Kitobni o'qish: «Революция и музеи. Судьбы московских древневосточных коллекций (1910–1930 гг.)»

© Коллектив авторов, 2024

© Исторический факультет МГУ, 2024

© Издательская группа «Альма Матер», оригинал-макет, оформление, 2024

© Издательство «Альма Матер», 2024

* * *

Публикация осуществлена при поддержке

Российского научного фонда, проект № 19–18–00369–П,

Московский государственный университет им. М.В. Ломоносова

Печатается по решению Ученого совета исторического факультета МГУ имени М.В. Ломоносова

от 22.11.2023 г. (протокол № 9)

Редакционный совет:

академик РАО, д.и.н., Л.С. Белоусов (сопредседатель);

акад. РАН, д.и.н., проф. С.П. Карпов (сопредседатель);

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Л.И. Бородкин;

д.и.н., проф. А.Г. Голиков; д.и.н., проф. С.В. Девятов;

д.и.н., проф. О.Е. Казьмина; д.и.н. А.Р. Канторович; д.и.н., проф. Н.В. Козлова;

д.и.н., гл.н.с. Л.В. Кошман, Н.В. Литвина; д.и.н., проф. Г.Ф. Матвеев;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. С.В. Мироненко, к.э.н. С.В. Орлов;

член-корреспондент РАН, д.и.н., проф. Е.И. Пивовар;

д.и.н. А.В. Подосинов; д.филол.н., проф. О.В. Раевская;

к.и.н. Ю.Н. Рогулев; д.и.н. С.Ю. Сапрыкин,

член-корреспондент РАН, д.иск., проф. В.В. Седов;

д.э.н., проф. В.В. Симонов; к.и.н., доц. О.В. Солопова;

к.и.н. А.А.Талызина

Рецензенты:

А.Е. Демидчик,  д.и.н., проф., Восточный факультет СПбГУ,

Б.Е.􀁣Александров,  к.и.н.,􀁣доц., исторический факультет МГУ имени М.В.􀁣Ломоносова

* * *

Посвящается

основателю отечественной науки о Древнем Востоке,

первому хранителю и автору начальной экспозиции

древневосточных памятников ГМИИ им. А. С. Пушкина

Борису Александровичу Тураеву (1868–1920)

Предисловие научного редактора

Сфинкс смотрит в далекое будущее, когда трагедия будет побеждена.

Рудольф Штейнер

Рубежи веков даже в наше просвещенное время вызывают рождение и умножение извечных для человеческой природы идей апокалипсиса и массовое увлечение разнообразнейшими мистическими учениями и практиками. Опять журналисты пишут о поисках – теперь уже с помощью новейших технических средств – тайных помещений внутри великой пирамиды Хеопса или под лапами Сфинкса в Гизе, где якобы сохраняются если не немыслимые по ценности сокровища, то, по крайней мере, наследие Египта, раскрывающее все загадки мироздания. Древневосточные цивилизации, среди которых египетская является особенно блистательной по количеству и качеству дошедших до нас артефактов, действительно, чрезвычайно важны как основы человеческой культуры, воспринятые и развитые греко-римским миром. Истинные сокровища – памятники этих цивилизаций, будь то золотая маска Тутанхамона или глиняная табличка с клинописными знаками и следами зубов мальчишки, буквально грызшего основы науки возможно для того, чтобы одноклассник не смог присвоить себе результаты его труда! Человечество обязано сохранять и изучать это реальное наследие своих предков, ибо еще Цицерон именовал Историю «учительницей жизни». Для этого на Древнем Востоке были придуманы музеи. Нам известно об археологических изысканиях сына знаменитого Рамсеса II в Саккаре и о создании музея во дворце дочерью вавилонского царя Набонида; рано начали собирать и хранить древности в Китае. Многое когда-то возникло на Древнем Востоке, но не обо всем мы пока знаем.

В центре Москвы, недалеко от Кремля, на Волхонке, стоит эффектное, подобное античному храму здание в неоклассическом стиле – Музей изобразительных искусств имени А. С. Пушкина, входящий в число непременных для посещения музеев Москвы. Он был открыт в мае 1912 г. по инициативе профессора Императорского Московского университета, историка искусств, филолога и археолога И. В. Цветаева (1847–1913) как университетский музей слепков¹. Остро чувствовавший необходимость изучения памятников мирового искусства, особенно классического (для него отводили половину залов), Цветаев, сын сельского священника из скромного селения Шуйского уезда, учившийся в университете за казенный счет, думал о таких же как он студентах, для которых было невозможно путешествие за границу. Еще до открытия Музею Изящных искусств имени Императора Александра III, как он сначала именовался, несказанно повезло: благодаря усилиям двух профессоров Санкт-Петербургского университета, Б. А. Тураева и М. И. Ростовцева, было решено приобрести коллекцию древнеегипетских памятников, собранную непревзойденным их знатоком В. С. Голенищевым. Именно поэтому архитектор Р. И. Клейн создает проект музея с вестибюлем в египетском стиле, из которого посетители попадали в совершенно волшебный Египетский зал с колоннами и росписью потолка художника И. И. Нивинского, чудесное обрамление прекрасной коллекции².

Рис. 1. Египетский зал ГМИИ. 1910-годы.

Так любовно создававшийся и только «вставший на ножки» музей сразу захлестывает череда суровых испытаний: рано потеряв своего «отца» (сестры Цветаевы называли музей своим «колоссальным младшим братом»³), он оказывается под обстрелом революционных событий в прямом и переносном смысле. Огромное неотапливаемое здание, сначала даже не рассчитанное на электрическое освещение, ибо памятники предполагалось обозревать как в древности, при свете дня, льющемся через суперсовременную стеклянную крышу (привлекли инженера В. Г. Шухова), с крошечным штатом сотрудников, становится своего рода Ноевым ковчегом, собирающим и спасающим бесценные сокровища реквизируемых «именем революции» коллекций. Вихрь перемен «приносит» в музей собрания других музеев: Румянцевского, Эрмитажа, Третьяковской галереи, Музея иконописи и живописи И. С. Остроухова, Исторического музея и т. д. В 1923 г. из учебного при университете музей превращается в художественный, один из важнейших в стране. Ученик проф. Цветаева, директор Н. И. Романов создает первую научную экспозицию картинной галереи, открытую в 1924 г. Ныне она знаменита прежде всего одним из лучших в мире собраний французских импрессионистов и постимпрессионистов, созданных усилиями и художественным чутьем московских коллекционеров И. А. Морозова и С. И. Щукина, однако любовь детей по-прежнему отдана первому приобретению музея, памятникам Древнего Египта. Не оставляют их равнодушными и огромные статуи шеду, ведущие в зал Передней Азии. Они, как и превосходные копии ассирийских рельефов, были установлены еще до открытия в 1912 г. при первом хранителе и авторе начальной экспозиции древневосточных памятников, основателе отечественной науки о Древнем Востоке, Борисе Александровиче Тураеве. Время многое изменило в этих залах, благодаря раскопкам уже советских археологов витрины пополнились подлинными памятниками, но как шеду честно выполняют предписанную им задачу – охраняют зал породившей их культуры, так колонны и роспись потолка «не позволяют» расположиться какой-либо другой экспозиции в Египетском зале.

Постреволюционные годы были крайне тяжелыми и для памятников, и для людей. Как вспоминала Маргарита Сабашникова, она, рожденная в довольно состоятельной купеческой семье, не всегда знала, где она будет ночевать и что будет есть. Тем более поразительно, что люди думали не только о хлебе насущном. Революция вызвала к жизни яркие явления культуры, чему немало примеров в этой книге. Удивительно, но в 1922 г. в России отпраздновали 100-летие египтологии, отсчитываемое с даты дешифровки древнеегипетских иероглифов французским ученым Жаном-Франсуа Шампольоном (сентябрь 1822 г.) – этому в книге посвящен специальный очерк. Интересным начинанием был Музей-Институт Классического Востока, созданный одним из главных героев нашего повествования и весьма противоречивой личностью, Владимиром Михайловичем Викентьевым (1882–1960). Одаренный художественно, он страстно увлекался учением австрийского теософа и мистика Рудольфа Штейнера и в кругу его русских почитателей познакомился с людьми, игравшими важную роль в духовной жизни России 1910–1920-х гг. Многие из них составят славу культурного феномена, обозначаемого как Серебряный век. Посему Глава 1 посвящена биографии Викентьева, а Глава 2 – его детищу, МИКВ, причем, не всегда можно отделить хронику жизни от планов и результатов деятельности. Абсолютно равнодушный к революционным идеям, Викентьев тонко уловил веяния нового времени и овладел необходимой терминологией. Он мог сделать карьеру при советской власти, но скорее рано, чем поздно, ему бы припомнили его антропософское прошлое и вряд ли судьба подарила бы ему на родине те 77 лет, которые он прожил, уехав в 1922 г. в командировку за границу и решив остаться в Каире в 1926 г., где преподавал египтологию в университете до своей кончины в 1960 г.

Столь много места этому человеку уделено в книге не только потому, что он практически был вычеркнут из истории отечественной науки, а потому, что он с феноменальным упорством пытался заполучить в свое ведение, для своего Музея-Института, все древневосточные коллекции Москвы и не только, и в этом отношении ему многое удалось. Поэтому изучение документов МИКВ раскрывает некоторые страницы истории отдельных памятников и коллекций, что важно для их дальнейшего исследования. Отдельный экскурс посвящен истории московских литературных папирусов, отданных на реставрацию в Берлин и все-таки вернувшихся в Москву, что в наше время похоже на чудо, если учесть сколько лет они «путешествовали» и какие это были годы.

В данной книге уделяется отдельная глава и Переднеазиатской коллекции Отдела Древнего Востока, причем как пополнившим ее в тот же временной период памятникам (в том числе из коллекции МИКВ), так и тем, которые не попали в ГМИИ имени А. С. Пушкина (в частности, коллекция П. Г. Устинова).

На страницах этой книги встречаются как крупные востоковеды, составившие славу отечественной науки (Б. А. Тураев, В. С. Голенищев, М. В. Никольский, В. К. Шилейко, В. И. Авдиев, В. В. Струве), так и скромные хранители, как Т. Н. Бороздина-Козьмина, отстоявшая коллекцию Голенищева от перевозки и тем самым несомненно спасшая ее памятники от вероятных повреждений и утрат; выдающиеся музейщики и коллекционеры (И. В. Цветаев, В. К. Мальмберг, Н. П. Лихачёв, Н. И. Романов), знаменитый немецкий реставратор папирусов Х. Ибшер. История людей науки переплетается с судьбами творцов Серебряного века (А. Белый, Вяч. Иванов, М. Сабашникова-Волошина, Эллис и др.), русских антропософов и других знаковых фигур бурной эпохи великих перемен и еще более великих жертв (братья А.А. и П. А. Флоренские). Начало ХХ в. ознаменовалось взлетом окутанных мистицизмом альтернативных теорий видения мира, ожиданием и переживанием грядущего конца света, тем более что Первая мировая война, а затем революция и самая страшная из войн – Гражданская – дали реальное о нем представление. Антропософия занимает особое место среди увлечений русской молодежи начала ХХ в., чему немало способствовала блестящая личность Рудольфа Штейнера, энциклопедически образованного и во многом необыкновенного человека. Практически все более-менее заметные деятели культуры – от С. Эйзенштейна до А. В. Луначарского проходят через этап увлечения этим учением, иногда просто юношеской игрой в розенкрейцеров, а многие становятся его верными адептами, отправившись в Дорнах на строительство Гётеанума.

Предлагаемое издание посвящено истории древневосточных коллекций Музея изящных искусств, как древнеегипетской (прежде всего всемирно известной коллекции В. С. Голенищева), так и переднеазиатской, в сложные десятилетия, последовавшие за Октябрьской революцией. Работа выполнена в рамках проекта РНФ «Классический Восток: культура, мировоззрение, традиция изучения в России (на материале памятников коллекции ГМИИ имени А. С. Пушкина и архивных источников)» под руководством д. и. н. И. А. Ладынина. Хотя все авторы являются выпускниками одной кафедры истории Древнего мира исторического факультета МГУ имени М. В. Ломоносова и исповедуют схожие принципы отношения к истории науки, за каждым остается право собственного видения тех или иных событий. Отчасти и поэтому отдельные главы не были подвергнуты «жесткому» редактированию с удалением незначительных повторов. Архивная работа – это такой пазл, где в мелкой детали может уместится чья-то судьба. Источниковой базой книги является значительный объем архивных материалов, собранный всеми авторами издания. Некоторые тексты, из обнаруженных ими в архивах, особенно переписка ученых, публикуются в Приложении. Текст русскоязычных документов приводится в современной орфографии за очень небольшими понятными исключениями, оставленными для сохранения «аромата эпохи». Сокращения в документах расшифровываются, если не являются общепринятыми; восстановления частей сокращенных слов в документах обозначены угловыми скобками. Биографические сведения об упоминаемых в документах лицах даны в Приложении в отдельном списке.

Работа по поиску документов в архивах осуществлялась всеми авторами, при этом материалами египтологической тематики занимались Е. А. Анохина, О. А. Васильева, Д. А. Изосимов, И. А. Ладынин, П. Д. Скоробогатова и О. В. Томашевич; а переднеазиатской – А. А. Немировский, В. Ю. Шелестин, А. А. Ясеновская. Большую техническую работу по подготовке книги взял на себя Д. А. Изосимов, за что остальные авторы ему признательны. Авторы выражают глубокую благодарность зав. Отделом Древнего Востока ГМИИ имени А. С. Пушкина Ольге Александровне Васильевой за предоставленные архивные документы, а также за дружескую помощь при редактировании книги. Авторы благодарны сотрудникам архивов России и зарубежных стран, в которых они работали и с сотрудниками которых вели переписку; в особенности авторы глубоко признательны за консультации в работе с архивными документами зав. Отделом рукописей ГМИИ Н. В. Александровой, зав. сектором «Архив Антоновой И. А.» М. Б. Аксененко и старшему научному сотруднику Отдела рукописей ГМИИ О. Б. Поляковой. Благодарим также коллег В. В. Белякова и В. М. Дзевановского за предоставленные фотографии.

На обложке книги – две фотографии Египетского зала ГМИИ имени А. С. Пушкина, специально спроектированного архитектором Р. И. Клейном и расписанного И. И. Нивинским, когда стало известно, что в еще строящийся университетский музей попадет коллекция древностей В. С. Голенищева. Ныне сам зал является не только чарующим обрамлением экспозиции, но и наилучшей «охранной грамотой» коллекции. Первая фотография относится к началу истории музея, когда именно древнеегипетская коллекция стала первым значительным собранием подлинников (музей планировался профессором И. В. Цветаевым как учебный). Автором первой экспозиции был профессор Санкт-Петербургского университета, основатель отечественной школы древнего востоковедения Б. А. Тураев (1868–1920), памяти которого и посвящена эта книга. Вторая фотография сделана столетием спустя, во времена создания современной экспозиции Египетского зала (Фото О. В. Томашевич, 2012 г.): обновленный зал ждет возвращения своих сокровищ. Еще лежит на полу лестница, виден монтажный скотч, но на потолке сияют золотые звезды – так же, как было в святилищах, и на посетителей с балки благосклонно взирают лики богини Хатхор, покровительницы любви, красоты, покойных (в Египте без этого никак) и находящихся вне родины египтян, а стало быть, и созданных их руками памятников.

Со времени описанных в книге событий прошел век, и мы опять в эпохе перемен, когда так важно и ценно иметь возможность всмотреться в лица наших недавних научных предшественников, наших сегодняшних коллег и учеников, и в лики музейных древних статуй. И надеяться увидеть дающую светлую надежду улыбку Сфинкса.

Заслуженный преподаватель Московского университета

О.В. Томашевич

Глава 1. Хроника одной жизни. О В.М. Викентьеве

1.1. Московская судьба: учеба, работа в музее и увлечение антропософией

Жизнь русского египтолога Владимира Михайловича Викентьева почти поровну разделена между двумя странами – Россией и Египтом. В 1922 г., когда ему было 40 лет, он добился командировки за границу «для научной работы», а в 1926 г. остался в Каире, где прожил довольно долго – до 1960 г. На родине его не предавали проклятиям как невозвращенца – его просто забыли, точнее – «замолчали»⁴. А он был личностью весьма неординарной – даже на фоне других удивительных представителей редкого вида homo aegyptologicus. Трудно сказать, насколько органично в нем сочетались (или жестоко боролись?) очень разные качества, доставляя, наверняка не только радость, но и терзания их обладателю. Благодаря своим талантам и работоспособности он, родившийся в маленьком провинциальном городке, идеально вписывался в круг столичной интеллигенции начала ХХ в., благодаря которому в русской культуре появилось понятие «Серебряный век» (при этом, что довольно типично для России, по своему рождению и происхождению он к этому кругу не принадлежал и влился в него именно потому, что был незауряден и устремлен к знаниям). Случайно он был с юности знаком с некоторыми значимыми фигурами этого культурного феномена, но неслучайно отдельные из этих дружеских связей развились и расширились. Поцелованный музами живописи и литературы, он устраивал в московской квартире художественные выставки (причем его работы на «Выставке 7» в 1915 г. считались лучшими⁵), увлекался поэзией, организовал литературный журнал в Политехническом институте, а в Каире писал новеллы и даже роман «Хроника одной жизни»⁶. Ярко проявлявшаяся в нем склонность к мистицизму и романтике не мешала ему – уже в советской России – быть энергичным и трезвомыслящим музейным деятелем, организатором различных научных и ненаучных обществ и добиваться на этих путях административных побед в честь своих непомерных амбиций. При абсолютнейшем равнодушии к коммунистическим идеям он легко и быстро научился использовать правильные слова и прекрасно вписался в тот революционный подъем культуры, который наблюдался при падении власти незадачливого «хозяина земли русской» Николая II.

Рис. 2. М. В. Викентьев

Когда обращаешься к изучению жизни и творчества ученого, одна из самых интригующих тем, не всегда поддающаяся исследованию, это история пробуждения интереса к будущей специальности. Еще любопытнее, когда специальность редкая. Владимир Михайлович Викентьев родился 6 июля 1882 г. в семье можайского купца второй гильдии в Костроме, старинном городке на Волге⁷. Эта дата и место рождения подтверждаются копией метрического свидетельства, хранившейся при Спасской церкви, что в Подвязье. Родителями указаны: «Костромской купеческий брат Михаил Александрович Викентьев и законная жена его Мария Константиновна, оба православного вероисповедания», а «восприемниками были: Костромской купец Александр Васильевич Крюков и Костромская купеческая вдова Мария Андреевна Викентьева»; крещен младенец был 15 июля (см. Приложение. Документ 1)⁸.

Учился мальчик уже в Москве, в известной Четвертой мужской гимназии⁹. Она была образована в 1849 г. и размещалась в великолепных архитектурных «декорациях»: сначала в доме Пашкова, а с 1861 г. в доме Апраксина-Трубецких у Покровских ворот («Дом-комод», редкий для Москвы памятник позднего барокко). Гимназия была классической, славилась благодаря созданным ее преподавателями учебным пособиям, что говорит о высоком уровне их квалификации, и, конечно, выпускниками, среди которых упомяну лишь Савву и Сергея Морозовых (выпуск 1881 г.) – видимо, у купеческого сословия она пользовалась популярностью. К концу XIX в. в ней обучалось около 450 юношей, из которых около половины было дворянского происхождения (их кормили лучше – пансион стоил 750 руб., а для разночинцев, к коим принадлежала семья Викентьева – 450; по средам и субботам провинившихся щедро «угощали» розгами).

Сведений о гимназических друзьях Викентьева у нас нет, но Москва подарила ему немало судьбоносных встреч, и одна из первых, оказавшаяся очень значимой – с юной Маргаритой Васильевной Сабашниковой (1882–1973)¹⁰. Он галантно предложил красивой девушке помочь принести обед для ее заболевшей родственницы и стал для нее и ее брата¹¹ близким другом, «товарищем в исканиях»¹². В дальнейшем дружба эта «поблекла» и в ее воспоминаниях он перестал быть значимой фигурой, хотя круги их знакомств практически совпадали и они неоднократно встречались. Тем не менее ее «Зеленая Змея» – ценнейший источник для нашей «Хроники», ибо написана эта книжечка искренне, без всякого жеманства и неудержимой выспренности, в отличие от некоторых текстов самого Викентьева.

