Kitobni o'qish: «Древний город. Религия, законы, институты Греции и Рима»

Введение
НЕОБХОДИМОСТЬ ИЗУЧЕНИЯ ДРЕВНЕЙШИХ ВЕРОВАНИЙ НАРОДОВ ДЛЯ ПОНИМАНИЯ ИХ ИНСТИТУТОВ

В этой книге мы рассматриваем те принципы и правила, на которых основывалось управление греческим и римским обществом. В этом исследовании мы объединили греков и римлян по той причине, что оба этих народа, принадлежавшие к одной расе, говорившие на наречиях, развившихся из общего языка, имели схожие институты и принципы управления и прошли через ряд похожих переворотов.

Мы попытаемся разобраться в существенных различиях между древними и современными народами. Современная система воспитания и образования с детства погружает нас в среду греков и римлян и приучает сравнивать их с собой, судить об их истории по истории собственной, объяснять наши революции их переворотами. То, что мы получили от них, заставляет нас думать, что мы с ними похожи. Нам трудно относиться к ним как к чуждым для нас народам; мы почти всегда видим в них самих себя. Отсюда множество заблуждений. Мы допустим ошибку, если станем рассматривать древние народы, опираясь на взгляды и реалии нашего времени.

Подобная ошибка крайне опасна. Современные исследователи часто шли именно по этому пути. Имея скудные сведения об институтах древнего города, они задались целью воссоздать их в современных условиях. Ошибка в понимании свободы у древних привела к тому, что в опасности оказалась свобода современных народов. Последние восемьдесят лет нашей истории наглядно показали, каким препятствием на пути развития современного общества является привычка смотреть на все глазами древних римлян и греков.

Для того чтобы составить правильное представление о древних греках и римлянах, следует изучать их, не сравнивая с собой, словно они абсолютно чуждые нам народы, с той же беспристрастностью и отстраненностью, с какой мы изучаем историю народов Древней Индии или Аравии.

Если мы последуем этому правилу, изучая историю Греции и Рима, то поймем, что ни одно государство, ни в наши дни, ни в будущем, не окажется похожим на эти неповторимые государства. Мы постараемся показать, какие принципы были заложены в управление этими обществами, и сразу же станет ясно, что данный механизм уже никогда не будет использован для управления человечеством.

Откуда такая уверенность? Почему принципы управления людьми в современном мире отличаются от тех, что существовали в древние времена? Перемены, которые время от времени происходят в общественном строе, не являются просто делом случая или результатом применения силы.

Причина изменений всегда кроется в самом человеке. Если законы человеческого общества теперь не те, что были в древности, значит, что-то изменилось в самом человеке. Действительно, из века в век развиваются наши умственные способности, а в силу этого подвергаются изменениям институты и законы. У современного человека другое мышление, чем у его предка, жившего двадцать пять веков назад, а потому им уже невозможно управлять так, как управляли человеком в древности.

История Греции и Рима свидетельствует о тесной связи, которая всегда существует между интеллектуальным уровнем народа и социальным строем его общества. Если изучать институты древних народов, не задумываясь об их религиозных взглядах, они покажутся непонятными, странными и необъяснимыми. Что еще за патриции и плебеи, патроны и клиенты, эвпатриды и феты; откуда появились неизгладимые родовые различия между этими классами?

Какой смысл в институтах лакедемонян, которые представляются нам столь противоестественными? Как объяснить несправедливость древнего частного права; запрет на продажу земли в Коринфе и Фивах; неравенство в наследовании между братом и сестрой в Афинах и Риме? Что именно древние юристы понимали под агнацией и родом? По какой причине произошли перевороты в праве и политические перевороты? Что представлял собой тот ни на что не похожий патриотизм, заставлявший забывать естественные чувства? Что понималось под свободой, о которой постоянно говорили? Как случилось, что институты, столь отличные от современного понимания, могли возникнуть и господствовать столь долгое время? Какая высшая сила дала им власть над умами?

Но стоит рассмотреть эти институты и законы вместе с верованиями, как сразу все становится объяснимо. Если вернуться в первые века существования этих племен, то есть в то время, когда сформировались эти институты, выяснить, какие представления сложились у человека о жизни, смерти, будущей жизни, то мы сразу увидим тесную связь между этими представлениями и древними нормами частного права, между обрядами, вытекающими из этих представлений, и политическими институтами.

Сопоставление верований и законов показывает, что древняя религия создала римскую и греческую семью, учредила брак и власть отца, установила степени родства и освятила право собственности и наследования. Та же самая религия, увеличив семью, создала более многочисленное сообщество – общину, город, где продолжала господствовать так же, как и в семье. Все древние институты и древнее частное право основаны на религии. От нее город получил правила, обычаи, форму правления, магистратов. Но со временем древние верования изменились и исчезли, а вместе с ними изменились политические институты и частное право. Последовал ряд переворотов; развитие умственной деятельности всегда приводило к социальным преобразованиям.

Следовательно, в первую очередь нужно изучить верования этих народов, особенно важно узнать древнейшие верования, поскольку институты и верования, которые мы находим в период расцвета Греции и Рима, всего лишь результат развития древнейших институтов и верований, и их корни следует искать в весьма отдаленном прошлом. Греческие и италийские племена появились за много веков до Ромула и Гомера. В древнейшую эпоху, в незапамятные времена сформировались их верования и появились их институты.

Но есть ли надежда получить сведения об этом отдаленном прошлом? Кто может сказать, о чем думали люди, жившие за десять или пятнадцать веков до нашей эры? Можно ли восстановить то, что столь неуловимо и мимолетно, – взгляды и верования? Мы знаем, о чем думали восточные арийцы тридцать пять веков назад; мы узнали об этом из гимнов Вед¹, которые, безусловно, являются очень древними, и из законов Ману, в которых есть места, относящиеся к очень отдаленной эпохе. Но где гимны древних греков? У греков, как и у италийцев, были древние гимны и древние священные книги, но они не дошли до нас. Что мы можем узнать о поколениях, не оставивших ни одной написанной строки?

К счастью, прошлое никогда не исчезает полностью. Человек может забыть его, но оно остается в нем, поскольку в любую эпоху человек является результатом, воплощением всех предшествующих эпох. Если он заглянет в свою душу, то сможет найти там эти различные эпохи, каждая из которых оставила в его душе свой след.

Посмотрим на греков времен Перикла и римлян времен Цицерона; они сохранили в себе явные следы отдаленных веков. Современник Цицерона (в особенности простой человек) знал великое множество легенд; эти легенды дошли до него из глубокой древности и являются свидетельством образа мыслей того времени. Современник Цицерона говорит на языке, корни которого были очень древними; этот язык, выражая мысли древних веков, сложился в соответствии с духом того времени и сохранил своеобразие, которое передавалось из века в век. Первоначальный смысл иногда может раскрыть древние взгляды или обычаи. Изменились воззрения, исчезли воспоминания о них, но остались слова – неизменные свидетели исчезнувших верований.

Современник Цицерона совершал обряды во время жертвоприношений и брачных церемоний; эти обряды пришли к нему из древности, и доказательством этому служит тот факт, что они не соответствовали его верованиям. Но если мы внимательно изучим совершаемые им обряды и произносимые им формулы, то найдем следы того, во что верили люди пятнадцатью или двадцатью веками ранее.

Часть первая
ДРЕВНИЕ ВЕРОВАНИЯ

Глава 1
ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ДУШЕ И СМЕРТИ

Вплоть до последних времен истории Греции и Рима в простонародной среде сохранялись взгляды и обычаи, уходящие корнями в далекое прошлое, которые дают нам возможность понять, какие представления складывались у человека относительно собственной природы, души и таинства смерти.

Заглянув насколько возможно дальше в историю индоевропейской расы, к которой относятся греческие и италийские народы, мы обнаружим, что ни у одного из народов, относившихся к этой расе, не было и тени сомнения в том, что человеку уготована не одна лишь короткая земная жизнь. С древнейших времен, задолго до появления философов, люди верили в следующую жизнь – новую жизнь после смерти. Они рассматривали смерть не как конец существования, а как изменение формы жизни.

Но где и каким образом проходила эта вторая жизнь? Может, они считали, что бессмертный дух, однажды покинув одно тело, переходит в другое, чтобы оживить его? Нет, вера в метемпсихоз² никогда не укоренялась в умах греко-италийских народов и не являлась древнейшей верой восточных арийцев: гимны Вед пропагандируют другое учение.

Может, они верили в то, что дух восходит к небесам, к области света? Вовсе нет; мысль о том, что душа отправляется в небесное жилище, появилась на Западе сравнительно недавно; впервые ее высказал греческий поэт Фосилид. Пребывание на небесах рассматривалось исключительно как вознаграждение нескольким великим людям и благодетелям человечества. Согласно древнейшим верованиям италийцев и греков, тот мир, в котором душа проводила свою вторую жизнь, не чужероден этому миру; душа оставалась рядом с людьми и продолжала жить под землей.

Кроме того, долгое время сохранялась вера в то, что во второй жизни душа оставалась связанной с телом; они вместе появлялись на свет, и смерть не разделяла их – они вместе покоились в могиле.

Какими бы древними ни были эти верования, до нас дошли достоверные свидетельства, подтверждающие их. Этими свидетельствами являются погребальные обряды, которые, возникнув вместе с верованиями, намного их пережили. Эти обряды дают нам возможность разобраться в древних верованиях.

Погребальные обряды явно свидетельствуют о том, что при захоронении тела древние люди верили, что вместе с телом хоронят нечто живое. Вергилий, всегда подробно и детально описывавший религиозные церемонии, заканчивает рассказ о погребении Полидора такими словами: «Мы заключаем душу в могилу». Подобное выражение встречается у Овидия и Плиния Младшего; это не означает, что оно соответствовало представлениям этих авторов о душе, но это выражение, сохранившееся с незапамятных времен, свидетельствует о древних, общепринятых верованиях³.

Существовал обычай по окончании погребальной церемонии трижды призвать душу усопшего, произнося имя, которым он был наречен при рождении. Усопшему желали счастливой жизни под землей. Трижды повторяли: «Будь счастлив» и добавляли: «Пусть земля тебе будет пухом». Они твердо верили, что человек продолжает жить под землей и там по-прежнему испытывает радость и страдание. На надгробии писали, что здесь покоится человек – высказывание, пережившее эту веру и через столетия дошедшее до наших дней. Мы употребляем его, хотя сегодня никто, конечно, не считает, что в могиле покоится бессмертный. Но в те давние времена люди были настолько уверены, что усопший продолжает жить под землей, что никогда не забывали положить в могилу предметы, которые могли понадобиться ему в новой жизни, – одежду, посуду, оружие. Рядом с могилой ставили кувшин с вином, чтобы он мог утолить жажду; оставляли пищу для утоления голода. Убивали рабов и лошадей с верой в то, что, похороненные вместе с усопшим, они будут служить ему и дальше, как служили при жизни. После взятия Трои, собираясь в обратный путь на родину, каждый грек берет с собой прекрасную пленницу, и Ахилл, лежащий под землей, тоже требует отдать ему пленницу, и ему отдают Поликсену.⁴

Поэзия Пиндара⁵ сохранила для нас доказательства воззрений людей тех древних времен.

Фрикс, спасаясь от преследований мачехи, покинул Грецию и добрался до Колхиды. Он умер в далекой Колхиде, но, даже будучи умершим, по-прежнему стремился вернуться в Грецию. Фрикс во сне явился Пелиасу, приказал отправиться в Колхиду и вернуть на родину его, Фрикса, душу. Его душа, конечно, тосковала по родной стране, по фамильной усыпальнице, но, прикованная к плотским останкам, не могла без них покинуть Колхиду.

Эта примитивная вера обусловила появление обряда погребения. Для того чтобы душа могла оставаться в подобающем виде для проведения следующей жизни в подземном обиталище, тело, с которым она была связана, тоже следовало предать земле. Душа, лишенная могилы, не имела пристанища. Она становилась блуждающим духом. Тщетно искала она желанного покоя, к которому стремилась после жизненных трудов и волнений. Ей суждено было вечно скитаться в образе призрака, не получая столь необходимых ей подношений, напитков и пищи. Обреченная на вечные скитания, она вскоре превращалась в злой дух. Она издевалась над живыми; насылала болезни; уничтожала урожай; пугала внезапными появлениями, и все это только ради того, чтобы внушить живым мысль о необходимости погребения ее тела и ее самой. Отсюда появилась вера в привидения. В древности все люди были убеждены, что блуждающая душа испытывает страдания, а погребение сделает ее счастливой. Похоронная церемония проводилась не ради того, чтобы предаваться печали, а ради вечного покоя и счастья усопшего.

Однако следует отметить, что одного предания тела земле было недостаточно. Следовало соблюсти необходимые обряды и произнести соответствующие заклинания. У Плавта⁶ есть история о таком призраке – душе, вынужденной блуждать по свету, поскольку ее тело было предано земле без соблюдения необходимых обрядов.

Светоний⁷ рассказывает, что тело Калигулы было предано земле без совершения погребальных церемоний, поэтому его душа скиталась по свету, являясь живой, пока не было, наконец, принято решение о перезахоронении Калигулы, но уже с соблюдением необходимых обрядов.

Эти два примера ясно показывают, какое значение придавалось обрядам и заклинаниям при выполнении погребальной церемонии. Без них души продолжали скитаться и являться к живым, а с ними души поселялись в могилах. Но у древних, наряду с заклинаниями, способными удержать душу в могиле, были заклинания, наделенные противоположной силой. Они вызывали души умерших, заставляя их на какое-то время выходить из могилы.

В произведениях древних авторов явственно проступает терзавший человека страх, что после его смерти при захоронении не будут выполнены все необходимые обряды; это был источник постоянного беспокойства. Люди боялись не столько смерти, сколько того, что будут лишены необходимой церемонии похорон, а значит, под угрозой окажется их покой и вечное благоденствие. Не стоит слишком удивляться афинянам, казнившим своих полководцев после одержанной победы в морском сражении за то, что те пренебрегли погребением павших в сражении. Эти полководцы, ученики философов, уже ясно видели разницу между душой и телом и, поскольку не считали, что их участи взаимосвязаны, не видели особой разницы в том, где будет разлагаться труп – в земле или в воде. Надвигался шторм, и они не желали подвергать опасности живых только ради выполнения пустой формальности – подобрать всех погибших, чтобы похоронить их в земле. Но народ, даже в Афинах, продолжавший исповедовать древние верования, обвинил полководцев в нечестивости и осудил на смерть. Они одержали победу и спасли Афины, но пренебрегли древними законами и погубили тысячи душ. Родственники погибших, думая о вечных муках, на которые обречены души их погибших родных, явились в суд в траурных одеждах, требуя отмщения. В древних городах закон был суров в отношении особо тяжких преступлений, и лишить преступника погребения считалось самым страшным наказанием. В этом случае душа обрекалась на вечные муки.

Следует отметить, что среди древних народов существовало и другое мнение о местопребывании усопших. Они представляли пространство, тоже подземное, но несравнимо большее, чем могила, где вместе находились все души, вдали от своих тел, и где воздаяния распределялись сообразно тому образу жизни, который люди вели на земле. Но обряды погребения, о которых мы только что говорили, не согласуются с этим верованием; во времена, когда установились эти обряды, люди еще не верили ни в Тартар, ни в элизиум – загробный мир блаженства. В глубокой древности изначально бытовало мнение, что человек продолжает жить в могиле и душа не расстается с телом, оставаясь прикованной к той части земли, где зарыты кости. Кроме того, от человека не требовалось никакого отчета о прожитой жизни. Погребенный в могилу, он не ждал ни наград, ни наказаний. Представление, безусловно, незрелое, но оно лежало в основе будущего понятия о загробной жизни.

Человеческих слабостей живший под землей не чуждался, а поэтому в определенные дни года на могилу приносили пищу и напитки. Овидий и Вергилий дают описание этой церемонии, сохранившейся до их времен, несмотря на то что верования уже подверглись серьезным изменениям. По их рассказам, могилу окружали большие венки из трав и цветов; на могиле раскладывали хлеб, фрукты, могила поливалась молоком, вином, а иногда даже жертвенной кровью.

