложью. А ложью был весь мир Альтера.

Я прижала медальон к стеклу. Пошла рябь. Стекло не треснуло, не разбилось — оно просто перестало быть твёрдым. Моя рука прошла сквозь него, как сквозь воду, и я схватила Миру за запястье. Её кожа была ледяной, липкой от консервирующей жидкости, но пульс бился — слабо, но ровно.

— Тяни! — крикнул Ив сзади. — Тяни, пока Альтер не очухался!

Я рванула. Мира выскользнула из цилиндра, как младенец из чрева, и мы вместе упали на бетонный пол. Она кашляла, её крылья — бледные, мокрые, с прилипшими перьями — дрожали, но были целы. На лбу всё ещё горел знак ключа, но теперь он мерцал, как лампа с умирающей батарейкой.

— Бежим, — прохрипела Мира. — Он сейчас придёт в себя. Тени вернутся. Бежим!

Мы побежали. Я подхватила Иву руку, Мира — за мной, и мы рванули в коридор, мимо ошарашенных патрульных-зомби, которые не знали, стрелять или нет — их программа не предусматривала побега из лаборатории. Дважды нас обдало ветром от арбалетных болтов, но мы нырнули в боковой проход, который показывала карта на крышке медальона.

Карта изменилась. Теперь на ней горели не только подземелья Гнезда, но и выход — на поверхность, к солончаковой пустыне, где ждали старые корабли. И где, как обещал Вектор, был другой мир.

— Вперёд! — крикнула я, не оборачиваясь.

Мы бежали так, как я не бегала никогда в жизни. В академии на уроках физподготовки бескрылым разрешали бегать только по дорожкам — без полётов, без препятствий. Здесь же мы перепрыгивали через обломки, скользили по лужам масла, пролезали под ржавыми трубами. Ив задыхался, но не отставал. Мира тяжело дышала, её крылья волочились по полу, собирая грязь, но она не жаловалась.

Только когда мы выскочили через тайный ход — старую дренажную трубу, которая вывела нас к высохшему руслу реки, — я позволила себе остановиться. Мы упали на колени в песок, хватая ртом воздух. Гнездо осталось позади — чёрный холм среди белой пустыни. Из его недр доносился приглушённый вой сирены. Нас искали.

— Ты спасла меня, — сказала Мира, глядя на меня влажными глазами. — Я думала, ты ненавидишь меня. Я не пришла к тебе в больницу. Я не пришла на похороны твоей матери. Я… я испугалась. Отец сказал, что если я буду общаться с тобой, меня исключат из академии. А академия — это всё, что у меня есть.

— Заткнись, — оборвала я её. Не зло, скорее устало. — Потом будем разбираться, кто кого боялся. Сейчас нам нужно уйти как можно дальше. Альтер не остановится. Он знает, что ты — Ключ. И он знает, что у меня артефакт.

— Куда мы пойдём? — спросил Ив. Он сидел на песке, обхватив колени, и мелко дрожал. — У меня никого нет. Только вы.

— Есть одно место, — сказала Мира, поднимаясь и отряхивая крылья. — В Нижнем мире. Там, куда Альтер не сунется. Потому что Нижний мир — это бездна, где нет ни воздуха, ни неба, ни даже лжи. Только правда. Такая, что режет глаза.

— Нижний мир? — переспросила я. — Это легенда.

— Нет, — покачала головой Мира. — Это убежище для тех, кто сбежал от Альтера. Там живут хакеры, которые не видят снов, и медики с крыльями бабочек, и… один человек. Он знает всё об артефактах. Он сможет объяснить, что случилось с твоим медальоном. И почему он выбрал тебя.

— Как его зовут?

— Риан, — сказала Мира, и я заметила, как её губы дрогнули, когда она произнесла это имя. — Мой брат. Которого я считала мёртвым семь лет.

Я хотела спросить больше, но в этот момент медальон на моей груди снова засветился. Янтарный свет вырвался наружу, и я почувствовала, как мир вокруг меня замедляется. Песок перестал сыпаться сквозь пальцы. Мира и Ив замерли, как статуи. Даже ветер затих.

И тогда я снова увидела его. Янтарные глаза. Не в отражении, не в видении — они висели прямо передо мной в воздухе, и теперь я могла рассмотреть их полностью. Они были огромными, как два солнца, тёплыми и глубокими. В них плескалась усталость, боль, но ещё — надежда. Такая сильная, что у меня перехватило дыхание.

— Ты снова здесь, — сказал голос. Тот самый — низкий, хриплый, с хрустальной ноткой. — Ты спасла Ключ. Ты стала сильнее. Но этого мало. Альтер не просто человек — он половинка того, кем я был. Когда-то давно мы были одним целым. Он — моя тень. Я — его свет. Мы разбились, когда я попытался подарить крылья каждому бескрылому. Он забрал моё тело, а душу заточил в артефакте. В твоём медальоне.

— Ты — тот, кто поймал меня в детстве, — сказала я. — Ты — мужчина с татуировкой компаса на шее.

— Да. И моё имя — Элиан. Я был первым, кто ослушался Альтера. И первым, кто заплатил за это своей свободой.

— Что мне делать? — спросила я, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Я всего лишь девочка без крыльев, которую все бросают.

— Ты не без крыльев, — сказал Элиан. — Твои крылья спрятаны не в спине. Они спрятаны в мечте. В той самой, которую ты похоронила в день, когда перестала мечтать. Вспомни её. Вспомни, чего ты хотела больше всего на свете, когда тебе было пять лет. До того, как упала из окна.

Я закрыла глаза. Пять лет. Комната с розовыми обоями. Мама читает сказку перед сном. Я смотрю на небо через окно и говорю: «Мама, а когда у меня вырастут крылья, я полечу не вверх, а вниз. Под землю. Туда, где живут люди, у которых нет крыльев, и подарю им свои. Потому что летать в одиночку — скучно. А вместе — весело».

Мама тогда засмеялась. Но в её смехе была грусть. Теперь я понимала почему.

— Ты хотела не крыльев себе, — сказал Элиан. — Ты хотела крыльев для всех. Это и есть истинная магия артефакта. Он выбирает не сильных, не умных, не красивых. Он выбирает щедрых. Тех, кто готов отдать последнее, чтобы поделиться мечтой.

— Но как мне победить Альтера? — спросила я. — У меня нет сил, нет армии, нет даже крыльев, чтобы улететь от его Теней.

— Твои крылья появятся, когда ты примешь правду о матери, — сказал Элиан. — Она не умерла. Она стала Тенью. Добровольно. Чтобы спасти тебя от участи, которую готовил Альтер. Она заключила с ним сделку: её память и свобода в обмен на твою жизнь.

Мир покачнулся. Мама — жива? Мама — Тень? То есть та самая голодная тьма, которая пожирает воспоминания? Моя мама, которая пахла корицей и ванилью, которая гладила меня по голове перед сном, теперь бродит в подземельях Гнезда, безликая и пустая?

— Нет, — прошептала я. — Ты лжёшь.

— Артефакт не умеет лгать, — ответил Элиан. — Он показывает правду. Как бы больно ни было. Твоя мать ждёт тебя. Она помнит всё — потому что Тени, которые служат Альтеру, рождаются из пустоты. А те, кто стали Тенями добровольно, сохраняют искру сознания. Она знает, кто она. Но не может говорить, не может двигаться по своей воле. Только если ты освободишь её.

— Как?

— Ты должна найти то, что Альтер спрятал глубже всего. Не артефакт, не Ключ. Его настоящую душу. Ту, которую он отрезал и спрятал, когда создавал Теней. Если ты вернёшь ему душу, он перестанет быть чудовищем. Станет просто человеком. Слабым, испуганным, старым. И тогда его империя рухнет.

— Где эта душа?

— В Нижнем мире, — сказал Элиан. — У Риана. Того самого, кто ждёт Миру. Риан хранит душу Альтера в стеклянной банке, потому что не знает, что с ней делать. Украл семь лет назад, когда сбегал из Гнезда. Думал, что это сокровище. А оказалось — проклятие.

Видение начало меркнуть. Янтарные глаза таяли, как утренний туман.

— Элиан, не уходи! — крикнула я. — Я не успела спросить…

— Ты успеешь, — прозвучало в ответ. — Мы ещё встретимся. Когда твои крылья вырастут, ты увидишь меня не в видении, а в реальности. Я буду ждать. На разбитом окне. Там, где всё началось.

И он исчез.

Время вернулось в нормальное русло. Песок посыпался, ветер задул, Мира и Ив моргнули, глядя на меня с недоумением.

— Ты зависла на минуту, — сказала Мира. — Смотрела в пустоту и плакала. Что случилось?

— Я знаю, куда идти, — ответила я, вытирая слёзы тыльной стороной ладони. — В Нижний мир. К Риану. И я знаю, кто такая моя мать. И почему она не пришла на мои похороны. Потому что она не умерла. Она стала монстром, чтобы я могла остаться человеком.

Мира побледнела. Ив заплакал — тихо, по-детски, не скрывая.

А я поднялась на ноги, сжала медальон в кулаке и посмотрела на горизонт. Там, где пустыня встречалась с небом, висела чёрная туча — не дождевая, а живая. Она двигалась против ветра. Тени. Альтер выпустил их по нашему следу.

— Бежим, — сказала я. — Быстрее, чем когда-либо.

Мы побежали. Но теперь я знала, что бегу не от страха. А к правде. И правда эта была тяжёлой, как камень, и острой, как лезвие. Но она была моей. И только она могла подарить мне крылья.

Глава 6. Охота начинается

Тени не знают усталости. Они не дышат, не потеют, не чувствуют боли. Их тела — сгустки тьмы, которые могут принимать любую форму: человеческую, звериную, или вовсе бесформенную кисею, стелющуюся по земле быстрее, чем бежит самый быстрый бескрылый. Нас было трое: я — с медальоном, обжигающим ладонь, Мира — с мокрыми крыльями, которые никак не просыхали в солончаковой пыли, и Ив — мальчик, который уже дважды падал, и я поднимала его, чувствуя, как каждая секунда задержки приближает к нам чёрную тучу.

— Они нагоняют! — крикнула Мира, оглянувшись. Я запретила себе оглядываться. Если я увижу, как близко тьма, я перестану бежать — просто упаду и свернусь клубком, как побитое животное. Инстинкт самосохранения иногда врёт, подсказывая сдаться. Я не слушала его.

Пустыня была ровной, как стол. Ни камня, ни куста, ни оврага, где можно спрятаться. Только белая корка соли, которая хрустела под подошвами, и редкие скелеты старых кораблей — они торчали из земли, как пальцы мертвецов, зовущих на помощь. Мы добежали до одного из таких кораблей, когда Ив споткнулся в третий раз и уже не смог подняться.

— Идите без меня, — прохрипел он. — Я только замедляю. Теням нужен Ключ и артефакт. Я для них — пустое место. Они пройдут мимо.

— Никто никого не бросает, — рявкнула я. — Мира, помоги затащить его внутрь.

Корабль был старым грузовым дирижаблем, какие использовали ещё до того, как изобрели крылья последнего поколения. Его оболочка давно сгнила, остался только металлический каркас и гермокабина — маленькая, тесная, но с дверью, которая ещё могла закрыться. Мы впихнули Ива внутрь, захлопнули дверь. В кабине пахло ржавчиной, сухим навозом (здесь ночевали животные?) и чем-то сладковатым, как отравленные конфеты.

— Замка нет, — констатировала Мира, дёргая задвижку. — Простая щеколда. Тени вышибут её как бумагу.

— Медальон, — вспомнила я.

Я приложила артефакт к щеколде. Металл засветился — не янтарным, как раньше, а тусклым, больным серебром. Щеколда не поддалась. Медальон пульсировал у меня в руке, как сердце, но не открывал замок.

— Он устал, — сказал Ив, сидя на полу и растирая ушибленную лодыжку. — Артефакты тоже устают. Им нужно время, чтобы восстановить силу. Как мышцам после тренировки.

— Сколько времени? — спросила я.

— Не знаю. Часы. Может, сутки.

Тьма уже обволакивала корабль. Я видела, как черные пальцы просачиваются сквозь щели в обшивке, тянутся к нам, пробуют на вкус воздух. Тени не торопились. Они знали, что мы в ловушке. Играли с нами, как кошка с мышью, наслаждаясь страхом.

Мира села рядом со мной, положила голову на плечо. Её крылья — цвета утренней зари — теперь казались серыми, как у старой голубки. Она дрожала. Я обняла её за плечи, и вдруг почувствовала, как наши тела соединяет что-то тёплое, невидимое. Не магия. Скорее, старая дружба, которую мы обе предали — я своей гордостью, она своим страхом. И теперь, на дне пустыни, в ржавом дирижабле, эта дружба вдруг ожила, как цветок, политый после засухи.

— Прости меня, — прошептала Мира. — Я должна была прийти. Должна была сказать отцу, чтобы он не выгонял тебя. Но я слабая. Я всегда была слабой. У меня есть крылья, а у тебя — сила. И это несправедливо.

— Сила не в крыльях, — сказала я. — Сила в том, чтобы не сдаваться, когда все против тебя. Ты сейчас здесь. Со мной. Ты сбежала от Альтера, хотя могла остаться и стать его Ключом. Это не слабость.

— Я не сбежала, — горько усмехнулась Мира. — Ты меня вытащила. Я лежала в этой банке и смотрела в пустоту, и даже не пыталась выбраться. Тысячу раз я просыпалась — ну, не просыпалась, а открывала глаза и понимала, что я в ловушке. И каждый раз я закрывала их обратно, потому что боялась увидеть своё отражение в стекле. Я не хотела знать, кто я без отца, без академии, без крыльев. Пустая. Ключ — это красивое название для пустой оболочки.

— Альтер так говорит? — спросила я.

— Да. Он приходил ко мне каждый день. Садился рядом с цилиндром и говорил. О том, какой я буду, когда он пересоздаст мир. О том, как я стану богиней. О том, что мои крылья распустятся на все небо и каждый бескрылый получит перо. Я почти поверила. Почти согласилась. Но вчера — или когда это было — я услышала твой голос. Ты кричала: «Мира!» И я поняла: боги не кричат. Боги не зовут на помощь старых подруг. Боги не плачут. А ты плакала. Значит, ты человек. Значит, я тоже человек. И человек не может быть ключом. Ключи — это вещи.

— Ты не вещь, — сказала я твердо.

— Знаю, — ответила Мира, и впервые за много часов улыбнулась. По-настоящему, с морщинками в уголках глаз. — Потому что вещи не умеют прощать. А я прощаю тебя за то, что ты не пришла ко мне раньше. И ты прости меня.

Я кивнула. Мы сидели, прижавшись друг к другу, а Тени снаружи всё сгущались. Ив незаметно уснул — его детский организм сдался первым. Я не стала его будить. Пусть хоть перед смертью отдохнёт.

— Что мы будем делать? — спросила Мира. — Они ждут, пока мы проголодаемся, захотим пить, сойдём с ума от тишины. Они не врываются, потому что боятся медальона. Даже уставший, он всё ещё пугает их. Но пройдёт время, и они поймут, что артефакт спит. Тогда — конец.

— Ты веришь в чудеса? — спросила я.

— Раньше верила. Потом перестала. А сейчас… сейчас я просто хочу, чтобы это закончилось. Любым исходом.

Я закрыла глаза и попыталась позвать Элиана. Того, с янтарными глазами. Шёпотом, мысленно, всем своим существом. Но он не приходил. Видения больше не посещали меня. Осталась только пустота и усталость.

Тогда я сделала то, чему научилась в академии на уроках выживания для бескрылых (их вели специально обученные психологи, которые учили нас принимать свою беспомощность). Я приняла. Приняла, что умру здесь. Приняла, что не увижу маму, не получу крылья, не узнаю, кто такой Элиан на самом деле. Я перестала бороться. И в этой тишине, в этой сдаче, медальон вдруг нагрелся снова.

Не так ярко, как раньше. Тепло шло изнутри — не от металла, а откуда-то из глубин моего собственного тела. Я почувствовала, как спина начинает зудеть. Не больно, а приятно — как когда чешется старая рана, которая наконец заживает.

— Лисса, — прошептала Мира. — Твои лопатки… они светятся.

Я не видела свои лопатки, но поверила ей. Свет был слабым, голубоватым, как светлячки в летнюю ночь. Он пульсировал в такт моему дыханию.

— Это крылья? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Мира. — Нет перьев, нет кожи, нет костей. Просто свет. Но он тёплый. И Тени… посмотри.

Я выглянула в щель между дверью и косяком. Тьма отступила. Она всё ещё окружала корабль, но теперь держалась на расстоянии, как волки, которые чуют огонь. Голубой свет, исходящий от моей спины, разрезал тьму, как нож масло.

— Я не понимаю, — сказала я. — Я же не делала ничего. Просто перестала бояться.

— Может, это и есть ответ, — сказала Мира. — Альтер питается страхом. Тени — голод, который насыщается нашим ужасом. Когда ты не боишься, они не могут тебя тронуть. Не могут даже приблизиться. Ты для них становишься… невидимой. Или несъедобной.