В юности, на рубеже эпох, Викентьев активно и мучительно (особенно для родителей) искал себя. Окончив в 1901 г. Московское Императорское Коммерческое училище с «решительно всеми пятерками» (отмечу, что там он учил три основных европейских языка: немецкий, французский и английский) «при отличном поведении»¹³, был «удостоен звания кандидата коммерции и личного почетного гражданина и награждения золотой медалью». Затем он немного учился то в Лесном¹⁴ (1902–1903 гг.), то в Политехническом (1904–1905 гг.) институтах Санкт-Петербурга, то в Московском сельскохозяйственном (неудача на экзаменах в 1903 г.). Скорее всего, эти учебные заведения были выбраны отцом, купцом второй гильдии, пытавшемся обеспечить сына практичным образованием. Учеба юноши на экономическом отделении Политехнического была прервана событиями 1905 г.¹⁵, но революционными идеями он, в отличие от многих молодых людей (и своего друга студента Алексея Сабашникова), похоже, совсем не увлекался. Можно было бы подумать, что он прислушался к советам отца, писавшего сыну: «<…> не на пользу послужил доступ [в институт. – О. Т.] совершенно свободный <…> молодежи, особенно умных девиц-курсисток, от подстрекательства которых уже не впервые разгорается бор. <…> институт для ученья, а не ради политики». Но интересы молодого Викентьева лежали совсем в другой сфере – из своего Политеха он бегал на лекции известного семитолога П. К. Коковцова¹⁶ в университет, занимался философией и «премудростями других ученых до черной магии включительно». Любящего и мягкого отца огорчало, что сын обременяет «свою голову изучением многого, что не входит в программу институтских занятий». Он пишет сыну: «<…> в твои чудные молодые годы, ты если не сейчас, то скоро будешь смотреть желтым вонючим пергаментом, и конечно, мне было больно за тебя». Отец был уверен, что важнее изучение новых, а не древних языков. Владимир Михайлович же, проявляя юношеский максимализм и завидную основательность, объяснял свои штудии следующим образом: «Я взялся за изучение Египта для того, чтобы понять современную жизнь; я буду изучать Индию, Ассирию, Китай <…> опять для того, чтобы понять современную жизнь, – я не ухожу от этой жизни, напротив, я иду к ней двумя путями – стараясь проследить ее всю с момента зарождения и схватывая ее непосредственно, чувством. Отсюда мои занятия наукой и искусством»¹⁷. Понимая сложность избрания юношей жизненного пути, отец советует ему посещать заседания ученых обществ, радуется его увлечению музеями, трогательно описывает свою покупку египетской фески на аукционе в Феодосии и главное – оплачивает эти метания: «Бог милостив – дотяну твое образование и без заработка твоего»¹⁸.

Но был в семье человек, поддерживавший устремления молодого Викентьева – его сестра, Вера Михайловна. Она работала в библиотеке Сабашниковых в Москве, важном центре интеллектуальной жизни, и внушительная пачка ее писем брату показывает, сколь велика ее роль в становлении ученого-египтолога. Сестра посылала нужные книги (например, «Коптскую грамматику»), деньги, знакомила с интересными людьми из круга Сабашниковых. Первое свидетельство увлечения Викентьева Древним Египтом сохранилось именно в ее письме и относится к 1903 г. («Сочувствую твоему интересу к египетским божествам – они в самом деле поразительны»). После революции 1905 г., когда из-за студенческих протестов многие вузы прервали занятия, наш герой не вернулся в Политехнический институт, а на средства отца отправился в длительное заграничное путешествие: 7 месяцев он изучал древнеегипетские памятники Лувра, год – Британского музея. Из послания сестры в Англию от 22 октября 1906 г. мы узнаем, что Викентьев увлекается иероглифами. Она проявляет заботу о здоровье брата: «это самое верное средство лишить себя зрения даже при здоровых глазах [в архиве сохранилась справка о его плохом зрении, и на фотографиях он в очках. – О.Т.]. <…> Воздерживайся от такой работы, хотя это и лишение для тебя, хотя ты для нея и приехал»¹⁹. Как видно из последних слов, молодой человек серьезно «заболел Древним Египтом».

Но не только из-за увлечения культурой и религией долины Нила Викентьев в 1906–1907 гг. путешествует по Европе. М. В. Сабашникова, ставшая художницей, вышла в 1906 г. замуж за Максимилиана Волошина²⁰ и после свадьбы они уехали в Париж слушать лекции будущего основателя антропософии Рудольфа Штейнера (1861–1925)²¹. В конце мая 1906 г. Викентьев получил известие от Маргариты: «Штейнер сегодня начал курс своих лекций и приглашает русских, интересующихся оккультизмом; я подумала о Вас. <…> Думаю, что Штейнер Вам может дать очень много»²². Она оказалась абсолютно права, Викентьев увлекся его лекциями и даже посещал мистериальные драмы в разных городах, что предполагает определенный уровень посвящения²³. Лекции Р. Штейнера были весьма необычны как по содержанию, так и по форме. На последней сказывалось влияние соратницы и второй супруги «Доктора»²⁴ – прирожденной актрисы и удивительной женщины Марии Яковлевны фон Сиверс. Большое внимание уделялось обстановке лекций: цвету стен, мебели, костюмам, особенно если речь шла о мистерии. Все это объясняет органичное включение Викентьева в состав учредителей Дворца искусств и его своеобразную деятельность в созданном им МИКВ (см. Главу 2).

Яркая, искренняя натура Р. Штейнера, его гуманизм, убежденность в духовности мира и многосторонние глубокие знания производили сильнейшее впечатление на очень многих выдающихся людей науки и искусства, и Викентьев не был исключением²⁵. Владевшему им интересу к истокам культуры отвечали мысли Штейнера о сохранении человеческим разумом воспоминаний о предыдущих жизнях и иных эпохах. Древний Египет с его удивительной религией, красивыми и необычными для европейского глаза памятниками всегда привлекает оккультистов и любителей тайных обществ²⁶; у Штейнера был даже цикл из 12 лекций «Египетские мифы и мистерии». Воображение уже зараженного «бациллой египтомании»²⁷ Владимира Михайловича волновали упоминания Доктором таинственной Изумрудной скрижали Гермеса Трисмегиста, священного текста в Обществе розенкрейцеров, активным членом которого состоял Штейнер. В 1902 г. он возглавил Германское отделение Теософского общества, под «грифом» которого изданы его основные труды. Однако учение Штейнера мало зависело от теософской традиции и в 1912 г. Доктор основал Антропософское общество. За ним пошли его русские почитатели.

В этом кругу Викентьев познакомится со многими соотечественниками, которые в дальнейшем войдут в основанное в 1913 г. Русское Антропософическое (впоследствии Антропософское) общество и эти связи окажутся очень важны для его дальнейшей уже профессиональной деятельности музейщика. Например, Т. Г. Трапезников, с которым они, вероятно, встречались на лекциях Доктора за границей²⁸, Б. П. Григоров, Н. П. Киселев и другие.

В этом кругу Викентьев обретет свою первую супругу, Марию (впоследствии Магдалину – это имя она выбрала себе сама) Ивановну Сизову (1894–1969)²⁹. Она выросла в семье художника, потомственного дворянина Ивана Ильича Сизова. Ее дядя, археолог Владимир Ильич Сизов (1840–1904) являлся членом и секретарем Московского археологического общества, позднее ученым секретарем Российского Исторического музея и много сделал для пополнения его коллекций³⁰.

Брат Марии, ровесник Викентьева, Михаил Иванович Сизов (1884–1956)³¹, входил в ядро литературного кружка «Аргонавты» (Б. Н. Бугаев³², Н. П. Киселев³³, А. С. Петровский³⁴, Л. Л. Кобылинский³⁵ и др.). Неслучайно последний называл кружок «тайным обществом»: до этого многие из них состояли в кружке спиритуалистов, а под влиянием А. Р. Минцловой³⁶ они увлеклись идеями Р. Штейнера и розенкрейцерами³⁷. В 1909 г. практически эти же люди создают издательство «Мусагет», при котором в 1911 г. Эллис с Б. П. Григоровым³⁸ организуют кружок по изучению работ Р. Штейнера. Вместе с С. П. Григоровым, М. И. Сизовым, А. С. Петровским, М. В. Сабашниковой, Т. Г. Трапезниковым, А. Тургеневой, В. О. Нилендером и др. входит в этот кружок и В. М. Викентьев³⁹.

Вернемся к его избраннице: Мария Сизова была хороша собой. Кроме того, она была на 8 лет моложе супруга⁴⁰, а ее таланты и интересы вились в тех же областях литературы, искусства, театра и новомодных мистических учений. Влюбленные отправились в 1912 г. на лекции Штейнера в Гельсингфорс (совр. Хельсинки, в 1912 г. территория России)⁴¹. Эллис (Л. Л. Кобылинский) писал Андрею Белому, что кроме него самого этот цикл прослушали М. И. Сизова, В. М. Викентьев, К. П. Христофорова, М. И. Сизов, А. С. Петровский, Б. А. Леман⁴². Эти встречи со Штейнером были особенными: 11 апреля 1912 г. Доктор вместе с 17 русскими отмечал в Гельсингфорсе русскую Пасху и обратился к ним с речью⁴³. М. В. Сабашникова вспоминала: «Никогда я еще не слышала, чтобы Штейнер говорил так задушевно, так лично. Как будто каждое слово, излучавшее бесконечную теплоту, он хотел погрузить в душу каждого»⁴⁴. И вот там приключилась романтическая история, которая могла закончиться трагедией. Эллис, влюбленный в Сизову и свято хранивший тайну ее любви (к близкому другу ее брата Н. П. Киселеву⁴⁵), был потрясен ее появлением «под руку (по-мещански)» с Викентьевым, который позволил «себе ограждать ее» от Эллиса. Когда Мария заявила последнему, что по-прежнему продолжает любить «того человека», а жениху ничего об этом не сказала, «разочарованию и отчаянию» Эллиса не было никаких границ, по его словам, «это был самый сильный удар в моей жизни». Видимо, горячий Эллис позволил себе наговорить такого, что Викентьев ответил ему несколькими письмами «в уличном стиле» и вызвал его на дуэль⁴⁶. Эллис принял вызов, однако Т. Г. Трапезников смог их остановить, заметив, что «Р.К. не стреляются». Письмо М. В. Сабашниковой А. С. Петровскому от 18 мая 1912 г. с описанием этой истории, очень измучившей Викентьева, по мнению Д. Д. Лотаревой, дает свидетельство, что он входил в розенкрейцеровскую ложу⁴⁷(как и брат Марии, М. И. Сизов). Сохранилась пачка романтичных писем Марии Сизовой к супругу с трогательным изображением сидящего к нам спиной зайчика вместо подписи⁴⁸.

Они обвенчались 3 июня 1913 г. в Спасской на Песках, что в Каретном ряду церкви (Приложение. Документ 10). В Москве супруги поселились в квартире Сизовых: дом 6 по Большому Спасскому переулку (сейчас Большой Каретный пер.) «у церкви Спаса на Песках, что за Каретным рядом» – т. е. совсем близко от Музея изящных искусств. В 1910-е гг. прямо на квартире Сизовых в двух маленьких комнатках по инициативе Викентьева устраивались выставки «7», причем работы самого Викентьева и его жены вызывали наибольший интерес публики. Таких выставок было по крайней мере три⁴⁹: с 28 по 30 декабря 1916 г. была устроена «Третья выставка „7“. Живопись. Графика»⁵⁰, которую посетили многие сотрудники Музея (в частности А. В. Назаревский, Т. Н. Бороздина, а А. А. Сидоров, был ее участником; см. портрет Викентьева из его архива – илл. 1).

В переписке Викентьева мелькают имена антропософов: Т. Г. Трапезникова, Л. Эллиса, А. С. Петровского, супругов Поццо⁵¹, К. П. Христофоровой, Т. А. Бергенгрин (родственницы Сабашниковых). Очень вероятно, что именно в этой среде состоялось знакомство Викентьева с его будущим заместителем по МИКВ, В. И. Авдиевым, увлекавшимся поэзией⁵², живописью⁵³ и новомодными оккультными учениями. Но у последнего были причины скрывать свою вероятную причастность к антропософам, ведь уже в 1923 г. общество не прошло регистрацию и его членами активно заинтересовалось ОГПУ при СНК СССР.

Рис. 3. В. И. Авдиев

Этот круг людей имел много общего с теми, кто был постоянными посетителями и даже насельниками знаменитой «Башни» Вяч. Иванова, его квартиры у Таврического сада в Санкт-Петербурге. Иногда это просто были одни и те же люди: например, Андрей Белый⁵⁴, А. Р. Минцлова, та же М. В. Сабашникова⁵⁵. У нас нет свидетельств, что там хотя бы раз бывал и Викентьев, хотя кого там только не бывало по ивановским средам: «крупные писатели, поэты, философы, художники, актеры, музыканты, профессора, студенты, начинающие поэты, оккультисты» (до 70 человек!)⁵⁶. Кстати, то, что происходило в этой, по выражению Н. Бердяева, «утонченной культурной лаборатории»⁵⁷, где идеалом считалось объединение философии, литературы, театра, музыки и изобразительного искусства, во многом напоминало мистерии Штейнера (был даже башенный театр с постановками В. Э. Мейерхольда). Неслучайно в письме к В. И. Авдиеву из Каира от 16.IV.24 сам Викентьев назовет свое «детище» – Музей-Институт Классического Востока, МИКВ – Восточной башней.⁵⁸

В. С. Голенищев в письме 1925 г. из Каира к Вяч. Иванову предполагает его знакомство с Викентьевым (см. ниже)⁵⁹.

Переписка свидетельствует, что с 1910 г. В. М. Викентьев принимал деятельное участие в создании и работе Антропософического (Антропософского) общества, а также издании журнала «Вестник теософии». Сохранились интересные документы: билет В. Викентьева в Теософское общество Берлина от 15 ноября 1910 г. за подписью самого Штейнера; черновики писем к нему (с обращением «Hochgelehrter Lehrer und Führer») с просьбами об установлении более тесной «эзотерической» связи и советах; рукопись «Конституции русского Антропософического общества»; недатированное письмо Л. Эллиса, превозносящего учение Штейнера как последнюю надежду русской интеллигенции. Как уже говорилось, в январе 1912 г. в Москве возник кружок для изучения розенкрейцеровской философии (считали ли они его «ложей»?); поразительно, но даже Первая мировая война не положила конец его деятельности. Впрочем, в начале ХХ в. разных кружков было множество и можно было быть членом нескольких сразу. Викентьев полагал, что возглавить такой кружок должен «посвященный ученик Штейнера» (не себя ли он имел в виду?)⁶⁰. В начале 1914 г. он вошел в Совет основанного в 1913 г. Антропософического общества, а уже весной 1915 г. после долгих мучительных раздумий покинул его, будучи недоволен отсутствием в нем «соборности»⁶¹. Одним из научных результатов увлечения Викентьева учением Р. Штейнера стала публикация «Собрание масонских предметов Российского Исторического музея», причем она напечатана сначала в 1917 г. в Отчетах музея (где тогда работал Викентьев), а потом отдельным оттиском в Синодальной типографии в 1918 г.⁶², чему явно поспособствовал о. Павел Флоренский⁶³.

Однако все это случится позже, надо было еще получить высшее образование, а мы оставили нашего героя на перепутье между разными вузами в длительном заграничном путешествии в бурные годы Первой русской революции. К осени 1907 г. он определился, о чем свидетельствует запрос из Канцелярии ректора Московского Императорского Университета на предмет того, был ли Викентьеву выдан аттестат об окончании Коммерческого училища⁶⁴. Примечательно, что к прошению на имя ректора о зачислении на Историко-филологический факультет университета (Приложение. Документ 6) Викентьев прилагает кроме 3 заверенных фотографий 9 документов (все с копией), среди которых: аттестат Московского Коммерческого Училища (Приложение. Документ 2), удостоверение от Московской 4-й гимназии о выдержании испытания по латинскому языку (Приложение. Документ 3), удостоверение от Исполнительного Комитета при Управлении Московского Учебного Округа о выдержании испытания по греческому языку (Приложение. Документ 4), метрическое свидетельство, свидетельство о явке к отбыванию воинской повинности⁶⁵, свидетельство Императорского Городского Старосты о звании (сословии) по происхождению; удостоверение Московской Казенной Палаты о выходе из купеческого сословия (прошение написано от имени «Бывшего Можайского Купеческого Сына»)⁶⁶, свидетельство о благонадежности от Московского Градоначальника⁶⁷, а также справку о плате в пользу Университета за 1-^е полугодие (25 р.). 24 июля 1908 г. датирована резолюция на этом прошении: «Зачисляется студентом Историко-филологического факультета»⁶⁸. В конце мая – начале июня 1908 г. Викентьеву пришлось пройти «испытания» – сдавать дополнительно латинский («3 балла») и древнегреческий («хорошо») языки «в объеме полного курса мужских гимназий ведомства Министерства Народного Просвещения»⁶⁹. Странно, что он не поехал в Санкт-Петербургский университет, где стараниями Бориса Александровича Тураева велось преподавание египтологии⁷⁰. Судьбоносным для Викентьева стал совет профессора Московского университета И. В. Цветаева, создававшего в то время Музей изящных искусств при Московском Императорском университете (ныне ГМИИ имени А. С. Пушкина)⁷¹. Он-то и порекомендовал молодому человеку обратиться к профессору Санкт-Петербургского Императорского университета Б. А. Тураеву, с которым сотрудничал при покупке для музея коллекции древнеегипетских памятников В. С. Голенищева⁷². Тураев посоветовал молодому человеку поучиться египтологии в Берлинском университете (сам основательно прошедший эту «стажировку» в 1893–1894 гг., Тураев направлял в Германию многих своих учеников, что качественно улучшало их профессиональную подготовку⁷³).

8 июня 1910 г. Викентьев пишет Тураеву из Берлина:

Многоуважаемый Борис Александрович,

После довольно значительных затруднений, которые оказывала моему поступлению канцелярия Берлинского университета⁷⁴, я нахожусь <неразборчиво> и начал работать с проф. Эрманом и в Музее. Мы читаем тексты и проходим коптскую грамматику. Следуя вашим указаниям, я устроился очень хорошо у Frl. Muhs⁷⁵, которая исполнена самых лучших воспоминаний о том времени, когда Вы у неё жили студентом и останавливались проездом. Она передаёт Вам поклон. Берлин как город мне не нравится, страшная жара <…>⁷⁶.

Тем же числом датировано письмо к И. В. Цветаеву, где Викентьев чуть подробнее рассказывает о своих занятиях.

Многоуважаемый Иван Владимирович

Я имматрикулировался в Германском университете и теперь работаю у проф. Эрмана. Мы читаем под его руководством египетские тексты и проходим грамматику коптского языка. Наряду с этим я работаю еще в библиотеке Старого музея, которую так любезно предоставил для занятий проф. Эрман – ежедневно, от 10 до 3-х. Я в восторге от музея: он очень полон и прекрасно систематизирован. Тем что я поехал в Берлин к проф. Эрману, я обязан указаниям милейшего проф. Тураева, который искренно был ласков и внимателен ко мне, зная что послали меня к нему Вы, многоуважаемый Иван Владимирович. Позвольте же Вас за это сердечно поблагодарить и выразить надежду, что по возвращении в Москву, я окажусь Вам полезным при расстановке коллекций Голенищева и при тех работах, которые сопряжены с их хранением и изданием. В заключение, еще раз выражаю свою полную готовность служить Вам по мере сил в Берлине в случае если у Вас имеются тут какие-нибудь музейные дела.

Преданный Вам,

В. Викентьев⁷⁷.

В конце ответного письма Цветаев замечает: «Буду ждать Вас для нового Музея ко времени размещения коллекций Голенищева»⁷⁸. Но в музее, по крайней мере, с мая 1912 г. работала ученица Б. А. Тураева Т. Н. Бороздина, а штат был настолько мал, что сейчас это трудно даже представить⁷⁹. Вскоре жизнь столкнет этих людей в борьбе за право хранения голенищевской коллекции, и как ни странно, справедливость восторжествует и памятники не станут жертвой амбиций Викентьева, а останутся в родных стенах и более бережных женских руках.

Пока Викентьев еще набирается знаний и в декабре того же 1910 г. в другом письме (дата его стерлась) Тураеву он отмечает: «Я с великой благодарностью вспоминаю 2 месяца занятий у профессора Эрмана и еще раз пользуюсь случаем поблагодарить вас за то, что вы меня к нему направили»⁸⁰. Октябрем 1910 г. датируется его билет в Теософское общество⁸¹. Почему он занимался в университете только 2 летних месяца?⁸² Возможно, потому что отвлекся на лекции Р. Штейнера? По крайней мере, в архиве М. И. Сизовой (ГБЛ) хранятся ее записи лекций Штейнера в Германии. Похоже, такое совмещение было не один раз: с 25 по 31 августа 1912 г. в Мюнхене молодые супруги слушали курс лекций Р. Штейнера, а в 1913 г. Викентьев стажировался в Мюнхене у Фр. В. фон Биссинга, тоже непродолжительно (возможно, по рекомендации Фр. Баллода)⁸³. Создается впечатление, что антропософия для него важнее египтологии.

Рис. 4. Т.Н. Бороздина, Б.А. Тураев, неустановленное лицо и В.М. Викентьев в Египетском зале ГМИИ

Дольше, чем где-либо, Викентьев учился на Историко-филологическом факультете Московского Императорского университета, куда поступил летом 1908 г. В 1913 г. на факультете насчитывалось 10 кафедр, преподавали 19 профессоров и 27 приват-доцентов, а студентов было 823. С 1908 г. деканом являлся историк М. К. Любавский, которого в 1911 сменил филолог-классик А. А. Грушка⁸⁴. О учебе Викентьева, к сожалению, известно чрезвычайно мало, кроме того, что он избрал «учебный план романо-германского отделения (романской секции)», слушал курсы: богословия, логики, психологии, введения в философию, введения в языковедение, греческого автора, латинского автора, истории западноевропейских литератур, истории русской словесности, истории новой философии, введения в романо-германскую филологию, староиспанского языка, исторической грамматики 2-х романских языков, сравнительной грамматики индоевропейских языков, истории греческой и римской литератур, русской истории, всеобщей истории, немецкому, французскому и английскому, его знания по этим предметам были оценены как «весьма удовлетворительные» (исключения – древнегреческий и история русской словесности, где просто «удовлетворительно») (Приложение. Документы 8, 12). «И по сдаче коллоквиумов и выполнении всех условий, требуемых учебными планами и правилами о зачете полугодий, имеет восемь зачтенных полугодий, т. е. семестров. В личном деле имеется Прошение студента X семестра Викентьева на имя декана от 28 марта 1913 г. с просьбой о выдаче ему Выпускного Свидетельства, т. к. он намерен „держать в текущей сессии Государственные Экзамены“»⁸⁵. К прошению приложены: 1) выпускное свидетельство, с копией, 2) две фотографические карточки, 3) свидетельство о благонадежности, 4) квитанция о взносе 20 рублей, 5) документ о звании, и сочинение⁸⁶.