Мы сильно ошибаемся, если думаем, что эти подношения являлись не чем иным, как своего рода поминовением усопших. Пища, которую родственники приносили на могилу, предназначалась только для умершего, исключительно для него одного. Доказательством служит тот факт, что вино или молоко выливалось на могилу; для твердой пищи в земле выкапывали отверстие, через которое она могла попасть к усопшему; если приносили жертву, то сжигали целиком, чтобы никто из живых не мог ее отведать; произносили специальные священные слова, приглашая умершего отведать пищи и напитков; никто из родственников не притрагивался ни к еде, ни к питью, а уходя, обязательно оставляли на могиле сосуды с молоком и хлеб. Живые не имели права притрагиваться к подношениям, предназначенным для усопшего, дабы не осквернять его память.

Эти обычаи нашли отражение в произведениях древних авторов. «Я лью на могилу, – говорит Ифигения у Еврипида, – молоко, мед, вино, потому что все это радует мертвых». У греков перед каждой могилой было специальное место для приношения жертвы и приготовления ее плоти. Составной частью римской могилы была culina – кухня, в которой специально готовилась пища для подземного обитателя. Плутарх пишет, что после битвы при Платеях погибших воинов похоронили на поле битвы, и ежегодно платейцы совершали жертвоприношения грекам, павшим и похороненным у стен их города. Плутарх присутствовал на шестисотой годовщине этого события и оставил подробное описание совершаемого обряда. «На заре устраивается процессия; во главе ее идет трубач, играющий сигнал «к бою», за ним следуют повозки, доверху нагруженные венками и миртовыми ветвями, черный бык и свободнорожденные юноши, несущие в амфорах вино и молоко для возлияния и кувшины с маслом и благовониями. Замыкает шествие архонт Платей; в иное время ему запрещено прикасаться к железу и носить какую бы то ни было одежду, кроме белой, но в этот день, облаченный в пурпурный хитон, с мечом в руке, он берет в хранилище грамот сосуд для воды и через весь город направляется к могилам. Зачерпнув воду из источника, он сам обмывает надгробные камни и мажет их благовониями, потом, заколов быка и ввергнув его в костер, обращается с молитвой к Зевсу и Гермесу Подземному и призывает храбрых мужей, погибших за Грецию, на пир и кровавые возлияния. Затем он разбавляет в кратере вино и выливает его со словами: «Пью за мужей, которые пали за свободу Греции». Этот обычай платейцы соблюдают и по сей день»⁸.

Позже древнегреческий писатель-сатирик Лукиан, подвергавший осмеянию все области тогдашней жизни и мысли, высмеивал и этот обычай, глубоко укоренившийся в сознании народа. «Умершие, – пишет Лукиан, – едят кушанья, которые мы ставим на их могилах, и пьют вино, которое мы выливаем на могилы; таким образом, умерший, которому никто не делает приношений, осужден на вечный голод».

Эти древнейшие верования кажутся необоснованными и нелепыми, однако на протяжении долгих лет они оказывали огромное влияние на человека. Они господствовали в умах, а позже мы увидим, что они даже управляли обществом и явились основой большинства домашних и социальных институтов древности.

Глава 2
КУЛЬТ МЕРТВЫХ

Верования, связанные с этим культом, заложили основы определенных правил поведения. Усопшие нуждались в пище и питье, и обязанность живых заключалась в удовлетворении этих потребностей. Это была святая обязанность, на которую не могли повлиять ни изменившиеся обстоятельства, ни изменчивые чувства людей. Так сложилась религия, связанная с культом мертвых, догматы которой давно исчезли из памяти, но обряды сохранялись вплоть до полного торжества христианства. Умершие считались существами сверхчеловеческими и божественными. Древние наделяли их самыми почтительными эпитетами, называя добрыми, святыми, блаженными. Они питали к ним все благоговение, которое только способен испытывать человек по отношению к божеству, вызывающему в нем любовь или страх. Живые считали, что каждый умерший был богом.

Обожествление не являлось привилегией выдающихся людей; между усопшими не делалось различия. Цицерон пишет: «Наши предки повелели причислять к богам тех, кто ушел из нашей жизни». Для этого было вовсе не обязательно быть добродетельным человеком; богом становились и добрые, и злые, но в следующей жизни человек сохранял все наклонности, добрые и злые привычки, все страсти, которые были свойственны ему в земной жизни.

Греки называли умерших подземными богами. У Эсхила сын обращается к умершему отцу: «О ты, ставший богом под землей». Еврипид, рассказывая об Алкесте, говорит: «Так иной промолвит путник: «Умерла она за мужа, а теперь среди блаженных и сама богиней стала»⁹.

Римляне называли умерших богами-манами. «Воздайте должное богам-манам, – пишет Цицерон, – это люди, которые покинули жизнь; считайте их за божественные существа».

Могилы были храмами этих божеств, поэтому на них была священная надпись: Dis Manibus. По словам Вергилия, там, под землей, обитал погребенный бог. Перед могилами стояли алтари для жертвоприношений, как и перед храмами богов.

Этот культ мертвых мы находим у эллинов, сабинян, латинов, этрусков и даже у ариев в Индии. О нем упоминается в гимнах Ригведы. Книга «Законов Ману» говорит о культе мертвых как о древнейшем культе в истории человечества. Представление о «переселении душ» возникло одновременно с появлением первых погребальных ритуалов еще до появления брахманизма. Составители «Законов Ману» не могли обойти вниманием учение о душах умерших предков и внесли правила древней религии в священную книгу. Своеобразие этой необычной книги заключается в том, что она закрепила своим содержанием нормы, касавшиеся древних верований, тогда как она составлялась во времена господства совершенно противоположных верований. Это ли не доказательство того, что если на изменение верований требуется много времени, то еще больше времени необходимо на изменение внешних проявлений и правил, продиктованных этими древними верованиями. Даже в наши дни, по прошествии стольких веков и переворотов, индусы продолжают приносить жертвы предкам. У индоевропейской расы нет ничего древнее и устойчивее этих идей и обрядов. В Греции и Италии культ был таким же, как в Индии. Индус совершал церемонию, называемую шраддха. Ежедневные шраддха состояли в принесении умершим предкам вареного риса, молока, корней, плодов, воды.

Индус верил, что во время совершения шраддха появлялись маны умерших предков, садились рядом и принимали пищу, которую он им приносил. Кроме того, он верил, что умершие получают большое наслаждение от этой трапезы. Согласно «Законам Ману», когда шраддха совершается согласно обрядам, предки того, кто совершает шраддха, испытывают полное удовлетворение.

Вначале восточные арии имели те же представления о судьбе человека после смерти, как и западные арии. До появления веры в переселение душ, которая предполагала абсолютное различие между душой и телом, они верили в некое неопределенное существование человека, невидимого, но материального, а потому нуждающегося в пище.

Индус, как и грек, считал умершего божественным существом, наслаждающимся блаженным существованием, но счастье умерших полностью зависело от соблюдения одного условия – живые должны были регулярно обеспечивать умерших пищей. Если живые перестали совершать шраддха, то душа покидала свое жилище, превращалась в блуждающий дух и причиняла страдания живым. Таким образом, маны были богами только до тех пор, пока живые совершали обряды и поклонялись им.

Такие же представления были у греков и римлян. Если умерший лишался подношений, он немедленно покидал могилу, становился блуждающим духом, и в ночной тишине слышались его стоны. Он упрекал живых в несоблюдении ритуалов, стремился наказать их, насылая болезни и поражая бесплодием землю. Одним словом, он не давал живым покоя до тех пор, пока они не начинали опять приносить подношения на могилу. Жертвоприношения возвращали блуждающий дух в могилу, возвращали ему покой и божественные свойства. Между человеком и усопшим восстанавливался мир¹⁰.

Если об усопшем забывали, он становился злым духом, в то время как почитаемый покойник делался богом-покровителем. Он любил тех, кто приносил ему пищу. Он продолжал принимать участие в делах живых, защищал их и зачастую играл важную роль. Он, хотя и умерший, знал, как быть сильным и деятельным. К нему обращались с просьбами, просили поддержки, добивались расположения. Встречая на пути могилы, останавливались и говорили: «Подземный бог, будь милостив ко мне».

О могуществе, приписываемом древними народами умершим, можно судить по молитве, с которой Электра обращается к душе своего отца: «Сжалься надо мной и над моим братом Орестом; верни его в эту страну, услышь мою молитву, о мой отец, удовлетвори мои просьбы, принимая эти подношения». Судя по следующим словам Электры, эти могущественные божества оказывали не только материальную поддержку: «Не дай мне сделаться такой, какова моя мать; сохрани в смирении мое сердце, в чистоте мои руки». Так и индус просил манов о том, чтобы в его семье увеличилось число хороших людей, которые бы заботились об умерших.

Эти человеческие души, возводимые после смерти в ранг божества, назывались у греков демонами. Латины называли их ларвами, манами, гениями. Апулей говорит, что наши предки думали, что «люди становятся ларами, если жили добродетельно; лемурами, или ларвами, если жили порочно; богами же манами называются те, о которых с точностью неизвестно, были ли они добродетельны или порочны»¹¹.

В другом месте находим: «Наши предки считали, что гений и лар одно и то же существо», а по словам Цицерона, «тех, кого греки называют демонами, мы называем ларами».

Религия мертвых является, по всей видимости, самой древней из всех верований человеческой расы. Люди обожествили умерших до того, как создали и возвеличили Индру и Зевса. Умершие внушали им страх, они обращались к ним с молитвами. Возможно, тогда и зародилось религиозное чувство. При виде смерти у человека впервые мелькнула мысль о сверхъестественном и появилась надежда на то, что находилось вне пределов видимого. Смерть стала первой тайной, указавшей человеку путь к другим тайнам. Она переключила его мысли с видимого на невидимое, с преходящего на вечное, от смертного к божественному.

Глава 3
СВЯЩЕННЫЙ ОГОНЬ

В доме каждого грека и римлянина был алтарь, на котором обязательно лежало несколько горячих углей и кучка золы¹².

Для хозяина дома поддержание днем и ночью огня было священной обязанностью. Горе тому дому, где он погаснет! Каждый вечер угли покрывались золой, чтобы сохранить их тлеющими до утра. Проснувшись, каждый прежде всего старался оживить этот огонь, подложив сухие щепки. Огонь на алтаре переставал гореть только тогда, когда погибала вся семья; угасший очаг и угасшая семья – у древних эти выражения были синонимами.

Не вызывает сомнений, что обычай поддержания неугасимого огня на алтаре соответствовал какому-то древнему верованию. Правила и обряды, связанные с этим обычаем, показывают, что этому обычаю придавалось большое значение. Не все породы деревьев разрешалось использовать для поддержания огня; различались породы деревьев, предназначенные для этой цели, и «нечестивые» породы деревьев.

Существовало требование, согласно которому огонь всегда должен оставаться чистым; в буквальном смысле это означало, что в него нельзя бросать ничего грязного, а в переносном – что перед этим огнем нельзя совершать никаких недостойных дел. Один день в году – у римлян это было 1 марта – каждая семья должна была погасить священный огонь и сразу же зажечь новый. Получение нового огня было связано с точным соблюдением соответствующего обряда. Особо подчеркивалось, что для получения огня нельзя использовать кремень и железо; искры, высекаемые при ударах железа о кремень, не давали «чистого» огня. Священный огонь зажигался только от сфокусированных солнечных лучей. Кроме того, разрешалось получать огонь посредством трения двух кусочков специальных пород дерева. Требования к исполнению ритуала достаточно ясно доказывают, что это был не просто процесс добывания и сохранения приносящего пользу и радость огня; древние люди видели в огне, горящем на алтаре, нечто особенное.

Этот огонь был чем-то вроде божества; ему поклонялись, создав самый настоящий культ огня. Его одаривали тем, что, по мнению древних, могло понравиться богу: цветами, фруктами, благовониями, вином. Его считали могущественным, а потому просили покровительства. К нему обращались с горячими молитвами в надежде обрести то, в чем всегда нуждался человек, – здоровье, счастье и богатство. В одной из молитв, дошедших до нас в собрании орфических гимнов, говорится следующее: «Сделай нас вечно процветающими, вечно счастливыми, о огонь; о ты, вечный, прекрасный, всегда юный, ты, питающий нас, прими благосклонно наши подношения и одари нас в ответ счастьем и здоровьем».

Итак, люди видели в огне благодетельного бога, который помогал выжить, богатого бога, который не скупился на дары, сильного бога, оберегавшего дом и семью. В минуту опасности к огню устремлялись в поисках убежища. Когда враги захватили город и ворвались во дворец, Гекуба, увидев Приама в доспехах, сказала: «Что за умысел страшный это оружие взять тебя заставил? Нет, не в таком подкрепленье, увы, не в таких ратоборцах время нуждается! <…> Так отойди же сюда! Защитит нас жертвенник этот, или же вместе умрем». И, промолвив, она привлекает старца к себе и сажает его в укрытье священном»¹³.

Алкеста, пожертвовавшая собой ради спасения мужа, чувствуя, как из нее уходит жизнь, подходит к алтарю и обращается к жертвенному огню с мольбой: «Богиня, меня Аид в свой темный дом берет. И я теперь в последний раз припала к тебе: храни моих сирот, молю. Ты сыну дай жену по мысли, мужа дай дочери достойного, и пусть не так, как мать, без времени, а в счастье, свершивши путь житейский и вкусив его услад, в земле почиют отчей»¹⁴.

Если случалась беда, человек, обращаясь к жертвенному огню, засыпал его упреками, но в удачные дни он благодарил огонь. Воин, вернувшийся с поля брани, благодарил огонь за то, что тот позволил ему избежать опасностей. Эсхил рассказывает о возвращении Агамемнона из Трои, счастливого, покрывшего себя славой. Но первым делом он идет благодарить за это не Юпитера, он идет не в храм, чтобы излить там свою радость и благодарность, а в свой дом к алтарю, где приносит благодарственное жертвоприношение. «Теперь в покои, к очагу проследуем и первым делом воздадим богам хвалу. Они нас охраняли, привели они. Пускай и здесь победа нам сопутствует»¹⁵.

Человек никогда не выходил из дома, не обратившись с молитвой к огню. По возвращении, прежде чем обнять жену и детей, он обращался с молитвой к огню, горящему на алтаре.

Жертвенный огонь был семейным богом. Его культ был весьма простым. Первое правило заключалось в том, что на алтаре должны были постоянно находиться тлеющие угли; если угасал огонь, то угасал и бог. Ежедневно в определенные часы в огонь подкладывали сухие травы и щепки, и бог являл свое присутствие в ярком пламени. Ему приносили жертвы, чтобы поддерживать священный огонь, то есть питать и давать возможность развиваться богу. Именно по этой причине в огонь в первую очередь подкладывали дерево, затем поливали алтарь вином – легко воспламеняющимся греческим вином, оливковым маслом или жиром жертвенных животных. Бог принимал и поглощал эти жертвы. Сияя от удовольствия, он поднимался над алтарем и своим сиянием освещал тех, кто ему поклонялся. В этот момент человек обращался к нему, и молитва исходила из его сердца.

Прием пищи семьей был религиозным актом. Бог сидел во главе стола. Это он выпекал хлеб и готовил еду, поэтому к нему обращались молитвы перед началом и по окончании трапезы. Прежде чем приступить к еде, на алтарь возлагали «первые плоды»¹⁶.

Никто не сомневался в присутствии бога, в том, что он съест и выпьет все, что ему предложили. Разве не разгорался ярче огонь, получив свою порцию пищи? Таким образом человек разделял трапезу с богом. Это был священный ритуал, с помощью которого человек общался с богом. С течением времени древние верования забылись, но еще долго оставались обычаи и обряды, без которых не мог обойтись даже неверующий человек. Гораций, Овидий, Петроний ужинали перед очагом, совершали возлияния вина и обращали молитвы к огню¹⁷.