— Тогда почему они не уходят?

— Потому что я боюсь, — тихо сказала Мира. — Я боюсь умереть. Боюсь, что Риан меня не примет. Боюсь, что отец прав и я действительно никчёмная без академии. Твой свет отпугивает их от тебя, но от меня — нет. Они ждут, когда я сломаюсь. И тогда ты придешь меня спасать — и попадёшь в их ловушку.

Хитро. Я не подумала об этом. Тени использовали не грубую силу, а психологию. Они знали, что я не брошу Миру и Ива. Знали, что я выйду к ним, если мои друзья окажутся в опасности. И тогда свет на спине погаснет, потому что страх вернётся.

— Что делать? — спросила я саму себя.

Медальон молчал. Элиан не отвечал. Спина светилась, но слабее — будто ресурс иссякал. Я посмотрела на Ива, который спал, поджав колени к подбородку. На Миру, которая кусала губы, чтобы не заплакать.

И тогда я приняла решение. Я не буду их спасать. Не потому что я жестокая. А потому что единственный способ победить тьму — не выходить к ней, а сделать так, чтобы тьма вошла внутрь. И сгорела там.

— Мира, сними крылья.

— Что? — она уставилась на меня, как на сумасшедшую.

— Сними крылья. Я знаю, они крепятся на ремнях. Твои настоящие крылья — не эти. Эти — импланты, которые дала академия. Твои настоящие крылья атрофированы, ты сама мне говорила. Сними их.

— Но без них я… я буду как ты. Бескрылая. Я не смогу защитить себя, не смогу…

— Ты сможешь другое. Ты перестанешь быть Ключом. Альтеру нужны твои крылья. Без них ты — просто девушка. Не сосуд, не артефакт. Просто Мира.

Она колебалась секунду, другую. Потом медленно, дрожащими пальцами расстегнула ремни на плечах. Крылья — эти красивые, цвета утренней зари, с длинными маховыми перьями — упали на пол с глухим стуком. Под ними оказалась худая, бледная спина с двумя рубцами. Такая же, как у меня. Такая же, как у миллионов бескрылых.

— Я свободна, — прошептала Мира, проведя рукой по шрамам. — Я никогда не чувствовала себя такой лёгкой. И такой уязвимой.

— Это нормально, — сказала я. — Теперь ты готова.

— К чему?

— К тому, чтобы тоже перестать бояться.

Я взяла её за руку. Голубой свет с моей спины перекинулся на неё — не обжигая, а согревая. Мира вздрогнула, потом выдохнула и закрыла глаза. Её лицо разгладилось. Страх ушёл из него, как вода из треснувшей чаши.

— Я не боюсь, — сказала она удивлённо. — Правда. Я вообще ничего не боюсь. Это… странно. Как будто внутри всё опустело, но эта пустота не страшная. Она — чистая. Как лист бумаги.

— Тени, — сказала я. — Смотри.

Тьма снаружи зашевелилась, завыла — низко, басовито, как стая голодных псов, у которых отняли добычу. Она сжималась, отступала, снова наступала, но каждый раз натыкалась на невидимую стену. Стена эта была сделана из нашего отсутствующего страха. Тени не могли нас съесть, потому что нечем было питаться.

— Они уходят, — прошептала Мира.

— Да, — сказала я. — Но не навсегда. Они вернутся, когда мы снова испугаемся. Поэтому мы должны научиться не бояться. По-настоящему. Не притворяться, а именно не бояться. Это единственное оружие против Альтера.

Ив проснулся, когда Тени уже исчезли за горизонтом. Выглянул в щель, не поверил своим глазам, потом посмотрел на мою спину (свет уже погас, осталось только лёгкое тепло) и на голую спину Миры.

— Вы что, голыми собрались идти в Нижний мир? — спросил он с детской непосредственностью.

— Крылья больше не нужны, — сказала Мира. — Я буду летать без них. Или вообще не летать. Я устала быть Ключом.

— А ты? — спросил Ив у меня.

— А я, — сказала я, потирая медальон, который снова стал холодным и молчаливым, — я пойду в Нижний мир. Найду душу Альтера. Освобожу маму. И помогу Элиану вернуть своё тело.

— Звучит как план на пять жизней вперёд, — вздохнул Ив. — Но мне всё равно некуда идти. Я с вами.

Мы вышли из корабля. Пустыня была пуста — ни Теней, ни ветра, ни звуков. Только белая соль и чёрные скелеты дирижаблей, которые указывали на север. На Нижний мир.

— Как мы туда попадём? — спросила Мира.

— Легенды говорят, — ответила я, вспоминая слова Элиана, — что вход в Нижний мир охраняет Мёртвый океан. Его нужно перелететь. Но у нас нет крыльев.

— Зато у нас есть ноги, — сказал Ив. — И одна голова на троих.

Он улыбнулся. Я улыбнулась в ответ. Мира взяла меня за руку, и мы пошли на север, туда, где небо становилось тёмно-фиолетовым, а земля — прозрачной, как лёд.

Охота закончилась. Начиналось путешествие.

Глава 7. Тот, кто не боится высоты

Мы шли на север трое суток. Без еды, без воды, без карты — только медальон, который иногда нагревался, показывая направление, и три пары ног, стертых в кровь о солончаковую корку. Первый день Ив плакал от голода и жажды. Второй день Мира потеряла сознание на два часа, и я тащила её на себе, чувствуя, как мои собственные силы тают, как снег под солнцем. На третий день мы вышли к Мёртвому океану.

Он не был мёртвым в привычном смысле. Вода в нём была — чистая, прозрачная, как слеза, но в ней не водилась ни рыба, ни водоросли, ни даже бактерии. Океан был стерильным, как операционная, и тихим, как могила. Волны не шумели, ветер не рябил поверхность. Вода стояла неподвижно, и в ней отражалось не небо, а что-то другое — тёмное, глубокое, с редкими огнями, похожими на звёзды, но расположенными не вверху, а внизу, на дне.

— Нижний мир, — прошептал Ив, глядя в отражение. — Он там, под водой. Но как нам спуститься?

— Легенды говорят, — ответила Мира, — что Мёртвый океан нужно перелететь. Потому что тот, кто ступает в воду, никогда не выйдет. Вода затягивает и держит, как смола. Но если лететь над ней, открывается проход. Ты видишь отражение и ныряешь в него, как в окно.

— У нас нет крыльев, — напомнил Ив. — Даже у Миры нет.

Мы замолчали, глядя на бескрайнюю гладь. Берег, на котором мы стояли, был острым, как лезвие ножа — соль и песок, смешанные в твёрдую корку. Ни дерева, ни камня, ни даже травинки, чтобы построить плот или мост. Только мы и этот чужой, враждебный океан.

— Может, есть другой путь? — спросила я, хотя знала ответ. Элиан сказал: только через Мёртвый океан. Только в полёте.

Я села на берег, обхватив колени, и уставилась на воду. Медальон на груди был холодным. Спина не светилась — страх вернулся, как только мы вышли из корабля, и с ним вернулась тяжесть в ногах, слабость в руках, тупая боль в позвоночнике. Я снова была просто бескрылой девчонкой, которую мир вышвырнул на обочину.

И вдруг я услышала свист. Высокий, пронзительный, как крик хищной птицы. Я подняла голову и увидела его. Человека, который летел над океаном без крыльев.

Нет, не без крыльев. Его крылья были… другими. Не перьевыми, не кожистыми, не световыми. Они были сделаны из ветра. Прозрачные, постоянно меняющие форму, они мерцали на солнце, как миражи. Человек летел низко, почти касаясь воды, и за ним тянулся след — белая пена, которая мгновенно замерзала, превращаясь в ледяную дорожку.

— Кто это? — ахнула Мира.

— Тот, кто не боится высоты, — ответил Ив, и в его голосе вдруг прорезалась странная уверенность, не детская, а взрослая. — Я знаю его. Это Риан. Брат Миры.

Мира побелела, как соль под ногами.

— Не может быть, — прошептала она. — Риан мёртв. Я видела его тело. Мы хоронили его семь лет назад.

— Ты видела тело без лица, — сказал Ив, и теперь его голос звучал ещё старше, ещё увереннее. — Альтер подменил его. Настоящий Риан сбежал в Нижний мир. А в гробу лежал один из зомби, обезображенный до неузнаваемости. Твой отец знал. Но промолчал, потому что Риан украл у Альтера душу. Если бы тайна раскрылась, академию сровняли бы с землёй.

— Откуда ты знаешь всё это? — спросила я, вглядываясь в лицо мальчика. Оно было прежним — испуганным, грязным, с разбитой губой. Но глаза… глаза Ива изменились. В них появилась глубина, которой не могло быть у тринадцатилетнего.

— Потому что я не Ив, — сказал мальчик. И тут его тело задрожало, как желе, и сквозь кожу проступил другой облик. Мужчина лет тридцати, с острыми скулами и длинными чёрными волосами. И с татуировкой на шее — компас. Тот самый, который я помнила с пяти лет.

— Элиан? — выдохнула я.

— Частично, — ответил он. — Я не могу принять свой истинный облик надолго. Альтер забрал моё тело, но я научился вселяться в пустые оболочки — в тех, кто потерял себя. Ив был таким. Он умер два месяца назад в клетке, но его тело ещё дышало. Я занял его, чтобы помочь тебе. Прости, что не сказал раньше. Ты должна была пройти через страх сама.

— Ты использовал ребёнка? — во мне вскипела ярость. — Он был мёртв, а ты… ты танцевал на его костях?

— Он не чувствовал боли, — спокойно ответил Элиан. — Его душа ушла. Осталась только биомашина. Я дал ей цель и смысл. Ив (тот, кем он был) хотел спасти бескрылых. Я делаю это от его имени. Не суди меня, Лисса. У нас мало времени. Риан заметил нас. Он летит сюда.

Человек с крыльями из ветра действительно сменил курс и направлялся к берегу. Он двигался не по прямой, а зигзагами, как будто проверял, не ловушка ли мы. Когда он подлетел достаточно близко, я разглядела его лицо. Оно было измождённым, с глубокими морщинами, хотя сам Риан выглядел не старше тридцати. Глаза — серые, как океанская гладь, смотрели настороженно, даже враждебно.

— Мира, — сказал он, приземляясь в двух метрах от нас. Крылья из ветра растворились в воздухе, оставив только лёгкий бриз. — Ты выросла. И сняла крылья. Молодец.

— Риан? — голос Миры дрожал. — Это правда ты? Ты не умер?

— Правда, — кивнул он. — И я знаю, кто вы такие. Лисса Вираго, бескрылая с артефактом. И… — он посмотрел на Элиана, сузив глаза. — Ты. Призрак. Тот, кто застрял между мирами. Зачем ты привёл их сюда?

— Чтобы вернуть душу Альтера, — ответил Элиан. — Она у тебя. Стеклянная банка в подвале. Ты семь лет не знал, что с ней делать. Я знаю. Её нужно влить обратно в Альтера. И тогда он станет человеком.

— Ага, — Риан усмехнулся, но в усмешке не было веселья. — И он перестанет быть злодеем? И все его Тени исчезнут? И бескрылые получат крылья? Сладкая сказка. Но есть проблема. Если влить душу обратно, Альтер не станет добрым. Он станет цельным. А цельный Альтер — это тот, кто создал Теней добровольно, по своей воле. Он не был одержим тьмой. Он сам выбрал тьму, потому что свет был слишком сладким и приторным. Ему нравится жестокость. Ему нравится власть. Душа не изменит его. Она просто даст ему совесть, которую он будет каждый день давить, как таракана.

— Тогда зачем ты украл душу? — спросила я.

— Чтобы он не мог её использовать, — ответил Риан. — В целостном состоянии Альтер может пересоздать мир за один ритуал. А без души он вынужден делать это по частям — красть жизни, собирать Ключи, ждать. Без души он слабее. Но и опаснее, потому что у него нет тормозов. Так что выбор — плохой и ещё более плохой. Я выбрал то, что даёт нам время.

— А мы выбрали то, что даёт нам шанс, — сказала я. — Риан, я не хочу возвращать душу Альтеру. Я хочу её уничтожить. Чтобы он навсегда остался безжалостным, но без силы. Если душа — это источник его магии, то без неё он просто старик с белыми глазами. Так сказал Элиан.

— Элиан много чего говорит, — фыркнул Риан. — Он — половинка Альтера. Их нельзя разделить, как нельзя разделить свет и тень. Если уничтожить душу, исчезнет и Элиан. Он не говорил тебе этого?

Я повернулась к Элиану. Тот опустил глаза — впервые за всё время.

— Правда? — спросила я.

— Правда, — тихо сказал он. — Я и Альтер — одно целое. Когда он отрезал свою душу, я родился из этого надреза. Как кровь из раны. Я — его совесть, его жалость, его способность любить. Если уничтожить душу, я умру. Но я готов. Потому что без души Альтер не сможет завершить ритуал. Мир будет спасён. Бескрылые получат шанс. А я… я и так слишком долго был призраком.

— Нет, — сказала я. — Я не позволю тебе умереть. Ты поймал меня, когда я падала из окна. Ты подарил мне надежду. Я не отдам твою жизнь за какой-то ритуал.

— Тогда есть другой способ, — вмешался Риан. — Воссоединить душу с телом, но не дать Альтеру власти. Для этого нужно найти третьего. Носителя. Того, кто сможет принять душу и подчинить её своей воле. Например, тебя, Лисса.

Я опешила.

— Я? Стать носителем души Альтера?

— Почему нет? — Риан пожал плечами. — Ты сильная. Ты прошла через страх и не сломалась. Твой артефакт выбрал тебя. И главное — у тебя нет крыльев. Душа Альтера ищет крылья, чтобы питаться. Если ты останешься бескрылой, душа будет спать внутри тебя. Как зверь в клетке. А ты сможешь использовать её силу — понемногу, не давая проснуться.

— Это опасно, — сказал Элиан. — Если она поддастся, Альтер захватит её тело.

— Всё опасно, — отрезал Риан. — Но другого выхода нет. Переходить Мёртвый океан без крыльев нельзя. Я дам вам свои — ветряные. Они держатся трое суток. За это время вы должны добраться до моего убежища, забрать душу и принять решение. Мира останется здесь, со мной. Она — Ключ, и если она войдёт в Нижний мир, Альтер почувствует её через душу. Нельзя.

— Я не оставлю Миру, — сказала я.

— Ты оставишь, — твёрдо произнесла Мира. — Я всю жизнь пряталась за спинами других. Сначала отца, потом академии, потом Альтера. Теперь я спрячусь за братом. А ты иди. Спасай мир. И себя.

Она обняла меня — крепко, по-сестрински. Я почувствовала тепло её тела, запах соли и пыли, и поняла, что мы прощаемся не на трое суток. Может, навсегда.

— Я вернусь, — сказала я.

— Знаю, — ответила Мира. — Ты всегда возвращаешься. Даже когда все думают, что ты разбилась.

Риан взмахнул рукой, и из воздуха соткались три пары крыльев. Прозрачных, мерцающих, пахнущих грозой. Он прикрепил их к нашим спинам — мне, Элиану (в теле Ива) и даже себе.

— Мы полетим вместе, — сказал он. — Я провожу вас до входа. Дальше — сами.

Я впервые в жизни почувствовала, что такое крылья. Они не были тяжелыми, не давили на плечи. Они были лёгкими, как сон, и каждое движение воздуха отзывалось в них трепетом. Я махнула — и поднялась на метр. Сердце замерло. Второй взмах — ещё выше. Третий — я уже парила над землёй, глядя на океан сверху.

— Не бойся высоты, — сказал Риан. — Высота боится тех, кто не боится её.

Мы взлетели. Мира осталась на берегу — маленькая фигурка в белой пустыне, машущая рукой. Я не оглядывалась, потому что знала: если оглянусь, заплачу. А слёзы смывают магию ветряных крыльев.

Океан внизу был зеркальным. Я видела в нём своё отражение — девушку с распущенными волосами и крыльями из ветра, похожую на богиню из старых легенд. Но я не была богиней. Я была Лиссой, которая когда-то упала из окна, а теперь летела над Мёртвым океаном, чтобы украсть душу чудовища и, возможно, потерять себя.

— Не отставай! — крикнул Элиан, паря справа. Его тело Ива было неловким, непривычным к полёту, но он справлялся.

— Я здесь, — ответила я.

Ветер свистел в ушах, а внизу, в глубине океана, загорались огни Нижнего мира. Они манили, звали, обещали ответы. Я летела к ним, не зная, что ждёт меня там: смерть, спасение или превращение в то, что я ненавидела больше всего — в монстра.

Но я не боялась высоты. Я боялась только одного — что однажды мне снова придётся падать. И некому будет поймать.

Глава 8. Сделка с охотником

Мы летели над Мёртвым океаном уже второй час, когда я впервые почувствовала, что ветряные крылья начинают слабеть. Сначала это было едва заметно — лёгкая вибрация, будто где-то внутри зарождалась дрожь. Потом воздушные перья стали реже, прозрачнее, и я начала терять высоту по сантиметру каждую минуту.