В ходе «испытаний», т. е. экзаменов, среди которых были и письменные, и устные, его знания по всем этим предметам были оценены как «весьма удовлетворительные» (единственное исключение – древнегреческий, где просто «удовлетворительно») (Приложение. Документы 7–8).

Совершенно неожиданной оказалась тема этого кандидатского сочинения В. М. Викентьева «Древнеегипетская Повесть о двух братьях. Перевод с иератического факсимиле и комментарии», полученная от проф. М. Н. Розанова (Приложение. Документ 9). Матвей Никанорович Розанов (1858–1936), окончивший Историко-филологический факультет в 1883 г. со степенью кандидата и золотой медалью и слушавший в 1896–1898 гг. лекции в университетах Парижа, Гейдельберга и Страсбурга, в 1910 г. защитил докторскую и с июня 1911 г. стал экстраординарным профессором по кафедре истории западноевропейских литератур. Безусловно, он был специалистом высокого уровня, в 1921 г. был избран академиком, но сфера его научных интересов была далека от египтологии⁸⁷. То есть, видимо, Викентьев работал над своим сочинением самостоятельно; он ничего не сообщает о том, кто его консультировал при написании столь специальной работы, особенно в вопросах перевода иератического текста! Вероятно, за эти годы – начиная с 1903-го – он большей частью сам освоил два вида древнеегипетского письма: иероглифическое и иератическое. Подобные случаи известны (например, практически сам выучил древнеегипетский первый отечественный египтолог Владимир Семенович Голенищев⁸⁸), и, конечно, свидетельствуют о незаурядных способностях. Викентьев шлифовал свои знания иероглифики во время непродолжительной стажировки в Берлинском университете. Также, он, несомненно, учился в семинарии Б. А. Тураева, когда профессор приезжал в Москву в качестве хранителя голенищевской коллекции в Музее изящных искусств и для занятий со слушательницами Женских курсов, одной из которых и была Т. Н. Бороздина⁸⁹. Английский справочник указывает, что Викентьев учил древнеегипетский у А. Эрмана и Б. А. Тураева; возможно, эти данные базируются на каких-то каирских архивных материалах⁹⁰. А вот историю литературы в Московском университете преподавали хорошо (хотя, конечно, древнеегипетская литература в этот обзор вряд ли входила в сколько-нибудь серьезном и подробном виде, т. к. в конце XIX в. только начали появляться первые сборники переводов литературных текстов, а многие ныне знаменитые были еще только-только обнаружены, как, например, «Сказка о потерпевшем кораблекрушение», найденная В. С. Голенищевым в Эрмитаже «за конторкой»⁹¹. Так что студенческая работа была абсолютно пионерской во многих отношениях и раскрыла литературную одаренность Викентьева, а также истоки его первой серьезной публикации, осуществленной уже под руководством Б. А. Тураева (рис. 4). «Повесть о двух братьях» стала темой всей его научной жизни, объединив московский и каирский жребии. Он наконец-то нашел свое предназначение.

Университет Викентьев окончил с дипломом I степени за № 9835 от 17 марта 1915 г. (Приложение. Документ 12). Примечательно, что он решил поступать туда, когда сестра написала ему об устройстве кафедры египтологии (sic!) при университете. К сожалению, она не указывает источник своих сведений, но такой кафедры в университете никогда не было⁹². С 1915 по 1917 г. Франц Баллод (на латышский лад: Балодис Францис Александр; 1882–1947)⁹³ читал в университете спецкурсы: «Древнеегипетская литература», «Древнеегипетский язык», «Древнеегипетская культура и искусство»⁹⁴. Есть сведения, что эти спецкурсы посещал В. И. Авдиев⁹⁵, мог ли что-то успеть Викентьев, диплом которого датирован 17 марта 1915 г.? Ранее, с 1912 по 1918 г. Баллод читал спецкурсы в Московском Археологическом институте – может, Викентьев посещал их? И не по совету ли Баллода он ездил в Мюнхен к фон Биссингу? Пока никаких архивных подтверждений этому не обнаружено.

С 1910 г. более или менее регулярно Викентьев консультировался у Б. А. Тураева⁹⁶, дававшего рекомендации по научной литературе и помогавшего что-то из нее достать, советы по переводам и т. д.

Так, в мае 1912 г. Б. А. Тураев пишет В. М. Викентьеву:

«Многоуважаемый Владимир Михайлович!

Ждал Вас в великий понедельник 1–2, как Вы писали, и не дождался; […] Простите, что теперь не сразу ответил Вам – масса дела. Вы меня спрашиваете о переводах Breasted’а⁹⁷ или Schneider’а⁹⁸. Я вообще против переводов, которые завалили наш книжный рынок и не дают места оригинальным работам. Лучше попробовать дать что либо свое. В частности о Breasted. Что Вы думаете переводить – его или обработку Ранке⁹⁹? Я уверен, что и то, и другое выйдет скоро новым изданием; уже может и то, и другое не мешает подновить. Что касается Шнейдера, то я вообще против перевода этой талантливой, но парадоксальной книги. Перевод одного Египта Шнейдера неудобен и потому, что этот том только начало целой системы его… Во всяком случае, если уже необходимо переводить, то конечно Breasted имеет преимущество. Но ведь его история – только вывод из его четырехтомного собрания текстов. Как с этим быть? Вообще этот вопрос требует обсуждения. – Еду сейчас в Москву и пробуду до четверга.

7. V. 12 Преданный Вам, Б. Тураев»¹⁰⁰.

Викентьев послушался профессора и взялся за перевод двухтомной «Истории Египта с древнейших времен до Персидского завоевания» Дж. Брэстеда, выходца из Берлинской школы египтологии и основателя американской. По этому поводу он немного переписывался с Брэстедом, письма которого сохранились¹⁰¹. Авторизованный перевод В. Викентьева опубликовало книгоиздательство «М. и С. Сабашниковых» в 1915 г. с предисловием автора к русскому изданию, 200 иллюстрациями и картами, а также с посвящением В. Голенищеву, сделанному именно так, как просил Брэстед – «на отдельной странице после титульного листа», причем американский ученый сначала оперативно попросил на это разрешения у «Нестора египтологии в России».

В 1911 г. Викентьев предложил издательству «Мусагет», где у него было много знакомых по антропософским кругам, собрание древнеегипетских сказок¹⁰², но это издание не состоялось. Не было ли это предложение рождено идеями Тураева о необходимости популяризировать древневосточные литературные тексты? По этому поводу он писал В. С. Голенищеву 1 декабря 1912 г.: «…Мне пришла в голову мысль дать русской публике, в настоящее время увлекающейся Востоком, серию книжек-переводов лучших произведений египетской и вавилонской литературы, с введением, комментарием и хорошими иллюстрациями. Это будет нечто вроде „Der Alte Orient“ [„Древний Восток“, немецкое научно-популярное издание. – О. Т.] по Египту, так как будет состоять не из компиляций или сводов, а из источников. В первую очередь наметил Синуху¹⁰³ и Гильгамеша (для Вавилона у меня есть сотрудник¹⁰⁴), потом Орбиньи и законы Хамураби и т. п. Может быть и Вы, Владимир Семенович, найдете когда-нибудь возможность дать нам „Шиффбрюхигера“ или „Унуамона“ или их обоих?¹⁰⁵…»

Древнеегипетские тексты, как многие древневосточные произведения, не имеют заглавий. В Месопотамии часто их обозначали просто по первым словам, как и библейские тексты (Книга Бытия = «В-начале»). Для удобства их называют сами публикующие их египтологи, почему названия иногда немного отличаются (тот же Синухет предстает то как «Рассказ Синухета», «Повесть о Синухете», то «История Синухета» или «Странствия Синухета»). Папирусы часто также называют по имени их первого владельца: в 1857 г. прекрасный папирус с литературным текстом был куплен Британским музеем у леди д‘Орбиньи, почему и получил такое название (в русс. передаче также: папирус Орбиньи, д‘Орбини, Орбиней, Orbiney). Сохранившуюся на нем «Повесть…» или «Сказку о двух братьях» (иногда просто: «Два брата») и издаст в этой серии с обширным предисловием и комментариями В.М. Викентьев¹⁰⁶. Это был первый перевод на русский язык с оригинального иератического текста и сделает он эту публикацию на высоком уровне. Он, действительно, хорошо знал и чувствовал литературу, почему эта небольшая книга сохраняет значение. Досадно, но в отечественной историографии она была почти забыта, как и ее автор. В комментариях к лучшей подборке литературных произведений, академическом издании знаменитой серии «Литпамятники», упоминается только название книги¹⁰⁷, а в более современной публикации новых переводов книги Викентьева нет даже в списке литературы¹⁰⁸.

Следует заметить, что литературоведческое изучение древнеегипетского наследия и сейчас в определенной степени сдерживается нашими недостаточными знаниями о древнеегипетском языке, поэтому древневосточная проблематика, как правило, не включается в курсы истории и теории литературы даже филологических факультетов университетов. Поэтому для начала ХХ в. работа Викентьева была во многих отношениях очень значимой. Переводу предшествует объемное – 27 страниц – предисловие, где автор, указав, что литературные тексты Древнего Египта стали обнаруживать с середины ХIХ в., переходит к краткому обзору сказок долины Нила, а затем прослеживает историю находки и переводов папируса д’Орбиньи (в примечаниях к своему переводу он указывает варианты предшественников). При этом он тщательно отмечает 4 перевода на русский и один на украинский, сделанных не с оригинала, а с французского языка. Викентьев переводил с издания иератического текста Георга Мёллера, сличая его с факсимиле С. Бёрча (оба издания актуальны и сейчас). Подробно Викентьев останавливается на авторстве повести, отвергая в качестве такового указанного в колофоне Энанну (Инанну) и пеняя переписчику за описки и ошибки. Интересны историографические очерки по рассмотрению сюжетов «Повести» немецким ученым Лейеном (использующим «крайние анатомические приемы») и французским Масперо, с которым Викентьев тоже спорит, говоря о единстве руководящей идеи произведения. Далее автор обращается к сложному вопросу о египетском дихотомизме, являющемся основной чертой «Повести», как внешнеструктурной, так и внутреннепсихологической. Этот дихотомизм находит себе выражение в двух основных рефренах временного порядка. Также он отмечает наличие аллитерации и ассонанса. Несколько страниц Викентьев посвящает рассмотрению образа главного героя – Баты, «кроткого и мудрого простеца, покорного воле людской и божественной» и готового «терпеливо принять крайнее страдание». За этим следуют характеристики второстепенных персонажей, старшего брата Анупу, «хозяина», не терпящего «чтобы его достоянию наносился ущерб», и неверной жены Анупу-Баты, «отрицательный полюс напряженного нравственного поля», что, однако, является инсинуацией на исторический тип египетской женщины. Любопытны гипотезы о божественных прототипах главных героев «Повести», построенные с учетом исследований корифеев египтологии: А. Эрмана, Г. Масперо, А. Гардинера, Э. Навилля. В центре книги помещен перевод (с. 29–51), а вместо заключения – комментарии и фольклористические сопоставления (с. 53–94). Если перевод снабжается примечаниями в основном филологического плана, то в последней части развернутые комментарии даются по страницам; среди них очень много сопоставлений с произведениями мировой литературы, от истории библейского Иосифа до тюркской сказки об Идыге и т. д. Сопоставление Баты с Кощеем Бессмертным явно увлекло автора, и он сам ограничивает свое описание, переходя к еще более трепещущему вопросу – об отношении к судьбе. Один из последних экскурсов – мотив превращений в сказочной литературе. Викентьев качественно проводит литературоведческий анализ текста, похоже, прочитав все, что тогда было написано по поводу «Повести» египтологами и неегиптологами (так, он специально останавливается на статье В. Стасова, первым открывшего «Повесть» русскому читателю, подчеркивая принадлежащее ему сопоставление египетской истории с историей царевича Сиавуша из «Шах-Намэ» «как единственно сколько-нибудь удачное»¹⁰⁹.

Теперь, когда стала известна тема его, как ныне определили бы, дипломной работы («сочинения»), стало понятно, что Викентьев работал над «Повестью о двух братьях» в течение нескольких лет и успел отработать перевод и глубоко проанализировать историографию, тем более что теперь курировал эту первую значительную научную публикацию Борис Александрович Тураев. Его помощь была значительна как при переводе и комментировании, так и в указаниях на научную литературу. Тураев внимательно просмотрел всю корректуру, сделав ряд важных исправлений, порекомендовал куда разместить иллюстрации, какие подписи под ними сделать. И это при том, что он был чрезвычайно занят преподаванием и публикацией памятников голенищевской коллекции!

По поводу предстоящей публикации «Повести о двух братьях» Тураев посылает Викентьеву открытку 15 марта 1916 г.:

Дорогой Владимир Михайлович!

Сердечно благодарю Вас за хлопоты и извиняюсь, что причинил их [речь идет о покупке билетов на поезд. – О. Т.¹¹⁰]. Не забудьте возстановить «наследного царевича» со ссылкой, что он обычно означает в эпоху Нового царства¹¹¹ – я нашел целый ряд указаний. Пусть пришлют и мне корректуру комментария. Феникс есть и у Вилькинсона и у Эрмана. Если будете у Левенсона¹¹², напомните ему, чтобы он прислал мне проэкты таблиц к описанию статуй нашего музея¹¹³. Всего 12 табл. с 42 иллюстрациями.

Ваш Б. Тураев¹¹⁴

Приведем также фрагмент письма об иллюстрациях, которых в книге очень много:

Б. А. Тураев – В. М. Викентьеву

12. V.16

Дорогой Владимир Михайлович!

Наконец я в состоянии отправить Вам корректуру. Два дня возился с зубной болью и не мог заниматься, а тут еще множество других дел. Вот на чем я остановился в вопросе об иллюстрациях: […] ИЛИ <…>

3) На стр. 53 вверху будет ложе Осириса или бегающий бык. Если последний останется за порогом, его можно поместить над «оглавлением» или даже, оставляя на 48–49 по-старому, вставить его же на стр. 50. Но что тогда будет на стр. 25? О последней странице мы уже говорили.

Не совсем понимаю, что Вы хотите сказать на стр. 5. Как может лакуна, т. е. пропавшее место папируса уже в наше время, носить следы древних поправок? […]

Не заменить ли «башню» чем-либо другим – напр. «высокий дом», «усадьбу» и т. п. Дело в том, что это слово в яз. новоегипетских текстов получило более широкое значение и стало употребляться для отдельно построенного здания.

На конце отметьте откуда взяты рисунки, ибо у меня не отмечено. […]

Кланяйтесь музейским. Поклон Вашей супруге.

Ваш Б. Тураев¹¹⁵

По поводу слова «башня» Викентьев делает следующий интересный комментарий: «„Бехен“, что собственно значит „пилон“, „башня“; ср. bahan у пророка Исайи, 32, 14 („сторожевая башня“). В нашем случае вероятно, имеется в виду прохладный высокий дом с окнами в верхней части стены, подобный изображенному в заупокойном папирусе Нехента (Брит. Муз.) как его небесная обитель. См. рис. стр. 28. Вообще „дача, вилла“. Ср. в любовной песенке Лондон. папирус II, 11…»¹¹⁶

Когда работа уже приближается к окончанию, Тураев обнаруживает ошибку в подписи (открытка от 13 ноября 1916 г.):

Дорогой Владимир Михайлович!

Просматривая «Двух братьев» с ужасом увидал в оглавлении рис. 53 «Осирис на погребальной молитве» вместо «на погребальном ложе». И угораздило же на такую штуку! Т. к. экземпляры переплетаются постепенно, то может быть перепечатаем последнюю страницу – ведь скандал!

Всего хорошего,

Ваш Б. Тураев¹¹⁷.

Согласно анкете Викентьева, он занимался «в семинарии у Тураева» 2 года. Известно, что лекции последнего для Высших женских курсов часто проходили прямо в Египетском зале Музея изящных искусств¹¹⁸. Очень возможно, что приходил туда и Викентьев, хотя письменных свидетельств мне не попадалось. Есть фотография, где он запечатлен в зале вместе с Б. А. Тураевым и Т. Н. Бороздиной.

Итак, первая книга Викентьева под ред. Тураева выйдет в роковом 1917 г., к тому времени он уже почти два года проработал в Историческом музее имени императора Александра III (восточные коллекции), где в 1915 г. получил место помощника хранителя¹¹⁹. К сожалению, Архив ГМИИ не дает сведений, кто из профессоров дал ему необходимые рекомендации (это могли быть связи семьи Сизовых, ведь дядя Марии Ивановны сыграл важную роль в становлении музея, да и сам Викентьев к этому времени знал многих в этой среде).

Исторический музей стал первым и фактически последним местом работы Викентьева в России. Познакомившись с коллекциями, он сначала активно включается в вопросы их хранения и пополнения. Как свидетельствует переписка с М. В. Никольским, Викентьев заботился о надлежащем помещении клинописных памятников в музее, а в конце 1915 г. всерьез планировал экспедицию при штабе Кавказской армии по изучению и спасению древностей¹²⁰. Начинающего музейщика волновала судьба гибнущих в огне военных действий памятников Армении и Персии, а на его родине уже тлели искры революционного пожара… Несмотря на пессимистическую реакцию Никольского, Викентьев пытается что-то делать с помощью Б. А. Тураева, который пишет директору музея, князю Н. С. Щербатову. Эта позиция русского ученого актуальна и сейчас, поэтому приведем это письмо:

Б. А. Тураев – Н. С. Щербатову

Москва

12. XII. 1915

Ваше Сиятельство, глубокоуважаемый Князь Николай Сергеевич.

Беру на себя смелость обратиться к Вам по делу, близко касающемуся отечественных музеев и нашей археологии. Все тревожнее становятся известия о гибельных для памятников старины и искусства событиях в Армении и Персии. Разгром Вана уже совершившееся бедствие, уничтожившее в несколько дней нашего «культурного» века плоды тысячелетних цивилизаций. Не меньшая опасность грозит и со стороны персидской смуты, которая уже вызвала движение наших войск, занявших недавно другую столицу Мидии – Экбатаны, ныне Хамадан, и приближающихся к современной столице Персии, Тегерану по-видимому, расположенному на месте древних Раг мидийских. Долг нашей науки вообще, и Императорского Исторического Музея в особенности, принять на себя попечение о сохранении памятников искусства, письма и художественной промышленности в областях, ныне занятых нашими войсками, и спасти в них для наших музеев, что еще возможно спасти от неминуемой гибели. Не будем забывать, что агенты западных музеев, особенно Берлинского, и скупщики для частных коллекционеров Западной Европы и Америки давно уже хозяйничают на нашем Кавказе, в Армении и Персии, и в настоящее время усиленно скупают за безценок и увозят то, что должно составлять неотъемлемую принадлежность наших музеев, особенно Императорского Исторического, в задачи которого входит хранение памятников древне-восточного, армяно-грузинского и мусульманского прошлого Кавказа, культура которого тесно связана с примыкающими к нему Арменией и Персией. Если бы Императорский Исторический Музей взял на себя почин в этом великом деле, то его поручение мог бы, как я полагаю, исполнить В. М. Викентьев, Помощник Хранителя в Музее. Благодаря своим связям он мог бы при сравнительно скромных затратах приобрести значительное количество предметов: его занятия в России персидским искусством подготовили его с научной стороны для этой почетной миссии.

Примите уверения в моем глубоком почтении и преданности.

Глубоко уважающий Вас

Б. Тураев¹²¹

Но эта экспедиция не состоялась. Причем, отчасти, вероятно, и из-за конкуренции отдельных ведомств и представляющих их ученых. М. В. Никольский, рассуждая о сложностях кавказской экспедиции «на театре войны», пишет: «Я уверен, что Археологический Музей в этом деле окажется солидарным с Археологическим Обществом <…>, иначе и у нас выйдут неурядицы и столкновения вроде того, что кажется уже происходило между Москвою и Петроградом на этой почве. Действовать вразброд и узурпировать монополии, это – к сожалению, плохая и не ведущая к добру повадка командующей петроградской науки (особенно в лице Н. Я. Марра)»¹²².

В самом конце 1916 г. в переписке появляется новая тема:

Б. А. Тураев – В. М. Викентьеву

19. XII.16

Дорогой Владимир Михайлович!

Не знаю, как и благодарить Вас за Ваш труд¹²³. Поздравляю Вас с началом музея Вашего кружка [курсив наш. – О. Т.], коего библиотеки я здесь забочусь: отложил Христ<ианский>вр<еменник>, 5 томов Записок <Императорского Археологического Общества> и еще кое-что. Опять принужден беспокоить Вас. Уже нельзя достать у нас билетов на 1 января […]. Как мне ни совестно, но опять прибегаю к Вашей доброте помочь мне и этим. Хороших праздников. Поклон супруге.

Ваш Б. Тураев¹²⁴.