Культ священного огня исповедовали не только жители Греции и Италии. Мы находим этот культ и на Востоке. «Законы Ману», в том виде, в котором они дошли до нас, представляют сформировавшийся культ Брахмы, однако они сохранили свидетельства о более древней религии – культе священного огня, который культ Брахмы отодвинул на второй план, но не смог полностью уничтожить. Брахман (или брамин) поддерживает негасимый огонь, ежедневно утром и вечером подпитывая его щепками; как и у греков, дерево может быть только определенной породы. Греки и италийцы возливали на алтарь вино, а индусы хмельной напиток под названием «сома»¹⁸

Прием пищи тоже являлся священнодействием, и связанные с ним ритуалы описаны в «Законах Ману». Индусы, как и греки, обращались с молитвой к огню; ему предлагались «первые плоды». В «Законах Ману» написано: «Дважды рожденный (брахман), поддерживающий священный огонь, не принеся жертвы новым зерном и животными, пусть не вкушает новую пищу из зерна или мяса, если он желает прожить долгую жизнь, ибо его огни, не будучи почтены новым (зерном) и приношением животных, жаждущие нового зерна и мяса, стараются присвоить (его) жизненные силы». Индусы, как греки и латины, считали, что боги жаждут не только почестей и уважения, но и пищи и напитков. Человек верил, что должен утолять их голод и жажду, если хочет избежать гнева богов.

Индийский бог огня носил имя Агни. Почти все книги Ригведы начинаются с гимнов Агни. Огонь у индусов, как и у греков, покровительствующее божество. «О Агни, ты жизненная сила, ты наш защитник… Защити от обмана безбожника! Защити от вредящего или желающего убить… За подношения и восхваления дай нам славу и богатство… О Агни, мудрый защитник и наш отец… Мы хотим, о Агни, почитать тебя гимнами, жертвенными возлияниями. Для нас возбуди богатство, состоящее из всего желанного! Нас надели всеми благами! <…> Тебе мы обязаны жизнью, мы твоя семья…» К Агни обращался человек с просьбой об урожае: «Сделай так, чтобы земля всегда была щедрой». У Агни человек просил здоровья: «О Агни, дай мне долго наслаждаться жизнью и приблизиться к старости, как солнце к закату». К Агни даже взывали о мудрости: «О Агни, ты наставляешь на истинный путь человека, который блуждал в потемках… Если мы совершим грех, если удалимся от тебя, прости нас». Огонь в очаге, как и в Греции, был чистым; запрещалось бросать в огонь грязное и даже греть над ним ноги. Как и в Греции, человек, совершивший проступок, не имел права приближаться к очагу до тех пор, пока не искупит вину.

Убедительным доказательством того, что эти верования восходят к глубокой древности, служит факт их одновременного существования у народов, живших на берегах Средиземного моря, и у обитателей полуострова Индостан. Конечно, ни греки не заимствовали эту религию у индусов, ни индусы не заимствовали ее у греков. Однако греки, италийцы (латины) и индусы принадлежали к одной расе; их предки в глубокой древности вместе жили на территории Центральной Азии. Именно там зародились эти верования и возникли связанные с ними обряды. Поклонение священному огню относится к тем далеким временам, когда не было ни греков, ни италийцев, ни индусов, а были только арии. Когда племена разделились, то каждый народ унес этот культ с собой: одни на берега Ганга, другие на побережье Средиземного моря. Позже одни из этих разделившихся народов, полностью утративших связь друг с другом, стали поклоняться Брахме, другие Зевсу, третьи Янусу; каждая общность создала своих богов, но все они сохранили, как древний завет, религию, выпестованную в общей колыбели их расы.

Если существование этого культа у всех индоевропейских народов не кажется достаточно убедительным доказательством его раннего происхождения, то можно найти другие доказательства, обратившись к религиозным ритуалам греков и римлян. Во всех жертвоприношениях, даже совершаемых в честь Зевса или Афины, с первой молитвой всегда обращались к огню. Все молитвы, обращенные к любому богу, начинались и заканчивались молитвой к огню. В Олимпии первая жертва, которую совершала вся Греция, приносилась очагу, а вторая Зевсу. Точно так же и в Риме первую молитву всегда обращали к Весте, которая является не чем иным, как священным огнем. Овидий пишет, что это божество занимало первое место в религиозных ритуалах. В гимнах Ригведы мы тоже находим, что прежде всех прочих богов надлежит обращаться к Агни. Его достойное почитания имя произносится прежде имен всех бессмертных. «О Агни, только та жертва и тот обряд, который ты охватываешь со всех сторон, идут к богам». Таким образом, и во времена Овидия в Риме, и в Индии во времена брахманов огонь очага занимал главенствующее положение среди всех богов, но не потому, что Юпитер и Брахма не приобрели большого значения в религии, а потому, что люди помнили, что священный огонь старше остальных богов. На протяжении многих столетий огонь занимал первое место в религиозных ритуалах, и новые, более значимые боги не могли оттеснить его с этого места.

Религиозные представления с веками подвергались изменениям. Когда у народов Греции и Италии вошло в привычку представлять богов в качестве личностей, придавая им человеческий образ и наделяя каждого собственным именем, древний культ огня подчинился общему правилу, по которому в этот период человеческий разум перекраивал религию. Алтарь священного огня был персонифицирован. Его назвали Vesta – Веста; в общем древнем языке это слово означало не что иное, как алтарь. Как это часто бывает, имя нарицательное превратилось в имя собственное. Постепенно сложилась легенда. Божество стали представлять в образе женщины, поскольку слово, обозначавшее алтарь, было женского рода. Затем появились статуи, изображавшие богиню, но так никогда и не изгладились следы первоначального верования, согласно которому это божество было огнем, горевшим на алтаре. Сам Овидий был вынужден признать, что Веста «живое пламя». «Помни, что Веста – не что иное, как пламя живое, а из огня никогда не возникают тела»¹⁹

Если сравнить культ священного огня с культом мертвых, то между ними обнаружится тесная взаимосвязь.

В первую очередь следует отметить, что огонь, который поддерживали на очаге, не был в представлении человека вещественным по своей природе. Люди видели в нем не просто физическое явление, согревающее или сжигающее, изменяющее тела, плавящее металлы и являющееся могучим орудием человеческой деятельности. Священный огонь совершенно иной по своей природе. Это чистый огонь, который можно получить исключительно при выполнении определенных ритуалов, и для его поддержания разрешалось использовать только специальные породы дерева. Это девственный огонь, который не допускал разнополого союза. У этого огня просили не только богатства и здоровья, но и чистого сердца, умеренности во всем и мудрости. «Сделай нас богатыми и процветающими, – говорится в одном орфическом гимне, – сделай нас также мудрыми и целомудренными». Огонь очага, следовательно, является своего рода нравственным существом; он освещает, согревает, готовит пищу, но в то же время обладает мышлением и совестью. Он осведомлен о людских обязанностях и следит за их выполнением. О нем можно говорить как о человеке, поскольку у него, как и у человека, двойственная природа. В физическом аспекте – он светится, движется, живет, обеспечивает достаток, готовит пищу, питает тело; в нравственном аспекте – он наделен чувствами и привязанностями, очищает и питает человеческую душу, наставляет на путь добра. Он одновременно является источником богатства, здоровья и нравственности. Это воистину бог человеческой природы. Позже, когда этот культ был оттеснен на второй план Брахмой и Зевсом, огонь очага по-прежнему оставался для человека самым понятным божеством. Он стал посредником между человеком и богами физической природы, на него была возложена обязанность возносить небесам молитвы и жертвоприношения и приносить оттуда людям божественные милости. Позже из мифа священного огня возникла великая Веста, богиня-девственница. Она не олицетворяла ни плодородие, ни могущество; она стала олицетворением порядка, но не строгого, чисто математического порядка, категорического и непреложного закона, который издавна был замечен среди явлений физической природы. Она стала нравственным порядком. Весту представляли в виде некой мировой души, упорядочивающей движение различных миров, подобно тому, как человеческая душа управляет нашими органами.

Таким образом, за всем этим прослеживается мыслительная деятельность древнейших поколений. Суть этого культа вне физической природы, она кроется в том таинственном мире, имя которому – человек.

Это возвращает нас к культу мертвых. Оба культа уходят корнями в глубокую древность и связаны настолько тесно, что древние свели их в одну религию. Перемешались между собой демоны домашнего очага, герои, лары. Согласно Плавту и Колумелу, в обиходе не проводилось различий между очагом и домашним ларом, а во времена Цицерона не было различий ни между огнем очага и пенатами, ни между пенатами и ларами. Сервий пишет: «Древние олицетворяли очаг с ларами», а Вергилий, не видя разницы, пишет то «очаг», то «пенаты». В «Энеиде» Гектор говорит Энею: «Троя вручает тебе пенатов своих и святыни: в спутники судеб твоих ты возьми их, стены найди им, ибо, объехав моря, ты воздвигнешь город великий». Вымолвив так, своею рукой выносит он Весту, вечный огонь и повязки ее из священных убежищ»²⁰

Эней, взывая к тем же богам, называет их пенатами, ларами и Вестой.

Мы уже выяснили, что те, кого древние люди называли ларами или героями, были душами умерших, которым приписывалось сверхчеловеческое божественное могущество. Воспоминание об умершем всегда было связано с огнем очага. Поклоняясь одному, нельзя было забывать о другом. Они были связаны в почитании и в молитвах. Потомки, говоря об очаге, вспоминали имена предков. Так Орест, обращаясь к сестре, призывает ее вернуться к древнему очагу Пелопса, а Асканий, сын Энея, говоря о священном огне, называет его ларом Ассарака, словно видит в этом огне душу своего предка: «Молю вас Весты седой очагом, Ассарака ларом, святыней наших пенатов».

Латинский грамматик Сервий, обладавший глубокими познаниями, особенно по древнеримским государственным и религиозным древностям, греческой и италийской мифологии, истории старинного латинского языка, пишет, что в глубокой древности существовал обычай хоронить умерших в их домах, и добавляет, что «благодаря этому обычаю ларам и пенатам поклонялись в доме». Эта фраза дает ясное представление о связи между культом мертвых и культом огня домашнего очага. Можно предположить, что поначалу домашний очаг был символом культа мертвых, под каменным очагом покоился предок, и в его честь был зажжен огонь. Этот огонь поддерживал в нем жизнь и олицетворял его душу.

Это не более чем догадка, ведь у нас нет никаких доказательств. Зато доподлинно известно, что древние племена, из которых вышли греки и римляне, поклонявшиеся умершим и огню очага, исповедовали религию, нашедшую богов не в явлениях природы, а в самом человеке. Объектом поклонения была некая невидимая, находящаяся в нас самих, духовная сила, которая оживляет наши тела и управляет ими.

Через какое-то время эта религия стала утрачивать власть над душой; и, хотя ее власть постепенно ослабевает, но все-таки полностью не исчезает. Современница первых веков арийской расы, эта древнейшая религия так глубоко укоренилась в душе человека, что «даже блестящая религия лучезарного греческого Олимпа была не в силах искоренить ее; для этого понадобилось христианство». Вскоре мы увидим, какое огромное влияние оказала эта религия на социальные институты древности. Эта религия возникла в те далекие времена, когда индоевропейская раса только приступила к формированию институтов и определила направление развития народов.

Глава 4
ДОМАШНЯЯ РЕЛИГИЯ

Не следует думать, что эта древняя религия была похожа на те религии, которые возникли на более высоких ступенях развития цивилизации. Изучение многовековой истории человечества показало, что люди готовы признать любую религиозную доктрину только при соблюдении двух условий. Во-первых, бог должен быть один, и, во-вторых, религия должна охватывать все классы общества без исключения, быть доступной каждому человеку. Примитивная религия не соблюдала этих условий. Она не только не давала людям возможности поклоняться единому богу, но и сами боги не принимали поклонения всех людей. Они не являлись богами всего рода человеческого. Они даже не были похожи ни на Брахму, который, по крайней мере, был богом большой касты, ни на Зевса, являвшегося богом целого народа. В примитивной религии каждая семья могла почитать своего бога. Религия была исключительно домашней, семейной.

Необходимо уяснить этот важный момент, иначе будет сложно понять тесную связь, существовавшую между древними верованиями и укладом греческой и римской семьи.

Культ мертвых никоим образом не походил на почитание христианами святых. Одно из первых правил этого культа заключалось в том, что каждая семья могла поклоняться только тем умершим, кто являлся ее родственниками по крови. Только ближайший родственник должен был неукоснительно соблюдать погребальный обряд. Что касается ритуала жертвенных подношений, происходившего в установленные дни, то присутствовать могли только члены семьи; категорически исключалось присутствие посторонних лиц. Считалось, что умерший принимает подношения только из рук родственников и хочет, чтобы его почитали только потомки. Присутствие посторонних, не являвшихся членами семьи, нарушало покой манов. По этой причине посторонним было запрещено подходить к могиле. Человек, даже случайно коснувшийся ногой могилы, должен был умилостивить усопшего и очистить себя, поскольку подобный поступок считался нечестивым. Слово, которым древние обозначали культ мертвых (латины называли его paternare), свидетельствует о патриархальном укладе семьи. Отец, единственный истолкователь своей религии и единственный верховный жрец своей семьи, мог обучать ей только своего сына. Культ мертвых был не чем иным, как культом предков²¹

Нам совершенно ясно, что Лукиан высмеивал суеверия своих современников, когда говорил, что после смерти человек, не оставивший сына, не будет получать подношений, а значит, обречен на вечный голод.

В Индии, как и в Греции, подношения умершему могли делать только прямые потомки. У индусов постороннему, даже если это был друг, запрещалось присутствовать на поминальной трапезе. Закон был столь суров относительно подношений, которые должны делать только ближайшие родственники, что даже выдвигалось предположение, будто маны часто обращались с такой просьбой: «Пусть один за другим родятся в нашем роду сыновья, которые во все времена смогут предлагать нам рис, сваренный на молоке, с медом и маслом»²²

Из этого следует, что в Греции и Риме, как и в Индии, на сына была возложена обязанность совершать возлияния и приносить жертвы манам отца и всем предкам. Пренебрежение сыновним долгом считалось проявлением непочтительности, самым тяжелым проступком, какой мог совершить человек, поскольку несоблюдение культа сказывалось на всех умерших предках. Такое отношение приравнивалось к отцеубийству, причем помноженному на число всех умерших предков.

Но если жертвы всегда приносились в полном соответствии с установленным ритуалом, если еду приносили на могилу в назначенные дни, то умерший становился богом-покровителем.

Враждебно относившийся ко всем посторонним, он отгонял их от могилы и насылал болезни, если они все-таки подходили, но всегда с добротой и вниманием относился к членам своей семьи.

В каждой семье между живыми и умершими происходил взаимный обмен добрыми услугами. Умерший предок получал от потомка поминальные подношения, то есть то единственное удовольствие, которое было доступно ему в загробной жизни. Живые не могли обходиться без умерших, а умершие без живых. Таким образом, между всеми поколениями одной семьи устанавливалась крепкая связь, которая навечно превращала их в неделимое целое.

У каждой семьи была своя могила, куда один за другим отправлялись на покой умершие члены семьи. Могила, как правило, находилась рядом с домом, недалеко от двери, с тем чтобы «сыновья, входя и выходя из дома, всегда могли обратиться к отцам с просьбой». Таким образом, умерший всегда оставался в кругу семьи; невидимый, он и после смерти был членом семьи, ее отцом. Бессмертный, счастливый, божественный, он продолжал принимать участие в делах и интересоваться всем, что происходило в земной жизни его семьи. Он знал нужды членов семьи и поддерживал их в минуту слабости, а рядом с тем, кто жил, трудился, кто, по древнему выражению, еще не выполнил жизненный долг, были советчики и помощники – его предки. В трудную минуту он прибегал к их мудрости; в горе просил у них утешения; он молил их о помощи в критические моменты и просил прощения за совершенные ошибки.

Сейчас нам трудно представить, как мог человек поклоняться отцу или своим предкам. Нам кажется неприемлемым с точки зрения религии делать из человека – бога. Нам почти так же трудно понять древние верования этих людей, как было бы им сложно представить себе нашу религию. Для них таинство рождения было тем же, чем для нас загадка мироздания. Глава родовой группы казался членам рода божественным существом, по этой причине они поклонялись своему предку. Они испытывали искреннее, очень сильное чувство по отношению к предкам, которое и легло в основу религии всех человеческих сообществ. Мы находим его у китайцев и у древних готов и скифов, у африканских племен и народов Нового Света²³

Священный огонь, тесно связанный с культом мертвых, отличался важным свойством – он являлся собственностью только одной семьи. Огонь олицетворял предков и не имел ничего общего с огнем другой семьи. Семейный огонь защищал только свою семью и отвергал посторонних. Вся эта религия заключалась в недрах дома. Не было публичных отправлений религиозных обрядов; наоборот, все религиозные церемонии совершались только в тесном семейном кругу. Очаг никогда не помещался вне дома, ни даже у наружной двери, где посторонний мог его слишком легко видеть. Греки всегда помещали очаг за оградой, защищавшей огонь от соприкосновения и даже от взоров посторонних. Римляне скрывали его во внутренней части дома. Все эти боги, очаг, лары, маны назывались священными, личными богами. Все обряды этой религии должны были совершаться в глубокой тайне; если религиозная церемония была замечена посторонним, то от одного его взгляда она считалась нарушенной и оскверненной.