— Риан! — крикнула я, пытаясь перекрыть свист ветра. — Крылья!

Он обернулся на лету, и его лицо стало жёстким.

— Знаю. Ветряные крылья не любят сухой воздух пустыни. Над океаном они держатся дольше, но мы уже почти у цели. Видишь вон тот остров?

Я прищурилась. На горизонте, там, где зеркальная вода встречалась с фиолетовым небом, чернела крошечная точка. Остров. Он выглядел как обломок скалы, торчащий из океана, но по мере приближения я разглядела на нём строения — башни, мосты, купола, сотканные из того же материала, что и ветряные крылья. Прозрачные, мерцающие, они то появлялись, то исчезали, как мираж.

— Нижний мир не находится под водой, — пояснил Риан. — Он находится между водой и небом. Вход — этот остров. Это нейтральная территория, где Альтер не властен. Но и мы не властны над собой. Там действуют другие законы. Не удивляйтесь ничему.

Мы начали снижаться. Крылья трещали, как пересохшая бумага, и когда мои ноги коснулись твёрдой поверхности — не земли, а чего-то скользкого, похожего на лёд, — они рассыпались в прах. Элиан приземлился рядом, пошатываясь, его искусственное тело Ива дрожало от усталости. Риан приземлился последним, и его крылья тоже исчезли, оставив после себя только лёгкий ветерок и запах озона.

— Добро пожаловать в Нижний мир, — сказал он без улыбки. — Остров Врат. Здесь мы найдём проводника, который отведёт вас к моему убежищу. Меня здесь знают, но не любят. Держитесь рядом и не разговаривайте с незнакомцами, особенно если они предложат вам что-то бесплатно.

— Почему? — спросил Элиан.

— Потому что в Нижнем мире ничего не бывает бесплатно. Даже воздух.

Остров Врат оказался городом. Не таким, как Гнездо Альтера — серым, угрюмым, больным. Этот город был живым, но странно живым. Дома здесь росли из земли, как грибы, и меняли форму в зависимости от настроения хозяев. Улицы текли, как реки, и нам приходилось перепрыгивать с одного «камня» (который на поверку оказывался сгустком застывшего света) на другой. В воздухе пахло жареным мясом, корицей и ещё чем-то кислым, напоминающим брожение.

Люди (или существа, похожие на людей) сновали туда-сюда. У некоторых были крылья — настоящие, перьевые, но неестественных цветов: фиолетовые, зелёные, полосатые, как у зебр. У других вместо рук росли щупальца, третьи передвигались на четвереньках, покрытые чешуёй. Я старалась не пялиться, но это было трудно.

— Здесь живут те, кого изгнали из верхнего мира, — тихо сказал Риан. — Бескрылые, мутанты, анимаги, утратившие контроль над своей магией. И те, кто просто не вписался. Альтер не трогает Нижний мир, потому что здесь нет того, что ему нужно, — чистых душ. Здесь все души уже надломлены.

— Как моя мать, — сказала я.

Риан посмотрел на меня с сочувствием.

— Твоя мать не надломлена. Она принесена в жертву. Это другое. Её душа чиста, но заперта в теле Тени. Мы можем её освободить, если найдём способ разорвать контракт с Альтером. Но это будет стоить дорого.

— Я заплачу любую цену, — сказала я.

— Не говори так, — предупредил Элиан. — В Нижнем мире слова имеют вес. Скажешь «любую цену» — и найдётся тот, кто возьмёт твоё сердце, печень или будущего ребёнка.

Я замолчала, прикусив язык.

Мы шли по текучей улице, и вдруг перед нами выросла фигура. Высокий мужчина в длинном чёрном плаще, с лицом, скрытым капюшоном. На поясе у него висело оружие — не нож, не меч, а что-то вроде арбалета, но стрелы в нём были сделаны из чистого света. Он преградил нам путь.

— Риан, — сказал мужчина голосом, похожим на скрежет металла. — Ты привёл чужаков. Нарушил договор.

— Какой договор? — спросила я.

— Тише, — прошипел Риан. Он шагнул вперёд, вставая между нами и незнакомцем. — Шон, это не твоё дело. Они ищут душу. Я провожу их к убежищу, и они уйдут.

— Душа здесь ни при чём, — ответил Шон. Он скинул капюшон, и я увидела его лицо. Оно было исполосовано шрамами, а глазницы — пустыми. В них горели два красных огонька, как угли. — Я охотник. Меня наняли. Альтер заплатил за девчонку с артефактом. Живой или мёртвой — неважно. Но мёртвая дешевле, так что я предпочёл бы живую.

Он посмотрел на меня. Я почувствовала, как медальон на груди нагрелся, предупреждая об опасности.

— Ты не получишь её, — сказал Риан, вытаскивая из-за пояса короткий клинок. — Шон, мы старые враги. Не заставляй меня убивать тебя.

— А ты сможешь? — усмехнулся Шон. — Вспомни, кто спас тебя, когда ты тонул в Мёртвом океане. Я. И теперь ты предаёшь меня ради какой-то бескрылой?

— Ты спас меня, чтобы сделать рабом. Я не забыл.

Разговор становился всё более напряжённым. Вокруг начали собираться зеваки — обитатели Нижнего мира, которые смотрели на нас с жадным любопытством, как на представление. Я понимала, что если начнётся драка, мы не выйдем победителями. Риан был силён, но Шон выглядел как профессионал, которого натаскивали годами.

— Элиан, — шепнула я, — у тебя есть силы?

— В этом теле — почти нет, — ответил он. — Я могу только… отвлекать.

— Этого достаточно.

Я выступила вперёд, вставая рядом с Рианом.

— Шон, — сказала я громко, чтобы слышали все. — Альтер заплатил тебе? Я заплачу вдвое.

Охотник замер. Его красные огоньки-глаза расширились.

— У тебя нет денег, девчонка.

— У меня есть артефакт, — сказала я, доставая медальон. — Он стоит больше, чем любая монета. Он открывает любую ложь, любую дверь, любую клетку. С ним ты сможешь войти в Гнездо Альтера и украсть всё, что захочешь. Или продать его коллекционерам в верхнем мире. Цена — твоя свобода от контракта с Альтером.

Шон задумался. Зрители зашептались. Артефакт в моей руке засветился янтарным — слабо, но достаточно, чтобы все увидели.

— Артефакт не отдаётся, — сказал наконец Шон. — Он сам выбирает хозяина. Если я возьму его, он может убить меня.

— Не убить, — вмешался Элиан. — Он может лишить тебя воспоминаний. Сделать чистым листом. Но если ты чист внутри, если у тебя нет тёмных тайн, артефакт тебе не навредит.

Шон криво усмехнулся.

— У меня тьмы больше, чем у Альтера. Нет, девчонка, твоя сделка не подходит. Я возьму тебя живьём, сдам Альтеру, получу награду, а потом выкуплю себе новое лицо и исчезну. Проще.

Он сделал шаг вперёд, и в этот момент Риан ударил. Клинок вошёл в плечо Шона — тот не ожидал такой скорости. Охотник взвыл, но не упал. Вместо этого он выхватил арбалет и выстрелил. Световая стрела просвистела в миллиметре от моего виска и вонзилась в стену ближайшего дома. Стена загорелась голубым пламенем.

— Бегите! — крикнул Риан, отступая и заслоняя нас собой. — Я задержу его. Встретимся у статуи Падшего Ангела. Это в центре острова. Идите по запаху корицы!

Я схватила Элиана за руку, и мы побежали. Шон закричал что-то вслед, но его заглушил грохот — Риан опрокинул на него стойку с товарами, и торговцы завопили, проклиная всех троих.

Мы бежали по текучим улицам, перепрыгивая через каналы со светящейся водой, лавируя между прохожими, которые шарахались от нас, как от чумных. Запах корицы становился сильнее — мы двигались в правильном направлении.

— Он догонит! — задыхался Элиан. — Шон — лучший охотник Нижнего мира. У него нюх, как у ищейки.

— Тогда нам нужно уйти в место, где он не сможет нас найти, — сказала я, оглядываясь.

Позади, в пятидесяти метрах, я увидела высокую фигуру в чёрном. Шон нёсся за нами, не обращая внимания на раненое плечо. Его красные глаза горели ярче, чем раньше.

— Сюда! — крикнула я, ныряя в узкий переулок между двумя домами-грибами.

Переулок вёл в тупик. Мы замерли перед глухой стеной, которая вдруг начала пульсировать, как живое существо.

— Ты завела нас в ловушку, — простонал Элиан.

— Нет, — ответила я, глядя на стену. Она была сделана из той же субстанции, что и ветряные крылья — прозрачной, мерцающей. Я прижала к ней медальон. — Откройся.

Стену пронзила трещина. Она росла, ветвилась, и наконец стена рассыпалась, как стеклянная мозаика. За ней оказалась комната — маленькая, тёмная, но с выходом на другую улицу.

— Быстрее!

Мы влетели в комнату, и стена за нами начала восстанавливаться. Шон ворвался в переулок как раз в тот момент, когда проход закрылся. Я услышала его яростный крик и глухой удар кулаком по магической преграде.

— Он не пройдёт, — сказала я, чувствуя, как медальон остывает. — По крайней мере, быстро.

Мы вышли на другую сторону и оказались на площади. В центре неё стояла статуя — мужчина с распахнутыми крыльями, но без лица. Вместо лица — гладкий овал, как у манекена. Падший Ангел. Риан ждал нас у подножия, прислонившись к пьедесталу и тяжело дыша. Его клинок был в крови.

— Ты ранил его серьёзно? — спросила я.

— Нет, — покачал головой Риан. — Шон живуч как таракан. Он вернётся. Нужно уходить в убежище сейчас же. Душа Альтера там. Возьмите её и решайте, что делать. А я останусь прикрывать отход.

— Ты погибнешь, — сказал Элиан.

— Может быть, — пожал плечами Риан. — Но я семь лет прятался от прошлого. Хватит.

Он указал на узкую лестницу, ведущую вниз, в люк под статуей.

— Там. Идите. Не оборачивайтесь.

Я хотела что-то сказать, но слова застряли в горле. Вместо этого я кивнула, схватила Элиана за руку, и мы начали спускаться в темноту. Сверху донеслись звуки новой схватки — лязг металла, крики, ругань. Я закрыла уши и побежала вниз, туда, где в стеклянной банке ждала душа чудовища, способная спасти мир или уничтожить его.

Сделка с охотником не удалась. Но появилась новая сделка — с собственной совестью. И она была куда страшнее.

Глава 9. Фальшивые крылья для фальшивой улыбки

Лестница под статуей Падшего Ангела оказалась бесконечной. Ступени были вырублены в чём-то мягком, напоминающем застывшую смолу, и каждая наша шаг отдавалась глухим эхом, которое уходило вниз, в никуда, и не возвращалось. Я считала ступени, чтобы не сойти с ума от темноты. Сто три. Сто четыре. Сто пять. Элиан шёл сзади, его дыхание было прерывистым — тело Ива уставало, хотя душа внутри него была бессмертной.

— Лисса, — сказал он на двухсотой ступени. — Нам нужно поговорить.

— О чём?

— О том, что мы увидим внизу. Душа Альтера — не просто светящийся шарик в банке. Она живая. Она чувствует, думает, боится. Семь лет в заточении сделали её злой. Она будет шептать тебе, обещать силу, крылья, воскрешение матери. Не верь. Душа отделённая от тела — это инстинкты. Голод, жажда, желание власти. Нет ни любви, ни сострадания.

— Ты — его душа? — спросила я, не оборачиваясь.

— Я — его совесть, — ответил Элиан. — Это разные вещи. Совесть — это голос, который говорит «не делай». Душа — это то, что хочет делать. Мы враги. Поэтому Альтер и отрезал душу — чтобы совесть не мешала. А совесть воплотилась в меня. Слабого, бесплотного, способного только наблюдать.

— И подсказывать.

— И подсказывать, — согласился он.

Трёхсотая ступень. Воздух стал влажным, тяжёлым, пахло гнилью и чем-то сладким, как переспелые фрукты. Внизу забрезжил свет — не янтарный, не белый, а болезненно-зелёный, как у гнилушек.

— Мы почти пришли, — сказал Элиан.

Последняя ступень упиралась в дверь. Не деревянную, не металлическую — сотканную из теней, но не тех, что принадлежали Альтеру, а других, более старых, первобытных. Они шевелились, как змеи, и шипели, когда я протянула руку.

— Медальон, — напомнил Элиан.

Я прижала артефакт к дверной тьме. Та взвизгнула, свернулась в клубок и исчезла, открывая проход. Мы вошли в пещеру — естественную, не тронутую рукой человека, но заставленную стеллажами. На стеллажах стояли банки. Тысячи банок. Маленьких, больших, стеклянных, керамических, даже деревянных. В каждой что-то плавало или светилось.

— Что это? — прошептала я.

— Души, — ответил Элиан. — Не только Альтера. Риан собирал их годами. Души тех, кого Альтер убил или превратил в Теней. Он надеялся однажды вернуть их владельцам. Но для этого нужна магия, которой у него нет.

— Он коллекционер.

— Он спасатель, который не знает, как спасать.

Я пошла вдоль стеллажей, вглядываясь в банки. В одной плавал крошечный эмбрион — душа нерождённого ребёнка. В другой билось сердце, перекачивающее свет вместо крови. В третьей шевелился чёрный червь — чья-то боль, запечатанная в стекло. Мир здесь был живым и мёртвым одновременно.

— Где душа Альтера? — спросила я.

— В конце, — сказал Элиан, указывая на дальнюю стену.

Там, на постаменте из чёрного дерева, стояла банка. Не стеклянная — хрустальная, с гравировкой в виде крыльев. Внутри неё не было света. Внутри была тьма — но не пустая, а плотная, маслянистая, с пульсирующими прожилками. Тьма дышала. Я подошла ближе, и банка завибрировала.

— Привет, Лисса, — раздался голос. Не из банки — у меня в голове. Многоголосый, как у Альтера, но моложе, растеряннее, почти жалкий. — Давно я не слышала свежих мыслей. Ты боишься. Правильно.

— Я не боюсь, — сказала я вслух.

— Врёшь, — ответила душа. — Но мне нравится твоя ложь. Она красивая. Как фальшивые крылья, которые тебе так хочется иметь.

Я вздрогнула. Откуда она знает про крылья?

— Я знаю всё, что ты скрываешь, — продолжала душа. — Твою мать, которая стала Тенью, чтобы спасти тебя. Твоего отца, которого ты никогда не знала — он был одним из нас, между прочим. И твою мечту. Ту самую, которую ты закопала. Ты хочешь не просто летать. Ты хочешь летать выше всех. Чтобы все смотрели и завидовали. Чтобы Корвин, который назвал тебя тяжёлой, увидел тебя в небе и подавился своей обидой.

— Это неправда, — сказала я.

— Это правда, — возразил Элиан тихо. — Душа не умеет лгать. Она может преувеличивать, но не лгать.

Я замерла. Неужели внутри меня действительно живёт такая мелочная, такая тщеславная мечта? Я думала, что хочу летать ради свободы. Ради мамы. Ради всех бескрылых. А оказывается, я хочу летать ради того, чтобы доказать… что я не бесполезная? Что я достойна любви? Что меня не нужно бросать?

— Видишь? — прошептала душа Альтера. — Ты не святая. Ты обычная девочка с обычной обидой. И это делает тебя слабой. Но слабость можно превратить в силу, если правильно её упаковать. Как я. Альтер отрезал меня, потому что я была его слабостью. А я выжила. И стала сильнее. Хочешь, я научу тебя?

— Нет, — отрезала я.

— Зря. Твои враги уже на подходе. Тот охотник, Шон, — он убил Риана. Слышишь шаги на лестнице? Это он. Идёт сюда, за тобой. Через пять минут он будет здесь. У тебя нет оружия, нет крыльев, нет армии. Есть только я в банке и твой артефакт, который устал и почти разрядился. Хочешь выжить? Открой банку. Возьми меня в руки. Я дам тебе силу. Фальшивые крылья для фальшивой улыбки. Ты притворишься сильной, а потом разберёшься.

— Не слушай, — сказал Элиан, хватая меня за плечо. — Если ты откроешь банку, душа войдёт в тебя. Ты станешь носителем. Контроль будет неполным. Она будет шептать каждый день, каждую минуту. Ты сойдёшь с ума.

— А если не открою, — сказала я, — меня убьёт Шон. Или Альтер. И душа достанется им. И тогда мир будет пересоздан. А я буду мёртва, и мама останется Тенью, и Миру снова посадят в цилиндр.

Выбор был между плохим и ещё более плохим. Я ненавидела такие выборы.

Шаги на лестнице становились громче. Шон не скрывался. Он знал, что мы в ловушке. Я слышала, как он напевает какую-то мелодию — весёлую, почти детскую, от которой кровь стыла в жилах.

— Элиан, — сказала я. — Если я открою банку, ты сможешь меня защитить? Ну, твоя совесть?

— Я могу попытаться подавлять её голос, — ответил он. — Но я слаб. И чем дольше душа будет в тебе, тем сильнее она становится. Ты не сможешь её изгнать, только если сама не захочешь. А захочешь ли ты, когда она даст тебе всё, о чём ты мечтаешь?