Речь может идти о «кружке по изучению древних культур», который Викентьев, прошедший школу разных оккультных кружков, начинает организовывать в конце 1916 г. Обращаясь к М. В. Сабашникову за поддержкой, он пишет: «В России есть отдельные крупные ученые, но нет сплоченных и жизненных научных ассоциаций»¹²⁵. Сабашниковы откликнулись подарком 13 книг будущему кружку в том же 1916 г.¹²⁶

Планы Викентьева не ограничивались только московскими участниками, однако, мир ученых, как всегда, был далек от состояния мирного сосуществования. Процитируем несколько строк из черновика письма Викентьева к Мстиславу Алексеевичу Харузину¹²⁷ в Петербург: «[…] А. А. Флоренский¹²⁸, приехавший в месячный отпуск в Москву [из действующей армии. – О. Т.]. Я Вам говорил о нем и о своем предложении, что он может оказаться и по личным качествам и по своим знаниям полезным членом нашего общества изучения древних культур, которое изучая древности, в то же время не порывало бы связи с временем жизни и русской культурою, вообще будучи строго научным… Желательно привлечь Шилейко¹²⁹, для усиления египетской группы пригласить Струве¹³⁰ и Волкова¹³¹»¹³².

Сохранился и ответ Харузина от 4 декабря 1916 г.: «Несмотря на некоторые неблагоприятные явления в Музее [имеется в виду Эрмитаж, где занимался автор письма? – О. Т.], наш кружок не распадается, а наоборот, благодаря вашим трудам расширяет свою деятельность. Не могу не приветствовать участие в нем А. А. Флоренского, без сомнения, окажущегося ценным сотрудником нашего пока еще так называемого „общества“. Мои симпатии к Владимиру Казимировичу Шилейко Вам, конечно, известны […] Волкова я совсем не знаю, что касается Струве¹³³, то не совсем уверен может ли он сочувствовать идее общества идущего в курсе современной русской культурной и общественной жизни, т. е. борьбы с немецким влиянием в нашей науке? […]»¹³⁴.

Вслед за А. А. Флоренским Викентьев приглашает к участию в кружке (как он сам пишет: «пока „Кружка“, впоследствии, надеюсь, „Общества“») его брата, о. Павла: «Мы хотели бы объединить научные силы, преимущественно молодые, представителей мысли, философской и религиозной, в широком и глубоком смысле слова, наконец, практических деятелей, на основе жизненных задач России и под флагом исследования великих сокровищ древности, преимущественно, Востока, и их отражения и переживания в позднейшие времена и в современности. Пока у нас представлены – древнейший Вавилон (Шилейко), древн.<ий> Египет (Тураев, Викентьев), Хетты и М. Азия (Харузин), Крито-Микенская культура (Сидоров), Кавказ (А. Флоренский, Млокосевич), Персия и Индия (Гурко?). В виду выраженного Вами, как мне говорил Ал. Ал., интереса к этому начинанию, я позволяю себе от имени членов Кружка предложить Вам принять в нем участие»¹³⁵. Видимо, последовало согласие, т. к. А. А. Флоренский в письме Викентьеву от 31 января 1917 г. был рад, что о. Павел присоединился к Обществу по изучению древних культур и советовал Викентьеву привлечь Вяч. Иванова, ибо он очень пригодится «и влиянием и знаниями»¹³⁶. С отцом Павлом Викентьев некоторое время сотрудничал: их переписка датируется 1916–1919 гг., причем в основном документы относятся к первой половине 1917 г.¹³⁷ Их переписка касается организации и деятельности Кружка по изучению древних культур и проблем книгопечатания (в частности, труда Флоренского о Каббале). Поразительно, но оба респондента почти не упоминают политических событий в стране, если не считать ссылок на ненадежность почты (однако, судя по штемпелям, отправления доходили из Москвы в Сергиев Посад примерно за сутки). А вот связи с Ивановым не прослеживаются, хотя очень вероятно, что они были знакомы.

4 июня 1917 г. в Москве на квартире Сизовых в доме у храма Христа Спасителя состоялось первое собрание Кружка по изучению древних культур¹³⁸. Викентьев сделал сразу 2 сообщения: «Сказка об обреченном царевиче» (он продолжает разрабатывать тему литературы) и «Литургия Амону-Ра». По поводу своего второго сообщения он писал о. Павлу Флоренскому 9 июня 1917 г.: «Литургические тексты, в частности египетские, требуют к себе иного отношения, чем тот историзм, с которым подошел к ним в своем возражении Тураев. И то, что я говорил о храме, как и следовало ожидать, не нашло себе должного отклика и дальнейшего углубления ни в Тураеве, ни в Мальмберге, ни в Городцове. Все же, как выступление „Кружка“ следует признать собрание удачным, и, думается мне, слова, сказанные мною в заключение – „Мы должны иметь мужество и честность признать, что многое в текстах нам совершенно непонятно; но того немногого, что мы все же улавливаем в них, достаточно, чтобы признать их за великое создание“ – эти слова, говорю я, по-видимому, обнаружили, что немецкая школа, возводящая свое аналитическое скудоумие в догмат, найдет во мне противника. Тураев был несколько испуган. Молодежь торжествовала»¹³⁹. Увы, с историзмом у Викентьева было, действительно, плохо, его зрелые работы вызовут справедливую критику. А вот с громкими заявлениями – хорошо, молодежи (Авдиеву? уж точно не Т. Н. Бороздиной), видимо, нравилось. За № 11 в списке присутствовавших – «Б. Тураев»¹⁴⁰, редкий знаток древнеегипетской религии, которого не напугала бы констатация величия египетских литургических текстов. А вот А. А. Флоренский явно забеспокоился и 28 марта того же года пишет Викентьеву из Луцка: «Сегодня написал письмо Борису Александровичу [Тураеву. – О. Т.]. Продолжает ли его отношение к нам быть благожелательным, или все это изменилось? …¹⁴¹» Но протоколов заседания нет, посему судить о чем-либо более уверенно невозможно. Примечательно, что входная плата составляла 1 рубль «в пользу Библиотеки Кружка». Любопытны финансовые документы Кружка: кроме входной платы, его средства составляли пожертвования устроителей «Выставки „Семь“», библиотечные взносы (?), выручка от продажи 4 экз. книги И. М. Волкова «Бог Себек» и пожертвованной А. А. Флоренским персидской миниатюры. Деньги шли прежде всего на приобретение книг: благодаря Тураеву были куплены со скидкой в 60 % «Записки Императорского Археологического Общества» (о которых он, видимо, писал 19 декабря 1916 г.), также Тураев дарил и свои книги.

Второе собрание состоялось 14 февраля 1918 г., причем величина входной платы поднялась до 6 рублей. Из египтологов оба раза приходила Т. Н. Бороздина. Продолжает пополняться библиотека Кружка: в 1918 г., вероятно, при содействии Тураева, были куплены 4 ящика книг у вдовы О.Э. фон Лемма, Е. Э. Лемм. Книги жертвовали и другие члены Кружка, причем известно, что Викентьев помогал доставать научную литературу некоторым интересующимся египтологией (В. Л. Максутов, Е. А. Пасыпкин)¹⁴². Подпись Валерия Брюсова стоит под уведомлением от 6 августа 1918 г. о выделении 5 000 руб. на книги для Общества (поэт тогда заведовал Библиотечным Отделом Наркомпроса)¹⁴³. Итак, Кружок уже именуется Обществом по изучению древних культур, а В. М. Викентьев играет в нем ведущую роль. Под Уставом общества, датированным 19 июля 1918 г., его подпись стоит первой в списке членов-учредителей¹⁴⁴. Продвигается карьера Викентьева: в 1918–1920 гг. он именуется в документах Исторического музея «зав. Отделением религиозных древностей» (и «по сему является ответственным работником»)¹⁴⁵. Последней вехой «университетов» Викентьева стал курс древневосточных языков (каких именно не уточняется) в Лазаревском Институте в 1918 г., необходимый ему для разбора восточных коллекций Исторического музея¹⁴⁶.

Трудно представить, как тяжелы были для многих членов Общества постреволюционные годы. М. В. Сабашникова вспоминает, что не всегда знала, где она будет ночевать и что будет есть… Бедствовал профессор Санкт-Петербургского университета Б. А. Тураев, и его ученица Т. Н. Бороздина пыталась ему помочь¹⁴⁷. Яркое свидетельство бытовых сложностей постреволюционного времени оставил Андрей Белый, нелестно отозвавшийся о приютивших его у себя с февраля 1918 г. до весны 1919 г. Сизовых. Позднее (11 ноября 1921 г.) он писал Асе Тургеневой, своей бывшей жене: «Я жил в это время вот как: – в небольшой комнате, окруженный Сизовыми, (за стеной баранье блеянье М. И. Сизовой и брюзжанье Викентьева; за другой отвратительное квохтанье старухи матери Сизовой); у меня в комнате, в углу была свалена груда моих рукописей, которыми 5 месяцев подтапливали печку; всюду были навалены груды григоровского¹⁴⁸ „старья“, и моя комната напоминала комнату старьевщика; среди мусора и хлама при температуре в 6–4°, в зимних перчатках, с шапкой на голове, с коченеющими до колен ногами просиживал я при тусклейшем свете перегоревшей лампочки или готовя материал для лекции следующего дня, или разрабатывая мне порученный проект в Т. О. (Театральный Отдел), или пишучи „Записки Чудака“, в изнеможении бросаясь в постель часу в 4-м ночи; отчего просыпался я не в 8, как Сизовы (глубокие мещане, мещанством загнавшие меня в угол), а в 10 и мне никто не оставлял горячей воды»¹⁴⁹.

Однако люди работали. Похоже, позиция организатора и ведущего члена Кружка/Общества не покрывала амбиции Викентьева и он начинает создавать новую организацию, где для себя он запланировал главный пост. Обстоятельства тех лет, как ни странно, давали возможность для воплощения необычных идей. В казусе Викентьева сыграли роль не только его активность и организаторские способности, научные достижения и таланты, но также его знакомства в неожиданной сфере – среди антропософов. Все ведущие деятели культуры Серебряного века так или иначе были знакомы с этим учением, а порой являлись его горячими поклонниками. Что еще более существенно – они занимали серьезные должности в создаваемых новых государственных учреждениях. Викентьев явно на них рассчитывал и его расчеты оправдались.

Роль административного рычага играла для Викентьева Коллегия (Отдел) по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Народного комиссариата просвещения (Наркомпроса), созданная в 1918 г. по инициативе И. Э. Грабаря. М. В. Сабашникова в общих чертах достоверно описывает ее историю: «…художник Грабарь, наш друг Трапезников и искусствовед Машковцев обратились к правительству с предложением дать им полномочия охранять ценные памятники искусства и культуры от разрушения и грабежа. Из этого возникло большое учреждение „Охрана памятников искусства и старины“. Во главе этой организации стояла жена Троцкого, ничего не понимавшая в искусстве. Трапезников стал ее правой рукой. Так появилась возможность сделать много хорошего для искусства, а также и для отдельных людей. Были спасены не только дворцы и художественные коллекции, но также и владельцы… Трапезников своей добросовестностью и обширными знаниями заслужил на этой работе всеобщее уважение». Трифон Георгиевич Трапезников (1882–1926), действительно, был замечательно образованным человеком, он учился в университетах Лейпцига, Гейдельберга, Мюнхена, Парижа и по всей Европе собирал материал по своей диссертации («Портреты семьи Медичи 15 в.»). Трапезников участвовал в строительстве Гётеанума и был «гарантом» русской группы в Дорнахе¹⁵⁰. Один из основателей антропософского движения в России, он с 1921 г. возглавлял его московское отделение. В этой коллегии, кроме Трапезникова, работало много антропософов. Искусствовед Николай Георгиевич (Егорович) Машковцев (1887–1962), сотрудник издательства «Мусагет», тоже ездил на лекции Р. Штейнера в 1913 г., а в Музейном отделе Наркомпроса руководил подотделом провинциальных музеев¹⁵¹.

С весны 1918 г. многие знакомые Викентьева из антропософских кругов (например, А. С. Петровский, Н. П. Киселев) так или иначе сотрудничают с Комиссией по охране памятников (или даже работают в ней), спасая коллекции и библиотеки из разных усадеб¹⁵². Викентьев также работает в этой Комиссии, как показывает история его командировки в Иваново, где находится музей Д. Г. Бурылина, содержащий коллекцию древнеегипетских памятников. Причем многие из этих людей работают и в Румянцевском музее¹⁵³, и, вероятно, они поспособствуют в передаче его коллекций Викентьеву для его нового «детища», о деятельности которого подробно рассказывает Глава 2.

Именно эта Комиссия обеспечила Викентьеву и продвижение этого нового проекта, который он разрабатывал с 1918 г. параллельно с Обществом по изучению древних культур (видимо, оно было для него чем-то вроде тренировочного плацдарма и одновременно запасного аэродрома). Назывался проект красноречиво: Музей-Институт Классического Востока.

На экстренном заседании Общества по изучению древних культур 7 июня 1920 г., где первое сообщение посвящается памяти приват-доцента Петроградского университета И. М. Волкова, председателем Общества избирается Б. А. Тураев (заочно, в случае его согласия), а В. М. Викентьев – его товарищем. Членами Ревизионной комиссии стали Н. С. Щербатов, В. К. Мальмберг и Т. Н. Бороздина. Среди почетных членов Общества весь цвет русской науки: В. В. Бартольд, Н. П. Лихачев, Н. Я. Марр, С. А. Жебелев, Ф. Ф. Зелинский, М. И. Ростовцев, С. Ф. Ольденбург, Б. В. Фармаковский; а среди действительных: В. Н. Лазарев, А. В. Живаго, А. А. Захаров, В. И. Авдиев, Е. Я. Кобранов¹⁵⁴. Роль «товарища», т. е. заместителя председателя согласно тогдашней терминологии, уже явно не устраивала Викентьева.

20-е гг. ХХ в. породили массу удивительных учреждений, и, пожалуй, самым удивительным был Дворец искусств (или Народный Дворец искусств), где было Историко-Археологическое отделение¹⁵⁵. На первом заседании Отделения, 1 августа 1920 г., Викентьева не было из-за болезни, его доклад по оккультизму (разве не удивительно?!) пришлось снять. Но он опять на заметном посту: помощник заведующего, своего давнего знакомого, Андрея Белого¹⁵⁶ (вторым помощником избран В. В. Эйснер). Протокол зафиксировал присутствие номинального главы государства М. И. Калинина. Отделение планировало чтение лекций по памятникам литературы, диспуты на естественно-научные темы, устройство выставок. Лекции по истории древних культур, сопровождаемые соответствовавшими музыкальными выступлениями (например, из «Аиды»), должны были проходить в театре «Эон». Дух Рудольфа Штейнера витал над Дворцом искусств – неслучайно на заседание 14 августа был приглашен В. С. Немирович-Данченко. В Историко-культурное отделение входили те же люди, что и в Общество по изучению древних культур. Судя по планам, они еще верили в светлое будущее…

23 июля 1920 г. в Петербурге умер Борис Александрович Тураев. Это была невосполнимая потеря для русской науки. Дело не только в том, что не стало одного из крупнейших ученых в области древней истории и культуры. Не стало человека с «золотым сердцем», доброго и удивительно чистого. Думаю, что сам факт его существования служил маяком и сдерживал многих, соблазняющихся предоставляемым временем возможностями «половить рыбку в мутной воде». И вот его не стало – закончился первый этап истории русской египтологии, этап Б.А. Тураева (см. илл. 25).

Совсем не таким человеком был Викентьев и уход Тураева катализировал его активность в борьбе за ведущие позиции в египтологии в Москве. Главным результатом его организационной деятельности стало создание Музея-Института Классического Востока в конце 1918 г. Это было непросто, но в то время организовывалось и переорганизовывалось много музеев, а к Викентьеву явно благоволили в Отделе по делам музеев и охране памятников искусства и старины Наркомпроса. Он хорошо понимал, что материальной базой для его возвышения могут стать древнеегипетские коллекции, жемчужиной которых была коллекция В. С. Голенищева в Музее изящных искусств. Посему его идеей-фикс стало добиться переноса этой коллекции и других менее значимых собраний в его Музей-Институт. Он начинает забрасывать Коллегию громкими заявлении о неотапливаемом музее, где якобы гибнут драгоценные памятники¹⁵⁷.

Эти пылкие заявления полны преувеличений и откровенной лжи: действительно, оставшись в революционные годы без всякой заботы, стеклянная крыша Музея изящных искусств потекла, но согласно акту музейного архитектора от 25 ноября 1925 г. вещи не нуждались в переносе¹⁵⁸. Особенно неприятно следующее: хранение памятников в МИКВ было весьма неудовлетворительно, а само помещение позволяло допуск к вещам только узкому кругу специалистов, поэтому для публики он был закрыт. Об этом совершенно ясно свидетельствуют не только акты 1924 г. о передаче древностей в ГМИИ, но и документы самого МИКВ¹⁵⁹. В ноябре 1922 г. В. М. Викентьев отправляется в годовую командировку за границу, а начатую им борьбу за памятники продолжает В. И. Авдиев, посылая очередное заявление в Главнауку 28 декабря 1922 г.¹⁶⁰ Слава богу, к этим заявлениям не прислушались, ведь перевоз памятников, да еще в ужасных условиях нехватки всего, неминуемо привел бы к невосполнимым утратам. К тому же, в ГИМ не было подходящих помещений! Чистая авантюра во имя своих амбиций, густо «приправленных» равнодушием к состоянию сохранности памятников.

Ощущая, что наступает эра актуальности совсем других тем, Викентьев, подобно В. В. Струве¹⁶¹, пишет статью «Революция в древнем Египте» для первого номера журнала «Новый Восток». Этой революции, «наметившей все основные линии современного социального переворота», Викентьев посвятил одну из своих публичных лекций в МИКВ. В списке присутствовавших на ней в воскресенье 12 февраля 1922 г. находим имена известных в дальнейшем ученых (В. И. Авдиев, Б. Р. Виппер, Д. Г. Редер, Р. И. Рубинштейн, И. Г. Франк-Каменецкий). Однако подобная тема не могла глубоко заинтересовать нашего героя: «основной и оригинальной проблемой Музея-Института» он считает разработку «вопроса о сущности природы древней мысли, как отвлеченной, так и образной (художественной)»¹⁶².

Не все из научных трудов увидели свет: в 1917 г. Викентьев попытался с помощью отца Павла Флоренского издать древнеегипетский словарь в типографии Сергиева Посада:

П. Флоренский – В. М. Викентьеву¹⁶³

5. VI. 1917

Дорогой и многоуважаемый Владимир Михайлович.

Очень жалею, что не смог попасть на Ваше заседание. […] Нахожусь в смущении с Вашим словарем. Наборные дела столь скверны сейчас, что даже простой русский текст набрать затруднительно, а Ваш я не смею и показать в типографии, тем более, что у нас сейчас стачки рабочих и положение очень напряженное. Вид словаря со многими разными […] знаками может привести в неистовство товарищей, которые не суть товарищи ни мне, ни Вам, ни тем более египетской грамоте.

Прошу принять прилагаемые при сем мои две брошюры только что вышедшие: не обезсудьте их скучностью.

Приветствую Вас […] и «студентов»¹⁶⁴.

Интересно, что Н. П. Киселев предполагал привлечь философа к работе над серией «Русские розенкрейцеры», которая планировалась в том же 1917 г. и являлась продолжением серии «Орфей». Именно П. А. Флоренский должен был написать вступительную статью к «Творениям» масона П. Д. Маркелова¹⁶⁵.

Викентьев успевал урывками поддерживать свой научный статус: писал рецензии для разных изданий (например, в 1916 г. на работу Масперо)¹⁶⁶. Из заграничной командировки он посылал заметки о находках в гробнице Тутанхамона, о раскопках в Библе, в Центральной и Южной Америке (они были приняты к печати в журнале «Новый Восток», 1923, № 3, 5)¹⁶⁷.

В Египте Викентьев писал по-французски, и многие из этих работ отсутствуют в русских библиотеках…

1.2. Командировка за границу, обратившаяся эмиграцией

С начала 1920-х гг. В. М. Викентьев пытается добиться командировки за границу, мотивируя ее необходимость отсутствием в Москве научной литературы и нарушением контактов. Главной его целью был «представляющий неисчерпаемый музей» Египет, где он еще не был. Но Викентьев разумно хочет основательно подготовиться к вступлению на благословенную землю, проехав сначала по основным европейским египтологическим центрам, а также посетив Америку. Как он пишет народному комиссару по просвещению: «Начать поездку с Америки меня побуждает еще и то обстоятельство, что в лице выдающегося американского египтолога, директора Восточного Музея в Чикаго, проф. Джеймса Брестеда моя работа по созданию Музея-Института встретила настолько живой интерес, что он посвятил ей специальную заметку в нью-йоркском журнале „Новая республика“ (New Republic, May 22, N XXX), в которой призывает американских ученых к поддержке Музея-Института путем посылки книг и проч., причем отмечает важность его создания и изумительность (для него и вообще для американцев!) факта создания подобного учреждения в такое трудное в экономическом отношении для России время. Ряд присланных после того из Америки книг свидетельствует, что заметка не осталась без отклика»¹⁶⁸.

Поездка в Америку не состоялась, но 10 августа 1922 г. В. М. Викентьев был все-таки командирован за границу «для научных исследований, закупки иностранной литературы и упрочения связей с иностранными научными учреждениями» (мандат № 5591.). Из-за очередных бюрократических проволочек он выехал только 4 ноября¹⁶⁹. В Берлин прибыл 10-го – задержали сильнейшие шторма – и пробыл там до 30 апреля 1923 г. «Краткий предварительный отчет по командировке» за 1923 г. дает следующие сведения:

«1. Ежедневно работал в ориенталистических и этнографических музеях […], как по изучению памятников, так и по ознакомлению с новейшей литературой.

2. Принимал участие в съезде германских ориенталистов 6 апреля 1923 г.

3. Завязал и поддерживал постоянное научное общение с выдающимися германскими ориенталистами [Эрман, Шефер, Борхардт, Грапов, Кюнель, Андре и т. д.].