Для домашней религии не существовало ни единых правил, ни общего ритуала. Каждая семья сама устанавливала свой культ и правила совершения обрядов. Отец был единовластным жрецом. Римские понтифики или афинские архонты могли поинтересоваться, соблюдает ли отец семьи религиозные обряды, но не имели права вносить изменения в установленный отцом ритуал. Suo quisque ritu sacrificia faciat – каждый совершает жертвоприношение по своему обряду. У каждой семьи были свои религиозные обряды, принадлежавшие только ей, свои молитвы и гимны. Отец, единственный толкователь религии и единственный жрец семьи, имел право обучать религии, но только своего сына. Обряды, молитвы, гимны, составлявшие основную часть домашней религии, были родовым наследием, священной собственностью семьи, которой ни с кем нельзя было делиться; строго запрещалось посвящать в нее посторонних. Это относится и к Индии. «Гимны, которые передал мне отец, укрепляют меня против врагов», – говорит брахман.

Таким образом, религиозными центрами были не храмы, а жилища; у каждого дома был свой бог; каждый бог покровительствовал только одной семье и был богом только в одном доме. У нас нет достаточных оснований считать, что эта религия придумана человеком, обладавшим сильным воображением, или кастой жрецов. Она спонтанно зародилась в умах людей, ее истоки кроются в семье; каждая семья создавала собственных богов.

Эта религия могла передаваться только внутри семьи. Отец, давая жизнь сыну, одновременно передавал ему свою веру, культ, право поддерживать священный огонь, совершать поминальные приношения, произносить молитвы. Рождение устанавливало таинственную связь между младенцем, вышедшим в жизнь, и всеми семейными богами. Семьей родившегося ребенка были боги, в его жилах текла их кровь. С момента рождения ребенок получал право поклоняться богам и приносить им жертвы. Когда наступал его смертный час, он, обожествленный смертью, причислялся к богам своей семьи и становился объектом поклонения.

Однако следует отметить, что особенность домашней религии заключалась в том, что она передавалась только от мужчины к мужчине.

Это происходило, безусловно, от представления древних о том, что зарождение новой жизни связано исключительно с мужчиной. Отголоски этой древнейшей веры, отраженной в Ведах, мы находим в греческих и римских законах. По мнению древних, производительная сила заключалась исключительно в отце. Только отец обладал знанием таинства рождения и мог передать искру жизни. Следствием этого представления стало правило передавать «домашнюю религию от мужчины к мужчине и допускать к участию в ней женщину только через посредство отца или мужа, отсюда произошло и то, наконец, что по смерти она не имела равной доли с мужчиной в культе и жертвенных приношениях».

Дальше мы рассмотрим важные последствия этого представления древних, оказавшего влияние на закон о праве собственности и строй семьи.

Часть вторая
СЕМЬЯ

Глава 1
РЕЛИГИЯ ЗАЛОЖИЛА ОСНОВЫ ДРЕВНЕЙ СЕМЬИ

Если мы мысленно перенесемся в далекие времена, то увидим в каждом доме алтарь, вокруг которого собиралась вся семья. Члены семьи встречали каждое утро молитвой, обращенной к священному огню, а вечером, собравшись у алтаря, возносили огню последнюю молитву. Днем они садились у огня, но, прежде чем приступить к трапезе, читали молитвы и совершали возлияния. Все религиозные обряды сопровождались гимнами, унаследованными от отцов, которые вся семья пела хором.

Рядом с домом находилась семейная могила – второй дом семьи. В ней вместе покоились несколько поколений предков; смерть не разлучала их. Они вместе жили в загробном мире, продолжая составлять одну неделимую семью²⁴

Лишь небольшое расстояние, каких-нибудь несколько шагов, отделяет дом от могилы, живых членов семьи от умерших. В определенные дни, которые в каждой семье устанавливались в зависимости от ее домашней религии, живые, собравшись у могилы предков, совершали возлияния молока и вина, выкладывали на могилу хлеб и фрукты, сжигали жертву. Взамен они просили предков, называя их богами, оказать покровительство, ниспослать плодородие полям, даровать процветание дому.

Но одно только рождение детей не являлось основой древней семьи. Дело в том, что сестра не имела тех же прав, что брат; освободившийся от родительской опеки сын и вышедшая замуж дочь уже не являлись членами семьи. И наконец, в подтверждение сказанного, существовало несколько существенных условий в греческом и римском законодательстве, которые мы рассмотрим дальше.

Естественное чувство привязанности тоже не служило основой древней семьи; греческое и римское право не принимало в расчет это чувство. Отец мог испытывать нежные чувства к дочери, но не имел права делать ее своей наследницей. Законы наследования, то есть те законы, которые наиболее ярко отражают представления древних людей о семье, находятся в явном противоречии и с продолжением рода, и с чувством естественной привязанности²⁵

Историки, изучающие римское право, справедливо отметив, что ни факт рождения, ни родственные привязанности не служат фундаментом римской семьи, приходят к выводу, что в основе семьи лежит власть отца или мужа. На этом основании они создают первую структуру власти, но не объясняют, каким образом была учреждена эта власть, разве только благодаря превосходству силы мужа над женой и отца над детьми. Но мы жестоко ошибемся, если решим, что в основании права лежала сила. Дальше мы увидим, что родительская и супружеская власть были не первопричиной, а следствием, вытекающим из религии. Следовательно, превосходство в силе не было основой древней семьи.

То, что соединяло членов древней семьи, было нечто более могущественное, чем рождение, чем чувство, чем физическая сила, – это религия очага и предков. Религия формирует семью, делая ее единым организмом и в этой земной жизни, и в будущей, загробной. Древняя семья была скорее религиозным, а не родственным сообществом. Чуть позже мы узнаем, что женщина входила в семью только потому, что священный обряд брака посвящал ее в культ; что сын переставал считаться членом семьи, если он отказывался от культа или освобождался от родительской опеки, в то время как усыновленный, наоборот, делался истинным сыном, потому что, хотя его и не связывали с усыновившей семьей узы крови, соединяло нечто более важное – общность культа; что наследник, который отказывался принять культ наследователя, терял право наследства; и, наконец, родственные отношения и права на наследование устанавливались не в силу рождения, а в силу тех прав, установленных религией, которые член семьи имел на участие в культе. Конечно, не религия создала семью, но она, безусловно, диктовала семье свои правила, а потому строй древней семьи отличался от того, каким бы он был, если бы в основе его лежали естественные (родственные) чувства.

В древнегреческом языке есть слово, очень точно передающее смысл, который вкладывался в понятие «семья»; в переводе оно звучит как нечто, находящееся вокруг очага. Семья была группой людей, которым религия позволяла обращаться с молитвой к одному и тому же священному огню и приносить поминальные жертвы одним и тем же предкам.

Глава 2
БРАК

Судя по всему, первым институтом, созданным домашней религией, был брак.

Следует отметить, что культ священного огня и предков, передававшийся от мужчины к мужчине, тем не менее не принадлежал исключительно мужчинам: женщины тоже принимали участие в отправлении культа. Незамужняя дочь принимала участие в религиозных ритуалах, совершаемых отцом, а выйдя замуж – в ритуалах, совершаемых мужем.

Одного этого вполне достаточно, чтобы сделать вывод о характерной особенности супружеского союза древних народов. Жившие по соседству две семьи имели разных богов. В одной семье девушка с детства принимала участие в религиозных обрядах отца, возносила молитвы его священному огню, ежедневно совершала возлияния огню, в праздничные дни украшала алтарь цветочными гирляндами. Она молила огонь о покровительстве и благодарила его за благодеяния. Ее богом был отеческий очаг. Когда юноша из жившей рядом семьи просил ее в жены, то для девушки это был не просто переход из одного дома в другой, поскольку речь шла об изменении образа жизни. Выйдя замуж, она покидала отеческий очаг и начинала молиться семейному очагу мужа. Ей приходилось забыть о религии, известной с детства, принимать участие в других религиозных обрядах и произносить другие молитвы. Она должна была забыть о боге, знакомом с детства, и обращаться за покровительством к другому, неизвестному ей богу. Она не могла сохранять преданность одному, а почитать другого, поскольку в этой религии существовал непреложный закон: человек не мог молиться двум священным огням и двум группам предков. Выйдя замуж, женщина больше не имеет ничего общего с домашней религией отцов и приносит жертвы очагу своего мужа²⁶

Однако заключение брака было серьезным шагом не только для девушки, но и для юноши, поскольку только человек, рожденный у семейного очага, мог поклоняться священному огню этого очага, а будущая жена родилась у другого очага. Женившись, мужчина приводил к своему очагу чужую женщину, вместе с ней он совершал таинственный культ, объяснял ей значение ритуалов и слова молитв. Одним словом, делился тайнами родового наследия своей семьи. У него не было ничего драгоценнее этого наследия; эти боги, обряды, гимны, полученные от предков, охраняли его, обеспечивали богатством и приносили счастье. Но вместо того, чтобы пользоваться самому этой охраняющей силой, как дикарь своим идолом или амулетом, он делился этой силой с женщиной, ставшей его женой.

Постигая представления древних, мы начинаем понимать, какое большое значение они придавали супружескому союзу и почему столь необходимым было вмешательство религии. Действительно ли было столь необходимо проводить девушку через некий священный обряд для того, чтобы приобщить ее к новой религии? Не было ли это своего рода посвящением, необходимым для того, чтобы она стала жрицей нового священного огня, с которым не была связана с рождения?

Брак был тем священным ритуалом, который давал девушке возможность приобщиться к новой религии. Греческие и римские писатели, говоря о браке, по привычке использовали слово, обозначавшее религиозное действо. Поллукс²⁷живший во времена Марка Аврелия Антонина, пишет, что в древние времена вместо того, чтобы называть брак его собственным именем, гамос, его обычно обозначали словом телос, что означает «священная церемония», поскольку брак был преимущественно священным обрядом.

Но религия, освящавшая брак, не была религией Юпитера, Юноны или других богов Олимпа. Брачная церемония происходила не в храме; она совершалась дома и под покровительством домашних богов. Когда господствующее положение стала занимать религия небесных богов, с мольбой также обращались и к богам неба, и впоследствии даже вошло в обычай отправляться предварительно в храмы и приносить этим богам жертвы; это называлось приготовлением к браку. Но основная часть церемонии брака обязательно происходила перед домашним очагом.

У греков обряд бракосочетания состоял, если можно так выразиться, из трех действий. Первое совершалось перед очагом отца, третье у очага мужа, второе было переходом от одного очага к другому.

1. В родительском доме, в присутствии жениха, отец невесты, обычно в окружении всей семьи, приносил жертву. По окончании жертвоприношения он объявлял, произнося священную клятву, что отдает свою дочь в жены присутствующему здесь молодому человеку. Это было необходимо по той причине, что девушка не могла сразу перейти в другой дом, чтобы поклоняться очагу мужа, пока отец не отрешит ее от очага предков. Для того чтобы она могла принять новую религию, ее следовало освободить от всех обязательств перед семьей и религией ее предков.

2. Девушку переводят в дом мужа. Иногда муж сам сопровождает ее. В некоторых городах обязанность привести невесту в дом мужа лежала на одном из тех священнослужителей, которые назывались «вестниками». Обычно невесту сажали на колесницу; ее лицо закрывали покрывалом, на голову надевали венок. У нас еще будет случай убедиться, что венки использовались во всех религиозных церемониях. Невеста была в белом платье. Обязательным цветом одеяний всех участников религиозных обрядов был белый цвет. Процессию возглавлял человек с факелом, который назывался брачным. На всем протяжении пути участники свадебной церемонии пели священный гимн, в котором повторялось имя Гименей. Значение этого гимна было столь велико, что его название получила брачная церемония.

Невеста не может по собственному желанию войти в новый дом. Туда ее должен ввести новобрачный, притворившись, что насильно заставляет невесту войти в дом. Девушка должна была вырываться, взывать о помощи, а сопровождающие ее женщины делать вид, что изо всех сил пытаются помочь ей. В чем смысл этого обряда? Символизировал ли он скромность невесты? Маловероятно. Еще не наступил момент, когда следовало демонстрировать скромность, поскольку религиозная церемония начиналась в доме мужа. А может, этот обряд должен был подчеркнуть, что женщина, которая будет приносить жертвы новому очагу, не имеет на это права, что она пришла к чужому очагу не по собственной воле, а была насильно приведена хозяином дома? Как бы то ни было, но после борьбы, разыгранной участниками свадебной процессии, жених вносил невесту в дом на руках, внимательно следя за тем, чтобы ее ноги не коснулись порога.

Но все это лишь приготовление к началу церемонии. Само священнодействие происходит в доме.

Все входят в дом. Новобрачную подводят к домашнему богу. Ее окропляют очистительной водой. Она прикасается к священному огню. Произносятся молитвы. Затем новобрачные съедают вместе хлеб.

Эта совместная трапеза, которая начиналась и заканчивалась возлиянием и молитвой, устанавливала религиозную связь между супругами, служившую символом супружеского общения и общения супругов с домашними богами.

Обряд бракосочетания у римлян очень напоминал греческий обряд и тоже состоял из трех актов: traditio, deductio in domum, confarreatio.

1. Tradition. Девушка покидает очаг предков. Поскольку она связана с домашним очагом не по праву рождения, а исключительно через отца семейства, только отец своей властью может отрешить ее от семейного очага. Таким образом, tradition – это обязательная церемония.

2. Deductio in domum. Девушку ведут в дом жениха. Как в Греции, ее лицо закрыто покрывалом, на голове венок, а во главе шествия несут свадебный факел. Члены процессии поют древний религиозный гимн. Со временем изменения, происходившие с верой и языком, повлекли за собой изменение слов гимна, но священный рефрен не подвергся изменениям. Этим рефреном было слово Talassie – Талассий²⁸значение которого было не более понятно римлянам времен Горация, чем грекам значение слова Гименей, и которое, по всей видимости, составляло священную и неприкосновенную часть древней молитвы.

Свадебная процессия останавливалась перед домом новобрачного. Невесте подавали огонь и воду. Огонь – символ домашнего бога, вода – очистительная вода, служившая семье во время проведения всех религиозных священнодействий. Прежде чем ввести невесту в дом, разыгрывалось, как и в Греции, ее насильственное похищение. Жених должен был на руках аккуратно, чтобы ее ноги не коснулись порога, внести невесту в дом.

3. Confarreatio. Новобрачную подводят к очагу, туда, где вокруг священного огня расположились пенаты, все домашние боги, и где находятся изображения предков. Новобрачные, как и в Греции, приносят жертву, совершают возлияние, произносят молитвы и вместе съедают хлеб из пшеничной муки (panis farreus).

Этот хлеб, съеденный новобрачными сообща между чтением молитв на глазах семейного бога, и являлся тем обрядом, который соединял в священном союзе мужа и жену. С этого момента они соединялись в одном культе. У жены были те же боги, те же обряды, те же молитвы и те же праздники, что и у мужа. Отсюда происходит то древнее определение брака, данное Модестином²⁹которое сохранили для нас правоведы: conjunctio maris et feminae, consortium omnis vitae, divini et humani juris communicatio (союз мужа и жены, объединение всей жизни, общность божественного и человеческого права).

Это значит, что жена принимает религию мужа, та самая жена, которую, по выражению Платона, сами боги ввели в дом мужа.