— Мечты — это якорь, — сказала я, повторяя свои же слова из первой главы. — Но без якоря корабль тонет. Я возьму душу. Временно. Только чтобы выбраться отсюда и добраться до Гнезда. А там придумаю что-нибудь.

Я шагнула к постаменту. Банка задрожала сильнее, душа забилась внутри, как рыба в сети. Я протянула руку, но не к стеклу — к медальону. Медальон был холодным, почти мёртвым. Я поцеловала его — просто так, без надежды, — и прижала к хрустальной крышке банки.

Артефакт проснулся. Он не засветился, не загудел. Он просто — открыл банку. Крышка отскочила с тихим звоном, и тьма хлынула наружу. Не в меня — в воздух, образуя клубящийся столб, который рос, рос и наконец принял форму. Форму девушки. Моей копии.

— Ты, — сказала я.

— Я, — ответила душа голосом, похожим на мой, но с металлическими нотками. — Твоё отражение. Твоя тень. Твоя злость, твоя обида, твоя жажда мести. Я — всё, что ты скрываешь за улыбкой. Я — твои фальшивые крылья.

Она шагнула ко мне. Элиан попытался встать между нами, но душа отбросила его взглядом. Он упал на пол, скорчившись от боли.

— Не бойся, — сказала душа, подходя вплотную. — Я не убью тебя. Я сделаю тебя сильной. Только позволь мне войти.

— Как?

— Открой рот и закрой глаза. Я войду через дыхание. Это не больно. Ты даже не заметишь.

Я посмотрела на Элиана. Он лежал на полу, качая головой: «Нет, не делай этого». Но шаги Шона уже были почти у двери. Я слышала, как скрипнула дверная тьма, пропуская охотника.

— Решайся! — крикнула душа.

— Входи, — сказала я и закрыла глаза.

Тьма хлынула в мой рот, нос, уши — даже сквозь поры кожи. Она была холодной, как вода из ледникового озера, и горькой, как полынь. Я чувствовала, как она заполняет лёгкие, желудок, кровь. Как растекается по венам, достигает сердца, сжимает его ледяными пальцами. А потом — тепло. Жаркое, почти болезненное тепло, которое растеклось от груди к спине, от спины к лопаткам, от лопаток…

— Крылья, — прошептал Элиан.

Я открыла глаза. И увидела свои руки. На них не было перьев. Но за спиной, в отражении стеклянной банки, я разглядела их. Два огромных крыла — не белых, не чёрных, не прозрачных. Они были цвета фальши: серебристо-серые, переливающиеся, как чешуя рыбы, выброшенной на берег. Они были красивыми. И совершенно ненастоящими.

— Фальшивые крылья для фальшивой улыбки, — повторила душа, теперь уже у меня внутри. Её голос звучал в затылке, как наушник. — Но ты улыбнёшься так, что все поверят. Даже Шон.

Дверь в пещеру открылась. Шон вошёл, держа арбалет наготове. Его красные глаза скользнули по стеллажам, по банкам, по Элиану, лежащему на полу, и наконец остановились на мне. На моих крыльях.

— Вот это да, — сказал он, опуская оружие. — Альтер не говорил, что ты крылатая. Он сказал «бескрылая девчонка с артефактом». Похоже, он ошибся.

— Он не ошибся, — сказала я своим голосом, но в нём теперь звучала металлическая нотка — вторая гармоника, от души. — Я бескрылая. Это — временное явление.

— Мне всё равно, — Шон снова поднял арбалет. — Мне заплатили за тебя. Живой или мёртвой. Крылья не влияют на цену.

Он выстрелил. Световая стрела полетела прямо мне в грудь. Я не думала — я просто махнула крылом. Фальшивым, серебристым, невозможным. Стла разбилась о перья, как волна о скалу, рассыпалась на миллион искр. Шон выронил арбалет.

— Что за…

— Я не хочу тебя убивать, — сказала я, делая шаг вперёд. — Я хочу предложить сделку. Лучше, чем у Альтера.

— Слушаю, — сказал Шон, но его голос дрожал.

— Ты поможешь мне добраться до Гнезда. Проведёшь через охрану, минуя Теней. Я верну душу Альтеру — не в тело, а просто верну, как есть. Он заплатит тебе в десять раз больше, потому что я приду к нему сама. Добровольно. А потом ты исчезнешь и никогда не вспомнишь, что знал меня.

— А если я откажусь?

— Тогда я выпущу душу из себя прямо здесь. Она войдёт в тебя. И ты станешь носителем. Альтер получит тебя вместо меня. Ему всё равно, чьё тело.

Шон побледнел. Он знал, что это не шутка — душа внутри меня пульсировала, готовая перетечь в другую оболочку.

— Ты блефуешь, — сказал он.

— Проверь, — ответила я.

Он не проверил. Шон опустился на одно колено — жест подчинения в Нижнем мире.

— Я проведу тебя через Мёртвый океан обратно, — сказал он. — До суши. А там иди сама. Моя работа — не самоубийство.

— Договорились, — сказала я.

Элиан поднялся с пола, потирая ушибленную грудь. Он посмотрел на меня с болью и надеждой.

— Ты стала сильнее, — сказал он. — Но фальшивые крылья не поднимут тебя в небо. Они только защищают от ударов. Для настоящего полёта тебе понадобится настоящая мечта.

— У меня есть мечта, — сказала я. — Освободить маму. Остановить Альтера. Стать свободной.

— Этого мало, — покачал головой Элиан. — Мечта должна быть крылатой. Твоя — тяжелая, как камень.

Он был прав. Я чувствовала это. Душа внутри меня шептала другое: «Оставь маму. Забери силу. Стань богиней». Но я затыкала этот шёпот, как затыкают уши от назойливой мухи. Не навсегда. Но на время.

Мы вышли из пещеры, оставляя тысячи банок с душами позади. Шон шёл впереди, подсвечивая себе фонарём. Элиан — за мной. Мои фальшивые крылья волочились по земле, собирая пыль, но я не складывала их. Пусть видят. Пусть боятся. Фальшивая улыбка уже застыла на моём лице.

Я шла к Гнезду. К Альтеру. К маме.

Глава 10. Мой личный надзиратель

Мы шли обратно через Мёртвый океан, но теперь не по воздуху — по льду. Шон знал тайную тропу, замерзшую тысячу лет назад и скрытую под слоем соли. Лёд был чёрным, как обсидиан, и скользким, как стекло. Я ступала осторожно, балансируя фальшивыми крыльями, которые теперь служили мне не для полёта, а для равновесия. Элиан держался за мою руку — его тело Ива было на грани истощения, но он не жаловался. Шон шёл впереди, иногда оглядываясь и скалясь — проверял, не исчезли ли мои крылья, не обманула ли я его.

— Скоро берег, — бросил он через плечо. — Дальше — ваша забота. Я сделал, что обещал.

— Ты проводишь нас до Гнезда, — напомнила я. — Мы договаривались.

— До Гнезда? — Шон рассмеялся — сухо, безрадостно. — Девчонка, ты в своём уме? Альтер убьёт меня, как только увидит. Я проведу вас до внешнего периметра, а там — сами. И учти, награда за твою голову всё ещё действует. Если я встречу тебя после того, как ты выйдешь от Альтера живой — я тебя пристрелю. Без разговоров.

— Договорились, — сказала я, хотя понимала, что этого разговора, скорее всего, не будет. Либо я умру в Гнезде, либо Альтер умрёт. Никакого «после».

Лёд закончился, сменившись солончаковой пустыней — той самой, где мы три дня брели без воды и еды. Теперь я чувствовала себя иначе. Фальшивые крылья давали не только защиту, но и странную энергию — я не уставала, не хотела пить, не чувствовала холода. Душа внутри меня питала тело, перерабатывая мои собственные страхи в топливо.

— Ты становишься зависимой, — сказал Элиан, когда мы остановились передохнуть у скелета очередного дирижабля. — Чем дольше душа внутри, тем меньше ты сможет без неё. Как наркотик.

— Я знаю, — ответила я. — Но другого способа дойти до Гнезда нет. Ты сам видел, что случилось с нами в прошлый раз — Тени, охота, голод. С душой я неуязвима.

— Неуязвима? — Элиан горько усмехнулся. — Ты слепнешь. Посмотри на свои руки.

Я посмотрела. Кожа на ладонях стала серой, с едва заметными чёрными прожилками, как у Теней. Я не замечала этого раньше. Душа меняла меня, делала похожей на созданий Альтера.

— Это временно, — сказала я, сжав кулаки.

— Конечно, — безразлично ответил Элиан. — Временно, пока ты не превратишься в монстра. А потом ты скажешь «ещё немного», и ещё, и ещё. Я видел это сотни раз.

— Заткнись, — рявкнул Шон. — Мне плевать на ваши душевные терзания. Вон там, за барханом, — пост Альтера. Двое охранников, зомби. Их не интересует, кто ты, если ты не пытаешься войти с оружием. У тебя есть оружие, девчонка?

— Мои крылья, — сказала я.

— Крылья не считаются. У них приказ пропускать крылатых. Альтер ищет бескрылых, потому что бескрылые — это те, кто может ему угрожать. Бескрылые — это те, кому нечего терять. Крылатые — его стая. Он им верит. Иди прямо, улыбайся, делай вид, что ты одна из них.

Я расправила фальшивые крылья. Серебристые перья засверкали на солнце — красиво, почти натурально. Если не присматриваться.

— А вы? — спросила я у Шона и Элиана.

— Я пойду в обход, — сказал Шон. — У меня свои пути. А твой призрак в теле мальчика… он слишком слаб, чтобы его заметили. Пусть идёт рядом, никто не обратит внимания.

— Ив не призрак, — тихо сказал Элиан. — Я несу его тело с уважением.

— Мне плевать.

Мы двинулись к посту. Это была не вышка и не будка — просто два зомби, стоящих по обе стороны от тропы, ведущей в Гнездо. Их глаза были пусты, как у кукол, на лбах горели номера. Оружие — арбалеты с серебряными болтами — висело на плечах. Когда мы подошли, они ожили — синхронно повернули головы, уставились на меня.

— Пропустите, — сказала я, стараясь говорить спокойно. — Я к Альтеру. По его приказу.

Зомби молчали. Потом один из них поднял руку и указал на мои крылья. Его рот открылся, и оттуда вырвался голос — не его, а Альтера, искажённый эхом:

— Лисса Вираго. Ты вернулась. С крыльями. Это интересно.

Я похолодела. Альтер говорил через зомби, видел моими глазами?

— Да, — сказала я, сжимая кулаки. — Я вернулась. Чтобы предложить тебе сделку.

— Сделки обсуждаются внутри, — ответил голос. — Проходи. Но твой спутник останется здесь.

— Он идёт со мной.

— Он не крылатый. Бескрылым вход запрещён. Таков закон.

— Я изменю закон, — сказала я.

Зомби переглянулись — жуткое, синхронное движение. Потом оба шагнули в сторону, открывая проход.

— Альтер будет ждать, — сказал голос. — Не заставляй его нервничать. Тени голодны.

Мы прошли. Элиан шёл рядом, сжав зубы. Его тело дрожало — то ли от страха, то ли от усталости. Я взяла его за руку и почувствовала, как мои серые пальцы сжимают его бледную ладонь. Два бескрылых, один из которых притворяется крылатым. Два изгоя, идущих в логово зверя.

Гнездо встретило нас тишиной. Никто не бегал, не кричал, не стрелял. Коридоры были пустыми, лампы мигали, как в прошлый раз, но людей не было. Только тени — не те, живые, а обычные, отбрасываемые фальшивым светом.

— Они прячутся, — прошептал Элиан. — Чуют душу Альтера в тебе. Боятся.

— Правильно делают, — ответила я.

Мы дошли до зала с костром. Огонь горел, но вокруг никого — даже скамьи были пусты. Только клетки вдоль стен — в некоторых сидели люди, но они спали или притворялись спящими. Я узнала женщину с беззубой улыбкой — она была жива, сидела в своей клетке, сжимая прутья. Увидела меня и прошептала:

— Ты вернулась. С крыльями. Ты нашла силу.

— Я нашла обузу, — ответила я.

— Обуза или нет, — усмехнулась женщина, — Альтер ждёт тебя в тронном зале. Иди. Не заставляй его ждать. Он сегодня злой. Тени не смогли поймать Ключ — он в ярости.

Ключ — Мира. Она осталась с Рианом, в безопасности. Я вздохнула с облегчением.

Тронный зал Альтера находился там, где раньше было хранилище артефактов — в самом сердце Гнезда. Я помнила эту комнату — именно здесь я нашла медальон. Теперь она была переделана: стены затянуты чёрным шёлком, пол выложен плитами из obsidian, в центре стоял трон — не золотой, не деревянный, а сотканный из Теней. Альтер сидел на нём, без маски, с белыми глазами, и улыбался.

— Лисса, — сказал он, когда мы вошли. — Моя маленькая бескрылая, которая нашла крылья. Призрак в теле мальчика. И душа, которую я отрезал семь лет назад. Какое воссоединение.

— Я пришла не воссоединяться, — сказала я. — Я пришла торговаться.

— Торговаться? — Альтер рассмеялся — низко, раскатисто. — С кем? Со мной? У тебя нет ничего, чего бы я не мог забрать силой.

— У меня есть твоя душа, — сказала я, положив руку на грудь. — Она внутри меня. Я могу выпустить её на свободу — но не в тебя, а в кого-то другого. Или уничтожить. Выбирай.

— Душа не уничтожается, — покачал головой Альтер. — Она может переходить из тела в тело, но не исчезает. Ты блефуешь.

— Проверь, — повторила я свою любимую фразу.

Тени вокруг трона зашевелились. Альтер поднялся, спустился по ступеням и подошёл ко мне вплотную. Его белые глаза смотрели в мои, и я почувствовала, как душа внутри меня забилась, как птица в клетке — захотела вырваться, вернуться к телу, воссоединиться.

— Ты даже не представляешь, как сильно я хочу забрать её обратно, — прошептал Альтер. — Но я не могу. Потому что если я возьму душу, я снова стану цельным. А цельный я — это тот, кто любил. Кто жалел. Кто сомневался. Я не хочу этого. Я хочу быть сильным.

— Тогда зачем тебе Ключ? — спросила я. — Зачем пересоздавать мир?

— Чтобы сделать всех такими, как я, — ответил Альтер. — Сильными. Бесчувственными. Свободными от любви, жалости, сомнений. Ты думаешь, я монстр? Нет. Я — эволюция. Следующий шаг человечества. И ты, с душой внутри, — мой главный экспонат.

Он протянул руку и коснулся моего крыла — фальшивого, серебристого. Перья отозвались болью — я зашипела.

— Красивая подделка, — сказал Альтер. — Но не более. Хочешь, я дам тебе настоящие крылья? Не временные, не магические — настоящие, из плоти и перьев. Ты сможешь летать, как мечтала. Но за это ты отдашь мне душу. И Элиана. И своё послушание на один год. Всего один год ты будешь моей личной надзирательницей. Будешь следить за бескрылыми, докладывать о непокорных, казнить тех, кто отказывается от перерождения. Через год ты свободна. С крыльями. С мамой (я воскрешу её, слово даю). И с чистой совестью — потому что ты делала это ради высшей цели.

Я смотрела в его белые глаза и видела там не тьму, не злобу, а пустоту. Ту самую пустоту, которую он называл силой. И я понимала, что он говорит правду — он действительно верит, что это эволюция. Что быть бесчувственным — это хорошо. Что свобода от любви — это прогресс.

— Нет, — сказала я.

— Нет? — Альтер удивился. — Ты отказываешься от крыльев? От матери? От свободы?

— Я отказываюсь от того, чтобы стать тобой, — сказала я. — Ты говоришь, что любовь — это слабость. Но именно любовь заставила мою мать стать Тенью, чтобы спасти меня. Именно любовь заставила Миру снять крылья и отказаться от Ключа. Именно любовь — к тебе? нет, к тому, кем ты был до того, как отрезал душу — держит Элиана в этом мире. Ты избавился от любви и стал пустым. А я предпочитаю быть полной. Даже если эта полнота — боль.

Альтер отшатнулся. Его белые глаза расширились — впервые я увидела в них что-то, кроме пустоты. Испуг? Понимание?

— Ты глупая, — прошипел он. — Глупая и наивная. Твоя любовь убьёт тебя.

— Может быть, — сказала я. — Но я умру с улыбкой на лице, а не с фальшивой улыбкой, как у твоих зомби.

Я повернулась к Элиану.

— Я не буду твоим надзирателем, — сказала я Альтеру. — И я не отдам тебе душу. Я сделаю по-другому.

— Как?

— Я отдам душу Элиану, — сказала я. — Совесть и душу соединятся в одном теле. И это тело станет твоим противовесом. Ты не сможешь пересоздать мир, пока существует твоя собственная половинка. Это не победа, но это ничья. А ничья — это шанс для бескрылых.

Элиан посмотрел на меня с ужасом.