4. Осмотрел первое после Берлинского египетское собрание в г. Гильдесгейме и интересное собрание при Университете в Лейпциге.

5. Написал предварительное сообщение об открытии гробницы Тутанхамона (напечатанное в журнале „Новый Восток“ № 3).

6. Собрал путем покупок, пожертвований и при содействии покупочной комиссии Н.К.П. в Берлине новейшую литературу по Востоку. Половина собранного материала мною уже отослана.

7. Был занят фотографическим оборудованием предстоящей мне, как завершение моей командировки, поездки в Египет.

8. Вел по просьбе Директора германского Института в Каире, проф. Борхардта, переписку с Москвой и переговоры с Комиссией Гринберга в Берлине относительно предоставления ему для изучения египетского математического папируса из собрания Музея Изящных искусств в Москве.

9. Обнаружил нахождение в Берлине ценных египетских папирусов, присланных еще до войны покойным проф. Б. А. Тураевым для монтировки и с тех пор там позабытых. Поднял вопрос через Комиссию Гринберга в Н.К.П. и послал сообщение Директору Музея Изящных Искусств (так же как и мое письмо осталось без ответа). Между тем, Ибшер, у которого находятся папирусы, имеет очень заманчивые предложения продать папирусы из Англии и Америки и можно опасаться, что в конце концов он на это пойдет. Позволяю еще раз себе обратить на это внимание. Работы по монтировке оцениваются Ибшером в одну тысячу (1000) марок золотом¹⁷⁰.

30 апреля ввиду плохого состояния моих легких (перибронхита и катарра) я принужден был уехать на берег моря, в Италию. Но уже 1 июня, пользуясь некоторым улучшением моего здоровья, я поехал в Париж, где работал в Лувре в течение полутора месяцев. В Париже я встретил такое же внимательное отношение к моей научной работе, как и в Берлине.

Этим заканчивается подготовительная стадия моей командировки, основное задание которой – поездка и работа в Египте. Интерес и важность этой последней особенно усиливается теперь благодаря беспримерному в своем роде открытию гробницы Тутанхамона, начатого прошлой зимой и имеющего быть законченным и притом в основной своей части – осенью и зимой 1923–1924 гг.

Свое краткое предварительное сообщение я счастлив закончить известием о том, что мои настойчивые старания получить египетскую визу наконец увенчались успехом. Я хочу надеяться, что финансовые затруднения, последнее препятствие на моем пути, будет мною тоже преодолено.

В. Викентьев.

7 сентября 1923 года. Франция»¹⁷¹.

Как объясняет сам Викентьев в письме к Н. И. Романову от 30 мая 1924 г. (см. полностью в Приложении, Документ 25), для въезда в Египет требовалось внесение денежной «гарантии», в размере 50 фунтов, которых у него не было. Тем не менее в конце апреля 1923 г. он едет из Берлина на Ривьеру, чтобы подлечиться, и проводит там полгода (оттуда временами еще ездит в Париж для занятий в Лувре). Понятно, почему в письме к Авдиеву от 16 апреля 1924 г. (см. ниже или полностью в Приложении. Документ 16), он заявляет, что смету представлять не намерен! Сложно сказать, на какие средства он лечился (в том же письме он упоминает ничтожные гонорары от музея и заботливость его заместителя), но только 20 ноября 1923 г. он наконец приехал в Каир. Начал изучать памятники Булакского музея, работал «на натуре» в Гизе.

В Каире ему чрезвычайно повезло, о чем он сообщает в том же письме Н. И. Романову от 30 мая 1924 г.: «Я встретил полное научное содействие со стороны нашего великого египтолога-лингвиста Вл. Сем. Голенищева, причисленного к Каирскому Музею. Я прослушал и целиком зафиксировал курс египетского языка, впервые прочтенный им в эту зиму в здешнем университете и представляющий собою изложение совершенно самостоятельно построенной египетской грамматики, существенно отличающейся в некоторых пунктах от грамматики Эрмана» (Приложение. Документ 25)¹⁷².

Викентьев познакомился с В. С. Голенищевым в Эрмитаже, в последний приезд его в Петербург в 1915 г., накануне его окончательного отъезда за границу в связи с болезнью жены. Приличный остаток своей долгой жизни он проведет между Каиром и Ниццей, где смерть его застигнет 5 августа 1947 г. за письменным столом над листом бумаги, покрытым древнеегипетскими иероглифами, написанными его мелким и четким почерком¹⁷³. Тоже происходивший из купцов и еще недавно богатый как Крез, Голенищев был разорен, вынужден продать с такой страстью собираемую коллекцию древностей и искать работу, что оказалось далеко не просто даже для такого всемирно известного ученого. В конце концов в 1924 г. ему удалось устроиться в Каирский университет, где он практически стал основателем кафедры египтологии¹⁷⁴. Видимо, именно этот курс и прослушал Викентьев, наконец-то получив систематические знания! (не говоря о том, что ему уже было 42 года). Приехав в Каир, Викентьев возобновляет это знакомство.

Рис. 5. В.С. Голенищев в Гизе в период работы в Каирском университете 1920-е гг. Оригинал фотографии находится в Центре Владимира Голенищева, Париж (Archives, Centre W. Golenischeff, EPHE, Paris). Воспроизводится по фотокопии

Проживший большую часть жизни вне России, женатый на француженке, Голенищев оставался, я бы сказала, отчаянно русским человеком (особенно ярко об этом свидетельствует его переписка с его другом Б. А. Тураевым). Он не мог не помочь оказавшемуся в затруднительной финансовой ситуации соотечественнику и коллеге найти достойную работу, ведь Викентьев, в отличие от Голенищева, не был известен. Тем не менее с 1924 г., несомненно, благодаря хлопотам Голенищева, Викентьев читал курс египетской филологии в Институте археологии, позднее одновременно в Эколь Нормаль, затем на факультете словесности в Заафаране и Гизе¹⁷⁵.

Как показывают письма В. М. Викентьева, его заботы о пополнении библиотеки МИКВ¹⁷⁶ и предварительный отчет о командировке от 7 сентября 1923 г., у него не было планов остаться там навсегда. В его отсутствие «наверху» решили, что следует объединить древневосточные коллекции под крышей Музея изящных искусств и заведующим нового отдела сделать В. М. Викентьева¹⁷⁷. Думается, эта «перестройка» была несправедлива по отношению к Тамаре Николаевне Бороздиной (в замужестве Бороздиной-Козьминой), последней и любимой ученице Б. А. Тураева, работавшей в музее почти со дня его открытия¹⁷⁸. После смерти Учителя она была назначена «и.о. зав. Египетским подотделом» и практически хранила голенищевскую коллекцию до лета 1931 г., когда уволилась по болезни. История ее работы за эти последние 11 лет в музее и обстоятельства ухода оставляют очень грустное впечатление и, несомненно, не последнюю роль в ее горестях на любимой работе играл зам. Викентьева по МИКВ В. И. Авдиев¹⁷⁹.

Главнаука проявляет заботу о правах нового зава: согласно выписке из протокола № 47 заседания президиума отдела по делам музеев от 1 марта 1924 г. Музею изящных искусств предложено «впредь до возвращения из Египта В. М. Викентьева хранить имущество Музея-Института Классического Востока в особом помещении»¹⁸⁰. Акты о передаче коллекций МИКВ показывают, что Викентьев успешно использовал дар художественного слова при составлении проектов и отчетов, а зафиксированная актами реальность значительно печальнее¹⁸¹.

В заявлении на имя зав. Главнаукой Наркомпроса, посланном из Каира 17 марта 1924 г., В. М. Викентьев пишет:

«В письме от 24 февраля с. г. мой заместитель [В. И. Авдиев. – О. Т.] в качестве заведующего Музеем-Институтом Классического Востока извещает меня, что Главнаукой постановлено:

1) перевести коллекцию вверенного мне Музея в Музей Изящных Искусств, объединив ее с имеющимися там тождественными коллекциями, наименовав объединенное собрание древностей „Восточным отделом“ М.И.И.

2) назначить меня заведующим названного отдела и членом Ученого Совета М. И.И.

Прошу официального раз’яснения по этому поводу.

В случае, если таковое постановление сделано и проведено в исполнение, прошу известить меня официально, требуется ли мой немедленный приезд для вступления в исполнение обязанностей или мне разрешается продолжать мои научные работы здесь, в Египте.

В том и другом случае, прошу принять к сведению, что мои работы здесь исполнены больших лишений и трудностей. Мне приходилось и приходится все время завоевывать уроками древнеегипетского языка самое право на изучение древнеегипетской культуры. И каждый последовательный шаг мой вперед к познанию великой колыбели человеческого духа, искусства и государственности подобен высеканию ступеней в неприступной скале.

Будет ли сочтено нужным, чтобы я немедленно вернулся, или будет найдено возможным предоставить мне довести до конца мою научную командировку, я надеюсь Главнаука вспомнит, что и то и другое совершается в ключе государственного задания и ассигнует необходимые средства.

Я подорвал свое здоровье и получил туберкулез легких работая в исключительно трудных условиях 1918–1922 гг. над созданием Музея-Института классического Востока. Теперь я изнемогаю здесь, работая над развитием деятельности и пополнением материалов названного Музея – без всяких средств к жизни.

В случае постановления о немедленном моем возвращении в Москву и ассигновании средств, достаточных для переезда, я надеюсь, Главнаука озаботится предоставлением мне помещения, самое лучшее в стенах самого Музея¹⁸², где бы я мог работать и жить, не ухудшая состояния моих легких.

Для выезда отсюда и переезда в Москву мне требуется 50 фунтов. Для проживания и работы в Египте, принимая во внимание передвижение, требуется минимально 30 фунтов в месяц.

В. Викентьев

Каир, 17 марта 1924 г.

Резолюции: в Музейный отдел на заключение. Сообщить В. М. Викентьеву, что немедленной необходимости в приезде нет. Отправить Викентьеву 50 фунтов.

(подпись неразборчива)»¹⁸³.

Из этого заявления ясно, что Викентьев собирается возвращаться, завершив работу в Каире. Голубое египетское небо не давало ему «безоблачного» существования – он остро нуждался в достойном его амбиций месте работы (как он себя ценит очевидно из его писем Н. И. Романову и В. И. Авдиеву¹⁸⁴) и деньгах. В открытке 1923 г. В. И. Авдиеву он признавался: «Мне живется здесь очень круто, но я мужественно пробиваюсь вперед к светлому Ра»¹⁸⁵. При этом, однако, он ездил на лечение в Европу.

В письмах к своему заместителю, которого называет «Дорогой Всеволод Игоревич» Викентьев значительно откровеннее. Особенно характерно начало письма от 16 апреля 1924 г.:

«Получил Ваше письмо от 10/23 марта с извещением о гибели Восточной башни. Хотел бы отозваться на Ваш призыв и приехать в среду милейших музейных работников и научных деятелей, этих, как Вы их называли, „бегемотов и шакалов“, единственно для того, чтобы поддержать наше гордое восточное знамя (с луной и тремя звездами на зеленом фоне) в Нашей слабеющей руке. Но для этого надо, как я Вам писал, официально и неофициально, чтобы

1) Было прислано официальное извещение о назначении меня заведующим (и не египетским, а всем Восточным Отделом Муз<ея> Из<ящных> Иск<усств>.

2) Чтобы были мне присланы деньги, подъемные и проездные (не менее 50 фунт.) NB. Никаких смет по этому поводу я представлять не буду.

3) Чтобы мне было прислано разрешение на въезд, так как здесь представительства нет, и отсюда затруднительно сноситься по этому поводу с представительствами в других странах.

Далее мне надо, чтобы Вы мне сообщали из кого состоит хранит<ельский> состав М.И.И. и как относится ко всему этому, ко мне и к Вам Романов (дир<ектор>).

Наконец, считаете ли Вы сами – возможно ли вести в М<узее> И<зящных> И<скусств> продуктивную работу. Есть ли кредиты у Вост<очного> Отд<ела> и проч. Одним словом, пожалуйста, ориентируйте меня побольше» (Приложение. Документ 16).

Итак, инструкции выданы, жаль не приложен список конкретных «бегемотов и шакалов» (среди них, конечно, числилась Т. Н. Бороздина-Козьмина). Видимо, Авдиев не замедлил с ответом и Викентьев, так и не получивший официального предложения от музея, обращается 30 мая 1924 г. к его директору Н. И. Романову с частным письмом (см. Приложение. Документ 25), в котором после перечня претензий по поводу закрытия МИКВ¹⁸⁶ ставит серьезные условия работодателю: «Быть механическим музейным хранителем совершенно не по мне. Я приму заведывание Восточным Отделом МИИ, если мне будет обещана /и надлежащим образом зафиксирована /свобода организационной инициативы, в пределах моего Отдела, и будут даны средства к проведению ея в жизнь. Регулярные поездки в Европу и на Восток и научные изыскания на месте древних культур, которыя далеко не всегда требуют огромных средств, считаю необходимым условием моей работы». Видимо, ответ Романова вполне удовлетворил Викентьева и он благодарит его в письме от 25 июля 1924 г., однако вопросы о визе (она была необходима для возвращения в Россию), деньгах и жилье в Москве никак не сдвинулись с места (Приложение. Документ 26. Илл. 5–6 – открытки без текста, присланные Авдиеву из Каира. Архив О.В. Томашевич). От жары он опять сбежал в Монако, но пишет: «Я честно мечтаю, пока, к сожалению, совершенно платонически, вернуться в Москву через Египет, захватив затем по пути Сирию и Крит». При этом он хочет быть полезным музею и почти во всех письмах мониторит вопрос о московских папирусах, отданных на реставрацию Х. Ибшеру (см. Раздел 3.5. данной книги).

Мысль о возвращении на родину не покидает В. М. Викентьева. 12 августа 1924 г. в очередном письме из Монако он обращается к директору музея с просьбой о помощи в предоставлении ему визы и денег на обратный билет в Москву, а также жилья при музее. Романов откликается в тот же месяц запросом в Музейный отдел Главнауки на имя С. П. Григорова, хорошо знавшего Викентьева:

Администрация Музея Изящных Искусств просит Музейный отдел на основании прилагаемого письма В. М. Викентьева от 12-го августа с./г. на имя Директора Музея:

1. Уведомить В. М. Викентьева о его назначении на должность Заведующего п/отделом Египта и Отдела Классического Востока в Музее Изящных Искусств.

2. Исходатайствовать визу на возвращение В. М. Викентьева в Москву для отправления его служебных обязанностей.

3. Выслать ему денег для возвращения в Москву (не менее 500 руб.)

4. Предоставить ему, согласно его просьбе, помещение для жилья.

Адрес Викентьева: Monaco, 6, Rue de la turbie.

ПРИЛОЖЕНИЕ: упомянутое письмо¹⁸⁷.

Видимо, никакого ответа не последовало и очень скоро – 9 сентября – Викентьев вновь напоминает о себе, и бумажки вновь направляются по инстанциям¹⁸⁸. 10 октября Викентьев возвращается из Монако в Каир, решив в ожидании визы и денег продолжить свои научные занятия, 12 октября опять пишет в Москву, и Н. И. Романов опять отправляет запросы в Главнауку¹⁸⁹. Результат этой переписки неизвестен, но, похоже, визы Викентьев так и не получил. Почему же Музейный отдел, где Викентьеву всегда шли навстречу, складывал запросы Романова и письма Викентьева под сукно, даже не удостаивая их ответом? Возможны три варианта, из которых первый – стандартная для России (и не только) бюрократическая волокита – маловероятен, т. к. запросов было не один и не два. Второй вариант: С. П. Григоров демонстрировал таким образом отрицательное отношение к Викентьеву, ведь они были прекрасно знакомы по Антропософскому обществу. Наконец, не исключено обратное: Григоров таким образом спасал Викентьева от разбирательств с НКВД, ведь уже с 1922 г. начались допросы и аресты антропософов, но написать о таком в письме Григоров справедливо опасался.

В 1924 г. благодаря содействию В. С. Голенищева Викентьев начинает работать в Каирском университете, что сыграет значимую роль в его решении остаться в Египте. К этому судьбоносному событию мы еще вернемся, но в 1925 г. он еще собирается вернуться в Москву. Он шлет в дар музею книги и обращается к директору с просьбой прислать фотографии математического папируса В. С. Голенищеву и Б. Ганну, замечая при этом, что последний «является одним из крупнейших современных филологов, и его новейший труд Studies in Egyptian Syntax, вероятно, имеется в Музейной библиотеке»¹⁹⁰. 4 января 1925 г. Викентьев благодарит Н. И. Романова за присылку превосходных фотографий московского математического папируса для Голенищева и Ганна и заверяет, что по-прежнему никаких официальных уведомлений о своем назначении он не получал (см. Приложение. Документ 27). Он посылает Авдиеву доверенности и получает через него денежные переводы, рассказывает про свои болезни, новости археологии и призывает бороться (называя при этом отдел музея «моим болотом» и интересуясь «движением воды») (Приложение. Документ 16).

Жребий был брошен 17 января 1926 г.: В. М. Викентьев пишет Н. И. Романову о своем намерении остаться в Каире, причем чувствуется, что это решение далось ему нелегко и черви сомнений еще его покусывают:

«Многоуважаемый Николай Ильич,

В ответ на Ваше письмо от 28.XII¹⁹¹ позвольте сообщить Вам нижеследующее. Моя научная поездка в Египет – мысль о которой я лелеял долгие годы и которая была отсрочена войной и революцией – оказалась путем довольно тернистым. То, чего я думал достичь в месяцы, потребовало лет. Почву для сериозной научной работы я начинаю чувствовать у себя под ногами только теперь: внешне – благодаря тому, что я приглашен читать лекции в Каирском Университете, внутренне – благодаря моей работе здесь и двухлетнему общению с несравненным знатоком древнеегипетского языка, Вл. Сем. Голенищевым. Я занят в Египте официально шесть месяцев. Другие шесть месяцев я мог бы, при обычных условиях, отдавать Музею Изящных Искусств в Москве. Может быть, и теперь это возможно в теории. На практике, боюсь, одна из двух дверей могла бы для меня захлопнуться навсегда. Пока я принял на себя здесь обязательства и должен их выполнить. Я считаю, с другой стороны, что Музей, вверенный Вашему управлению, имеет полное основание подумать о замещении должности Заведующего Отделом Классического Востока постоянным лицом. Ни о каких присылках денег мне не может быть и речи. Я и без того считаю себя должником Музея и буду рад при первой возможности исполнить для него совершенно безвозмездно научную работу.

С совершенным уважением, В. В. Викентьев»¹⁹².

Соответственно Н. И. Романов сообщает в Отдел Музеев Главнауки 8 февраля 1926 г.:

«Представляя при сем копию письма В. М. Викентьева, полученного мною в ответ на мое предложение послать заявление о желании возвратиться в Москву для исполнения своих служебных обязанностей в качестве заведующего Отделом Древнего Египта в Музее Изящных Искусств, сообщаю, что по постановлению Правления Музея от 3-го февраля с. г. В. М. Викентьеву прекращена с 1-го февраля с. г. высылка его жалованья по Музею.

Правление Музея просит соответственного распоряжения Отдела об увольнении Викентьева от занимаемой должности в Москве, которая с 1-го февраля должна считаться вакантной»¹⁹³.

Следовательно, Викентьев не был уволен из музея, он сам подал заявление об уходе.

Не будь в Каире тогда В. С. Голенищева, шансов найти работу у Викентьева было мало, а скорее их не было вообще, ведь в 1924 г. пост премьер-министра в Египте занимает С. Заглул, лидер движения «Вафд», что, конечно, сказалось на подъеме националистических настроений и стремлении египтян к замене иностранных преподавателей университетов на свои национальные кадры¹⁹⁴.

Надо сказать, что Викентьев старался быть полезным Голенищеву: просил о присылке из Москвы книг, фотографий математического папируса, и что еще существеннее – ходатайствовал о назначении Владимиру Семеновичу пенсии. Ведь из-за начала Первой мировой войны, а потом Революции, деньги за свою великолепную коллекцию Голенищев получил лишь частично, почему вынужден был пойти работать в свои 62 года¹⁹⁵. В письме Романову от 15 октября 1926 г. в связи с вопросом о возможности организации русской экспедиции в Египет Викентьев пишет о своем воистину великом коллеге:

«Мне кажется что его работа должна была бы протекать не в сфере археологии, а в области лингвистики, где им собраны за долгую жизнь поистине колоссальные материалы. Сейчас ему приходится все время отдавать на заработок для существования. И его монументальный труд, грамматика, лежит под спудом. Через год кончается его служба и – что тогда? Музей Изящных Искусств, в Вашем лице, многоуважаемый Иван (sic) Ильич, не подумает-ли о том, что было бы своевременно и справедливо возобновить ту пожизненную пенсию, которое государство обязалось выплачивать ему за его замечательную коллекцию, хранящуюся в Вашем Музее. Выплачивать пенсию придется, увы, вероятно не так уж и долго [слава богу, тут Викентьев ошибся на 21 год! – О. Т.]. Силы заметно изменяют ему. Пока ум его еще работает и перо не выпало еще из рук – надо дать ему возможность сделать этот безценный вклад в русскую мировую науку – т. е. привести в порядок и напечатать его Грамматику, синтаксическая часть которой, в особенности, содержит очень много нового, и значительно разработаннее Эрмановской грамматики. Эта работа, разумеется может быть сделана только здесь, в Египте и в Европе, над первоисточниками, и с помощью его записок и фишек. Здесь же есть типография с большим иероглифическим набором, которая может напечатать труд под его непосредственным наблюдением. Пусть Музей сделает почин и поддержит своего великого ученого, дав ему возможность ознаменовать свою трудовую семидесятилетнюю жизнь великим вкладом, который привлечет к русской науке, в лице египтологии, взоры ученых всего мира.