Кроме того, женщина, вступившая в брак, поклоняется умершим, но уже не своим предкам она приносит поминальные жертвы. Теперь она лишена этого права. Брак окончательно отрешил ее от семьи, уничтожил все религиозные отношения с прежней семьей. Теперь она приносит жертвы предкам своего мужа, поскольку стала членом его семьи, а значит, его предки являются теперь ее предками. Брак становится для женщины вторым рождением; теперь она дочь своего мужа. Как говорят юристы – filiae loco (на положении дочери). Нельзя принадлежать ни двум семьям, ни двум религиям; жена всецело принадлежит семье мужа и его религии. Позже мы рассмотрим, какое отражение нашел этот закон в праве наследования.

Институт священного брака индоевропейской расы был таким же древним, как домашняя религия, поскольку они не могли существовать друг без друга. Религия учила человека, что супружеский союз – нечто большее чем отношение полов и мимолетная связь и соединял супругов крепкими узами одного и того же культа, одной и той же веры. Кроме того, церемония брака была столь торжественной и порождала столь серьезные последствия, что нет ничего удивительного в том, что в те далекие времена мужчины считали возможным иметь только одну жену. Эта религия не допускала полигамии (многоженства).

Понятно, что подобный брак был нерасторжимым и развод был практически невозможен. Римское право позволяло расторгнуть брак, заключенный в форме coemptio или usus³⁰.

Но расторжение религиозного брака, confarreatio, допускалось в редчайших случаях³¹.

Для расторжения этого брака требовалось выполнение священной церемонии, поскольку только религия могла разорвать те узы, которыми она соединила супругов. Церемония расторжения confarreatio называется diffarreatio. Пожелавшие развестись супруги в последний раз представали перед домашним очагом в присутствии жреца и свидетелей. Супругам, как и в день заключения брака, подавали хлеб из пшеничной муки. Но вместо того, чтобы разделить хлеб между собой, супруги отказывались принять его. Затем, вместо молитв, они произносили резкие, злобные, грубые слова, что-то вроде проклятий, с помощью которых жена отрекалась от культа и богов мужа. С этого момента религиозные узы были разорваны. У бывших супругов не было теперь ни общего культа, ни общих интересов. Брак считался расторгнутым.

Глава 3
ЗАПРЕЩЕНИЕ БЕЗБРАЧИЯ. РАСТОРЖЕНИЕ БРАКА В СЛУЧАЕ БЕСПЛОДИЯ. НЕРАВЕНСТВО МЕЖДУ СЫНОМ И ДОЧЕРЬЮ

Верования, связанные с умершими, и культ мертвых оказали влияние на формирование древней семьи и заложили большую часть правил, связанных с семейными отношениями. Мы уже говорили о том, что умерший считался существом божественным и блаженным, но только в том случае, если живые продолжали регулярно приносить ему поминальную пищу. Если об умершем забывали, то он превращался в несчастного, злобного демона. Когда у древних людей только началось складываться представление о будущей жизни, они не думали о наградах и наказаниях. Они считали, что счастье умершего зависит не от того, какую жизнь он вел во время земного существования, а от отношения к нему живых потомков. Именно поэтому отец ждал от своих родных поминальных подношений, которые должны были обеспечить его манам покой и блаженство.

Это убеждение было основополагающим принципом семейного закона древних народов. Отсюда следовало правило, что в каждой семье должны сменяться поколения за поколениями, не давая угаснуть семейному роду, чтобы потомки могли ухаживать за умершими. В могиле, где продолжалась жизнь, умершие беспокоились только об одном – чтобы не угас их род. Они думали только о том, чтобы на земле всегда был мужчина, родственный им по крови, который мог бы приносить им на могилу поминальные жертвы. Индусы верили, что умершие непрерывно повторяют: «Пусть родятся в нашем потомстве сыновья, которые будут приносить нам рис, молоко и мед». «Предки падут, лишившись поминальных приношений пищи и воды»³².

Пресечение рода, говорили индусы, приводит к уничтожению религии этого рода, и у предков, лишенных приношений, начинается несчастливая жизнь. Народы Греции и Италии долгое время имели такие же представления. Хотя в дошедших до нас письменных источниках мы не находим достаточно ясно выраженных взглядов, как в древних восточных книгах, но их законы достаточно определенно свидетельствуют об их древних верованиях. В Афинах закон возлагал на главного судью города обязанность следить за тем, чтобы не угасала ни одна семья. Точно так же и римский закон был направлен на сохранение семьи. В речи одного афинского оратора говорится, что нет человека, который, зная, что когда-то умрет, столь мало думал о себе, что смог бы оставить семью без потомков, поскольку в этом случае некому было бы воздавать ему все необходимые умершему почести. По этой причине каждый был заинтересован в том, чтобы оставить после себя сына, поскольку от него зависело блаженное бессмертие умершего. Кроме того, это был долг и по отношению к умершим предкам, так как их счастье длилось до тех пор, пока существовала семья. Согласно «Законам Ману» старший сын является тем, «кто рожден для выполнения долга».

Здесь мы коснулись одной из наиболее примечательных особенностей древней семьи. Религия, заложившая фундамент семьи, выдвинула требование о ее вечном существовании.

Если пресекался род, то исчезал его домашний культ. Мы должны составить представление об этих семьях в те времена, когда еще не изменились верования. У каждой семьи была своя религия, свои боги и свято соблюдаемый долг. Благочестивая семья более всего боялась пресечения рода, поскольку в этом случае исчезала семейная религия, угасал священный огонь и все умершие предки предавались забвению и обрекались на вечное страдание. Продолжение рода, а значит, и семейного культа имело первостепенное значение.

В силу подобных взглядов безбрачие являлось непочтительностью и горем. Непочтительностью потому, что тот, кто отказался от брака, подвергал опасности блаженное существование семейных манов, а горем, поскольку человек, не вступивший в брак, после смерти лишался поклонения и не мог познать, чем «наслаждаются маны». И для него самого, и для его предков это было своего рода проклятием.

Можно легко допустить, что долгое время этой веры, в отсутствие законов, было вполне достаточно, чтобы не допускать безбрачия. Но похоже, с появлением законов, безбрачие сразу отнесли к разряду правонарушений, достойных наказания. Дионисий Галикарнасский, исследовавший историю Рима с древнейших времен, утверждает, что обнаружил древний закон, обязывающий жениться молодых людей. «Древний закон предписывал, чтобы всякий гражданин был женат и воспитывал всех своих детей»³³.

Трактат Цицерона «О законах», написанный в форме диалога, содержит закон, запрещавший безбрачие. В Спарте³⁴ согласно законам Ликурга³⁵ неженатый мужчина лишался гражданских прав.

Из многочисленных историй известно, что, когда безбрачие перестало преследоваться в законодательном порядке, древний обычай в отношении безбрачия продолжал существовать. Согласно Поллуксу, во многих греческих городах закон предусматривал наказание за безбрачие как за совершенное преступление, что находилось в соответствии с древними верованиями: человек не принадлежал себе – он принадлежал семье. Он не случайно родился; его произвели на свет для продолжения культа, и он не имел права уйти из жизни, не удостоверившись, что культ будет продолжаться после его смерти.

Но было недостаточно просто родить сына. Сын, которому предстояло стать продолжателем домашней религии, должен был являться ребенком, родившимся в результате заключения религиозного брака. Незаконнорожденный, внебрачный сын, тот, кого римляне называли spurius, не мог исполнять той роли, которую религия отводила сыну. Фактически сами по себе узы крови не являлись определяющим фактором при создании семьи; членов семьи должен был связывать общий культ. Таким образом, сын, рожденный от женщины, не связанной с культом мужа брачной церемонией, не мог принимать участие в культе отца. Он не имел права совершать поминальные приношения и не мог быть продолжателем семьи. Дальше мы увидим, что по этой же причине он не имел прав на наследство.

Итак, брак был обязателен, но целью его было не получение удовольствий, его основной задачей не было соединение двоих людей, которые испытывали взаимное влечение и желали вместе пройти через испытания, уготованные на жизненном пути, и разделить радость и горе. Цель брака с точки зрения религии и законов заключалась в объединении двоих людей в одном домашнем культе для появления на свет третьего, способного стать продолжателем домашнего культа. Прекрасной иллюстрацией вышесказанного служит священная формула, произносившаяся в процессе обряда бракосочетания. «Uxorem ne liberorum quaerendorum habes?» («Для рождения ли детей берешь жену?») – спрашивал римский цензор мужчину и только после утвердительного ответа признавал его брак как matrimonium justum (брак законный). Греки, как и римляне, видели сущность брака в рождении детей.

Поскольку брак заключался исключительно ради продолжения рода, он мог быть расторгнут из-за бесплодия жены. В этом случае у древних народов всегда существовало право на развод; вполне возможно, что развод был даже обязательным. В Индии развод с бесплодной женой по истечении восьми лет был обязателен. У нас нет письменных свидетельств, доказывающих существование подобных постановлений в Греции и Риме. Однако Геродот упоминает о двух спартанских царях, которые были вынуждены развестись с женами из-за их бесплодия. Что касается Рима, то всем известна история Карвилия Руги. Римский историк Авл Геллий в своих анналах сообщает, что в Древнем Риме вследствие строгости нравов на протяжении долгого времени не было ни одного случая развода, и первым развелся с женой патриций Карвилий Руга вследствие ее бесплодия. Он горячо любил свою жену, но счел долгом развестись с ней, так как его клятвенное брачное обещание гласило, что он женится для того, чтобы иметь детей.

Религия требовала, чтобы род не пресекался; это требование не принимало в расчет ни любви, ни привязанности. Если брак был бесплоден по вине мужа, род тем не менее не должен был пресекаться. В этом случае брат бесплодного мужа брал его жену, и потомство от этого сожития считалось потомством мужа. Рожденный от брата сын считался сыном бесплодного мужа и продолжал его культ. Такими же были законы древних индусов. Об этом говорится в законах Афин и Спарты. Насколько сильна была власть этой религии! Религиозный долг был превыше всего!

Древние законы не останавливались даже перед таким, казалось бы, непреодолимым препятствием, как смерть мужа, предписывая бездетной вдове брак с ближайшим родственником мужа. Сын, родившийся в этом браке, считался сыном покойного. Рождение дочери не достигало цели брака. Действительно, дочь не могла быть продолжательницей семейного культа по той причине, что в день бракосочетания отрекалась от своей семьи и культа отца, входила в семью мужа и принимала его религию. Семья, как и культ, могли продолжаться только через мужское потомство – важное обстоятельство, последствия которого мы рассмотрим дальше.

Следовательно, сын был необходим, его ждали семья, предки и священный огонь. Согласно древним законам индусов, с помощью сына «отец платит долг манам своих предков и обеспечивает себе бессмертие». По мнению греков, сын обладал не меньшей ценностью, поскольку со временем должен был совершать поминальные приношения и сохранять домашнюю религию. Именно по этой причине Эсхил называет сына спасителем отеческого очага.

Появление в семье сына ознаменовывалось религиозным обрядом. Прежде всего, сына должен был признать отец, который, как глава семьи, хозяин дома, блюститель очага и представитель предков, должен был решить, является ли новорожденный членом семьи. Рождение ребенка свидетельство только о физической связи; заявление отца создавало религиозную и нравственную связь. Эта процедура считалась обязательной и в Греции, и в Риме, и в Индии.

Кроме того, сын должен был пройти своего рода обряд посвящения. Этот обряд происходил вскоре после рождения – на девятый день в Риме, на десятый в Греции и на десятый или двенадцатый день в Индии. В назначенный день отец собирал всю семью, созывал свидетелей и приносил жертву семейному огню. Ребенка представляли домашним богам; женщина брала ребенка на руки и быстро обносила его несколько раз вокруг священного огня. Церемония имела двоякую цель. Во-первых, очистить ребенка огнем – то есть снять с него ту нечистоту, которая, по мнению древних, была на нем по той простой причине, что он находился в утробе матери, и, во-вторых, поручить ребенка покровительству домашних богов. С этого момента ребенка принимали в священное сообщество, которое называлось семьей. Ребенок исповедовал ее религию, исполнял ее обряды, имел право произносить молитвы; он почитал предков и со временем сам должен был стать почитаемым предком.

Глава 4
УСЫНОВЛЕНИЕ И ВЫХОД ИЗ-ПОД РОДИТЕЛЬСКОЙ ОПЕКИ (ИЗ СЕМЬИ)

Необходимость сохранения семейного культа служила у древних народов основанием закона об усыновлении. Та самая религия, которая обязывала мужчину жениться, расторгать брак в случае бесплодия жены, которая заменяла мужа в случае его бесплодия или преждевременной смерти родственником, давала семье еще одно, последнее средство, возможность избежать страшного несчастья, каковым являлось пресечение рода; этим средством было право на усыновление. Древний законодатель индусов гласит: «Кому природа не дала сына, может усыновить себе постороннего с тем, чтобы не прекращались поминальные приношения»³⁶.

Сохранилась речь афинского оратора Исея³⁷, произнесенная его безымянным клиентом (усыновленным неким Менеклом) на процессе, в котором оспаривалась законность усыновления.

Сначала он объясняет мотивы, которыми руководствовался человек, решившийся на усыновление: «Менекл думал о том, чтобы не остаться без детей, а найти кого-либо, кто бы во время его жизни заботился о его старости, похоронил бы его, когда он умрет, и воздавал бы из года в год надлежащие почести его могиле». Затем объясняет, что произойдет, если суд признает незаконность усыновления, и что произойдет не с ним, усыновленным, а с тем, кто его усыновил. «Если вы не признаете законность моего усыновления, то оставите Менекла, уже умершего, без сына, и, значит, никто не будет приносить жертвы в его честь, никто не будет совершать поминальных приношений, и он останется без культа».

Усыновление означало заботу о сохранении домашней религии, поддержании священного огня, совершении поминальных приношений, спокойствии манов предков. Для усыновления не было никакой иной причины, кроме необходимости не допустить пресечения рода; право на усыновление имел только тот, у кого не было сына. Это четко оговаривалось в законах индусов³⁸.

Не менее точны и законы афинян; доказательством служат речи Демосфена³⁹ о наследстве.

В древних римских законах нет явных свидетельств, указывающих на ограничения в усыновлении. Но нам известно, что во времена Гая у человека могли быть одновременно и сыновья по крови, и усыновленные. Однако во времена Цицерона этот вопрос, похоже, еще не имел законодательной силы, поскольку в одной из речей оратор вопрошает: «Что закон говорит об усыновлении? Он говорит, что человек может усыновить детей, если находится в том возрасте, когда уже не может иметь своих, или в том случае, когда в свое время по каким-либо причинам не смог завести детей. Усыновлением он добивается от официального закона и религии того, что не смог получить от природы». Цицерон выступает против усыновления Клодия на том основании, что усыновивший его человек имеет собственного сына, и заявляет, что подобное усыновление противоречит закону.

После усыновления первым делом сына следовало посвятить в свой культ, «ввести в домашнюю религию в присутствии семейных пенатов, поэтому усыновление совершалось с помощью религиозной церемонии, практически полностью совпадавшей с церемонией, связанной с рождением сына. Новый член семьи допускался к очагу и присоединялся к семейной религии. Теперь боги, священные предметы, обряды, молитвы были у него общие с приемным отцом. О приемном сыне говорили, что он перешел в культ своей новой семьи – in sacra transit. И отрекался от культа прежней семьи.

Мы уже знаем, что согласно древним верованиям один и тот же человек не мог приносить жертвы двум очагам и чтить предков двух семей. Старый дом делался для человека чужим, как только он входил в новый. Теперь у него не было ничего общего с очагом, у которого он родился, и он не мог не совершать поминальные приношения своим предкам. Родственные связи были разорваны, первостепенное значение приобретали узы нового родства. Человек стал настолько чуждым своей прежней семье, что в случае смерти его родной отец не имел права устраивать его похороны. Приемный сын не имел права вернуться в семью, в которой родился, и только в том случае, если он оставлял собственного сына в усыновившей его семье, закон разрешал ему вернуться в прежнюю семью. Считалось, что, обеспечив продолжение рода, он может выйти из усыновившей его семьи, но в этом случае он полностью терял связь со своим сыном.

Усыновление соответствовало выходу из семьи. Для того чтобы приемный сын мог войти в новую семью, было необходимо, чтобы он имел возможность выйти из прежней семьи, то есть он должен был выйти из домашней религии. Фактически выход из семьи означал отказ от культа семьи, в которой он родился. Римляне обозначали этот акт sacrorum detestatio.