— Лисса, если ты отдашь мне душу, я не смогу её контролировать. Я — совесть, а душа — это инстинкты. Соединившись, мы станем хаосом. Я сойду с ума.

— Ты не сойдёшь, — сказала я. — Потому что я останусь рядом. И буду держать вас обоих в узде. Как личный надзиратель — только не для Альтера, а для тебя.

— Это безумие, — прошептал Элиан.

— Это надежда, — ответила я.

Я закрыла глаза и позвала душу, которая пряталась внутри. Она не хотела выходить — ей было тепло, сытно, безопасно. Но я была сильнее. Я вспомнила маму. Миру. Корвина с прозрачными крыльями. Даже Шона — охотника, который ненавидел, но всё же помог. Вспомнила их лица, их голоса, их боль и радость. И из этой любви, густой, как патока, я соткала клетку для души. Не железную — мягкую, тёплую. В которой душе будет не убежать, но и не захочется убегать.

— Выходи, — сказала я.

И душа вышла.

Она потекла из моего рта, как дым, плотный и маслянистый, и направилась к Элиану. Тот открыл рот, впуская её, и его тело забилось в конвульсиях. Ив — нет, уже не Ив, а нечто новое — упал на пол, извиваясь, его глаза светили то белым, то чёрным, то серым. Кожа покрылась рябью, и сквозь неё проступили крылья — не прозрачные, не серебристые, а настоящие, перьевые, цвета полуночи.

Элиан в теле Ива поднялся. Он был выше ростом, шире в плечах, и на его шее горела татуировка — компас, но теперь не чёрный, а золотой.

— Лисса, — сказал он чужим голосом — не своим, не Ива, а третьим, новым. — Ты создала чудовище.

— Нет, — ответила я. — Я создала друга.

Альтер смотрел на это с ужасом, который не мог скрыть. Тени вокруг трона завизжали, разбегаясь, как тараканы от света.

— Убирайтесь оба, — прошипел он. — Убирайтесь из моего Гнезда, пока я не призвал всех Теней и не разорвал вас на куски.

— Мы уйдём, — сказала я. — Но мы вернёмся. За тобой. За мамой. За всеми, кого ты превратил в монстров. И в следующий раз я приду не с душой, а с армией.

— У тебя нет армии, — усмехнулся Альтер.

— Пока нет, — согласилась я. — Но я найду. И она будет состоять из тех, кого ты называешь слабыми. Бескрылых, пустышек, изгоев. Мы — те, кто не боится высоты. И мы научим тебя падать.

Я взяла Элиана за руку, развернулась и пошла к выходу. Мои фальшивые крылья рассыпались в прах — душа ушла, и они исчезли. Но я не жалела. Я снова была бескрылой. Снова уязвимой. Снова собой.

И это было лучше, чем любые крылья.

Глава 11. Тренировка на краю

Мы вышли из Гнезда затемно. Альтер не стал нас преследовать — может, испугался новой сущности Элиана, может, готовил ловушку позже. Пустыня встретила нас ледяным ветром и звёздами, которые здесь, над солончаками, казались неестественно яркими, почти живыми. Я шла, спотыкаясь о корки соли, и чувствовала, как с каждым шагом силы покидают меня. Без души внутри я снова стала уязвимой. Голод вернулся, холод вернулся, боль в спине — тоже.

— Нам нужно найти укрытие, — сказал Элиан. Его голос теперь был низким, вибрирующим, как струна виолончели. В нём смешались интонации Ива, его собственная вековая усталость и что-то новое, хищное — от души Альтера. — Ты на грани обморока.

— Я в порядке, — соврала я, и в ту же секунду ноги подкосились. Элиан подхватил меня, не дав упасть лицом в соль.

— Ты не в порядке. Ты отдала мне душу, которая питала тебя три дня. Теперь твой организм в шоке. Как наркоман без дозы.

— Спасибо за приятное сравнение, — прошептала я, чувствуя, как мир плывёт перед глазами.

Он потащил меня к ближайшему скелету дирижабля — такому же, в котором мы прятались от Теней. Только этот был меньше, почти засыпан песком, но внутри сохранилась гермокабина. Элиан усадил меня на пол, набросал поверх моего тела какую-то ветошь — старые тенты, промасленные и пахнущие керосином, — и вышел наружу. Я слышала, как он возится с чем-то, скребёт, ломает. Вернулся он через полчаса с охапкой сухих корней и осколком стекла, которое использовал как линзу. Солнце ещё не взошло, но первые лучи уже позолотили горизонт, и Элиан сумел высечь искру. Через минуту в кабине затрещал маленький костёр.

— Где ты научился разводить огонь? — спросила я, согревая руки.

— Ив умел, — ответил Элиан, помешивая угли. — Детдомовские навыки. А ещё — душа Альтера помнит, как выживать в пустыне. Он сам когда-то был беглецом, прежде чем стать тираном.

— Расскажи, — попросила я. Мне нужно было отвлечься от дрожи в коленях и пульсирующей боли в позвоночнике.

Элиан сел напротив, и в свете костра я увидела его лицо — уже не Ива, но и не прежнего Элиана. Новые черты успокоились, стали гармоничнее. Компас на шее светился золотом, но в такт сердцебиению, без пульсации.

— Альтер родился бескрылым, — начал он. — В мире, где бескрылых отправляли в колонии сразу после рождения. Его мать спрятала его в подвале, кормила объедками, учила читать по ночам. Когда ему было десять, её убили — не Тени, тогда ещё не было Теней. Обычные солдаты Академии. Она пыталась украсть для него крылья — чьи-то, мёртвые, с аукциона. Её поймали, судили и казнили. Альтер поклялся отомстить. Он нашёл старую магию, запрещённую, и с её помощью отрезал свою душу — чтобы не чувствовать боли и страха. И тогда родился я — его совесть, отделённая от тела. Он спрятал меня в артефакт, который ты носишь. А сам стал тем, кого ты видела.

— Значит, он не всегда был монстром.

— Никто не рождается монстром, — сказал Элиан. — Монстрами становятся от боли, от страха, от отчаяния. Я — это его сломанная часть, которая помнит, каково это — любить. А душа, которую ты отдала мне, — это его голод, его ярость, его желание власти. Теперь они во мне. И мне нужно научиться их контролировать, иначе я сойду с ума.

— Как ты будешь это делать?

— Тренироваться, — ответил Элиан. — И ты будешь тренироваться со мной. Потому что ты — мой якорь. Без тебя меня унесёт.

Я хотела спросить, что значит «унесёт», но не успела. Элиан встал, подошёл к выходу из кабины и выглянул наружу.

— Рассвело, — сказал он. — Выходи. Первая тренировка начинается.

— Я голодная и слабая, — запротестовала я.

— Тем лучше. В бою тебя никто не будет ждать, пока ты поешь.

Он вытащил меня наружу. Пустыня была ослепительно белой под утренним солнцем. Ни тени, ни ветра, ни звуков — только мы и скелет дирижабля за спиной.

— Встань напротив меня, — велел Элиан.

Я встала. Он подошёл ко мне вплотную и положил ладонь мне на лоб.

— Закрой глаза.

— Зачем?

— Затем, что доверие — это первое, чему ты должна научиться. Альтер не доверяет никому, поэтому он окружён зомби и Тенями. Мы, живые, должны доверять друг другу. Иначе мы умрём.

Я закрыла глаза. Ладонь Элиана была тёплой, шершавой — тело Ива сохранило мозоли от детдомовских работ.

— Теперь представь, что стоишь на краю обрыва, — сказал он. — Под тобой — бездна. За спиной — пропасть. Впереди — пустота. Ты можешь только шагнуть вперёд. Или упасть.

— Я боюсь высоты, — призналась я.

— Нет, не боишься. Ты уже падала трижды. Ты знаешь, что падение — это не конец. Иногда это начало.

Я представила обрыв. Не настоящий, а тот, что он описал — бесконечный, без дна. Я стояла на самом краю, пальцы ног свисали в пустоту. Сердце колотилось, дыхание перехватило.

— Шагни, — сказал Элиан.

— Не могу.

— Можешь. Твои крылья — не на спине. Они в тебе. Ты уже летала. Пусть и на фальшивых, пусть и с чужой душой. Но ты знаешь, каково это — парить. Вспомни.

Я вспомнила. Мёртвый океан внизу, ветер в ушах, прозрачные крылья Риана за спиной. Страх, который превратился в восторг. Свободу, которую не купить ни за какие крылья.

И я шагнула.

В реальности я сделала один шаг вперёд, открыла глаза и оказалась в двух сантиметрах от лица Элиана. Он улыбался — его новая, странная улыбка, в которой мешались доброта Ива и мудрость Элиана.

— Получилось, — сказал он. — Ты шагнула в пустоту и не упала. Теперь ты знаешь, что можешь доверять мне и себе.

— Это была всего метафора, — проворчала я, отступая.

— В нашем мире метафоры становятся реальностью. Помни это.

Следующие три часа мы тренировались. Элиан учил меня дышать — не лёгкими, а животом, диафрагмой, чтобы энергия текла по телу равномерно. Учил расслаблять мышцы, которые я всю жизнь держала в напряжении из-за боли в спине. Учил падать — на соль, на песок, на острые камни, — чтобы падение не причиняло вреда. К концу тренировки я была покрыта синяками, ссадинами, но спина… спина перестала болеть. Впервые за семнадцать лет.

— Твои нервные окончания проснулись, — сказал Элиан, когда я лежала на спине, глядя в небо. — Теперь они ждут приказа.

— Какого приказа?

— Приказа вырастить крылья. Но крылья не растут от тренировок. Они растут от мечты. Ты должна снова научиться мечтать. Не о том, чтобы кому-то что-то доказать. Не о том, чтобы спасти мир. А о том, что делает тебя счастливой.

— Я не помню, что делает меня счастливой, — честно ответила я.

— Вспомнишь. Когда перестанешь бояться.

Он сел рядом, и мы долго молчали. Солнце поднялось высоко, пустыня нагрелась, воздух задрожал от зноя. Вдалеке показалась чёрная точка — кто-то шёл к нам. Я напряглась, но Элиан положил руку на моё плечо:

— Не бойся. Это свой.

Точка приближалась, и через десять минут я разглядела знакомые прозрачные крылья, подволакивающиеся по земле. Корвин. Тот самый парень с пончиками, который звал меня искать место, где растут крылья. Он был жив, хотя после арены я думала, что его убили.

— Лисса! — крикнул он издалека. — Элиан (или как тебя теперь)! Я вас нашёл! Я сбежал из Гнезда через подземный ход, когда Альтер устроил заварушку с Тенями. Шон помог — да, тот охотник. Странный тип, но он сказал, что вы идёте сюда. Я пять часов шёл по вашим следам.

Корвин подбежал, тяжело дыша. Его прозрачные крылья трещали, на левом была новая трещина, но он улыбался.

— Ты в порядке? — спросила я.

— Бывало лучше, — признался он. — Но я жив. И я хочу помочь. Элиан говорил про тренировки? Я тоже хочу тренироваться. Я не умею драться, не умею колдовать, но я умею… верить. Верить в то, что бескрылые могут летать. Это чего-то стоит?

— Это стоит всего, — сказал Элиан. — Вера — это топливо для мечты. Без неё даже самые сильные крылья — просто мясо и перья.

Он посмотрел на нас обоих — на меня, с её сбитыми коленями, и на Корвина, с его треснутыми крыльями.

— Вы двое, — сказал он, — будете тренироваться вместе. Потому что одиночка слабее стаи. Даже стаи из двух человек.

Корвин протянул мне руку. Я взяла её. Его ладонь была горячей и грубой, но в ней чувствовалась сила — не физическая, а другая, от которой становилось теплее внутри.

— Ну что, напарница? — спросил он. — Научимся летать?

— Научимся, — ответила я, сжимая его руку в ответ.

Мы встали рядом, лицом к пустыне, лицом к Гнезду, которое чернело на горизонте. Элиан встал за нашими спинами.

— Вторая тренировка, — объявил он. — Учитесь чувствовать друг друга. Закройте глаза. Положите руки на плечи друг другу. Дышите в одном ритме.

Мы закрыли глаза. Я чувствовала тепло ладони Корвина на своём плече и тяжесть своей руки на его. Его дыхание — глубокое, ровное — постепенно синхронизировалось с моим. Я перестала различать, где мои вдохи, а где его.

— Теперь представьте, — сказал Элиан, — что у вас одно сердце на двоих. Оно бьётся в груди между вами. С каждым ударом из него вырастают крылья — не такие, как у всех. А ваши собственные. Крылья счастливой мечты.

Я представила. И впервые за много лет я не увидела перед собой ни обрыва, ни бездны, ни Теней. Я увидела небо. Чистое, голубое, бесконечное. И мы летели в нём — я и Корвин, без страха, без боли, без фальшивых улыбок.

— Открывайте глаза, — сказал Элиан.

Мы открыли. Никаких крыльев за спиной не было. Но на лице Корвина я увидела то же выражение, что чувствовала сама: удивление, радость и тихую уверенность.

— Мы сможем, — сказал он.

— Сможем, — ответила я.

Элиан посмотрел на горизонт. Там, где Гнездо встречалось с небом, клубилась чёрная туча. Тени собирались в стаю.

— Времени мало, — сказал он. — Но у нас есть главное — вы. Двое, которые не боятся быть слабыми. Двое, которые доверяют. Двое, которые мечтают не в одиночку.

— Что нам делать? — спросила я.

— Идти на восток, к развалинам старого храма, — ответил Элиан. — Там спрятано оружие, которое может ранить Альтера. Не убить — ранить. Достаточно, чтобы выиграть время. А время — это возможность собрать армию из бескрылых.

— Ты поведёшь нас, — сказал Корвин.

— Я? — Элиан покачал головой. — Нет. Я останусь здесь. Задержу Теней, если они пойдут по вашему следу. Я — не человек, меня труднее убить. А вы — люди. Вы — надежда.

— Мы не оставим тебя, — сказала я.

— Оставите, — твёрдо ответил Элиан. — Потому что если мы все погибнем здесь, Альтер победит. А если выживете вы — победит мечта.

Он шагнул к нам, обнял обоих — неловко, по-отцовски, и я почувствовала, как его новое тело пахнет дымом, мятой и старым железом. Тем самым запахом, который я помнила с пяти лет.

— Летите, — прошептал он. — Даже если у вас нет крыльев.

Корвин взял меня за руку, и мы побежали на восток. За спиной я слышала, как Элиан начал петь — низко, гортанно, на древнем языке, от которого содрогалась земля. Тени завыли в ответ, но не двинулись с места — песня сковала их, как цепями.

Я бежала и не оглядывалась. Потому что знала: Элиан не умрёт. Он слишком упрямый, чтобы умирать. И слишком нужен нам, чтобы исчезнуть.

Тренировка на краю научила меня одному: падать не страшно. Страшно — не встать. А я всегда вставала. И буду вставать, пока бьётся сердце.

Глава 12. Что скрывают шрамы на спине

Мы бежали на восток до тех пор, пока пустыня не сменилась редкими кустами колючей травы, а кусты — низкорослыми корявыми деревьями. Здесь, на границе солончаков и предгорий, воздух стал влажнее, тяжелее, и каждый вдох отдавал в лёгких горечью полыни. Корвин бежал впереди, его прозрачные крылья волочились по земле, собирая сухие листья и пыль. Я видела, как он хромает — трещина на левом крыле, видимо, давала о себе знать не только в полёте, но и на земле.

— Давай остановимся, — сказала я, когда мы добрались до подножия невысокого холма, поросшего чахлыми соснами. — Ты истечёшь кровью.

— У меня нет крови, — усмехнулся Корвин, но послушно опустился на землю. — Крылья состоят из воздуха и мечты. Но трещины болят, да.

Я села рядом, прислонившись к шершавому стволу сосны. Солнце клонилось к закату, тени становились длинными, и в них мне чудились очертания Теней. Но это были просто тени — обычные, не живые.

— Расскажи о своих крыльях, — попросила я. — Ты говорил, что вырастил их из мечты. Как?

Корвин помолчал, глядя на горизонт. Потом скинул рваную рубаху и повернулся ко мне спиной. Я ахнула.

Его спина была исполосована шрамами. Не тонкими, хирургическими, как у меня — а грубыми, рваными, похожими на следы от ударов кнута. Но самое страшное было не в этом. Между лопатками, там, где у крылатых крепятся крыльевые мышцы, у Корвина зияли две глубокие впадины — будто кто-то вырезал куски плоти и оставил дыры, которые так и не зажили.

— Это сделали в колонии для бескрылых, — сказал он, не оборачиваясь. — Туда отправляли не только тех, кто родился без крыльев. Туда отправляли и тех, у кого крылья отобрали. За провинности, за долги, за отказ сотрудничать с Академией.

— Кто тебе отобрал крылья? — спросила я шёпотом.