Я надеюсь, что в Вас лично, многоуважаемый Николай Ильич, мой призыв найдет горячий отклик» (Приложение. Документ 28).

Удивительно, что в музее в то время думали об организации экспедиции в Египет и рассчитывали на помощь Голенищева в этом вопросе. Здесь Викентьев предельно рационален: «…вопрос – об экспедиции в Египет для производства раскопок мне представляется едва-ли осуществимым; потому во-первых, что работа потребовала бы больших затрат, несколько тысяч фунтов, а, во-вторых, потому что если бы она была официальна, она встречена была бы здесь отрицательно» (Приложение. Документ 28).

Вернемся к проблеме трудоустройства эмигрировавших из России ученых. В 1925 г. еще один знаменитый русский поэт, обитатель Башни, антиковед по образованию, чуть не стал коллегой Голенищева и Викентьева по Каирскому университету. Вяч. Иванов, в 1924 г. выехав из России¹⁹⁶, точнее из Баку, где он работал в университете, «жить и умирать в Рим» (по его собственному выражению), как и многие русские, столкнулся с серьезными материальными проблемами (свою жизнь в этот период он называет «пустыней мрачной»¹⁹⁷). Решить их он пытался, найдя преподавательскую работу и в поисках возможного места Иванов написал друзьям. Его старинный приятель М. И. Ростовцев, в дальнейшем один из крупнейших историков ХХ в., в ответном письме пессимистически рассматривает возможности устройства в США и советует искать место в Праге, Софии или Белграде¹⁹⁸. Другой старый друг и коллега, проф. Ф. Ф. Зелинский¹⁹⁹, взялся помочь ему попытать счастья в Каирском университете²⁰⁰. Не исключено, что для самого Иванова выбор Каира, а не какого-либо центра русской эмиграции, например, Парижа, объясняется его боязнью «псевдорусского пространства» и нежеланием участвовать в политической возне различных группировок²⁰¹. В архиве квартиры Ивановых в Риме (ныне Исследовательский центр Вячеслава Иванова в Риме) хранятся 3 письма на английском языке от некого преподавателя латинского языка, написанных на бланках факультета изящной словесности Каирского университета²⁰². Они датируются 16, 8 ноября и 12 декабря 1925 г. и речь в них идет о возможности преподавания Ивановым курса элементарной латыни в этом университете. В письме от 18 ноября, в частности, читаем: «Вы встретите здесь соотечественника и коллегу, г. В. Голенищева, являющегося профессором в университете». Кроме того, там упоминается проф. Zielinskie (Ф. Ф. Зелинский, но контекст неясен) – вероятно, как посредник в этих переговорах.

Видимо, Вяч. Иванов заинтересовался этим вариантом и написал В. С. Голенищеву, так как в том же «Авентинском» архиве хранится ответ последнего²⁰³. Поблагодарив «за добрые строки», обрадовавшись заочному знакомству и возможной скорой встрече с соотечественником, Владимир Семенович сообщает: «Кроме меня, Вы здесь застанете еще одного соотечественника, с которым Вы, как кажется, встречались на Руси, а именно Владимира Михайловича Викентьева, который сотрудничает со мной в Университете по части преподавания древнеегипетского языка». Как в сентябре 2002 г. объяснил в личной беседе Димитрий Вячеславович, этот контракт не состоялся потому, что Вяч. Иванов сохранил советское гражданство, что не понравилось английским властям в Египте (этот паспорт не нравился и белоэмигрантам в Риме). Хотя в феврале 1922 г. протекторат Великобритании над Египтом был отменен, британские войска оставались в стране и английский капитал господствовал в ее экономике. Надежды Лидии и Димитрия увидеть древние памятники долины Нила отодвинулись на неопределенный срок²⁰⁴, Вяч. Иванов остался в Италии, получив в 1926 г. работу в Колледжо Борромео и старинном Университете Павии²⁰⁵. Несомненно, Голенищев был прав, они, наверное, были знакомы и явно неслучайно Викентьев в письме к Авдиеву называет МИКВ «Восточной башней». Интересно, как проблему с советским паспортом решил Викентьев?

Каирский период жизни Викентьева требует новых архивных поисков – в Египте. Похоже, как и большинство русских эмигрантов послереволюционной эпохи, жил он довольно замкнуто. Из Каира Викентьев писал в Россию Елене Александровне Петровской, прося ее приехать. Эти замечательные по ее отзывам письма она, будучи замужем, хранила у брата, который был репрессирован. Петровская умерла летом 1996 г. в Москве в возрасте 100 лет.

В Отделе рукописей ГМИИ сохранилось ответное письмо от 20.01.1993 г. В. В. Белякова на запрос А. А. Демской, автора важных публикаций по истории ГМИИ имени А. С. Пушкина:

«Пожилая русская женщина-эмигрантка рассказала мне, что после смерти Викентьева квартира его долго была закрыта. Потом приехал сын Жорж, что-то забрал, что-то продал, а вот куда делся архив – ей неизвестно.

О Жорже Викентьеве /Георгии Владимировиче/ мне рассказывала другая русская женщина, родившаяся в Египте. Родители ее были белоэмигрантами. Эта женщина, Татьяна Николаевна Монти /урожденная Серикова/ живет в Александрии и в юности дружила с Жоржем. На рубеже 50-х гг. он исчез с ее горизонта и больше не появлялся. По ее словам, скорее всего он уехал за границу учиться и остался там. Татьяна Николаевна, когда я рассказал ей по телефону о Вашем письме, пообещала поискать в старых записных книжках адрес Викентьевых, да еще написать в Париж, их бывшему знакомому по Египту: вдруг удастся напасть на след Жоржа? По ее словам, отца его она видела лишь пару раз мельком, а мать вообще никогда. Но Жорж очень чисто говорил по-русски. Видимо, тут кроется ответ на один из Ваших вопросов. Викентьев определенно был женат вторично, поскольку Жорж родился после 1924 г., когда он покинул Россию. По-видимому, жена его была русская. Но кто? Если удастся разыскать Жоржа, я Вам подробно напишу об этом»²⁰⁶.

Но ничего больше разузнать не получилось.

Имя его второй жены стало известно благодаря письмам Голенищева, неизменно завершаемыми «наидружескими» или «самыми горячими» приветами Брониславе Антоновне. В письме от октября 1939 г. Владимир Семенович сожалеет, что вернувшись в Египет, Викентьевы там «неожиданно застали так много неприятных сюрпризов, как по части Университета, так и по части школы сына Вашего»²⁰⁷, следовательно, мальчик родился, скорее всего, в конце 20-х – начале 30-х гг.

Письмо как раз относящееся к тем годам отлично раскрывает характеры обоих респондентов и поэтому стоит его процитировать здесь полностью:

В. С. Голенищев – В. М. Викентьеву, после 1930 г. (?)²⁰⁸

Многоуважаемый Владимир Михайлович,

Ваше письмо от 1-го Июля до некоторой степени меня удивило, даже, могу сказать, несколько ошеломило. Несмотря на неопределенность Вашего положения в Египте, и на крайнюю необходимость своевременно накоплять сколько возможно фонды на черный день²⁰⁹, Вы решили это лето провести в Европе и не остановились перед расходами, которые повлечет за собой подобное путешествие. Крайне скорблю о Вашем²¹⁰ равнодушии к собственным интересам, но дело это лично Ваше, а потому более не вмешиваюсь в него. Вижу, однако, и тут вечную Вашу скрытность передо мной. Я уверен, Вы задолго решили Вашу поездку в Европу, (уже когда переезжали с 1-й квартиры)²¹¹, но перед моим отъездом²¹² ни словом о ней не оговорились, чтоб не услышать с моей стороны²¹³чего-либо, что могло бы не согласоваться с Вашим мнением! Очень огорчен²¹⁴ подобным недоверием, тогда как²¹⁵ Вы отлично знаете, что я всегда и во всем²¹⁶ принимал к сердцу Ваши интересы.

Ну, неужели самолюбие у Вас до того щекотливо, что даже дружеский совет с моей стороны Вас коробит, если он не вполне согласуется с Вашими воззрениями?! Во всяком случае, желаю Вам приятно провести лето и заблаговременно²¹⁷ поздравляю Вас с наступающим Днем Ангела. Надеюсь, Вы продолжаете Ваши занятия египтологией и пополняете Ваши познания личным анализом тех материалов, которые Вы можете почерпнуть в грамматиках Эрмана и Гардинера или в новейших египтологических сочинениях.

Прошу Вас засвидетельствовать мое почтение Брониславе Антоновне.

Обоим желаю Вам доброго здоровья и всего лучшего

Ваш

В.Г. (Приложение. Документ 21)

К сожалению, Голенищев не датировал черновики своих писем (а многие его письма к Викентьеву дошли именно в черновиках и маловероятно, что оригиналы их сохранились). Зато очевидно, как он деликатен и стремится быть правильно понятым, исправляя одни слова и вписывая другие. И, очевидно, как он, искренний и великодушный, обижен «вечной скрытностью» Викентьева. Если вспомнить письма самого Викентьева к Н. И. Романову и В. И. Авдиеву, полные описаний тяжких болезней и острой нехватки средств, но в то же время упоминаний о лечении в Монако («мне приходится удалиться вновь в вынужденное изгнание на Ривьеру», как он писал Романову²¹⁸), закрадываются всякие веселые предположения. Допустим, Викентьев нашел там какое-то недорогое жилье, но ведь деньги нужны были и на билеты туда и обратно! Или он их там и выигрывал? Вернемся на землю. Итак, супругу Викентьева звали Бронислава Антоновна; вероятно, она и была матерью его единственного сына, Георгия/Жоржа, и умерла раньше мужа. Рядом с его табличкой в часовне на кладбище нет Викентьевой – возможно, у нее была другая фамилия или она похоронена в другом месте.

Про его работу в университете, куда он устроился благодаря Голенищеву, тоже известно не много. С 1924 г. Викентьев читал курс египетской филологии в Институте археологии, позднее одновременно в Эколь нормаль, затем на факультете словесности в Заафаране и Гизе²¹⁹. Согласно процитированному полностью выше письму Голенищева, положение его в Египте было ненадежно (из-за советского паспорта? Или просто потому, что он иностранец? Скорее всего, ненадежным было место в университете, а эта работа была необходима, чтобы прокормить семью). В другом письме от октября 1939 г., т. е. почти через 10 лет, Голенищев вновь упоминает «много неприятных сюрпризов в Университете»²²⁰. Жизнь эмигранта – всегда попытка «укоренить папирус на скале», как выразился древнеегипетский автор «Повести Синухета», жемчужины классического периода литературы долины Нила, которую стоило бы назвать «Скитания Синухета». Викентьев преподавал, однако похоже, не получил должности профессора Каирского университета, что было сложно для эмигранта²²¹. Его могли так называть просто из уважения к почтенному университетскому преподавателю²²², и это звание «приклеилось» к его фамилии. Например, в английском оригинале письма египтолога А. Бадави к его учителю В. С. Голенищеву он назван «господин Викентьев» (Mr. Vicentieve – передача русской фамилии явно составила проблему для египтянина), а переводчик автоматически перевел следующее: «…я у профессора Викентьева, который был столь любезен передать мне ваши лучшие пожелания…» Далее Бадави перечисляет древнеегипетские тексты, которые они читали на занятиях с Викентьевым: «Письма к мертвым», «Сказку о двух братьях» и «Поэму Пентаура»²²³. Среди египетских студентов Голенищева и Викентьева, кроме довольно известного ученого А. Бадави, были люди, добившиеся высокого поста генерального секретаря Службы древностей, что в Египте равнозначно посту министра. Оба – Али Хасан и Габалла Али Габалла – очень тепло отзывались об учителе. В 1990 г. заведующая кафедрой египтологии Каирского университета Тухфа Хандусса в интервью по этому поводу В. В. Белякову, в частности, сказала: «Викентьев был очень сильным специалистом и интересным человеком. Все время вдалбливал нам идею о преемственности египетских цивилизаций. Учились у него с удовольствием»²²⁴.

Сфера научных интересов Викентьева прежде всего сосредотачивалась на вопросах литературы. Дар художественного слова помогал ему в научной работе, что заметно по его единственной значительной русской египтологической публикации – переводу и исследованию «Повести о двух братьях». Неполный список его работ, в основном статей, вышедших в журналах ASAE и BIFAO, а также в каирских университетских изданиях, насчитывает 47 наименований²²⁵. Большинство их посвящены проблеме сравнительного изучения фольклора и литературы, несколько публикаций архаических египетских памятников, а также обзоры археологических раскопок. Причем, справочное издание «Кто был кто в египтологии» отмечает, что «для его поздних работ часто характерны эксцентричные теории и концепции, снижающие их ценность»²²⁶. Вспоминается старый спор с Б. А. Тураевым по поводу египетской литургии на первом заседании викентьевского Кружка или Общества по изучению древних культур в 1917 г. За пояснениями обратимся к черновику письма Голенищева (приблизительно, октябрь 1939 г.)²²⁷, тщательно проанализировавшего статью Викентьева о магической костяной табличке²²⁸ и высказавшего несколько критических замечаний: о недостаточно мотивированных суждениях, обоснованных далеко не всеми доступными источниками, использовании жупелов вроде слова «дихотомия» (Голенищев дает ссылки на его значение в толковых словарях французского языка). Причем Голенищев явно понимает, что такое жонглирование красивыми словами делается не из-за недостаточно хорошего владения языком, а из желания произвести впечатление, и советует Викентьеву «не запугивать честную публику без нужды разными непонятными с первого взгляда чужестранными словами». «Все эти фейерверки, уместные, пожалуй, в газетной статье, не вполне применимы к серьезному труду» – так он завершает эту египтологическую тему и переходит к дружеским советам по обретению важных знакомств в Египте. Примечательно завершение этого письма: «Могу себе представить, как теперь хорошо в Египте, и какую чудную зиму мы снова могли бы провести в Луксоре! И все это по вине какого-то полуумного Адольфа!²²⁹ Чтоб ему ни дна ни покрышки! Прямо все нервы потрепал! Одно утешение – мои занятия по египетскому синтаксису. Привожу в порядок метки и там и сям доясняю мои заключения. Но все это без энергии за отсутствием египетского солнца и песка» (Приложение. Документ 22). В одном из последних писем, 28 или 30 июня 1947 (а 5 августа его не стало) Голенищев воздерживается от какой-либо критики работы Викентьева, ссылаясь на то, что фольклором он не занимается, но одобрительно отзывается о его переводах с древнеегипетского²³⁰, что дорогого стоит в устах такого знатока иероглифов.

Изредка Викентьев присылал короткие весточки В. И. Авдиеву, своему заместителю по Музею-Институту Классического Востока, подписывая их витиеватой монограммой «W», еще в начале века раскритикованной его отцом²³¹. Конечно, для Авдиева это была очень важная научная переписка²³², ведь египтологическая литература и новости о находках доходили в Москву с большим опозданием (если доходили вообще). Неприятно, что он специально «наступает» на тему о древнеегипетском танце, которой занималась Т. Н. Бороздина-Козьмина, предварительно спросив «искреннее» мнение Викентьева о ее статье²³³. Похоже, что прежде всего благодаря именно этой женщине, любимой ученице первого хранителя голенищевской коллекции, пала Восточная башня и бесценные древние сокровища остались в музее, а не подверглись перевозу практически в никуда ради амбиций вообразившего себя главой московской школы египтологии (по крайней мере) Викентьева. Несомненно, Авдиев поспособствовал ее уходу из столь любимого ею музея, ведь что-что, а в подковерной борьбе он был силен, грязные методы его не смущали²³⁴ и ему было у кого учиться. Он пытался получить командировку в страну «пламенного Ра»²³⁵ и искренне писал Викентьеву 21 июня 1926 г.: «Моей постоянной мечтой все еще остается мечта попасть в Египет и отдать себя ЦЕЛИКОМ египтологической работе под Вашим руководством. Вы не можете себе представить, как меня мучает мысль о том, что я теряю свои лучшие годы в Москве и не могу приобщиться к той великой грандиозной работе, которая делается там, у подножья сфинкса и пирамид. Мыслями и мечтой я там. Я верю, что я буду там. И это единственная цель моей жизни» (Приложение. Документ 18). В письме Романову от 15 октября 1926 г. Викентьев пытается продвинуть своего протеже: «Вопрос о хранителе Восточного Отдела после долгого размышления продолжает оставаться для меня вопросом. Можно было бы назвать то или другое имя, но эти лица едва-ли смогли бы осуществить те задания, которые, по-моему, должны лежать в основе этого отдела. Помимо научных данных в наше время время надо иметь поистине сверхчеловеческий энтузиазм и упор<ство>, чтобы двигать дальше дело. Одним из таких людей является мой прежний помощник Авдиев. Я с грустью узнаю из его писем, что силы изменяют ему и что ему очень трудно материально. Я надеюсь, Вы не оставите его своей поддержкой. Это несомненно человек полезный для Музея и, если бы нужно было бызаместить заведующего Вост. Отделом (Conservateur p.i.), я поручил бы с полным доверием это место ему» (Приложение. Документ 28). В 1926 г. к этому совету не прислушались.

В 1947 г., когда весть о кончине В. С. Голенищева в Ницце достигла Москвы, на имя Викентьева в Каирский университет была направлена телеграмма с соболезнованиями, подписанная Б. Р. Виппером и В. В. Павловым²³⁶. Викентьеву понадобилось 3 года, чтобы решиться откликнуться на это печальное событие некрологом с обзором научных трудов первого русского египтолога и трогательными воспоминаниями о первой встрече с ним в 1915 г. в Эрмитаже, цитируемыми всеми, кто пишет о Голенищеве²³⁷. Безусловно, для него смерть Голенищева, которому он был обязан своей вполне сложившейся судьбой в Каире, была страшным ударом (отсутствие любимых березок, видимо, можно было как-то пережить, а вот амбиции пришлось унимать). С фотографии каирского периода (илл. 2) на нас смотрит озлобленный жизнью человек, непохожий на полного наполеоновских планов юношу в начале ХХ в. После войны какое-то время Викентьев, вероятно, работал в Египетском музее на пл. Тахрир то ли хранителем, то ли ученым секретарем, причем он жил при музее в «сторожке» или подвальном помещении без удобств, а его сын катался на велосипеде между витринами с сокровищами Тутанхамона. Так вспоминал о нем востоковед Ю.Н. Завадовский (1909–1979), сблизившийся с нелюдимым Викентьевым благодаря интересу к иероглифам. Вскоре к их разговорам присоединился советский египтолог М.А. Коростовцев, командированный в Египет в 1944 г. в качестве «корреспондента ТАСС» (в 1947 г. арестован, осужден, в 1955 освобожден после пересмотра дела, с 1974 г. – академик). Среди живших в Каире русских ходила история, что Викентьев провел ночь в пирамиде Хеопса, откуда вышел с клоком седых волос, странностями и решением остаться в Египте²³⁸.

8 февраля 1960 г. Владимир Михайлович Викентьев скончался в Египте, ставшем его второй родиной. Он был похоронен на старом греческом кладбище в русской часовне²³⁹. Я думаю, мы должны быть благодарны тому «богу неведомому», который «увел» его на чужбину. Если бы в 1926 г. он вернулся, вряд ли ему довелось бы спокойно прожить в России те отведенные «каирской судьбой» 77 лет. Маловероятно, чтобы один из основателей Антропософского общества не привлек бы внимания властей, и вряд ли это внимание было бы благожелательным… Уже в 1922 г. Антропософское общество было запрещено как не прошедшее регистрацию в органах НКВД²⁴⁰ и начались преследования многих его членов. С октября 1929 г. до середины 1931 г. волны репрессий активно захлестывали историков²⁴¹. Члены подобных обществ, даже если им удавалось ускользнуть от внимания «органов» в 20-е гг., практически все стали жертвами репрессий 1937–1938 гг.²⁴² Репрессированы: посвященные в 1920 г. в рыцари Ордена розенкрейцеров в Минске П. А. Аренский и Л. А. Никитин; Е. Э. Бертельс, возглавлявший один из петроградских антропософских кружков; анархо-мистики (тамплиеры) Н. Р. Ланг; А. В. Уйттенховен; Д. Д. Дебольский, тесно связанный с кругом московских тамплиеров; в 1937–1938 гг. по сфабрикованному делу «анархо-мистической террористической организации „Орден тамплиеров“» осуждены и расстреляны: Р. Н. Николаева, Ф. Б. Ростопчин, Ю. К. Щуцкий, М. Г. Попов, в 1928 г. вступивший в московскую масонскую ложу «Гармония», расстрелян в 1930 г. Это только востоковеды, и даже для них список вряд ли полон… Страшно вспомнить о братьях Флоренских²⁴³. Сотрудники МИКВ также пострадали: злая судьба постигла Е. Я. Кобранова (см. Главу 2 данной книги, с. 97); Е. Н. Краснушкина в 1931 г. была обвинена в связи с членами Антропософского общества и выслана в Орел. Вернувшись в Москву в 1934 г., она поступила в ГМИИ экскурсоводом, а ведь хотела быть египтологом (см. Главу 2 данной книги, с. 98). Удивительным образом карающие органы не настигли В.И. Авдиева, чему может быть довольно простое объяснение (он начал сотрудничать со следствием), но архивных подтверждений ему нет. Сын Вяч. Иванова, Димитрий Вячеславович, хорошо знавший нашу страну благодаря своей журналистской работе, был уверен, что если бы его отец не уехал, то «более чем вероятно, что он попал бы в лагерь и не вышел оттуда»²⁴⁴.