Глава 5
РОДСТВО. ЧТО РИМЛЯНЕ НАЗЫВАЛИ АГНАЦИЕЙ (РОДСТВО ПО ОТЦУ)

Согласно Платону, родство – это общность домашних богов. Демосфен, стремясь доказать родство двоих мужчин, объясняет, что они исповедуют один и тот же культ и совершают поминальные приношения на одной и той же могиле. Родство фактически устанавливалось по домашней религии. Два человека могли считать себя родственниками, если у них были одни и те же боги, один и тот же священный огонь и общие поминальные приношения.

Мы уже говорили о том, что право приносить жертвы священному огню передавалось только от мужчины к мужчине и что культ мертвых относился только к предкам по мужской линии. Из этого правила следовало, что не существовало родства по женской линии. По мнению древних, женщина не передавала ни жизни, ни культа. Сын всем был обязан отцу. Кроме того, нельзя было принадлежать двум семьям и молиться двум очагам, и поэтому у сына не было ни другой семьи, ни другой религии, кроме отцовской. Как же он в таком случае мог иметь семью по материнской линии? Его мать сама в тот день, когда были выполнены священные брачные обряды, полностью отрекалась от своей семьи, в которой родилась; с этого момента она приносила поминальные жертвы предкам мужа, словно став их дочерью, и больше не совершала приношений собственным предкам, поскольку уже не считалась их потомком. Она теряла все связи с семьей, в которой родилась. С тем большим основанием ее сын не имел ничего общего с ее семьей.

Основой родства служил не факт рождения, а культ. Это хорошо видно в Индии. Там глава семьи дважды в месяц совершает поминальные приношения; один хлеб он приносит манам отца, другой – манам деда, а третий – манам прадеда, но никогда не совершает приношений предкам по материнской линии. Восходя дальше, но только по мужской линии, он совершает приношения предкам четвертого, пятого и шестого колена. Но приношения этим предкам ограничиваются возлиянием воды и несколькими рисовыми зернышками. Таковы поминальные приношения, и совершение этих обрядов обуславливает родство. Если два человека, совершающие порознь поминальные приношения, могут в восходящем ряду предков найти общего, они являются родственниками. Они называются саманодака, если их общий предок относится к тем, кому совершаются только возлияния воды, или сапинда, если он является одним из тех, кому в жертву приносят хлеб. Согласно нашим расчетам, родство сапинда восходило к седьмому колену, а саманодака – к четырнадцатому. В обоих случаях родство основывалось на том, что двое приносят жертвы одному и тому же предку, и мы видим, что эта система исключает родство по женской линии.

Также обстояло дело и на Западе. Вопрос, что понимали римские юристы под понятием агнация, вызывал многочисленные споры. Однако проблема решается довольно просто, если мы сопоставим агнацию с домашней религией. Подобно тому как религия могла передаваться только от мужчины к мужчине, так и два человека, по свидетельству древних юристов, могли быть агнатами только в том случае, если по мужской линии у них находились общие предки. Следовательно, закон агнации был тот же, что и закон культа. Между этими двумя понятиями явная связь. Агнация была не чем иным, как родством в том виде, каким его установила религия.

Для более ясного понимания этой истины рассмотрим родословное древо римской семьи.

Луций Корнелий Сципион умер около 250 г. до н. э.

Публий Сципион Гней Сципион

Луций Сципион Азиатский Луций Сципион Африканский Публий Сципион Назика

Луций Сципион Азиатский Публий Сципион Корнелия Публий Сципион Назика

(жена Семпрония Гракха)

Сципион Азиатский Сципион Эмилиан Сципион Серапион

Тиберий Серапион Гракх

Пятое поколение этой семьи, жившее в 140 году до н. э., представлено четырьмя личностями. Действительно ли они все состояли в родстве друг с другом? Согласно современным представлениям, они были родственниками; по мнению римлян, не все они были связаны родственными узами. Давайте выясним, был ли у них один и тот же домашний культ, то есть все ли они приносили жертвы одним и тем же предкам. Предположим, что третий Сципион Азиатский, единственный представитель своей ветви, приносит поминальные жертвы в какой-то конкретный день; восходя по мужской линии, он находит своим третьим предком Публия Сципиона. В свою очередь, Сципион Эмилиан, принося жертвы предкам, встречает среди них того же Публия Сципиона. Следовательно, Сципион Азиатский и Сципион Эмилиан состоят в родстве. Индусы назвали бы их сапинда. С другой стороны, Сципион Серапион имеет четвертым предком Луция Корнелия Сципиона, который является четвертым предком и Сципиона Эмилиана. Таким образом, и они состоят в родстве. Их индусы назвали бы саманодака. Однако на юридическом и религиозном языке римлян эти три Сципиона – агнаты; первые двое находятся в шестой степени родства, а третий – в восьмой степени родства с обоими.

А вот с Тиберием Гракхом дело обстоит иначе. Этот человек, который, согласно современным взглядам, должен был бы являться ближайшим родственником Сципиона Эмилиана, вообще не считается его родственником, даже самым дальним. То, что Тиберий сын Корнелии, дочери Сципиона, не имеет никакого значения; ни он, ни Корнелия не принадлежат к этой семье по своей религии. У Тиберия нет других предков, кроме Семпрониев; им он приносит поминальные жертвы, и в восходящем ряду предков он не встречает Сципиона. Следовательно, Сципион Эмилиан и Тиберий Гракх не агнаты. Кровных уз недостаточно, чтобы установить родство, необходимое для общего культа.

Теперь понятно, почему согласно римскому закону два единокровных брата были агнатами, в то время как два единоутробных – нет. Тем не менее нельзя говорить, что происхождение по мужской линии являлось непреложным принципом, на котором основывались родственные отношения. Агнатов определяли не по рождению, а по общности культа. Сын, вышедший из-под родительской опеки и отрешенный от домашнего культа, больше не являлся агнатом отца, в то время как посторонний человек, усыновленный, то есть принятый в домашний культ, становился агнатом приемного отца и даже всей семьи. Все вышесказанное подтверждает, что именно религия устанавливала родственные отношения.

В Индии и Греции, как и в Риме, наступило время, когда родственные отношения по культу больше не являлись единственным способом установления родства. По мере ослабления древней религии все громче звучал голос крови, и родство по рождению было признано законом. Римляне называли родство по рождению, абсолютно независящее от домашней религии, когнация. Читая сочинения юристов, от Цицерона до Юстиниана, мы видим, как две эти системы родства соперничают между собой и оспаривают превосходство. Но во времена Законов Двенадцати таблиц⁴⁰ единственным известным родством была агнация, и только она давала право на наследование. Дальше мы увидим, что в Греции была аналогичная ситуация.

Глава 6
ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ

Об этом институте древности не следует судить исходя из современных представлений. Древние основали право собственности на принципах отличных от современных принципов; в результате древние законы существенно отличались от современных законов о собственности.

Мы знаем, что существуют племена, которые так и не закрепили права на частную собственность, в то время как другие добились этого только ценой долгих и тяжких усилий. В зарождающемся обществе стояла непростая задача – определить, имеет ли право человек присвоить себе часть земли и установить такую связь между собой и этим участком земли, чтобы был вправе сказать: «Эта земля моя, эта земля часть меня». Татары понимают право собственности в том случае, когда речь идет о стадах, но не могут понять, если дело касается земли. У древних германцев земля не принадлежала никому; ежегодно племя отводило каждому члену племени земельный участок; каждый год участки менялись. Германцы владели плодами своего труда, но не землей. До сих пор так происходит у части семитических племен и некоторых славянских народов.

Что касается народов Греции и Италии, то они с глубокой древности придерживались принципа сохранения частной собственности. Не сохранилось никаких упоминаний о временах, когда земля являлась общей собственностью⁴¹, и нет никаких свидетельств о ежегодном распределении земельных участков, как было принято у германцев.

Здесь следует отметить важное обстоятельство. В то время как племена, не дававшие своим членам право личной собственности на землю, давали им право на плоды труда, то есть на собранный урожай, у греков было наоборот. Во многих городах граждане были обязаны хранить вместе собранный урожай, или, по крайней мере, большую его часть, и сообща потреблять эти запасы. Таким образом, человек не был полновластным хозяином собранного урожая, но в то же время, по странному противоречию, обладал полным правом собственности на землю. Для него земля была нечто большее чем источник урожая. У греков, похоже, отношение к личной собственности развивалось совершенно иным путем, нежели установленным порядком. Право личной собственности относилось не к урожаю, а уже потом к земле, а прежде всего к земле, и затем к урожаю.

С древнейших времен в греческом и италийском обществах были основаны три института: домашняя религия, семья и право собственности. Эти три института с самого возникновения, казалось, были неотделимы друг от друга. Понятие о праве на частную собственность заключалось в самой религии. У каждой семьи был свой очаг и свои предки. Этим богам могла поклоняться только данная семья, и эти боги защищали только эту семью. Они были ее собственностью.

Между этими богами и землей древние люди видели таинственную связь. Давайте сначала рассмотрим очаг. Этот алтарь являлся символом оседлой жизни; само название указывает на это. Его следовало установить на земле, и, однажды установленный, он не мог менять своего места. Семейный бог хотел иметь постоянное жилище; физически трудно сдвинуть камень, с которого сиял бог, но еще труднее с религиозной точки зрения. Человеку разрешалось сдвинуть его только в том случае, если к этому вынуждала крайняя необходимость: если враг изгонял его с земли или если земля не могла его прокормить. Устанавливая очаг, люди надеялись, что он будет вечно стоять на этом месте. Бог водворялся не на день и даже не на время одной человеческой жизни, а на все время существования семьи, пока хотя бы один оставшийся в живых член этой семьи будет в состоянии поддерживать огонь с помощью жертвоприношений. Таким образом, очаг являлся владельцем земли, превращая ее в свою собственность. Земля становилась собственностью бога.

И семья, которая по долгу и согласно религии группировалась вокруг алтаря, так же прочно закреплялась на земле, как и сам алтарь. Отсюда естественно возникает мысль о постоянном месте жительства. Семья связана с алтарем, алтарь связан с землей, а отсюда вытекает тесная связь между землей и семьей. Здесь должно быть постоянное жилище, и семья не может даже помышлять о том, чтобы покинуть его, если только ее не вынудят к этому непредвиденные обстоятельства. Семья, как и очаг, всегда будет занимать этот участок земли. Этот участок принадлежит ей, он является ее собственностью, – собственностью не одного человека, а всей семьи, все члены которой должны здесь, один за другим, появляться на свет и умирать.

Попробуем разобраться в представлениях древних. Два очага представляли собой двух различных божеств, которые никогда не объединялись; даже смешанный брак между двумя семьями не устанавливал связи между богами этих семей. Священный огонь следовало изолировать от всего мира; посторонний человек не должен приближаться к нему во время совершения священных обрядов, не должен видеть его. Именно по этой причине богов называли сокровенными, или внутренними, богами, пенатами. Для точного соблюдения этого религиозного закона вокруг очага на определенном расстоянии устанавливалась ограда. Не имело ни малейшего значения, из чего была сделана эта ограда – это могла быть деревянная изгородь или каменная стена. Какой бы ограда ни была, она служила границей, отделявшей участок, принадлежавший одному очагу, от участка другого. Эта ограда считалась священной. Переступить через нее было бесчестьем. Бог следил за этой границей и охранял ее, поэтому бог получил эпитет «оградный». Эти ограды, установленные и охраняемые религией, являются бесспорным признаком, неоспоримым свидетельством права собственности.

Вернемся в первобытные времена арийской расы. Священная ограда отделяла довольно обширный участок земли, на котором находился дом, паслось стадо, принадлежавшее семье, и небольшое поле, на котором семья выращивала злаки. В центре возвышался очаг – бог-покровитель семьи. Двигаемся дальше. Племена, распространяясь по земле, достигли Греции и Италии и приступили к строительству городов. Расстояние между домами уменьшилось; они по-прежнему отделялись священной оградой, но уже значительно меньших размеров. Теперь это была небольшая стенка, канава, борозда или просто полоска земли шириной в несколько футов. Соседние дома ни в коем случае не должны были соприкасаться; дома не могли иметь общую стену, поскольку в этом случае исчезла бы священная ограда богов. Согласно римскому закону расстояние между домами должно было составлять два с половиной фута, и этот участок отводился «оградному божеству».

В результате этих религиозных законов у древних никогда не создавались общины. Древним ничего не было известно о фаланстерах⁴².

Ни на одном этапе исторической жизни древних мы не находим ничего похожего на общинное владение в деревнях, принятое во Франции в XII столетии. Каждая семья, имея своих богов и исповедуя свой культ, должна была иметь свой участок земли, свое отдельное владение, свою собственность.

Греки утверждали, что очаг научил людей строить дома⁴³.

Действительно, у человека, прикрепленного религией к одному месту, который считал своим долгом никогда не покидать его, должна была появиться мысль о возведении на этом месте прочного строения. Для араба подходит палатка, для татарина – кибитка, но семья, имеющая домашний очаг, нуждается в жилище. За хижиной, построенной из глины или дерева, вскоре последовал дом из камня. Строительство велось в расчете не на одну человеческую жизнь, а на поколения, которые будут жить в этом доме, сменяя друг друга.

Дом всегда окружала священная ограда. У греков четырехугольное пространство, находившееся внутри ограды, делилось на две части: первая часть была двором, а вторую занимал дом. Очаг располагался в центре и находился, таким образом, в глубине двора и рядом с входом в дом. В Риме расположение было иное, но принцип оставался тем же. Очаг размещался в центре огороженного пространства, а дом строился вокруг него, таким образом, что очаг оказывался в центре небольшого двора.

Легко понять, чем руководствовались римляне, выбрав такую схему строительства дома. Стены, возвышавшиеся вокруг очага, отделяли и защищали его от внешнего мира, и вполне уместно, следуя утверждению древних греков, сказать, что религия научила людей строить дома. Хозяйкой и собственницей этого дома была семья; домашний бог обеспечил ей это право. Дом освящался постоянным присутствием богов; он был храмом, под защитой которого находились боги.

«Что есть более святое, – пишет Цицерон, – более тщательно огражденное, чем дом каждого человека? Там его алтарь, его очаг, его домашние боги; там хранятся все его святыни». Войти в дом с дурными намерениями было кощунством. Жилище было неприкосновенным. По римским преданиям, домашний бог отгонял грабителей и не позволял приблизиться врагам.

Теперь давайте перейдем к другому объекту культа – к могиле. Могиле отводилось важное место в древней религии, поскольку, с одной стороны, был обязателен культ предков, а с другой – основная церемония этого культа – поминальная трапеза – должна была совершаться в том месте, где покоились предки.

У каждой семьи было общее место погребения, семейная могила, куда один за другим уходили на покой члены семьи. На семейную могилу распространялся тот же закон, что и на очаг. В одной могиле не разрешалось соединять членов двух разных семей, как нельзя было устанавливать два домашних очага в одном доме. Одинаковым бесчестьем считалось похоронить умершего члена семьи не в семейной могиле и похоронить постороннего в семейной могиле. Домашняя религия, и при жизни, и после смерти, отделяла каждую семью от других семей и категорически отвергала любые проявления общности. Подобно тому как дома не должны были соприкасаться друг с другом, так и могилы должны были отстоять одна от другой, и каждую могилу, как и дом, окружало что-то наподобие ограды.

Как отчетливо проявляется во всем этом характер частной собственности! Умершие – это боги, которые принадлежат конкретной семье, и только она имела право молиться им. Эти боги владели землей; они жили под небольшой насыпью, и никто, кроме членов семьи, не мог даже помышлять о том, чтобы общаться с ними. Кроме того, никто не имел права лишать богов земли, которую они занимали; могилы нельзя было разрушать или переносить в другое место – относительно этого существовал строжайший запрет⁴⁴.

Таким образом, участок земли благодаря религии становится объектом вечной семейной собственности. Семья присваивает себе эту землю, погребая в ней своих умерших; здесь она обосновывается на веки вечные. Живой отпрыск этой семьи может на законном основании сказать, что это его земля. Она была настолько его, что он был неотделим от нее и не имел права отказаться от нее. Земля, в которой покоились умершие, была неотчуждаемой и неотъемлемой. Согласно римскому закону, семья, продававшая земельный участок, на котором находилась могила, оставалась собственником этой могилы и имела право проходить по этому участку к могиле для совершения культовых обрядов.