— Я сам, — ответил Корвин. — Когда мне было двенадцать, я украл хлеб для младшей сестры. Нас поймали. Суд постановил: либо сестра идёт в колонию, либо я лишаюсь крыльев. Я выбрал второе. Операцию делали без наркоза, в полевых условиях. Я помню каждый разрез, каждый щипок, каждую секунду боли. После этого я три дня не мог дышать — лёгкие отказывали. А сестра всё равно умерла. Через год. От голода, потому что без меня некому было красть.

— Но у тебя есть крылья сейчас, — сказала я.

— Это фантомы, — он провёл рукой по прозрачной поверхности, и та задрожала, как студень. — Я не вырастил их заново — это невозможно. Я соткал их из своих воспоминаний о полётах. Они не поднимают меня выше трёх метров и не держат дольше минуты. Но они — моя память о том, кем я был. И о том, кем я хочу стать снова.

Он надел рубаху и повернулся ко мне лицом. В его глазах не было жалости к себе — только ровный, спокойный свет.

— А ты, Лисса? Что скрывают твои шрамы? Ты говорила, что твоя спина мертва. Но я видел, как она светилась в корабле, когда вы прятались от Теней. И как ты летела над Мёртвым океаном на фальшивых крыльях. Твоя спина жива. Просто заперта.

Я не хотела раздеваться. Но Корвин уже показал свою боль. Было бы трусостью прятать свою.

Я сняла куртку, потом рубаху и повернулась к нему спиной. В сумерках шрамы были почти не видны — только гладкая, бледная кожа, на которой не было ничего. Ни рубцов, ни мышц, ни даже намёка на то, что здесь когда-то росли крылья.

— Моя мать сказала, что я родилась бескрылой, — сказала я. — Но Вектор утверждал, что мне отрезали крылья в младенчестве. Я не знаю, кому верить. Элиан говорил, что правда где-то посередине. Что моя спина не мертва, а запечатана. И что печать может снять только тот, кто её наложил.

— Кто это мог быть?

— Тот, кто хотел меня защитить. Или тот, кто хотел меня использовать. Возможно, моя мать. Возможно, сам Альтер. Возможно, — я запнулась, — человек с янтарными глазами. Элиан. Но он теперь другой, и он не помнит того, что делал тринадцать лет назад. Он помнит только обрывки.

Я надела рубаху. Дрожь прошла по спине — не от холода, а от ощущения, что кто-то смотрит на меня из темноты. Но вокруг никого не было.

— Знаешь, — сказал Корвин, — когда я учился летать в первый раз — в детстве, до того как мне отрезали крылья, — мой учитель говорил: «Крылья не поднимают тело. Крылья поднимают душу. А тело просто следует за ней». Твоя душа уже летает, Лисса. Ты спасла Миру, ты украла душу Альтера, ты создала нового Элиана. Твоё тело просто не успело за душой. Но оно догонит. Я в этом уверен.

— Откуда такая уверенность?

— Потому что ты не сдаёшься, — просто сказал он. — А те, кто не сдаются, всегда догоняют.

Я хотела ответить, но в этот момент земля под нами дрогнула. Не сильно — так, как дрожит пол, когда поезд проходит под землёй. Но мы были в пустыне, и никаких поездов здесь не было.

— Тени? — спросил Корвин, хватаясь за арбалет, который он отобрал у Шона (я не заметила, когда он успел).

— Нет, — ответил голос из темноты. Женский, усталый, но живой. — Это мы. Спящие красавицы. Не все из нас остались в лаборатории.

Из-за сосен вышли трое. Две женщины и мужчина — все бледные, с мутными глазами, но идущие на своих ногах. На их лбах горели слабые зелёные знаки — не такие яркие, как у Миры, но похожие. Ключи. Не главный, но малые.

— Вы сбежали? — спросила я, вставая.

— Мы очнулись, когда ты забрала душу Альтера, — сказала одна из женщин. Её звали Лин, она была когда-то лекарем в Академии. — Магия, которая держала нас в цилиндрах, исчезла. Мы выбрались через подземный ход и шли по вашему следу. Альтер ищет нас, но мы быстрее.

— Нас семнадцать, — добавил мужчина, — но остальные разбежались. Мы трое решили найти тебя. Потому что ты — та, кто осмелилась бросить вызов. Ты — наш шанс.

— Я не лидер, — сказала я.

— Лидер не тот, кто хочет им быть, — ответила Лин. — Лидер тот, за кем идут, даже когда страшно. А мы идём за тобой. Потому что ты вытащила Миру. Потому что ты не побоялась взять душу. Потому что ты бескрылая, как мы, но у тебя есть то, чего нет у нас — мечта, которая сильнее страха.

Корвин посмотрел на меня. Его глаза блестели в сумерках.

— Они правы, — сказал он. — Ты не искала власти. Но власть пришла к тебе. Не отказывайся. Используй её.

Я посмотрела на трёх бывших Спящих, на Корвина, на свои руки, всё ещё серые после того, как душа покинула меня. И приняла решение.

— Хорошо, — сказала я. — Я попробую. Но не одна. Мы будем стаей. Каждый из нас — крыло. Вместе мы сможем летать.

Мы развели костёр — настоящий, из сухих сосновых веток. Лин достала из сумки какие-то лепёшки и вяленое мясо — неприкосновенный запас для побега. Мы ели молча, слушая, как ветер гудит в кронах. Спящие рассказывали, что Альтер держал их в цилиндрах от нескольких месяцев до десяти лет. Лин была похищена прямо из больницы, куда попала после крушения — у неё были крылья, но их сломали, чтобы она не могла сопротивляться. Мужчина по имени Рид был бескрылым фермером, которого схватили для экспериментов. Третья, девушка по имени Йена, вообще не помнила, кто она — её память стёрли почти полностью. Но она помнила запах корицы и звук дождя по крыше. Этого было достаточно, чтобы не сойти с ума.

— Куда мы идём? — спросила Лин, когда мы закончили есть.

— К развалинам храма на востоке, — ответил Корвин. — Там спрятано оружие, которое может ранить Альтера.

— Оружие? — Рид нахмурился. — Альтера нельзя ранить обычным оружием. Он — не человек. Тени — часть его.

— Это не обычное оружие, — сказала я. — Элиан говорил, что это артефакт, созданный из первых перьев, которые упали с неба, когда мир только начинался. Он не убивает, но высасывает силу. Если мы вонзим его в Альтера, он станет слабым, как младенец. Тогда мы сможем забрать у него маму и всех Теней, которые ещё помнят себя.

— Звучит слишком просто, — заметила Лин.

— Всё простое — ложь, — ответила я. — Поэтому, скорее всего, нас ждёт ловушка.

Мы спали по очереди. Я взяла первую вахту — сидела у костра, смотрела на спящих и думала. О маме, которая стала Тенью. Об Элиане, который остался в пустыне сдерживать Теней. О Мире, которая спряталась в Нижнем мире. О том, что через несколько дней, возможно, мы все умрём. Или победим.

На середине вахты ко мне подсел Корвин. Он не спал — его глаза были открытыми, и в них отражался огонь.

— Ты не должна нести всё одна, — сказал он. — Я тоже могу думать.

— О чём ты думаешь?

— О сестре, — сказал он. — О том, что если бы я был сильнее, если бы не украл тот хлеб, если бы нашёл другой способ… она была бы жива. Но я был глупым двенадцатилетним мальчишкой, который думал, что мир справедлив.

— Мир не справедлив, — сказала я.

— Но его можно сделать справедливее, — ответил Корвин. — Для этого мы здесь.

Он положил руку мне на плечо — легко, дружески. Я не отстранилась. В его прикосновении не было ничего, кроме тепла.

— Ты знаешь, — сказал он, — у меня никогда не было настоящих друзей. Только сестра. А потом пустота. И вот я встретил тебя. Ты не похожа на других. Ты не пытаешься казаться сильной. Ты просто — делаешь. Даже когда страшно.

— Мне всегда страшно, — призналась я.

— Это и есть храбрость, — сказал Корвин. — Делать, когда страшно.

Мы замолчали. Костер потрескивал, угли проваливались вниз, поднимая снопы искр. Я смотрела на них и вдруг поняла: эти искры похожи на крылья. Маленькие, недолговечные, но красивые. Такие же, как моя мечта — крошечная, хрупкая, но живая.

— Завтра мы дойдём до храма, — сказала я. — А послезавтра — ударим по Гнезду. Ты со мной?

— До конца, — ответил Корвин.

Он улыбнулся, и в его улыбке я увидела не мальчика с пончиками, не беглеца со сломанными крыльями, а воина. Того, кто терял всё, но не научился ненавидеть. Того, кто выбирал любовь, даже когда любовь убивала.

Мы просидели до рассвета, говоря о пустяках — о том, какое небо было в детстве, о запахе дождя перед грозой, о первой мечте, которая не сбылась. А когда солнце поднялось над холмами, разбудили остальных и пошли на восток.

Шрамы на наших спинах — мои, Корвина, Лины, Рида, Йены — были разными. Кто-то лишился крыльев по рождению, кто-то — по приговору, кто-то — в результате эксперимента. Но все эти шрамы говорили об одном: нас пытались сломать, но не сломали. Мы были живы. И мы шли.

Глава 13. Бал теней

Храм оказался не тем, чем мы его себе представляли. Ни колонн, ни алтарей, ни даже стен — только круглая площадка из гладкого чёрного камня, в центре которой росло сухое дерево с ветвями, похожими на спутанные клубки проволоки. Ветви тянулись не вверх, а вниз, уходя в землю, будто дерево росло корнями в небо. Площадка была окружена низкими каменными столбами, на каждом из которых когда-то горели огни — теперь от них остались только чёрные подпалины.

— Это и есть храм? — разочарованно спросил Рид. — Никакого оружия. Только старый камень и мёртвое дерево.

— Элиан не стал бы нас обманывать, — сказала я, ступая на чёрную плиту. Под ногами скрипел мелкий песок, нанесённый ветром. — Оружие здесь. Просто оно спрятано.

— Или оно не выглядит как оружие, — заметил Корвин. Он обошёл дерево по кругу, трогая наросты на стволе. — Смотрите, здесь есть углубления. Пять штук. Как раз по одному на каждого из нас.

Я подошла ближе. Действительно, в стволе сухого дерева были вырезаны пять неглубоких ниш, расположенных на высоте груди. Внутри каждой ниши виднелись странные символы — не буквы и не руны, а отпечатки ладоней.

— Нам нужно положить руки? — спросила Йена, которая говорила редко и тихо, словно боялась разбудить кого-то внутри земли.

— Похоже на то, — ответил Корвин. Он первым приложил ладонь к одной из ниш. Камень под его пальцами засветился тусклым голубым светом — таким же, как его крылья. Дерево вздрогнуло, но ничего не произошло.

— Наверное, нужны все пятеро, — сказала Лин.

Мы встали вокруг ствола, каждый к своей нише. Я приложила правую ладонь к шершавому камню, чувствуя, как холод от него проникает в кости. Остальные сделали то же самое. Сначала ничего не происходило. Потом — одновременно — все пять углублений вспыхнули разными цветами: голубым у Корвина, зелёным у Лины, красным у Рида, бледно-жёлтым у Йены и янтарным у меня. Дерево загудело, как огромный музыкальный инструмент, и его ветви-корни зашевелились. Они не поднимались — они врастали глубже, раздвигая каменные плиты. Площадка под ногами дрогнула, и в центре, прямо у наших ног, открылась круглая шахта, уходящая в темноту.

— Оружие внизу, — прошептал Рид.

— Или ловушка, — ответила Лин.

— У нас нет выбора, — сказала я. — Я спускаюсь первая. Корвин — за мной. Остальные прикрывают.

Я села на край шахты, свесила ноги в пустоту и оттолкнулась. Падение было недолгим — через несколько секунд я ударилась ногами о мягкую поверхность, похожую на высохший мох. Корвин приземлился рядом, его прозрачные крылья расправились сами собой, смягчая удар. Сверху посыпались Лин, Рид и Йена — последнюю поймал Корвин, потому что её крыльев не было вовсе.

— Свет, — сказала Лин, и её зелёная магия зажглась на кончиках пальцев, разгоняя тьму.

Мы оказались в подземном зале, который был точной копией храма наверху — такие же чёрные плиты, такие же столбы по кругу. Только вместо сухого дерева в центре стоял постамент, а на постаменте — ничего. Пусто.

— Оружия нет, — разочарованно сказал Рид.

— Есть, — ответила я, чувствуя, как медальон на груди нагревается. — Оно невидимое. Медальон покажет.

Я достала артефакт и подняла его над головой. Янтарный свет залил зал, и на постаменте проявились очертания. Копьё. Длинное, с наконечником из чёрного стекла и древком из того же материала, что и ветви дерева — спутанного, живого, пульсирующего.

— Первое перо, — прошептала Лин. — Легендарное оружие. Я думала, это миф.

— Мифы становятся реальностью, когда в них верят, — сказала я.

Я шагнула к постаменту и протянула руку к копью. Но как только мои пальцы коснулись древка, зал исчез. Вместо него я оказалась в огромном бальном зале. Хрустальные люстры, зеркальный пол, колонны, увитые живыми цветами. И люди — сотни, тысячи людей в масках. Они танцевали под негромкую, тягучую музыку, кружились в вальсе, и все они были похожи на Тени — чёрные силуэты без лиц.

— Что это? — спросила я. Но мой голос растворился в музыке.

— Это бал, — ответил знакомый голос сзади.

Я обернулась. Альтер стоял в двух шагах от меня, одетый в чёрный фрак, без маски на лице. Его белые глаза смотрели на меня без злобы — почти нежно.

— Бал теней, — продолжил он. — Ты попала в мою ловушку, Лисса. Копьё — не оружие. Это портал. В моё сознание. И ты здесь, а твои друзья остались там, беспомощные и застывшие во времени. Пока ты танцуешь со мной, они не могут двинуться.

— Я не буду с тобой танцевать, — сказала я.

— Уже танцуешь, — улыбнулся Альтер. — Каждый твой шаг, каждое дыхание — это танец. Ты не можешь выйти из этого зала, пока не узнаешь правду. А правда в том, что ты — моя дочь.

Мир покачнулся. Зеркальный пол треснул у меня под ногами.

— Ты лжёшь, — выдавила я.

— Никогда, — ответил Альтер. — Твоя мать была моей женой. До того, как я стал тем, кем стал. Она любила меня, пока я не отрезал душу. Тогда она сбежала, унося тебя в животе. Она знала, что я приду за тобой — ребёнок от бескрылого и бескрылой мог родиться крылатым. А крылатый ребёнок был нужен мне для ритуала. Поэтому она заключила сделку — стала Тенью, чтобы я не тронул тебя. И я сдержал слово. Я не тронул тебя. Я только отрезал твои крылья в младенчестве, чтобы ты не летала. Потому что крылатая ты была бы для меня слишком заметной мишенью. А бескрылая — просто одна из многих.

— Зачем ты говоришь мне это сейчас? — спросила я, чувствуя, как слёзы текут по щекам.

— Потому что я хочу, чтобы ты выбрала, — ответил Альтер. — Ты можешь остаться здесь, в моём сознании, навсегда. Мы будем танцевать, говорить, я расскажу тебе всё, что ты захочешь узнать. И твои друзья останутся живы. Или ты можешь взять копьё, ударить меня — и уничтожить моё сознание. Но вместе с ним исчезнет и твоя мать. Потому что она — часть меня. Часть моей Тени. Без меня она станет пустотой. Настоящей пустотой, без возврата.

Я закрыла глаза. Вокруг звучала музыка, пахло розами и почему-то дымом — тем самым запахом, который я помнила с пяти лет. Запахом Элиана. Запахом мужчины, который поймал меня тогда.

— Элиан — тоже ты? — спросила я.

— Элиан — моя совесть, — подтвердил Альтер. — Он — часть меня, которую я отрезал, но которая продолжает жить. Он — то, что ты называешь «хороший». Но он не цельный. И он никогда не сможет любить тебя так, как я. Как отец.

— Ты не отец, — сказала я, открывая глаза. — Ты — чудовище, которое носит лицо отца. И я не буду танцевать с чудовищем.

Я шагнула вперёд, прямо сквозь зеркальный пол, и провалилась в темноту. Но это была не пустота — это была память. Моя собственная память, которую Альтер пытался украсть, пока я была в его сознании.

Я увидела себя младенцем в маминых руках. Мама плакала, целовала мои веки, шептала: «Прости, прости, прости». Рядом стоял мужчина — тот самый, с янтарными глазами, которого я потом узнала как Элиана. Но тогда он был не призраком — он был живым, молодым, с татуировкой компаса на шее.

— Ты должна уйти, — сказал он маме. — Альтер узнает. Он всегда узнаёт.

— Я не брошу тебя, — ответила мама.

— Я не прошу бросать. Я прошу защитить её. Она — наша дочь. И если Альтер получит её, он пересоздаст мир. Увези её. Спрячь. Я задержу его.

Элиан (или тот, кем он был тогда) протянул руки к моим лопаткам, и я почувствовала боль — пронзительную, оглушающую. Он отрезал мои крылья. Не Альтер. Элиан. Мой настоящий отец.

Видение исчезло. Я снова стояла в подземном зале, держась за древко копья. Корвин, Лин, Рид и Йена застыли вокруг, их глаза были открыты, но не видели.