Молох великой революции требовал великих жертв…

Глава 2. Учреждение нового типа – Музей-Институт Классического Востока. Создание МИКВ и его древнеегипетское собрание

2.1. Создание МИКВ: 1918–1919 годы

О создании и деятельности Музея-Института Классического Востока известно прежде всего по корпусу архивных документов, хранящихся в Отделе рукописей ГМИИ²⁴⁵. Недавно удалось обнаружить новый блок архивных материалов, отражающий взгляд на становление МИКВ со стороны сотрудников Музея изящных искусств. Это – письма московского египтолога Тамары Николаевны Бороздиной (в замужестве Бороздина-Козьмина, 1886–1959)²⁴⁶ к своему учителю Борису Александровичу Тураеву (1868–1920)²⁴⁷ за 1912–1919 гг.²⁴⁸ Б. А. Тураев, основатель русской науки о Древнем Востоке, профессор Санкт-Петербургского Императорского Университета, был создателем и хранителем Отдела Классического Востока Музея изящных искусств. Т. Н. Бороздина, одна из последних и любимых учениц Тураева, работала в Музее изящных искусств со времени его открытия в 1912 г., являясь практически единственной помощницей профессора.

В Историческом музее с 1915 г. работал египтолог В. М. Викентьев, амбиции которого простирались, по крайней мере, до уровня главы московской школы египтологии. За несколько лет работы в музее он понял, что работа «механического музейного хранителя», как он выразился в письме к Н. И. Романову²⁴⁹, т. е. рутинная, но абсолютно необходимая музейная работа, ему не подходит. Поэтому он развил бурную деятельность по созданию всяких кружков и обществ, хотя по уровню своих талантов и знаний претендовать на ведущие позиции он все-таки в тот период не мог.

В мае 1918 г. В. М. Викентьева избрали членом Коллегии (Отдела) «По делам музеев и охране памятников искусства и старины» народного комиссариата по просвещению²⁵⁰. Викентьев оказался в этой коллегии неслучайно. Вместе с ним там были многие антропософы, видевшие в деятельности коллегии возможность реализовать свои идеи. Викентьев, вероятно, знал всех ее членов²⁵¹. Так, искусствовед Трифон Георгиевич Трапезников (1882–1926) был хорошо ему знаком по кругу русских поклонников Р. Штейнера и Антропософскому обществу, они встречались на лекциях «доктора» за границей. Еще один член комиссии – искусствовед Н. Г. Машковцев (1887–1962) также в юности изучал антропософию. Вероятно, благодаря увлечению живописью, Викентьев мог знать искусствоведа и реставратора И. Э. Грабаря (1871–1960) и родоначальника конструктивизма В. Е. Татлина (1885–1953). Наконец, с археологом В. А. Городцовым (1860–1945) он работал в Историческом музее. Стоит подчеркнуть, что все члены коллегии разбирались в искусстве и музейном деле и благодаря им были спасены многие коллекции и памятники.

Викентьев быстро понял, какие перспективы карьерного роста ему открыло членство в коллегии и сразу начал действовать. В письме к Б. А. Тураеву от 14 июня 1918 г. Т. Н. Бороздина сообщает: «Кстати, приход<ил> Викентьев и говорил, что ему предложили место в какой-то организации по охране памятников и музеев, как видно с большевиками при Сов<ете> Раб<очих> и Сов<етских>Деп<утатов>, Музей тоже получил от него прошение. Я не понимаю, куда же он думает поступить»²⁵². Викентьев, вероятно, присматривался к Бороздиной, в декабре 1918 г. он напрямую предложит ей сотрудничество, но тут у него ничего не получилось²⁵³. Похоже, в Коллегии Наркомпроса, напротив, Викентьев пришелся ко двору, т. к. уже 1 августа 1918 г. распоряжением за подписью народного комиссара по просвещению М. Н. Покровского он назначается Заместителем председателя этой коллегии с правом подписи (из-за командировки председателя коллегии Н. И. Троцкой и ее зам. – И. Э. Грабаря)²⁵⁴. Тогда же он добивается приличной суммы в 5 тыс. рублей для финансирования библиотеки Общества по изучению древних культур – т. к. Библиотечным отделом Наркомпроса заведовал знакомый ему поэт Валерий Брюсов²⁵⁵. Видимо, обретенный «административный ресурс» окрылил Викентьева, ибо в организуемых им кружках и обществах его не устраивала никакая роль, кроме главной. Скорее всего, и из Антропософского общества он ушел потому, что понял, что ведущую роль он в нем не получит.

26 августа 1918 г. датируется первый документ о создании Комиссии по организации Музея-Института Классического Востока (МИКВ) при Отделе по делам музеев и охране памятников искусства и старины в помещении Исторического музея. Причем, в тот же день эта Комиссия извещает Б. А. Тураева, что он избран в ее члены²⁵⁶. Понятно, что у Тураева, жившего в Санкт-Петербурге и работавшего в университете, практически не было возможности посещать ее заседания в ходе его кратких визитов в Москву, где он являлся хранителем голенищевской коллекции и преподавал на Высших Женских курсах.

30 августа 1918 г. Викентьев пишет программный документ, названный им «Объяснительная записка», пылкие формулировки из которого будут неоднократно использоваться в последующих текстах о МИКВ как самим Викентьевым, так вскоре и его заместителем, В. И. Авдиевым. Документ этот не раз нами публиковался, но приведем его здесь полностью, т. к. в контексте с другими текстами он характеризует стиль и методы работы Викентьева весьма отчетливо:

«Въ Музейную Секцию при Народном Комитете Просвещения

ОБЪЯСНИТЕЛЬНАЯ ЗАПИСКА КЪ ПРОЭКТУ ОСНОВАНIЯ

КОМИССИИ ПО УСТРОЙСТВУ МУЗЕЯ – ИНСТИТУТА

КЛАССИЧЕСКОГО ВОСТОКА.

Русскому самосознанию ближе Восток, чем Запад, и по существу, и исторически. Но до сих пор Восток воспринимается нами почти исключительно сквозь призму чувства и в виде мусульманского средневековья. Восходя несколькими своими истоками через Византию и Библию к древнейшим цивилизациям Сенаара и Нила, мы тем не менее способны все еще с удивлением вопрошать: „Что нам Египет?“ и „Что нам Вавилон?“ Почему так? Вспомним, сколько времени приходилось целой армии преподавателей греческого и латинского языка вколачивать в головы наших отцов „Гнев Ахиллеса“ и „Exegimonument“, чтобы мы осознали красоты эллинского и латинского гения! Но времена все же меняются. Люди делаются более чуткими, и зовы древности становятся для них все внятнее. Наряду с теми, кто не желает идти далее Гомера, появляются пылкие и в то же время вдумчивые энтузиасты, пораженные величием древнейших культур, перед которыми благоговели и сами богоподобные эллины во главе с Платоном.

Внешне это сказывается в том, что собрания по классическому Востоку начинают у нас изучаться, что научные пилигримы, насчитываемые хотя бы единицами, но все же начинают отправляться, пока позволяют внешние условия, к культурным очагам за границею, и т. п. При каких условиях происходила подобная работа, это, правда, еще никого не интересует. Русским востоковедам в лучшем случае не мешают выбиваться из сил в борьбе за нищенское существование и заболевать туберкулезом. Я говорю – в лучшем случае, ибо приходится отмечать в этом направлении и сознательное противодействие. Я напомню хотя бы непреоборимую помеху пионеру русской ассириологии, М. В. Никольскому, в его желании вести занятия по изучению древнейших языков в Московском Университете, позорный отказ от покупки исключительной по своему значению шумерийской коллекции Блау, отказ от предложения французского правительства обследовать северную Персию одновременно с обследованием южной ее половины экспедицией де Моргана, которому, как известно, удалось, наряду с целым рядом важнейших открытий, найти знаменитую юридическую стэлу современника Авраама, вавилонского царя Хаммураби, библейского Амрафела, и т. д. Следует заметить, что это случаи далеко не единственные в своем роде.

Следствием пассивности и отчасти враждебности явилось то, что собрания по древнему Востоку, завезенные в Россию несколькими чудаками – меценатами и затем пожертвованные ими в государственные хранилища, в дальнейшем не пополнялись и, кое – как обогащая знания отдельных ученых и любителей, не вели к насаждению и развитию у нас настоящей строго методологической науки классического востоковедения. И в то время как на Западе – не только в Германии, Франции и Англии, но и в Италии, Швеции и маленькой Дании – мы находим строго планомерную работу в области библейской археологии в широком смысле слова – в России мы можем назвать в данной сфере два – три имени и… никакой школы!

Задача дальнейшей работы в этом направлении сводится к созданию в России именно школы классического востоковедения. Для этого необходимо, с одной стороны, оборудование строго научного музея классического Востока, с другой – института для специального изучения древнейших языков – египетского, шумерийского, вавилоно – ассирийского и т. п., и культур соответствующих стран. Почин в деле основания Музея – института Классического Востока выпадает на долю Москвы, сохранившей для русской науки ценное собрание Голенищева (ныне хранящееся в Музее изящных искусств). И эта задача облегчена волею судеб приездом в Москву на долгое время двух выдающихся специалистов по древнему Востоку²⁵⁷, из которых один находится к тому же в числе членов Музейной Коллегии. Я надеюсь, что Петроград со своей стороны также организует у себя систематическую постановку классического востоковедения, ибо я далек от мысли о необходимости монополизировать это дело в одном городе, будь то Москве или Петрограде. Надо учитывать жизненные условия, приковывающие ученых к одному или другому центру и не обескровливать последних сосредоточением науки в одном городе. Напротив, мне хотелось бы надеяться, что пример Москвы и Петрограда в дальнейшем подвинет в том же направлении Киев, Харьков и другие крупные средоточия просвещения в стране.

В. Викентьев

Москва, 30 августа 1918 г.»²⁵⁸.

Институт должен был стать учебным и научно-просветительским центром изучения восточных древностей, «исследовательской лабораторией и музеем нового типа, где предметы не воспринимаются пассивно, а где на них подлинно и систематически учатся»²⁵⁹. Поражает размах: в круг изучения Викентьев включает кроме Переднего Востока, Крит и Микены, Кавказ, Юг России, Индию, Китай, Древнюю Америку и Океанию! По мысли его создателя, МИКВ должен был покоиться на 4 «устоях»: «наряду с наукой, древний Восток рассматривается в нем под углом зрения искусства, истории, религии и философии»²⁶⁰.

Очень бойко написанный текст создает впечатление, что в России вообще не было академического преподавания науки о Древнем Востоке. Однако, это совершенно не соответствует действительности: на Восточном факультете Санкт-Петербургского университета работал Б. А. Тураев и его ученики²⁶¹, это была школа классического востоковедения, возглавить которую у Викентьева не было шансов, а именно этого ему хотелось. О занятиях со студентами Восточного факультета Петербургского университета в Эрмитаже Викентьеву писал М. А. Харузин, получивший в ходе их «многочисленные комментарии Б. А. Тураева и В. В. Струве»²⁶². Поэтому лживо и нагло звучит следующее заявление Викентьева: «Я надеюсь, что Петроград со своей стороны также организует у себя систематическую постановку классического востоковедения». В Московском университете, действительно, такой школы не было, но занятия прямо в Египетском зале музея вел профессор Тураев для слушательниц Московских Высших женских курсов (возможно, на них бывал и Викентьев, по крайней мере, в одной из анкет он писал, что посещал семинар Тураева, есть фотографии, где он запечатлен с сотрудниками музея, его визиты в музей упоминает Бороздина в письмах Тураеву). Удивительно, что автор связывает «почин в основании МИКВ» с голенищевской коллекцией, к которой не имеет никакого отношения – видимо, уже набрасывая «проект» МИКВ, он думал об оснащении своего Института первоклассными памятниками. Об эрмитажном собрании древнеегипетских подлинников он молчит, как будто его и нет вовсе.

Стоит подчеркнуть, что Викентьев очень точно уловил веяния времени, а время требовало разрушить весь старый мир и построить новый. В частности, возникла идея организовать в Москве три крупных музея: Музей западного искусства, Музей русского народного искусства и быта и Музей восточного искусства. Нельзя сказать, что в принимаемых решениях не было логики: молодое государство национализировало частные коллекции, которые надо было где-то хранить и экспонировать. Но помимо этого было решено объединить разрозненные древневосточные коллекции московских музеев. Именно их памятники легли в основу древнеегипетского собрания МИКВ благодаря работе Викентьева в Музейной комиссии.

Процесс объединения собраний шел очень болезненно. В Москве оказалось два центра, которые претендовали на получение древневосточных памятников – Музей изящных искусств (МИИ) и новообразованный МИКВ, располагавшийся пока в Историческом музее. В 1918–1922 гг. удача была неизменно на стороне Викентьева, который занимал высокий пост в Коллегии по делам музеев и обладал нужными связями. Самым страшным для МИИ оказалось то, что Викентьев задался целью получить коллекцию В. С. Голенищева. Эта превосходная древневосточная коллекция подлинных памятников первого русского египтолога, приобретенная государством в 1909 г. для тогда еще строящегося Музея изящных искусств²⁶³, имела особое значение. Ведь, в основном, музей обладал слепками, хотя и высокого качества. Ситуация осложнялась неблагоприятными условиями, в которых находился МИИ с осени 1917 г. и вплоть до 1924 г. Музей, расположенный в центре города, совсем недалеко от Кремля, оказался на передовой: в ходе революционных боев 26 октября – 3 ноября 1917 г. музейное здание было повреждено попаданием снарядов и многочисленных пуль. К преодолению общих для всей страны бедствий присоединилась необходимость заботы о физическом сохранении памятников в пострадавшем от боевых действий и неотапливаемом музее. В холодное время музей не отапливался вплоть до тех пор, пока летом 1923 г. не начался капитальный ремонт здания, завершенный в 1924 г. (подробнее см. Раздел 3.2 данной книги).

28 сентября 1918 г. Бороздина пишет Тураеву: «Вчера ко мне на квартиру являлась какая-то Иванова²⁶⁴ (говорит ученица Зелинского и Ростовцева) от Комиссии по делам искусств с мандатом, приказывающим нашему и Историческ<ому> Музею оказать ей всяческое содействие для знакомства с Музеем, и кол<лекциями> и инвентарями. Мальмберг²⁶⁵, конечно, направил ее ко мне – она произвела на меня гнусное впечатление, сыщик большевиков, глупа, хитра, наглая. Она заявляет, что в Комиссии сейчас разрабатывается план создания четырех больших музеев – восточный, западный, русский и еще какой-то, для чего она просит сообщить, какие у нас имеются памятн<ики> Востока помимо Голенищевск<ой> коллекции. Оказывается она будет об этом делать доклад в суб.<боту> (т. е. завтра), представляете, что это будет. В два часа она хочет со всем ознакомиться, ну и пусть. Буду держаться с ней крайне осторожно и постараюсь запутать. К Мальмб<ергу> она относится явно враждебно. Знакома с Шилейко – а он ничего не мог сказать, сидя в комиссии о таких „высоко-талантлив<ых> грандиозных“ планах. Как я в нем разочаровалась. Он дурной человек. Результат свидания сообщу Вам»²⁶⁶ (письмо 28 сентября 1918 г.).

Письмо Бороздиной от 15 октября 1918 г. полностью посвящено «грандиозным» планам по изъятию коллекции Голенищева, причем Тамара Николаевна чрезвычайно взволнована происходящим и в спешке сокращает массу слов:

«Дорогой Борис Александрович!

Пишу Вам по собственной инициативе и по просьбе Вл<адимира> Конст<антиновича>²⁶⁷. Сегодня утром Шервинский прибежал ко мне прямо из кол<легии> по делам искусства и сообщил потрясающую по своей наглости и глупости новость – восточная ком<иссия> при кол<легии> по дел<ам> ис<кусства> постановила немедленно вывезти всю Голенищевскую кол<лекцию> из стен Музея дабы организовать Восточн<ый> Музей. Но куда, в какое помещение, это еще ничего не известно, выражается только стратегия, желание как можно скорее захватническим правом вырвать самое ценное нашего Музея, разорить наш восточный отдел, чтобы прикрываясь идеей создания грандиозного музея (а у самих два черепка и два ковра), самим пристроиться самым гнусным образом. Шер<винский> читал протокол заседан<ия>, кот<орое>, кажется, было в суб<боту>. Причем все это провели два лица: Викентьев и Шилейко, оба говорили, что надо скорее перевозить, и что не надо новое вино вливать в старые меха (вот какая гадость). Сейчас же об этом уведомили декана, котор<ый> более чем возмущен да ведь и просто это такое дело, что прямо не верится – ломать целый Музей, купленный государством для Университета, обслуживающий тысячи народа, разрушить то, что созидалось годами и все это уложить в ящики, кот<орые> неизвестно через и сколько времени будут стоять не разобранными, скрытыми от того народа, во имя которого они действуют. Я не могу хладнокровно об этом говорить – но теперь к делу. Пожалуйста, дорогой Борис Александрович, постарайтесь как можно скорее попасть на прием к А. В. Луначарскому²⁶⁸ и все ему расскажите – Мальмб<ерг> Вас очень просит это сделать, как заведующ<его>Восточн<ым> Отделом нашего Музея. Необходимо отметить, что Голенищев<ская> кол<лекция> приобреталась государством (а не государем, как они думают) и передана нашему Музею, кот<орый> является Университ<етским>, следоват<ельно> обслуживаю<щим> студентов и курсисток, а также и широкие круги публики, кот<орым> также и Вы и я читаем лекции и даем объяснения. Десятки тысяч народа получают эти объяснения и объяснения специальные, поскольку они давались Вами и мной, как Вашей ученицей. За то недолгое время, кот<орое> открыт наш Музей Вы такую массу сделали в области научных изысканий, массу прочитали лекций, давали объяснения, предоставляли всем интересующимся заниматься, пользуясь Вашими советами, Вы подготовили меня на Голенищ<евскую> кол<лекцию>, теперь же я Вам подготовляю ряд молодых людей, будущих специалистов египтологов – и вдруг все это взмахом пера разрушить – все это В<ладимир> К<онстантинович> очень просит Вас сказать Луначарскому – в той форме, в какой Вы найдете нужным. Затем, что кол<лекцию>, которую Вы сами всю принимали и уставляли никоим образом нельзя тронуть без Вас – а Вы же скоро приехать в Москву не можете, Лунач<арский>. наверное знает о Вашем выборе в Академию и не сможет не считаться с Вами. Мы возлагаем большие надежды на Ваши переговоры – необходимо это сразу пресечь – в Москве мы тоже будем действовать, я постараюсь попасть к Покровскому, затем декан обо всем этом доложит факультету. Председ<атель> Вост<очной> Ком<иссии> Муратов, члены: Викентьев, Шилейко, Виппер (молодой), Иванов, блестящий состав. Председ<атель> же всей кол<легии> по делам искус<ства> Троцкая и Грабарь. С. В. Шер<винскому> Муратов сегодня утром дал прочитать протокол заседания, бумага еще нами не получена, наверное, завтра или послезавтра пришлют. Чтобы спасти нашу кол<лекцию>, чтобы спасти наш Музей, надо действовать как можно скорее, так как они страшно торопятся и действуют вовсю. Необходимо все это моментально остановить, пресечь в самом корне и заблокироваться всяко возможно.

Весь их план настолько абсурден, настолько не применимый в жизни, настолько не научен и юридически не прав (наша кол<лекция> не подлеж<ит> отчуждению как соб<ственность> государства), что хочется думать, что все это должно провалиться, все же я страшно взволнована и нахожусь в крайне напряженном состоянии. Завтра опять напишу.

Как мне не неприятно сообщать Вам такие кош<марные> известия, но знаю, что Вы все сделаете, чтобы спасти египетскую кол<лекцию>.

Всего, всего лучшего. Пишу Вам <неразборчиво> С искрен<ним> уважением, Т. Бороздина.

P. S. Да, еще позабыла Вам сообщить, что после Вас был Муратов, кот<орый> осматривал светло-запасн<ой> зал, намечая его местом хранения азиатских вещей, а памятн<ики> клас<сического> востока предполагал передать нашему Музею. И после такого решения предпринимает совершенно противоположное. Не к нам присоединить, а принять у нас даже не кол<лекцию>, а полный восточн<ый> Музей и присоед<инить> его к двум, трем предметам, котор<ые> у них еще будут (из Строгановского училища). Причем Муратов все время ссылается, что в сущности это не они так решили, а Викентьев и Шилейко. Муратов произвел на нас неприятное, неискреннее впечатление.

Созидать восточный музей не обращаясь к специалистам, т. е. к Вам, а орудуют <неразборчиво>, чтобы устроить свои делишки. Господи, как все это мерзко. Хочется думать, что Луначар<ский> должен понять, что создавать восточный музей не так просто и что это сделать может только специалист. Чем хуже положение, тем упорнее надо с ним бороться»²⁶⁹.

Похоже, Бороздина смогла вмешаться и опрокинуть эти планы, поговорив с М. Н. Покровским, заместителем наркома просвещения Луначарского, о чем она сообщает Тураеву уже на следующий день²⁷⁰.

В постскриптуме письма речь идет о собрании египетских и коптских древностей из упраздненного Художественного промышленного музея при Строгановском Училище (конечно, это не «два-три предмета», а гораздо больше, но по значимости оно несопоставимо с коллекцией Голенищева). Осенью 1918 года как раз решался вопрос, куда переместить эти памятники – в МИИ или во вновь образуемый МИКВ.