По древнему обычаю, умерших полагалось погребать в земле, но не на кладбище или вблизи дороги, а на поле, принадлежавшем семье. Доказательством этого древнего обычая служат законы Солона⁴⁵ и несколько отрывков из сочинений Плутарха.

Из одной из дошедших до нас речей Цицерона мы узнали, что даже в его время семьи хоронили умерших на своем поле и, после приобретения владения в Аттике, там было обнаружено место захоронения бывших владельцев. Что касается Италии, то этот же обычай подтверждается Законами Двенадцати таблиц, выдержками из выступлений двух юристов и следующей фразой Сикула Флакка: «В древности существовало два способа размещения могилы: одни помещали ее на краю поля, другие – в центре».

Мы видим, что собственность в виде небольшого холмика быстро увеличилась до поля, окружавшего этот холмик. В сочинениях Катона Старшего⁴⁶ приведена молитва италийского земледельца, в которой он просит манов следить за его полем, охранять от воров и радовать урожаем⁴⁷.

Таким образом, души умерших на правах собственников распространяли свое покровительство на конкретный участок земли. Благодаря им семья была полновластным хозяином этой земли. Захоронение установило неразрывную связь между семьей и землей, то есть собственностью.

В большинстве первобытных обществ религия установила право на собственность. В Библии Господь говорит Аврааму: «Я Господь, который вывел тебя из Ура Халдейского, чтобы дать тебе землю сию во владение», а Моисею Господь сказал: «Вот земля, о которой Я клялся Аврааму, Исааку и Иакову, говоря: «Семени твоему дам ее»; Я дал тебе увидеть ее глазами твоими…»

Таким образом, Господь, первый владелец по праву творения, передает человеку право собственности на часть земли. Нечто похожее было и у древних греко-италийских народов. Правда, не религия Юпитера установила это право, но, возможно, потому, что в те времена ее еще не было. Боги, даровавшие каждой семье право на землю, были домашними богами, священным огнем и манами. Первая религия, являясь властительницей умов древних людей, ввела понятие собственности и права на нее.

Совершенно ясно, что частная собственность была тем институтом, без которого не могла обойтись домашняя религия. Эта религия требовала изолированности жилья и могил; следовательно, об общинной жизни не могло быть и речи. Эта религия требовала, чтобы очаг был раз и навсегда установлен на определенном месте, а могилу нельзя было ни разрушать, ни переносить в другое место. Отмените право собственности, и очаг стали бы переносить с места на место, перемешались бы семьи, а об умерших забыли и лишили их культа. Благодаря стационарному очагу и постоянному месту погребения семья стала собственницей земли; земля была в некотором роде пропитана религией очага и предков. Таким образом, древние люди были избавлены от необходимости решать слишком сложные задачи. Без спора, без труда, без тени сомнения они сразу, только в силу религиозных верований, пришли к понятию о праве собственности – праве, которое является источником любой цивилизации, поскольку благодаря этому праву человек стал заботиться об улучшении земли и сам становился лучше.

На первых порах религия, а не законы гарантировала соблюдение права собственности. Каждое владение находилось под присмотром домашнего бога. Каждое поле, как и каждый дом (о чем мы уже говорили), обязательно окружалось оградой, отделявшей его от полей, принадлежавших жившим по соседству семьям. Оградой была не каменная стена, а полоска земли в несколько футов шириной, эта полоска должна была оставаться необработанной, и никогда ее не касался плуг. Разделяющее поля пространство было священно: римский закон, по свидетельству Цицерона, объявлял его не подлежащим проскрипциям; оно принадлежало религии. В определенные дни месяца и года отец семейства обходил свое поле по этой священной линии; он гнал перед собой жертвенных животных, пел гимны и затем совершал жертвоприношения. Этим обрядом он рассчитывал вызвать благосклонность своих богов к своему полю и к своему дому, но в первую очередь, обходя свое поле и совершая обряды домашнего культа, он подчеркивал свое право собственности на это поле. Путь, которым следовали жертвенные животные и вдоль которого пелись молитвы, был нерушимым пределом владения.

Вдоль этого пути на некотором расстоянии друг от друга владелец земли размещал камни или деревянные чурбаки, которые назывались termini – термины⁴⁸ (или термы).

О том, что собой представляли эти межевые знаки и какие понятия были связаны с ними у древних, можно судить по тем обычаям, какие соблюдались благочестивыми людьми при их водружении на земле. «Вот как делали наши предки, – пишет Сикул Флакк. – Они начинали с того, что выкапывали небольшую яму, устанавливали на ее краю термин и увенчивали его гирляндами из трав и цветов. Затем совершали жертвоприношение. Они давали крови жертвы стекать в яму; туда же бросали тлеющие угли (по всей видимости, разожженные в священном огне очага), зерна, пироги, плоды и выливали немного вина и меда. Когда все это сгорало, то в еще теплую золу ставили камень или деревянный обрубок». Ясно видно, что целью всех этих обрядов было сделать из термина нечто вроде священного представителя домашнего культа; чтобы сохранить за ним священный характер, над ним ежегодно возобновлялось священнодействие, с возлияниями и чтением молитвы. Водруженный на земле термин был как бы домашней религией, внедренной в землю для того, чтобы показать, что эта земля на веки вечные стала собственностью семьи. Позже, с помощью поэзии, термин превратился в бога.

Использование терминов, или священных межевых знаков, для обозначения границ полей было, по-видимому, свойственно всей индоевропейской расе. Этот обычай существовал в глубокой древности у индусов, и священные обряды установки границ имели много общего с обрядами, которые описывает Сикул Флакк. Мы находим термины у сабинян и у этрусков. У эллинов тоже были священные межевые знаки.

В мире не существовало той силы, которая могла бы переместить установленные с соблюдением необходимых обрядов термины. Они должны были вечно оставаться на одном и том же месте. Этот религиозный принцип нашел отражение в римской легенде. Юпитер, пожелавший расчистить место для своего храма на Капитолийском холме, не смог вытеснить с этого места бога Термина.

Это старое предание показывает, насколько священной считалась собственность; неподвижный Термин есть не что иное, как нерушимое право собственности.

Термин фактически охранял границу. Сосед не смел приближаться к ней слишком близко, «ибо тогда, – как говорит Овидий, – бог, почувствовав удар лемехом или мотыгой, кричал: «Остановись: это мое поле, а твое вон там»⁴⁹.

Для того чтобы завладеть чужим полем, надо было опрокинуть или переместить межевой столб, а между тем этот столб был богом. Это было страшное святотатство, и наказание было суровым. Согласно древнеримскому закону, если человек или его волы коснулись Термина, то они обречены, то есть и человек, и его волы будут принесены в жертву во искупление. Этрусский закон, от имени религии, гласил: «Кто коснется межевого столба или переместит его, будет осужден богами. Его дом будет разрушен; его род угаснет; его земля станет бесплодной; град и засуха погубят его урожай; члены (руки и ноги) виновного покроются язвами и отсохнут». До нас не дошли афинские законы по этому вопросу; сохранилось всего лишь три слова, означающие: «Не переступай границ». Но Платон, по-видимому, дополняет мысль законодателя, когда говорит: «Нашим первоочередным законом должен быть следующий: «Никто не должен касаться границы, отделяющей его поле от поля соседа, поскольку она должна оставаться нерушимой… Никому не позволено пытаться сдвигать даже самый маленький камень, который отделяет дружбу от вражды, камень, который поклялись сохранять на одном и том же месте».

Из всех этих верований, обычаев и законов следует, что именно домашняя религия научила человека сделать землю своей собственностью и обеспечила ему право владения землей.

Нетрудно понять, что задуманное и установленное таким образом право собственности было гораздо более полным и абсолютным в своих проявлениях, чем это возможно в современных обществах, где оно основывается на иных принципах. Собственность была настолько неотделима от домашней религии, что семья не могла отказаться от одной, не отказываясь от другой. Дом и поле входили, если можно так выразиться, в семью, и семья не могла лишиться их или отказаться от владения ими. Платон в учении о законах не претендует на то, что выдвигает новую мысль, когда запрещает владельцу продавать свое поле; он просто напоминает о старом законе. Все это заставляет нас высказать предположение, что в древности собственность была неотчуждаема. Известно, что в Спарте существовал запрет на продажу земли⁵⁰.

Такой же запрет существовал в законах локров и в законах Левкады. В Коринфе по законам Фидона должны были приниматься специальные меры к поддержанию соответствия между числом граждан и числом земельных наделов⁵¹.

Соблюсти этот закон можно было только в случае запрета на продажу земельных участков и даже их раздела.

В законе Солона, появившемся семью или восемью поколениями позже, чем закон Фидона Коринфского, уже нет запрета на продажу земли, но на продавца налагается серьезный штраф, и он лишается гражданских прав⁵².

Аристотель пишет, что во многих городах древние законы запрещали продажу земли.

Нас не должны удивлять подобные законы. Заложите в основу права на собственность право на труд, и человек сможет избавиться от собственности. Заложите в основу религию, и человек не сможет отказаться от собственности; в этом случае связь более сильная, чем его желание, соединит его с землей. Кроме того, земля, где находится могила, где живут священные предки, где семья должна совершать обряды культа, является собственностью не одного человека, а всей семьи. Право собственности устанавливает не живущий на этой земле человек, а домашний бог. Человеку просто доверено распоряжаться землей, но принадлежит она тем, кто умер, и тем, кто еще должен родиться. Она является частью семьи и не может быть отделена от семьи. Отделить одно от другого значит нарушить культ. У индусов собственность, тоже основанная на религии, была неотчуждаема.

Нам ничего не известно о римских законах до появления Законов Двенадцати таблиц. Понятно, что в то время уже разрешалась продажа земли и что первое время после основания Рима земля была неотчуждаема, как и в Греции. Хотя не сохранилось никаких доказательств древнего закона, но до нас дошли некоторые изменения, которые постепенно вносились в закон. Закон Двенадцати таблиц, оставив могилу неотчуждаемой, освободил от этого правила землю. Позже было разрешено делить собственность, если в семье было несколько братьев, но при условии совершения новой религиозной церемонии; разделом земли мог заниматься только агрименсор⁵³.

Только религия могла поделить то, что ранее объявила неделимым. Наконец было разрешено продавать владения, и для этого тоже требовалось соблюсти предписанные религией правила. Продажа совершалась обязательно в присутствии либрипенса (весовщика) с соблюдением манципации⁵⁴, торжественной процедуры передачи права собственности новому владельцу. Нечто подобное происходило и в Греции; продажа дома или участка земли сопровождалась принесением жертвы богам. Передача собственности происходила только с разрешения религии. Если человек не мог или мог, но с большим трудом, отказаться от владения землей, то с еще большим основанием его нельзя было лишить этой земли помимо его воли.

Древним была неизвестна конфискация земли для общественных нужд. К конфискации прибегали только в случае вынесения приговора об изгнании, то есть когда человек, лишенный гражданских прав, больше не мог предъявлять право на землю в пределах города, принявшего решение об его изгнании. В законах древних городов не встречается упоминаний о конфискации собственности за долги. Законы Двенадцати таблиц, конечно, не щадят должника, но тем не менее не допускают конфискации его собственности в пользу кредитора. За долги отвечал человек, но не земля, поскольку она неотделима от семьи. Легче взять человека в рабство, чем отнять его собственность. Должник отдавался кредитору, и земля, в некотором роде, следовала за ним в рабство. Хозяин использовал физическую силу человека, попавшего в рабство, пользовался плодами его труда, но не становился собственником земли попавшего в рабство человека. Столь неприкосновенным было право собственности в те времена⁵⁵.

Глава 7
ПРАВО НАСЛЕДОВАНИЯ

Характер и принцип права собственности у древних

Поскольку право собственности было установлено для совершения обрядов наследственного культа, оно не могло утрачиваться со смертью одного человека. Человек умирает, но культ остается; очаг не должен погаснуть, могила не может быть заброшена. Пока существует домашняя религия, существует и право собственности.

Семейный культ и собственность семьи тесно связаны между собой и в верованиях, и в древних законах. В греческом и римском праве существовало жесткое правило: собственность не могла быть приобретена без культа, культа не могло быть без собственности. «Религия предписывает, – сообщает Цицерон, – что собственность и культ неразделимы, и забота о совершении священнодействия выпадает на долю тех, кто получает наследство»⁵⁶.

Вот в каких выражениях отстаивает истец в Афинах право на наследство: «Взвесьте хорошенько, о судьи, и ответьте, я или мой противник должны наследовать имущество Филоктемона и приносить жертвы на его могиле»⁵⁷.

Можно ли выразить более точно мысль о том, что забота о культе неотделима от собственности? То же самое и у индейцев: «Тот, кто наследует, кем бы он ни был, обязан совершать приношения на могилу»⁵⁸.

На этом принципе строятся все законы древних народов о праве наследования. Первый закон заключался в том, что как домашняя религия, мы уже об этом знаем, передается по наследству от мужчины к мужчине, так и собственность передается по наследству от мужчины к мужчине. Поскольку сын является естественным продолжателем культа, он же является наследником состояния. В этом заключается правило наследования; оно не является результатом обычного договора между людьми, а вытекает из их верований, их религии, из всего того, что имеет наибольшую власть над умами. Не личная воля отца делает сына наследником. Отец не должен высказывать свою волю; сын наследует в силу своего полного права – ipso jure heres exsistit – говорит юрист. Сын – необходимый наследник – heres necessarius. Он не решает, принимать наследство или отказываться от него. Наследование собственности, как и культа, является для него и обязанностью, и правом. Хочет он того или нет, но наследство выпадает на его долю, каким бы оно ни было, со всеми обязательствами и долгами. По греческим законам сын не мог отказаться от наследства или принять его без учета долгов.

На юридическом языке Рима сын назывался heres suus. Фактически он наследует от самого себя. Между отцом и им нет ни дара, ни завещания, ни передачи собственности. Есть просто продолжение – morte parentis continuatur dominium. Еще при жизни отца сын является совладельцем земли и дома – vivo quoque patre dominus existimatur.

Для того чтобы составить правильное представление о наследовании у древних народов, надо отказаться от мысли, что имущество переходило у них из рук в руки. Владение незыблемо, как очаг и могила, с которыми оно связано. Человек переходил к владению. Человек, который по мере развития семьи являлся в свой урочный час, чтобы продолжить культ и заботиться об имуществе.

Наследует сын, а не дочь

На первый взгляд это положение древних законов кажется странным и несправедливым. У нас вызывает некоторое удивление, когда из римских законов мы узнаем, что дочь не наследует отцу, если она замужем, а по греческим законам она вообще не является наследницей. Что касается участия в наследовании родственников в боковых ветвях, то в этом случае закон кажется еще более несправедливым и противоестественным. Но все дело в том, что эти законы очень логично вытекают из верований и религии, о чем мы уже говорили выше.

По закону культ передается от мужчины к мужчине, а значит, и закон о наследовании должен соответствовать закону о культе. Дочь не обладает правом продолжать религию отца, поскольку, выйдя замуж, отрекается от религии предков, чтобы принять религию мужа; следовательно, она не имеет никакого права на наследство. Если бы отец оставил свою собственность дочери, то собственность оказалась бы отделенной от культа, что было недопустимо. Дочь не могла исполнять даже основной обязанности наследника – совершать поминальные приношения предкам, поскольку она приносила жертвы предкам мужа. По этой причине религия запрещала дочери наследовать отцу.

Таков древний принцип, оказавший одинаковое влияние и на законодателей Индии, и на законодателей Греции и Рима. У этих трех народов были одни и те же законы, но не потому, что они заимствовали их друг у друга, а потому, что создали их на основе одних и тех же верований.

«После смерти отца, – гласят «Законы Ману», – пусть братья разделят наследство между собой», и законодатель добавляет, что советует братьям обеспечить сестер; это доказывает, что сестры не имели никаких прав на отцовское наследство.

Так же обстояли дела и в Афинах. В своих речах Демосфен зачастую указывает на то, что дочери не могут являться наследницами. Сам Демосфен является примером использования этого правила, поскольку у него была сестра, при этом он, мы знаем с его собственных слов, был единственным наследником состояния; отец выделил всего седьмую часть состояния в приданое дочери.