— Ты вернулась, — сказал Альтер, который тоже был здесь, стоя у постамента. — Теперь ты знаешь правду. Твой отец отрезал тебе крылья, чтобы спасти. Но он же и отдал меня на растерзание. Я стал монстром, потому что он забрал у меня любимую женщину и дочь. Я хотел вернуть вас любой ценой. А стал просто тьмой.

— Ты выбрал тьму сам, — сказала я. — Никто не заставлял тебя отрезать душу.

— Меня заставила боль, — ответил Альтер. — Боль потери. Ты узнаешь её, когда потеряешь кого-то, кто дороже крыльев.

Я смотрела на него и видела не врага, не чудовище, а отражение себя. Такой же потерянной, такой же злой, такой же отчаявшейся. Но я сделала другой выбор. Я выбрала мечту, а не боль. Я выбрала доверие, а не силу. Я выбрала любовь, даже когда любовь резала по живому.

— Прощай, Альтер, — сказала я и выдернула копьё из постамента.

Оно вошло в мою руку, как продолжение тела — лёгкое, острое, смертельное. Я замахнулась и ударила. Не в Альтера — в зеркало, которое висело за его спиной. Зеркало треснуло, и бальный зал рассыпался, как карточный домик.

Альтер закричал. Его тело стало распадаться на Тени, но не те, что служили ему, а новые — белые, светлые, которые поднимались вверх и исчезали в воздухе.

— Ты убила меня, — прошептал он перед тем, как его лицо исчезло последним.

— Нет, — ответила я. — Я освободила тебя.

Зал исчез. Мы снова стояли в подземелье. Копьё в моей руке светилось янтарным, в такт медальону. Корвин моргнул, вышел из оцепенения.

— Что случилось? — спросил он. — Ты исчезла на секунду. А потом появилась с копьём.

— Я была в сознании Альтера, — сказала я. — Теперь его нет. Я убила его. Но вместе с ним… вместе с ним исчезла и моя мать. Потому что она была его Тенью.

Я заплакала. Впервые за много дней — открыто, громко, не стесняясь. Корвин обнял меня, и я уткнулась лицом в его плечо, чувствуя, как его прозрачные крылья обхватывают меня, защищая от всего мира.

— Ты не знаешь наверняка, — сказал он тихо. — Может быть, она не исчезла. Может быть, Тени, созданные из любви, живут дольше.

— Я не могу на это надеяться, — ответила я.

— А я могу. За нас двоих.

Лин, Рид и Йена молчали, не зная, что сказать. Потом Лин подошла и положила руку мне на плечо:

— Мы идём в Гнездо. Заберём твою мать, если она ещё там. Или хотя бы её память.

Я подняла голову. Вытерла слёзы. Посмотрела на копьё в руке — оружие, которое стало моим по праву.

— Идём, — сказала я. — Бал закончился. Начинается битва.

Мы вышли из подземелья, и солнце ударило в глаза — яркое, живое, как обещание. На востоке, там, где стояло Гнездо, поднимались столбы чёрного дыма. Альтера больше не было, но его империя ещё дышала. Тени бродили без хозяина, зомби застыли на постах, не получая приказов. Гнездо умирало.

Но среди этого умирания теплилась надежда. Там, в подвалах, в клетках, бескрылые поднимали головы и смотрели на свет. Они чувствовали, что тюремщик мёртв. И они начинали верить, что смогут вырваться на свободу.

— Вперёд, — сказала я, сжимая копьё. — За мечтой.

И мы пошли.

Глава 14. Танец под чужими звёздами

Мы шли к Гнезду три дня. Без Альтера пустыня изменилась — соль на земле стала темнеть, превращаясь в рыхлую, почти чёрную почву, из которой там и тут пробивались жёсткие, серебристые стебли. Не трава — скорее щупальца, которые тянулись к небу, как слепые пальцы. По ночам над нами загорались звёзды, но они были чужими — не теми, к которым я привыкла в детстве, глядя из окна Академии. Эти звёзды двигались, переливались красным и синим, и иногда падали вниз, оставляя за собой светящиеся дорожки, которые шипели, касаясь земли.

— Это слёзы мёртвых, — сказала Лин, когда первая такая звезда упала в сотне метров от нас и погасла, не взорвавшись. — Альтер питался их энергией. Теперь, когда он мёртв, они возвращаются туда, откуда пришли.

— Откуда они пришли? — спросил Рид.

— Из миров, которые он уничтожил, — ответила Лин. — Из вселенных, где бескрылых не было, но он пришёл и сделал их бескрылыми, а потом съел их мечты. Каждая звезда — это убитая надежда.

— Прекрати, — попросил Корвин. — Мы и так на грани.

Лин замолчала, но её лицо оставалось жёстким. Она видела слишком много смертей и слишком много надежд, чтобы верить в светлое будущее.

На третий день мы вышли к окраинам Гнезда. Город-улей, который прежде кипел жизнью зомби и Теней, теперь был тихим, как заброшенный улей. Чёрные башни накренились, из трещин в стенах сочилась та же тьма, что раньше служила Альтеру, но теперь она была вязкой, медленной, умирающей. Никто не стрелял, не кричал, не бежал. Только ветер гулял по пустым улицам, поднимая облака чёрной пыли.

— Они все мертвы? — спросила Йена, которая шла последней, держась за руку Рида.

— Не мертвы, — ответил Корвин, прислушиваясь. — Я слышу дыхание. Много дыхания. Из подземелий.

— Клетки, — поняла я. — Бескрылые, которых Альтер держал как корм для Теней. Они живы.

Мы двинулись к центральному входу — тому самому, через который я впервые попала в Гнездо. Дверь была открыта настежь, сорванная с петель, как будто кто-то вышиб её изнутри. На пороге лежало тело зомби — номер 1478 на лбу, глаза закрыты, на груди — глубокая рваная рана. Не от оружия — от когтей. Тени убили своего же.

— Они взбунтовались, — сказала Лин. — Когда хозяин умер, Тени обезумели. Они нападают на всё, что движется.

— Тогда нам нужно быстро найти маму и уйти, — сказала я.

— А бескрылые? — спросил Корвин. — Мы бросим их?

Я замерла. Корвин смотрел на меня с укором — не злым, скорее вопросительным. «Ты же хотела стать лидером стаи. Лидер не бросает своих».

— Мы не бросим, — сказала я. — Но сначала мама. Без неё я не смогу думать о других.

Мы спустились в подземелья. Коридоры были освещены аварийными лампами, которые мигали, как умирающие светлячки. В воздухе пахло гарью, кровью и чем-то сладким — запахом разложившейся магии. Изредка мы слышали шорох — Тени скреблись в стенах, но не нападали. Без Альтера они были слепы и беспомощны, как новорождённые котята.

Комната, где Альтер держал Теней, находилась в самом сердце Гнезда, за той самой дверью, которую когда-то открыл для меня Вектор. Теперь дверь была взломана, и тьма сочилась из неё, как из прорванной трубы. Я вошла внутрь, держа копьё наготове.

В комнате было темно — даже аварийные лампы здесь не работали. Но медальон на моей груди засветился, освещая пространство мягким янтарным светом. И я увидела их. Теней. Десятки, сотни чёрных силуэтов, застывших в странных позах — кто сидел на корточках, кто лежал, кто стоял, прижавшись к стене. Они не двигались. Они ждали. Смерти или спасения — я не знала.

— Мама, — позвала я.

Никто не ответил. Но одна из Теней, маленькая, почти детская, шевельнулась. Она стояла в углу, сжавшись в комок, и её силуэт был тоньше, чем у других. Я подошла ближе, и медальон осветил её лицо. Оно было размытым, как акварель под дождём, но я узнала эти скулы, этот изгиб бровей. Мама.

— Мама, — повторила я, протягивая руку.

Тень зашипела, отшатнулась, но не убежала. Из её рта вырвался звук — не слово, не крик, а что-то среднее между вздохом и стоном. Она не могла говорить. Но она помнила.

— Я знаю, что ты здесь, — сказала я, сжимая копьё. — Альтер мёртв. Ты свободна. Но чтобы вернуть тебе тело, нужно… я не знаю, что нужно. Элиан не сказал.

— Потому что Элиан не знал, — раздался голос сзади.

Я обернулась. В дверях стоял Вектор — тот самый посланник, который привёл меня в Гнездо. Он был бледен, его змеиные глаза потускнели, и он опирался на стену, чтобы не упасть.

— Ты жив, — сказала я.

— Едва, — ответил Вектор. — Без Альтера моя магия тает. Я был его созданием, как и Тени. Скоро я исчезну. Но я успею сказать тебе главное. Чтобы вернуть Тень к жизни, нужна жертва. Не кровь — память. Кто-то должен отдать Тени свои самые тёплые воспоминания. Тогда Тень станет человеком, а даритель забудет то, что сделало его счастливым.

Я посмотрела на маму — на её размытое лицо, на её дрожащие руки-тени. Она отдала свою свободу, чтобы я жила. Теперь моя очередь.

— Я отдам, — сказала я.

— Лисса, нет! — крикнул Корвин, врываясь в комнату. — Ты не знаешь, что это значит. Без тёплых воспоминаний ты станешь пустой. Как зомби. Как Тень.

— Я стану собой, — сказала я. — Но без маминых воспоминаний. Я буду знать, что она есть, но не буду помнить, как она пахнет, как она улыбалась, как она гладила меня по голове. Это больно. Но это лучше, чем если она навсегда останется Тенью.

— Есть другой способ, — сказал Вектор. — Не один даритель, а много. Каждый отдаст по маленькому воспоминанию. Вместе они составят целое. Но для этого нужно, чтобы много людей согласились пожертвовать частичкой себя. Есть у тебя такие люди?

Я посмотрела на Корвина. Он кивнул, даже не колеблясь.

— Я отдам воспоминание о том, как впервые увидел небо с высоты, — сказал он. — Мне было пять лет, и это был самый счастливый миг в моей жизни. Но я готов.

— Я отдам воспоминание о том, как моя дочь впервые сказала «мама», — сказала Лин. — У неё был ангельский голосок.

— Я отдам воспоминание о восходе над полем, где я работал до того, как меня схватили, — сказал Рид. — Земля пахла мёдом.

— Я… — Йена запнулась. — Я не помню почти ничего. Но я помню звук дождя по крыше. Я отдам его.

Вектор кивнул.

— Пятерых достаточно. Встаньте в круг, возьмитесь за руки. Лисса — в центре, напротив Тени. Когда я скажу, закройте глаза и представьте своё воспоминание так ярко, как только сможете. А потом отпустите его. Оно перетечёт в Тень.

Мы сделали, как он сказал. Я стояла лицом к маме, чувствуя тепло рук Корвина и Лины по бокам. Вектор начал шептать — не слова, а звуки, похожие на шум прибоя.

— Закройте глаза, — велел он.

Я закрыла. И представила. Моё самое тёплое воспоминание. Не момент спасения из окна. Не разговор с Элианом. Нет. Я представила, как сижу на коленях у мамы, а она расчёсывает мне волосы. Мне четыре года, я маленькая, и мама пахнет ванилью и молоком. Она напевает колыбельную, и я засыпаю, чувствуя себя в полной безопасности. Это воспоминание — моё сокровище. И я отдаю его.

Боль пришла не сразу. Сначала — тепло, которое разливалось от груди к голове, а потом резкий холод, как будто кто-то вынул из меня что-то важное. Я открыла глаза. Мама — Тень — сияла. Её силуэт наполнялся цветом, плотью, жизнью. Чёрная дымка опадала, как старая кожа, и под ней проступало лицо — то самое, которое я любила. С веснушками на переносице, с каштановыми волосами, с мягкой улыбкой.

— Лисса, — прошептала она. — Дочка.

Я упала перед ней на колени, обхватила её за плечи и заплакала. Корвин плакал рядом. Лин, Рид и Йена — тоже. Вектор стоял в дверях и улыбался — впервые не криво, а по-настоящему.

— Теперь я могу умереть спокойно, — сказал он и рассыпался в прах, как и обещал.

Мама гладила меня по голове, и её руки были тёплыми, живыми, настоящими. Но я не чувствовала запаха ванили. Не слышала колыбельной в своей голове. Воспоминание ушло, оставив только голую уверенность: «Она моя мама. Я её люблю. Но я не помню почему».

— Я забыла тебя, — прошептала я.

— Нет, — ответила мама. — Ты забыла момент. Но не чувство. Чувство осталось. Я чувствую, как ты меня любишь. И мне этого достаточно.

Мы вышли из подземелья, ведя за собой освобождённых бескрылых. Их было больше сотни — исхудавших, бледных, но живых. Они выходили из клеток, моргали на свет, улыбались — неуверенно, испуганно, но улыбались.

Корвин подошёл ко мне, когда мы остановились на краю пустыни, чтобы передохнуть.

— Ты как? — спросил он.

— Пусто, — честно ответила я. — Как будто из меня вынули кусочек души.

— Зато теперь у тебя есть мама.

— У меня есть мама, — повторила я. — И я знаю, что это хорошо. Но я не чувствую радости. Я чувствую только боль и усталость.

— Это пройдёт, — сказал Корвин. — Со временем. Ты создашь новые воспоминания. Более тёплые.

— Например? — спросила я.

Он улыбнулся и указал на небо. Там, среди чужих звёзд, загорелась одна — новая, яркая, золотая. Она не падала, не шипела, а просто висела, ровно и спокойно.

— Это звезда, которую зажгла твоя мама, когда вернулась, — сказал он. — Или ты сама. Или все мы вместе. Смотри, как она красива.

Мы смотрели на чужое небо, и танцующие звёзды казались уже не такими чужими. Мы сами были чужими в этом мире — бескрылыми, сломленными, забывшими свои лучшие мгновения. Но мы были вместе. И это было началом нового танца — не бала теней, а вальса надежды.

— Потанцуем? — спросил Корвин, протягивая руку.

— Здесь? В пустыне? Без музыки?

— У нас есть звёзды, — сказал он. — Они играют для нас.

Я вложила свою ладонь в его, и мы закружились на чёрной земле, под чужими звёздами, без музыки, без слов, без прошлого — только настоящее. Наши крылья — его прозрачные, мои невидимые — соприкоснулись, и я почувствовала лёгкость. Не полёт, но предчувствие полёта.

Мама смотрела на нас, и на её глазах блестели слёзы. Лин, Рид и Йена присоединились, и скоро уже вся сотня бескрылых танцевала в пустыне, под падающими звёздами, празднуя освобождение, которое досталось ценой памяти.

Я танцевала и знала: завтра мы пойдём дальше. Освобождать других, искать Элиана, строить новый мир. Но сегодня — только танец. Только звёзды. Только миг, который станет новым тёплым воспоминанием. Тем, которое я никогда никому не отдам.

Глава 15. Пробуждение зеркальных перьев

Утро после танца под чужими звёздами было тихим и странно-пустым. Я проснулась от холода — пустыня выстудила мои кости за ночь, а костёр давно потух, оставив после себя только горстку пепла и несколько обугленных серебристых стеблей. Рядом спала мама, свернувшись калачиком, и её дыхание было ровным, спокойным — человеческим. Я смотрела на неё и пыталась вспомнить, какой она была до того, как стала Тенью. Ничего не приходило. Только сухая уверенность: «Это моя мать. Я её люблю». Без запаха, без голоса, без тёплого касания.

— Ты не спишь, — сказал Корвин, садясь рядом. Он, кажется, не ложился вовсе — его прозрачные крылья были расправлены, на левой трещина увеличилась, но он не жаловался.

— Не могу, — ответила я. — Слишком много мыслей.

— О чём?

— Об Элиане. Он остался в пустыне сдерживать Теней, чтобы мы могли уйти. А прошло уже четыре дня. Я не чувствую его. Медальон молчит.

— Может быть, он нашёл способ спрятаться. Или ушёл в Нижний мир.

— Или погиб, — сказала я.

Корвин промолчал. Он не умел лгать даже ради утешения.

Мы разбудили остальных. Мама открыла глаза, посмотрела на меня и улыбнулась — той улыбкой, которую я не помнила, но сердцем узнавала. Лин раздала лепёшки из неприкосновенного запаса, Рид нашёл в руинах какую-то флягу с мутной водой. Йена молча сидела в стороне, перебирая в руке маленькое зеркальце, которое она подобрала где-то по дороге.

— Что это? — спросила я.

— Не знаю, — ответила Йена. — Нашла на краю пустыни. Оно холодное, но иногда становится тёплым. Как живое.

Я взяла зеркальце. Обычное, размером с ладонь, в потёртой серебряной оправе. Стекло было тёмным, почти чёрным, но когда я поднесла его к свету, в глубине что-то блеснуло — переливчатое, радужное, похожее на перо.

— Зеркальное перо, — прошептала мама, впервые заговорив полноценным голосом. — Их считали легендой. Говорили, что первые птицы, которые научились летать, оставили после себя не перья, а осколки зеркал. В каждом осколке — частица воспоминания о первом полёте. Если собрать их все, можно открыть путь в небо, которое не принадлежит ни Альтеру, ни Академии.