21 октября в Главнауке²⁷¹ на заседании Комиссии музеев восточного искусства (председатель П. П. Муратов, сотрудники подотдела Н. Д. Бартрам, Т. Г. Трапезников, Д. Т. Янович, А. М. Скворцов) вносится предложение об организации Музея восточного искусства в здании Музея изящных искусств. «Постановили: Поручить зав. подотделом И. Э. Грабарю переговоры с дирекцией МИИ о временном предоставлении помещения под Музей восточного искусства и о способах охраны коллекции»²⁷².

24 октября состоялось заседание Подотдела Центральных музеев, на котором вновь обсуждали судьбу МИИ и МИКВ. На нем, помимо председателя П.П. Муратова, присутствовали В.К. Шилейко, Б.Р. Виппер, Н.Д. Бартрам, Д.Т. Янович. По мнению В.К. Шилейко, «лучшим решением вопроса было бы изъятие Голенищевской коллекции и основание Музея в отдельном помещении; но если это по условиям времени невозможно, то следует оставить Голенищевскую коллекцию в Музее Изящных Искусств, выделив ее из состава Музея и, приняв в ведение Отдела (Музейного отдела Наркомпроса. – О. Т., Е. А.), свезти туда же другие восточные коллекции, оставить заведующим ТУРАЕВА и назначить ему помощника из Отдела»²⁷³. 26 октября 1918 г. датировано «Постановление Комиссии музеев восточного искусства» со следующими решениями:

«1. Образовать немедленно [курсив наш. – Е. А. и О. Т.] музеи: 1. Классического Востока и 2. Ars Asiatica.

2. Первый из них составить путем выделения Голенищевской коллекции и соответствующих отдельных поступлений из Университетского Музея изящных искусств и присоединением коллекций по Древнему Востоку, находящихся в других музеях.

3. Выработать положение о Музее Классического Востока, прося взять на себя работу эту В. М. ВИКЕНТЬЕВА, и о Музее Ars Asiatica, прося Б. Р. ВИППЕРА.

4. Принять действительные и неотложные меры к снабжению того и другого музея достаточно полными библиотеками и к выписке из-за границы шрифтов культур Востока, предвидя возможность научных изданий. Как временное пополнение последнего недостатка затребовать из типографии Троице-Сергиевой Духовной Академии небольшой иероглифический набор²⁷⁴.

5. Просить о немедленном отводе самостоятельных, всесторонне годных помещений вне существующих музеев, как для Музея классического Востока, так и для Музея Ars Asiatica, предусматривая возможность, как временную меру, соединения этих двух музеев в одном помещении».

6. По получении и приеме означенных помещений, принять срочные меры к перевозке Голенищевской коллекции из Музея Изящных искусств, где, как показал опыт предыдущей зимы, она подвергается значительной порче от холода и сырости, оставаясь недоступной как для научной работы, так и для обозрения публики.

7. Голенищевское собрание, равно, как и позднейшие поступления идут в разрез с основным характером всего Музея Изящных Искусств, как музея слепков и копий. Исходя из этого, Комиссия выделяет оригиналы Голенищевского Собрания, оставляет в Музее Изящных Искусств все слепки в Отделе Древнего Востока и дополняет собрание их экземплярами пока рассеянными по другим музеям. […]²⁷⁵.

18 ноября 1918 г. Бороздина сообщает Тураеву о продолжении борьбы за коллекцию: «Гнусная банда продолжает орудовать, Мальмбергу сообщили, что к Вам едет мерзавец Викентьев предлагать быть Вам директором Восточного музея – сообщите мне, был ли он у Вас и какой результат? Теперь он старается действовать с другого фронта и всячески желает оттягать нашу кол.<лекцию> – надо этому как можно скорее и окончательно положить предел. Собр<ание> Голенищева не может и не должно уходить из стен нашего Музея – а если и перейдет, то только тогда, когда такие специалисты как Вы это найдете рациональным. Викентьев – это прямо гадина, котор.<ая> может внушать страшное омерзение. Шилейко тоже хорош. Все это меня очень и очень волнует. […]

Так мне хотелось приехать к Вам в Петроград – но теперь как это невозможно из-за всей этой истории, ведь Вы знаете, дорогой Борис Александрович, как М<альмберг> халатен и порой прямо невозможен, он так часто и так много портит Музею»²⁷⁶ (письмо от 18 ноября 1918 г.).

Следующие новости зафиксированы в письме от 7 декабря 1918 г.: «Третьего дня ко мне в Музей является Викентьев „знакомить меня с планом устройства Музея класс<ического> Востока и приглашает меня туда сотрудничать“. Начало разговора у нас было резкое, это по поводу всего начала этой истории, я выразила удивление, что все это делают <неразборчиво>, скрыто, неизвестно для нас, он же, как видно, очень разозлен, что все сделалось известно Покровскому. Затем он стал меня знакомить со своими „блестящими идеями“ о создании Музея во дворце Юсупова (у Красн<ых> ворот) – сообщил, что и средства они получат, а помещение уже получили, что Вы согласились встать во главе Музея и многое еще другое, что он Вам, наверное, тоже говорил. Он говорил, что необходимо пользоваться настоящим моментом для создания такого института, что насильно они нашу коллекцию брать не будут, что устранять нас как Музей нельзя, что к нашему Музею плохо относятся, что нам средств не дадут, что при нашем Музее Восточн.<ый> музей не будет самостоятел<ен> (т. е. просто этим паразитам негде будет присосаться), что он очень просит меня обо всем подумать и дать ответ поскорее – на след.<ующей> неделе он едет в Петроград. Его интересовало мое мнение – я ему ответила, что очень сочувствую мысли создания Восточн.<ого> Музея, но что по многим соображениям его надо устроить у нас, что помещение найдется! Средства могут дать нам, самостоятельность может быть полная. Окончательного ответа я ему не могла дать и вот почему – без переговоров с Вами, дорогой Борис Александрович, я этого сделать не могу. Кроме того, надо нам держаться крайне осторожно, т. к. если дать окончат.<ельный> отказ, это может повредить Музею (увы „они“ красные²⁷⁷) и хоть он и говорил, что насильно они не возьмут, но, наверное, будут стараться, сделаясь злейшими врагами Музея. Что же делать, как все это уладить, я прямо не знаю. Держаться наступательной или примирительной тактики. Когда я подумала, что если бы просто организов<ать> такой Музей и Институт Востока под Вашим руководством с Вашими учениками – это было бы прекрасно – ответьте мне поскорее, дорогой Борис Александрович, и посоветуйте, как мне держаться и что делать. Думается мне, что следует быть очень и очень дипломатичными»²⁷⁸.

Викентьев старался собирать вокруг себя людей, думая о штате будущего МИКВ. В конце того же письма Бороздина отмечает: «Вчера был Живаго, кот.<орый> приходил специально предупредить, что он поступает в Восточн.<ый> Музей, куда ему В.<икентьев>предлож.<ил> подать в эту суб.<боту> прошение. „Не сердит.<есь> на меня и Б.А. [Тураева] за это“, – сказал Живаго. Затем он же сообщил что В<икентьев> говорил ему о согласии Вашем и моем»²⁷⁹. Александр Васильевич Живаго (1860–1940), врач по профессии, увлекался Древним Египтом и коллекционировал памятники²⁸⁰; еще в 1915 г. Тураев предлагал ему стать ученым секретарем музея, но тогда он отказался из-за работы в Голицынской больнице.²⁸¹ Однако не терял связи с музейными сотрудниками и когда обстоятельства изменились, откликнулся на предложение Викентьева²⁸², хотя понимал, что тем самым может обидеть Тураева²⁸³, которого высоко ценил. Но очень скоро Живаго отказался сотрудничать с Викентьевым, став весной 1919 г. ученым секретарем МИИ.

В конце 1918 – начале 1919 г. Викентьев перенес какую-то операцию на ноге и некоторое время занимался своим здоровьем, испросив себе отпуск²⁸⁴. Однако сдаваться он не собирался и раз не получилось «немедленно» захватить голенищевскую коллекцию, он активно перехватывал другие, параллельно пытаясь обрести помещение (в качестве последнего рассматривался Юсуповский дворец у Красных ворот по адресу Большой Харитоньевский, 17)²⁸⁵.

Бороздина в очередном письме Тураеву от 9 февраля 1919 г. продолжает рассказывать о сложной для МИИ ситуации. «В Музее бываю, в эту субботу меня и В.<ладимира> К.<онстантиновича> Музей делегировал на собрание по вопросу об охране и распределении коллекций в ведение Национального Муз<ейного> фонда. Мы оба шли в очень мрачном состоянии – ожидали самое худшее. Совещ<ание> происход<ило> в кабинете Троцкой, председ<атель> Грабарь, были представ.<ители> Румянц<евского>, Историч<еского> и др. музеев и ряд наших врагов, как были представ.<ители> Восточн<ой> ком<иссии> во главе с Муратовым и Виппером, Викентьева не было. На собр<ании> было Грабарем сообщено, что произошел уже второй пожар, а именно в Музее Строгановского училища (первый был в особняке Берга) – и что он обращается к представит<елям> музеев с просьбой разместить памятники, находивш<иеся> в этих местах – между прочим к нам будут перевезены подлинные греческ<ие> вазы и памятники прикладного искусства Строгановского музея, причем характерно, что когда М<альмберг> и я предложили место и для Восточн<ых> памятн<иков>, то Муратов ответил, что в Музее холодно, не отапливается и что Восточн<ая> комис<сия> желает остаться в своем прежнем помещении (особн<як> Гиршмана – Восточн<ое> Искус<ство> – и особн<як> Юсупова для клас<сического> Востока²⁸⁶). <Неразборчиво> все равно пусть памятн<ики> сгорят, но будут в их руках – я думаю, что теперь на этих пожарах надо будет играть, а затем принять во внимание ту оговорку, о которой Вы мне писали – как бы они не были нахальны, все же надо с ними бороться. На этом собрании так ясно чувствовалось, что хоть бы сто пожаров произошло, они не отдадут к нам, а <неразборчиво>, как говорит Мурат<ов> – они организуют Вост<очный> Муз<ей> и Институт и хотят, чтобы все вещи из Строг<ановского> Муз<ея> были перевезены к ним (о голенищев<ской> кол<лекции> ни слова, очевидно, момент не совсем подход<ящий>). Знаю, что сегодня у них опять совещание Восточн<ой>комис<ии> с Викентьевым, кот<орый> приглашал туда Живаго. Он очень, кажется, поражен, что Ж.<иваго> попал к нам и отказался от них. Я теперь очень занята одним вопросом – это чтобы кол<лекция> Живаго перешла так или иначе к нам, в виду того, что он сделал неправильн<ый> шаг, испросив охранную грамоту у Викентьева – теперь надо ему нам дать бумажку, <неразборчиво> 3–4 года назад со своим пожеланием передать нам кол<лекцию> – это имело бы для нас значение, я уже с ним говорила на эту тему – и он как видно согласен с этим. Все эти дела меня очень и очень волнуют, не могу я никак примириться с мыслью, что наша ценность может быть расхищена и готова все сделать, что только можно»²⁸⁷.

Упоминаемое в письме Бороздиной собрание египетских и коптских древностей из упраздненного Художественного промышленного музея при Строгановском училище легло в основу Музея-Института Классического Востока²⁸⁸. Решение о поступлении этих памятников в МИКВ было принято в конце 1918 г. Бороздина писала об этом Тураеву еще в середине октября 1918 г: «Не к нам присоединить, а принять у нас даже не кол[лекцию], а полный восточн[ый] Музей и присоед[инить] его к двум, трем предметам, котор[ые] у них еще будут (из Строгановского училища). Причем Муратов все время ссылается, что в сущности это не они так решили, а Викентьев и Шилейко»²⁸⁹. Скорее всего, именно так и обстояло дело.

Музей изящных искусств, не имеющий своего представителя в комиссии Наркомпроса под руководством Н. И. Троцкой, не имел оперативной информации, но пытался что-то получить. Протокол заседания комиссии по организации МИКВ от 28 февраля 1919 г. отвергает предложение МИИ о перемещении древневосточного собрания Музея при Строгановском училище «в виду того, что передача в него на хранение таких предметов, как мумии, картонажи, ткани и проч., входящих в состав собрания, ранее принадлежавшего Музею при Строгановском училище, при условии неотапливаемости и связанной с этим сырости помещений Музея изящных искусств, повлекли бы за собой их порчу. В целях наилучшей охраны собрания и принимая во внимание, что, вследствие бывшего в Строгановском училище пожара, перевозка собрания должна быть произведена в самое ближайшее время, поместить собрание впредь до надлежащего оборудования собственного помещения, если это окажется возможным, в Российском историческом Музее, как ближайшем к Строгановскому училищу, отвечающем всем требованиям хранения и уже вмещающем в себе часть собрания Музея-Института Классического Востока. В противном случае перевезти собрание в собственное помещение приняв в экстренном порядке меры к охране собрания»²⁹⁰.

Протокол следующего заседания комиссии по организации МИКВ от 5 марта 1919 г. зафиксировал начало перевозки коллекции Строгановского училища и решение «в виду неудобств Юсуповского дома, выяснить возможность временного помещения Музея-Института Классического Востока в Российском Историческом музее»²⁹¹. В результате стараний Викентьева такая договоренность была достигнута²⁹², но на этом этапе возникла проблема, т. к. Постановление Президиума Отдела по делам музеев «относительно устройства МИКВ в МИИ» [! – Е. А., О. Т.] гласит о «временном хранении собраний МИКВ в РИМ²⁹³ в нераспакованном виде»²⁹⁴. Викентьева это категорически не устраивает: на заседании Президиума коллегии по делам музеев 20 марта 1919 г. он заявляет о невозможности устройства Музея классического Востока в помещении Музея изящных искусств «вследствие отсутствия в нем отопления; ожидание же теплого времени года обрекает на длительное бездействие, на что В. М. Викентьев не согласен». Однако Президиум оставил прежнее решение: «Устроить Музей классического Востока в МИИ и принять меры к освобождению в нем помещения для этой цели и обеспечению музея топливом на будущую зиму»²⁹⁵. На следующий же день, 21 марта 1919 г., Викентьев проводит через комиссию по организации МИКВ ходатайство об изменении решения Президиума, т. к. «нежелательно задерживать распаковку, описание памятников и доступ к ним специалистов и широкой публики»²⁹⁶. Последнее очень мало волновало Викентьева, он просто жонглировал аргументами. Заручившись согласием Н. И. Троцкой, заведующей Отделом по делам музеев Наркомпроса, Викентьев решает воспользоваться «синицей в руках» и базой МИКВ становится, что весьма символично, зал Смутного времени Исторического музея²⁹⁷.

Итак, МИКВ обогатился коллекцией Строгановского училища – из него поступило 150 предметов. Это были памятники из собрания К. С. Попова (т. н. Музей К. С. Попова)²⁹⁸ и Восточного отдела музея Строгановского училища. В коллекцию Попова входили три мумии, деревянные маски, ушебти, бронзовые статуэтки богов, украшения²⁹⁹ и амулеты, сосуды, канопы, ткани и др. (всего 71 предмет)³⁰⁰. Из Восточного отдела музея в МИКВ перешли картонаж мумии, статуэтка кошки и 77 коптских тканей из Ахмима. В настоящее время не удается выявить в собрании ГМИИ памятники Строгановского училища, т. к. документация того времени содержит очень краткие сведения практически без описаний (не указывается даже размер). Обращает на себя внимание большое количество коптских тканей. Согласно инвентарной книге Отдела Древнего Востока ГМИИ в 1924 г. в ГМИИ поступило 80 коптских тканей из МИКВ: I,1а 319а – б, 320–369, 610–634, 738–740. Скорее всего, они происходят именно из музея при Строгановском училище, но точно определить их номера сейчас невозможно (см. илл. 7–8)³⁰¹. В инвентарной книге отмечено, что многие из этих тканей происходят из собрания хранителя Эрмитажа Владимира Георгиевича Бока. Вместе с В. С. Голенищевым Бок совершил в 1888–1889 гг. путешествие в Египет, где приобрел большую коллекцию коптских тканей. Вернувшись в Петербург, Бок передал более двух тысяч фрагментов тканей в Эрмитаж³⁰². Часть коптских тканей из собрания Бока оказалась у Голенищева и в 1911 г. поступила в Музей изящных искусств. Как именно ткани Бока попали в музей при Строгановском училище, пока выяснить не удалось.

Строго говоря, по документам, МИКВ еще не основан, а Викентьев не назначен его заведующим³⁰³, но, опережая официальную фиксацию этих событий, действует комиссия по организации МИКВ и собирает памятники. Так, 26 декабря 1918 г., из Подотдела Центральных Музеев в Подотдел национального музейного фонда летит указание: «передать в Музей Классического Востока, находящийся в заведывании В.М. ВИКЕНТЬЕВА, древнеегипетскую стелу из собрания кн. Барятинских, находящуюся в хранилище фонда в д. Берга»³⁰⁴. В повестках заседаний комиссии по организации МИКВ от 12 марта говорится о задержке платежа за классическое собрание проф. Н. П. Лихачева, приобретенного Национальным Музейным Фондом для МИКВ³⁰⁵; 26 марта 1919 г. упоминается о покупке древнеегипетского собрания М. К. Морозовой (5 предметов)³⁰⁶. Известен только краткий список этого собрания: крышка деревянного саркофага, 2 бронзовых статуэтки богинь, деревянная египетская статуэтка (ушебти) на ящичке, ножка от египетского стула. Викентьев нашел эти предметы «интересными и желательными для пополнения собраний», а оценку отвечающей их действительной стоимости – в 3 тыс. рублей³⁰⁷.

Наконец, свершилось: 27 мая 1919 г. В. М. Викентьев назначается заведующим Музея Классического Востока согласно Постановлению все той же Коллегии Отдела по делам музеев и охраны памятников искусства и старины Наркомпроса³⁰⁸. Сохранился отчет о работе МИКВ за май – декабрь 1919 г., очень характерный для стиля Викентьева, почему стоит привести его полностью:

МУЗЕЙ-ИНСТИТУТ КЛАССИЧЕСКОГО ВОСТОКА

/Май – Декабрь 1919 г./

I. Музей-Институт Классического Востока есть научное учреждение с академическим музейным и библиотечным аппаратом, цель которого – способствовать разработке и популяризации знаний о классическом и библейском Востоке под углом зрения: а/ историко-культурной науки /включая археологию/, b/ истории и теории искусства, с/сравнительное изучение религии, д/ и философии.

II. Для достижения этой цели в Музее-Институте собираются коллекции памятников древности, составляется специальная библиотека с исчерпывающим библиографическим аппаратом, ведутся занятия по вопросам древневосточной филологии, подбираются коллекции диапозитивов, издаются специальные учебные пособия и справочники и т. д.

1. В виду малой осведомленности в России в вопросах древневосточной лингвистики, без знания которой невозможно сколько-нибудь основательное познание культуры древнего мира, в Музее-Институте (вписано сверху от руки – в настоящее время) в первую очередь поставлено и учение языков /др. египетского, ассиро-вавилонского, древнееврейского и др./ и издание пособий /словарей палеографии и пр./.

2. Начаты в мае сего года семинарские занятия по древнеегипетскому языку, группы студентов, ранее занимавшихся в Университете у проф. Баллода, продолжаются непрерывно до сих пор. Закончена работа по хрестоматии Эрмана, в скором времени начнется чтение самостоятельных текстов.

3. Формируется группа для изучения древнееврейского яз.

4. Из числа предполагаемых к изданию пособий в настоящее время – а/закончено составление русско-египетского словаря, b/ значительно подвинулась вперед подготовка к изданию египетско-русского словаря, (вписано от руки сверху – закончен перевод и воспроизведение хрестоматийной грамматики), с/ начато для целей семинарских занятий копирование великого Нильского памятника – Текстов Пирамид.

5. Коллекция памятников в Музее-Институте находится в стадии первоначального собирания. В настоящее время имеется А. Коллекция древнеегипетских предметов, всех эпох, начиная с Древнего Царства и до эпохи Птолемеев и Византии /ценное собрание коптских тканей из Ахмима VI–VII в. по Р.Х. (151 номера). B. Коллекция клинописных таблеток с хозяйственной отчетностью, обнимающая многотысячелетний период, от времени правителей др. сумерийских городов-государств (патеси Энтемены) и до персидско-вавилонского периода (33 номера). С. Коллекция кипрских древностей, преимущественно финикийско-эллинистического периода (33 номера). D. Коллекция восточно-эллинистических и греко-римских монет (1654 номера).

6. Для целей популяризации составляются законченные собрания диапозитивов по отдельным культурам древнего мира. Пока изготовлены серии: а) по др. Египту (дв. диапоз. 99 ном.), б) по хеттской культуре (80 номеров), с) по сумеро-аккадской культуре и по д) культуре др. Вавилона (160 номер).

7. Библиотека Музея-Института, которая должна была бы составляться с особой заботой и настойчивостью, как один из его краеугольных камней, в силу внешних условий, именно невозможности получить книги из-за границы, находится и будет находиться впредь до открытия границ в зачаточном состоянии. Это обстоятельство в немалой степени задерживает развитие М.-И.

8. Составление библиографии ведется по целому ряду культур др. Востока. До настоящего времени заполнено свыше 3000 карточек.

/Подпись Викентьева/

Москва, 15 Декабря 1919 г.³⁰⁹

Викентьев отлично умел отчитываться, заменяя реальные сведения о проделанной работе громкими заявлениями о сути МИКВ и «громадьем» его планов. Занятия только начались, а из пособий ничего так и не было опубликовано.