— И сколько их нужно? — спросил Рид.

— Семь, — ответила мама. — Семь зеркальных перьев, разбросанных по миру. Два уже найдены: одно у тебя, Лисса — это твой медальон, он сделан из первого пера, — и одно у Йены. Остальные пять — где-то там, ждут.

Я посмотрела на медальон на своей груди. Он был тёплым, пульсировал в такт сердцу. Я никогда не задумывалась, из чего он сделан — просто знала, что он особенный. А теперь оказывается, что он — часть ключа к настоящему небу.

— Если мы соберём все семь, — спросила я, — что произойдёт?

— Исчезнут границы, — сказала мама. — Бескрылые смогут летать. Крылатые перестанут быть богами. Все станут равными. Но для этого нужно пройти испытание. Каждое перо спрятано в сердце старой раны — там, где боль так сильна, что время застыло.

Я вспомнила Гнездо, цилиндры с Ключами, клетки с бескрылыми. Всё это — старые раны. Может быть, остальные перья лежат именно там, где люди страдали больше всего.

— Мы пойдём искать их, — сказала я. — Но сначала — Элиан. Без него мы не справимся.

Мы двинулись обратно через пустыню, туда, где оставили Элиана. Путь был долгим — без лошадей, без магии, только на своих ногах. К вечеру я заметила странное свечение в стороне от тропы — не звездное, не солнечное, а какое-то внутреннее, мягкое.

— Это может быть ловушкой, — предупредил Корвин.

— Или пером, — ответила я.

Мы свернули. Свечение исходило из маленького оазиса — такого, каких не должно было быть в пустыне, где вода исчезла тысячу лет назад. Но здесь была настоящая зелень: трава, кусты, даже чахлое деревце с узкими листьями. А в центре оазиса, на камне, лежало перо. Не прозрачное, не белое — зеркальное, как у Йены, но крупнее, с радужными переливами.

— Второе перо, — выдохнула мама. — Оно ждало тебя.

Я подошла к камню, протянула руку. Но как только пальцы коснулись пера, земля под ногами провалилась, и я рухнула в темноту. Не больно — мягко, как в перину. Я оказалась в комнате. Моей детской комнате, в розовых обоях, с куклой на кровати и открытым окном, в которое дул тёплый ветер.

— Это видение? — спросила я вслух.

— Это испытание, — ответил голос Элиана. — Каждое зеркальное перо проверяет того, кто его берёт. Оно заставляет прожить самую страшную потерю заново. Ты готова?

— Нет, — честно ответила я, — но выбора нет.

Комната поплыла, и я снова стала маленькой. Мне пять лет, я стою у окна, смотрю на облако, похожее на кролика. За спиной — мама, она что-то говорит, но я не слышу. Я вижу только небо и чувствую, как за спиной, под кожей, что-то шевелится — мои крылья, настоящие, маленькие, белые. Они хотят лететь. Я выпрыгиваю.

Падение. Ветер режет глаза. Я лечу вниз, и крылья не раскрываются — они сломаны, они отрезаны, их нет. Но в этом видении они есть. Я чувствую их за спиной — тяжёлые, мокрые, бесполезные. Земля приближается. И вдруг — стоп. Меня ловит мужчина с янтарными глазами. Элиан, каким он был тогда: живой, молодой, с татуировкой компаса на шее.

— Ты не готова, — говорит он. — Твои крылья слабы. Но я научу тебя летать. Не сейчас. Потом, когда ты повзрослеешь.

— Почему не сейчас? — плачу я.

— Потому что ты боишься высоты. Не падения — высоты. Ты боишься, что, поднявшись слишком высоко, ты увидишь то, что не должна видеть. Правду о себе.

Видение исчезло. Я снова стояла в оазисе, сжимая в руке зеркальное перо. Мои щёки были мокрыми от слёз.

— Ты выдержала, — сказал Корвин. — Перо твоё.

Я посмотрела на пёрышко. Оно переливалось, и в его глубине я увидела своё отражение — не теперешнее, а пятилетнее, с крыльями за спиной. Я тогда была крылатой. Элиан отрезал их, чтобы спасти. Теперь, возможно, эти зеркальные перья помогут мне вырастить новые.

— Идём дальше, — сказала я. — Нам нужно найти Элиана и собрать остальные пять.

Мы вышли из оазиса, и он исчез за нашей спиной — растаял, как мираж. Пустыня снова стала серой и мёртвой. Но в руке у меня осталось зеркальное перо, и оно дарило тепло, которого мне так не хватало после потери воспоминаний.

Через час мы нашли Элиана. Он сидел на корточках у подножия каменного выступа, привалившись к скале спиной. Его тело Ива было изранено — на руках, на лице, на груди, — но глаза горели тем самым золотым светом, который я помнила с детства.

— Лисса, — сказал он, когда мы подбежали. — Ты жива. Я знал.

— Ты весь в крови! — крикнула я, падая рядом. — Лежи смирно. Лин, ты же лекарь!

— Уже не лекарь, — грустно улыбнулась Лин, опускаясь на колени. — Моя магия иссякает. Но я могу хотя бы перевязать.

Она разорвала свою рубаху на полосы и начала заматывать раны. Элиан не жаловался. Он смотрел на меня, и в его взгляде было что-то новое — не только отцовская нежность, но и… вина.

— Ты знаешь? — спросил он тихо, чтобы не слышали остальные. — О том, что это я отрезал твои крылья?

— Знаю, — ответила я. — Видела в видении Альтера.

— Ты прощаешь меня?

— Я не знаю, — честно сказала я. — Ты сделал это, чтобы спасти меня от Альтера. Но ты сделал это без моего согласия. Ты забрал часть меня, которую никто не имел права забирать.

Элиан закрыл глаза.

— Тогда я скажу тебе главное, — прошептал он. — Твои крылья не уничтожены. Они спрятаны. Там, где лежат зеркальные перья. Последнее, седьмое перо — это и есть твои крылья. Когда ты соберёшь все, они вернутся. Не фальшивые, не ветряные — настоящие. Твои собственные.

— Почему ты не сказал раньше?

— Потому что ты должна была пройти через всё это сама. Через боль, через сомнения, через потерю. Только тогда крылья будут настоящими. Не магическими — выстраданными.

Я сжала зеркальное перо в руке и посмотрела на горизонт. Теперь я знала, что искать: не оружие против Альтера (он был мёртв), не армию (она уже собиралась сама), а саму себя. Ту Лиссу, которая умела летать.

«— Мы пойдём за перьями», — сказала я всем. — Все семь. И тогда я обрету крылья. Не для того, чтобы быть выше других. А для того, чтобы ни один бескрылый больше не чувствовал себя ущербным.

Корвин взял меня за руку. Мама положила голову мне на плечо. Лин, Рид и Йена встали рядом. Даже раненый Элиан попытался подняться, опираясь на скалу.

«— Мы стая», — сказал он. — И стая летит вместе.

Я подняла зеркальное перо к небу, и оно засветилось так ярко, что на мгновение ослепило всех. А когда свет погас, я увидела в небе не одну новую звезду, а семь. Они выстроились в созвездие, похожее на расправленные крылья.

— Сегодня, — сказала я, — начинается наш настоящий полёт.

Глава 16. Поцелуй ради спасения (или нет)

После того как мы нашли Элиана и второе зеркальное перо, наша маленькая армия двинулась на юг, туда, где, по словам мамы, хранилось третье перо — в развалинах старой обсерватории, которую когда-то использовали для наблюдения за падающими звёздами. Путь был долгим, но теперь мы шли не одни: к нам присоединились ещё два десятка бескрылых, которых мы встретили по дороге. Они сбежали из колоний, когда узнали о смерти Альтера, и бродили по пустыне, не зная, куда идти. Увидев нас, они заплакали от облегчения и попросились в стаю.

— У нас нет еды, нет воды, нет оружия, — сказала Лин, глядя на пополнение. — Как мы прокормим столько ртов?

— Мы найдём, — ответила я. — В обсерватории должно быть что-то. Старые запасы, источники. Альтер не трогал такие места — считал их бесполезными.

Элиан, который шёл опираясь на моё плечо, усмехнулся:

— Альтер считал бесполезным всё, что не приносило ему власти. Поэтому он и проиграл.

Мы шли ещё два дня. Пустыня постепенно сменялась каменистыми холмами, а холмы — предгорьями, поросшими жёсткой серой травой. В воздухе запахло дождём — впервые за долгое время. Небо затянулось низкими облаками, и к вечеру третьего дня начался ливень. Холодный, пронизывающий, он промочил нас до нитки, и мы укрылись в пещере, которую нашли случайно.

В пещере было сухо и темно. Лин зажгла магический огонёк — слабый, но достаточный, чтобы видеть лица друг друга. Я сидела у входа, глядя, как дождь заливает каменистую тропу. Рядом примостился Корвин. Его прозрачные крылья промокли и теперь блестели, как мокрое стекло.

— Ты дрожишь, — сказал он.

— Я всегда дрожу, — ответила я. — Это моё нормальное состояние.

— Нет, — он снял свою куртку и набросил её мне на плечи. — Ты замёрзла. И у тебя синяк на руке. Когда ты ударилась?

— Не помню. Это неважно.

— Всё важно, — сказал Корвин, беря мою руку и рассматривая багровое пятно. — Ты несешь на себе весь мир, а о себе забываешь.

— Потому что мир важнее, — сказала я.

— Мир — это мы. Ты — часть мира. Если ты сломаешься, мир тоже сломается.

Он посмотрел на меня так серьёзно, что я невольно улыбнулась. Корвин был единственным, кто мог разрядить напряжение даже в самой мрачной ситуации.

— Ты как тот пончик, который ты ел у ворот академии, — сказала я. — Сладкий и бесполезный, но без него скучно.

— Спасибо за комплимент, — рассмеялся он. — Но я могу быть полезным. Например, я умею находить воду в пустыне. И я умею…

Он запнулся. Я подняла бровь.

— Умеешь что?

— Целоваться, — сказал он, и его щёки порозовели даже в тусклом свете магического огонька.

Я замерла. Сердце пропустило удар. Не от восторга — от неловкости. Что он имел в виду?

— Зачем ты это сказал? — спросила я.

— Просто так, — пожал плечами Корвин. — Я хотел сказать, что умею быть рядом. Не только физически. Эмоционально. Душой. Если тебе нужно, чтобы кто-то просто был рядом и молчал — я могу. Если нужно говорить — я могу. Если нужно поцеловать — тоже могу.

— Корвин, я не ищу романтики, — сказала я, чувствуя, как краска заливает щёки. — У нас война, мы ищем перья, у меня мама воскресла, у меня голова идёт кругом.

— Я знаю, — тихо ответил он. — Я не предлагаю тебе свадьбу. Я просто говорю: если тебе станет страшно или одиноко — я здесь. Без условий.

Я посмотрела в его глаза. В них не было ни намёка на обман или желание получить что-то взамен. Только честность и тёплый свет, похожий на тот, что исходил от моего медальона.

— Спасибо, — прошептала я. — Я запомню.

Мы замолчали. Дождь стихал, и в пещере стало теплее. Я сняла его куртку и вернула ему.

— Ты тоже мёрзнешь, — сказала я.

— Я не мёрзну, — соврал он, но я видела, как дрожат его пальцы. В ответ я взяла его руку в свою — просто так, чтобы согреть. Он не отнял. Мы сидели, держась за руки, и слушали, как капли воды стекают со сталактитов.

Ночью я проснулась от того, что кто-то тряс меня за плечо. Это была мама.

— Лисса, — прошептала она. — Третье перо. Я чувствую его. Оно не в обсерватории. Оно здесь, в пещере.

Я села, мгновенно проснувшись. В пещере было темно — магический огонёк Лины погас. Я зажгла свой медальон, и янтарный свет залил пространство. Мы осмотрели стены, потолок, пол. Ничего. Только камень и сырость.

— Где? — спросила я.

— Под нами, — ответила мама, стуча ногой по полу. — Здесь пустота.

Мы разбудили остальных. Элиан, пошатываясь, подошёл к тому месту, где стояла мама, и провёл рукой по камню.

— Тайник, — сказал он. — Старая магия. Открывается только кровью того, кто ищет.

— Чьей кровью? — спросила я.

— Твоей, — ответил Элиан. — Ты — ключ ко всем перьям. Ты — их хранитель по праву рождения.

Я вытащила осколок стекла (у нас было много таких — мы подбирали их по дороге) и порезала палец. Капля крови упала на каменный пол. И пол пошёл рябью, как вода, а потом просто исчез, открывая чёрную пустоту. В пустоте, на глубине вытянутой руки, лежало третье перо — зеркальное, переливающееся, но, в отличие от первых двух, оно было не целым, а расколотым надвое.

— Оно сломано, — разочарованно сказала Йена.

— Не сломано, — ответил Элиан. — Оно расколото потому, что его нужно собрать заново. Соединить две половинки. Но для этого нужна не магия, а поступок. Бескорыстный поступок.

— Какой? — спросила я.

— Не знаю, — честно ответил Элиан. — Каждое перо имеет своё условие. Это — не знаю. Но я чувствую, что условие связано с жертвой. Кто-то должен пожертвовать чем-то важным.

Я посмотрела на две половинки пера. Одна была тёплой, другая — холодной. Я взяла их в руки, и они задрожали, притягиваясь друг к другу, но не соединяясь.

— Может быть, нужно пожертвовать воспоминанием? — предположила Лин. — Как мы делали для мамы Лиссы?

— Нет, — сказала мама. — Это не то. Это слишком легко.

— Может быть, нужно пожертвовать жизнью? — спросил Рид.

— Если бы это было так, перо не лежало бы в тайнике тысячу лет, — ответил Элиан. — Кто-то уже пытался.

Мы стояли в кругу, глядя на расколотое перо, и не знали, что делать. Время шло. Дождь за окном кончился, и первые лучи солнца проникли в пещеру. В свете дня я увидела, что половинки пера не просто расколоты — между ними висела тонкая паутина, почти невидимая, но плотная, как сталь.

— Паутина, — прошептал Корвин. — Это не магия. Это… чья-то воля. Кто-то не хочет, чтобы перо соединилось.

— Альтер, — сказала я. — Он знал о перьях. Он запечатал это заклинанием, которое можно снять только…

Я не договорила. Потому что в этот момент я поняла. Условие — не жертва воспоминанием, не жертва жизнью. Условие — любовь. Чистая, бескорыстная любовь, которая не требует ничего взамен. Такая, какую я чувствовала к маме, но не могла вспомнить. Такая, какую Корвин предлагал мне в пещере.

— Корвин, — сказала я, поворачиваясь к нему. — Поцелуй меня.

— Что? — он опешил.

— Поцелуй меня, — повторила я. — Не потому что я хочу. А потому что это может снять печать. Любовный поцелуй — самый сильный антидот от Альтеровой тьмы.

Корвин смотрел на меня, не веря своим ушам.

— Ты уверена? — спросил он.

— Нет, — честно ответила я. — Но это единственный шанс.

Он шагнул ко мне. Я закрыла глаза. Его губы коснулись моих — мягко, неуверенно, почти невесомо. Я почувствовала тепло, которое разлилось по всему телу, и странную дрожь, не от холода, а от чего-то другого. Поцелуй был не страстным, не голодным — он был тёплым, как первый луч солнца после долгой зимы.

Я открыла глаза. Половинки пера в моей руке дрогнули, паутина между ними лопнула с тихим звоном, и перо соединилось — идеально, без шва, как будто и не было раскола.

— Получилось, — прошептала Йена.

А я стояла и смотрела на Корвина, который отошёл на шаг, и его лицо было красным, как закат. Мои губы всё ещё помнили его прикосновение.

— Это было… — начал он.

— Ради спасения, — перебила я. — Ради пера. Ничего личного.

— Конечно, — ответил он, но в его глазах я увидела что-то другое. Разочарование? Или понимание, что я снова прячусь за броней?

Я отвернулась, пряча перо в карман. Мама подошла и обняла меня.

— Ты сделала правильно, — прошептала она. — Но ты могла бы сделать это и по-другому. По-настоящему.

— Не сейчас, мама, — ответила я. — Не сейчас.

Мы вышли из пещеры. Дождь прошёл, и над горами висела радуга — яркая, почти неестественная. Третье перо лежало у меня в кармане, теплое и целое. Но в груди было холодно — от того, что я солгала себе. Поцелуй был не только ради спасения. Или нет? Я не могла разобраться в своих чувствах.

Корвин шёл позади, не подходя ближе. Он больше не шутил, не улыбался. Молчал. Я чувствовала его взгляд на своей спине, но не оборачивалась.

— Четвёртое перо, — сказал Элиан, нарушая тишину. — Оно в Академии Пустых Небес. В том самом подвале, где ты нашла медальон. Нам нужно вернуться туда.

— Это самоубийство, — сказала Лин. — Академия — оплот крылатых. Без Альтера они могут быть ещё злее.

— Альтер был их вдохновителем, — сказал Элиан. — Но не их корнем. Они сами выбрали быть жестокими. И мы должны показать им, что жестокость — не сила.