Что касается первых постановлений римского права, лишавших дочерей права наследования, то у нас нет текстов древних законов и никаких точных свидетельств по этому вопросу. «Институции» Юстиниана⁵⁹ исключают дочь из числа естественных наследников, если она не находилась под властью отца, а согласно религиозным обрядам она выходила из-под власти отца после замужества.

Следовательно, если на момент смерти отца дочь не была замужем и могла разделить наследство с братом, то после замужества она утрачивала право на наследство, поскольку переходила в новую семью и принимала культ мужа. И поскольку такое положение существовало во времена Юстиниана, мы можем предположить, что в древних законах этот принцип был применен со всей строгостью и незамужняя дочь, которая однажды могла выйти замуж, не имела никаких прав на получение отцовского наследства. Кроме того, в «Институциях» упоминается древний принцип, к тому времени устаревший, но не забытый, согласно которому наследство всегда переходило по мужской линии. Отзвуком этого древнего правила является тот факт, что согласно гражданскому праву женщина никогда не могла считаться наследницей. Чем дальше мы поднимаемся от времен Юстиниана к древним эпохам, тем ближе мы подходим к закону, запрещавшему женщинам наследование. Во времена Цицерона отец, оставлявший после себя сына и дочь, мог завещать дочери только третью часть своего состояния; если у него была только дочь, то она могла получить не более половины состояния. Кроме того, следует отметить тот факт, что для того, чтобы дочь получила третью часть или половину состояния, отец должен был составить завещание в ее пользу; сама же дочь ни на что не имела прав. За полтора века до Цицерона Катон, желая восстановить древние обычаи, употребил все свое влияние, чтобы добиться принятия закона Вокония, запрещавшего: 1. Назначать женщину наследницей, даже если она была единственной дочерью, замужней или не состоящей в браке; 2. Завещать женщине более половины отцовского наследства.

Закон Вокония просто восстановил более древние законы, поскольку невозможно предположить, чтобы он был принят современниками Сципиона, если бы не опирался на древние, по-прежнему почитавшиеся правила. Следует добавить, что в законе Вокония нет упоминаний о праве наследования ab intestate – без завещания, вероятно, потому, что древние правила на этот счет были все еще в силе. В Риме, как и в Греции, древний закон исключал дочь из числа наследников, и это было вполне естественным и неизбежным следствием правил, установленных религией.

Правда, люди вскоре нашли способ обойти этот закон и примирить религиозное предписание, запрещавшее дочери наследовать, с естественным чувством отца, желавшего дать дочери возможность воспользоваться его состоянием. Закон решил, что дочь должна выйти за наследника.

Афинское законодательство довело этот принцип до окончательного результата. Если покойный оставлял сына и дочь, то только сын являлся наследником отца и обеспечивал сестру приданым⁶⁰.

Если у сына и дочери покойного были разные матери, то у сына был выбор: либо жениться на сестре, либо обеспечить ее приданым. Если покойный оставлял после себя только дочь, то наследником становился ближайший родственник покойного, который был обязан жениться на его дочери. Более того, если дочь была замужем, то она должна была оставить мужа и выйти замуж за наследника отца.

Сам наследник, если он был женат, должен был развестись с женой и жениться на дочери наследодателя. Здесь мы видим, насколько древний закон шел вразрез с природой, чтобы соответствовать религии.

Необходимость удовлетворения требований религии в сочетании с желанием защитить интересы единственной дочери заставили найти еще один выход. В этом отношении удивительно схожи афинский и индусский законы. В «Законах Ману» мы читаем: «Тот, у кого нет сына, может потребовать от дочери дать ему сына, который станет его сыном и сможет совершать поминальные церемонии в его честь». В этом случае отец должен предупредить того, кому отдает в жены свою дочь, произнеся следующую формулу: «Я отдаю тебе свою дочь, украшенную драгоценностями, у которой нет брата; сын, которого она родит, будет моим сыном и должен будет совершить мое погребение». Подобный обычай существовал и в Афинах; отец мог продолжить свое потомство через дочь, отдав ее замуж на тех же условиях. Сын, родившийся в этом браке, считался сыном отца жены, следовал культу отца, участвовал в совершении религиозных обрядов и позже заботился о его могиле. Согласно индусскому закону этот ребенок наследовал своему деду, как если бы был его сыном; точно так же было и в Афинах. Если отец выдавал замуж дочь на условиях, о которых мы говорили выше, то наследовала ему не дочь, не зять, а сын дочери. Как только этот мальчик достигал совершеннолетия, он вступал во владение наследством своего деда с материнской стороны, даже если его мать и отец были живы.

Эта исключительная терпимость со стороны религии и закона подтверждает высказанное нами ранее правило. Дочь не наследовала отцу, она рассматривалась как посредник, через которого могла продолжаться семья. Она не наследовала сама, но через нее передавался культ и наследство.

О наследовании по боковой линии

Если человек умирал бездетным, то, чтобы понять, кто должен наследовать его состояние, следовало просто выяснить, кто имеет право быть продолжателем его культа.

Домашняя религия передавалась кровным родственникам от мужчины к мужчине. Только происхождение по мужской линии от общего предка устанавливало между двумя мужчинами религиозную связь, позволявшую одному продолжать культ другого. То, что называли родством, было, как мы уже говорили, не чем иным, как выражением этой религиозной связи. Человек считался родственником, потому что у него был тот же культ, тот же очаг, те же предки. Но дети, рожденные одной матерью, не были родственниками; религия не признавала родства через женщин. Дети двух сестер, или сестры и брата, ничем не были связаны между собой; они не исповедовали одну и ту же домашнюю религию и не являлись членами одной семьи.

На этих принципах строился порядок наследования. Если человек потерял сына и дочь и оставил после себя только внуков, то наследовал ему сын его сына, а не сын его дочери. В случае отсутствия потомства ему наследовал брат, а не сестра, сын его брата, но не сын сестры. Если не было братьев и племянников, то следовало проследить ряд предков умершего по мужской линии, пока не находилась ветвь, отделившаяся от семьи; затем, спускаясь по этой ветви от мужчины к мужчине, найти ныне здравствующего мужчину – он-то и был наследником.

Этими законами руководствовались и индусы, и греки, и римляне. Согласно «Законам Ману» «имущество принадлежит тому, кто ближе всего к (умершему), сапинде, затем другому дальнему родственнику, саманодака…». Мы уже знаем, что родство, выражаемое этими двумя словами, было религиозным, или родством через мужчин, и соответствовало римской агнации.

А вот что гласит афинский закон: «Если человек умер, не оставив детей, то наследником будет брат покойного, если он единокровный брат; за отсутствием брата наследует сын брата, поскольку наследство всегда переходит к мужчинам и потомкам мужчин». На этот древний закон по-прежнему ссылались во времена Демосфена, хотя к тому времени он претерпел изменения. К тому же в то время закон начал допускать родство через женщин.

Законы Двенадцати таблиц предписывали, что если мужчина умрет, не оставив наследника, то наследство принадлежит ближайшему агнату. Мы уже говорили о том, что агнация никогда не распространялась через женщин. Древний римский закон жестко установил, что племянник наследует от брата своего отца, patruus, но не от avunculus – брата своей матери.

Вернувшись к рассмотренному выше генеалогическому древу семьи Сципиона, заметим, что Сципион Эмилиан умер бездетным, и его состояние не могло перейти ни к его тете Корнелии, ни к Гракху, который по нашим современным понятиям приходился бы ему двоюродным братом. Состояние должно было перейти к Сципиону Азиатскому, который являлся его ближайшим родственником.

Во времена Юстиниана законодатель уже отказывался понимать древние законы; они казались ему несправедливыми, и он выражал недовольство чрезмерной строгостью Законов Двенадцати таблиц, которые всегда отдавали предпочтение мужскому потомству и исключали из наследования тех, кто был связан с покойным только через женщин. Законы, если угодно, несправедливые, поскольку они не брали в расчет естественные чувства (любовь, привязанность), но удивительно логичные, поскольку, отталкиваясь от принципа, что наследование связано с культом, исключали из числа наследников тех, кому религия не разрешала продолжать культ покойного.

Выход из-под родительской опеки (эмансипация) и усыновление

Мы уже знаем, что выход из-под родительской опеки и усыновление были связаны для человека с переменой культа. В случае выхода из-под родительской опеки человек отрешался от отцовского культа; в случае усыновления он посвящался в культ новой семьи. И опять древний закон приспосабливался к религиозным правилам. Сын, отрешенный от культа отцов, терял право на наследство. Вместе с тем посторонний человек, при усыновлении посвященный в семейный культ, становился сыном, продолжал культ и наследовал состояние. В обоих случаях древний закон больше учитывал религиозные связи, чем родственные узы.

Согласно религиозным правилам один и тот же человек не мог посвятить себя двум домашним культам, а значит, и не мог наследовать двум семьям. Кроме того, приемный сын, который наследовал в усыновившей его семье, не мог наследовать в своей родной семье.

Афинский закон четко трактовал этот вопрос. В речах афинских ораторов часто говорится о людях, которые, будучи усыновленными, стремились к получению наследства не только в семье усыновителя, но и в семье, в которой родились. Однако закон препятствовал их намерениям. Приемный сын мог наследовать в родной семье только в том случае, если возвращался в нее; вернуться же в родную семью он мог только после отречения от усыновившей его семьи, а выйти из этой семьи мог лишь при соблюдении двух условий. Во-первых, он должен был отказаться от наследства усыновившей его семьи, и, во-вторых, чтобы домашний культ, ради которого он был усыновлен, не прекратился после его ухода из семьи, он должен был оставить в этой семье своего сына, который занял бы его место. Его сын брал на себя ответственность за продолжение культа и делался наследником состояния. В этом случае его отец мог вернуться в родную семью и наследовать ее имущество. Но эти отец и сын уже не могли наследовать один другому; они не входили в одну семью и не являлись родственниками.

Совершенно ясно, чем руководствовался древний законодатель, когда устанавливал эти четкие правила. Он считал невозможным, чтобы два наследства переходили одному человеку, поскольку один человек не мог служить двум культам.

Первоначально о завещаниях не было известно

Право завещать, то есть распоряжаться своим имуществом и передавать его другому лицу, а не своим наследникам, вступало в противоречие с религиозными верованиями, лежащими в основе права собственности и права наследования. Собственность была неотделима от культа; культ был наследственным, и можно ли было в этом случае думать о завещании? Кроме того, собственность принадлежала не одному человеку, а семье, поскольку человек приобретал ее благодаря домашнему культу, а не собственным усилиям. Связанная с семьей собственность передавалась от умерших к живым не по воле или выбору умерших, а на основании высших законов, установленных религией.

Древний индусский закон не знал завещания. До времен Солона афинское право не признавало завещания, и сам Солон разрешил завещание только для тех, кто не оставил после себя детей⁶¹. На протяжении долгого времени завещания были запрещены в Спарте и были признаны законными только после Пелопоннесской войны.

Аристотель рассказывает о времени, когда точно так же обстояли дела в Коринфе и Фивах⁶².

Не вызывает сомнений, что право завещать собственность не считалось естественным правом; в древние времена люди придерживались неизменного принципа, согласно которому собственность, связанная с домашней религией, должна была оставаться в семье.

Платон в своем трактате о законах, который в значительной мере является не чем иным, как толкованием афинских законов, дает четкое объяснение соображениям, которыми руководствовались древние законодатели. Он высказывает предположение, что человек на смертном одре требует права составить завещание и восклицает: «О боги, какой ужас!.. Свое собственное имущество я не вправе отказать или не отказать кому хочу: одному больше, другому меньше, сообразно с тем, насколько плохо или хорошо относились ко мне люди…» Но законодатель отвечает этому человеку: «Сегодня вы есть, а завтра вас нет; трудно вам сейчас разобраться в вашем имуществе, да и в себе самих… Вы не принадлежите самим себе, и это имущество не принадлежит вам; все нынешнее поколение и его собственность принадлежат всему вашему роду, как предшествовавшим, так и будущим его поколениям»⁶³.

Нам мало что известно о древних законах Рима; столь же неизвестны они даже Цицерону. Все, что мы знаем, не восходит далее Законов Двенадцати таблиц, которые, безусловно, не являются первоначальными римскими законами; к тому же до нашего времени сохранилось только несколько отрывков. Этот кодекс разрешает составлять завещание; однако отрывок, который относится к этому вопросу, слишком короткий, чтобы позволить нам считать, будто мы знаем точные постановления законодателя в отношении завещаний. Нам известно, что существовало право составлять завещание, но мы не знаем, какими оговорками и условиями обставлялось это право. У нас нет законов более древних, чем Законы Двенадцати таблиц, запрещающих или разрешающих делать завещание, но сохранились устные воспоминания о том времени, когда о завещаниях не было известно; сын в те времена назывался обязательным (необходимым) наследником – heres suus et necessaries. Это выражение, которое использовали еще Гай и Юстиниан, хотя оно уже и не соответствовало законодательству их времени, пришло, вне всякого сомнения, из тех давних времен, когда сына не могли лишить наследства и сам он не мог отказаться от него. Отец не имел права свободно распоряжаться своим состоянием. За неимением сыновей и если у покойного были только родственники по боковой линии, допускалось составление завещания, но это было сопряжено с большими трудностями и требовало соблюдения серьезных формальностей. Прежде всего, при жизни завещатель не мог сохранять в тайне свое волеизъявление. Человек, который лишал наследства свою семью и тем самым нарушал закон, установленный религией, должен был сделать это открыто и испытать на себе при жизни все последствия своего поступка. Но и это еще не все. Требовалось, чтобы воля завещателя получила одобрение высшей власти, то есть народных избранников, выбираемых в куриях, под председательством понтифика. Не следует думать, что это была всего лишь пустая формальность. Эти куриатные комиции⁶⁴ были самыми торжественными собраниями, и было бы легкомыслием думать, что народные избранники собирались только для того, чтобы просто быть свидетелями при чтении завещания.

Можно предположить, что проводилось голосование и, если подумать, это было совершенно необходимо. На самом деле существовал общий закон, жестко регламентирующий порядок наследования; для того чтобы изменить этот порядок в каждом частном случае, следовало принять новый закон. Этим исключением из закона было завещание. Пока общество находилось под властью древней религии, человеку не предоставлялось, и не могло быть предоставлено, полное право на изъявление воли. Согласно тем древним верованиям, человек был всего лишь временным представителем того постоянного и бессмертного, чем являлась семья. При жизни он получал право распоряжаться собственностью и отправлять культ; после смерти он терял полученные при жизни право на культ и собственность.

Право первородства (право старшего сына на наследование имущества)

Давайте перенесемся из времен, память о которых сохранилась в истории, в те далекие времена, в течение которых создавались домашние институты и велась подготовка к созданию общественных институтов. От той эпохи не осталось, да и не могло остаться никаких письменных свидетельств, но законы, управлявшие в то время людьми, в какой-то степени наложили отпечаток на законодательство последующих периодов.

В те далекие времена мы находим институт, который, похоже, существовал длительное время, который оказал значительное влияние на дальнейший строй общества и без которого не представлялось бы возможным объяснить этот строй общества. Этот институт – право первородства.

Древняя религия установила различие между старшим и младшим сыновьями. «Старший, – говорили древние арийцы, – рожден для выполнения долга перед предками; остальные – плоды любви». После смерти отца в силу превосходства по рождению старший сын руководил всеми церемониями домашнего культа; он совершал поминальные подношения и читал молитвы, поскольку «право произносить молитвы принадлежит тому из сыновей, который вышел в этот мир первым». Старший сын был наследником гимнов, продолжателем культа, религиозным главой семьи. Из этого верования вытекало правило, что старший сын является единоличным наследником собственности. Древний текст, который последний редактор «Законов Ману» включил в свод законов, гласит: «Старший сын вступает во владение всем отцовским наследством, и остальные братья живут под его властью, как жили под властью отца. Старший сын выполняет долг по отношению к предкам, поэтому и должен иметь все».

Греческий закон исходил из тех же верований, что индусский, поэтому неудивительно, что в нем мы тоже находим право первородства. В Спарте эти правила сохранялись дольше, чем в греческих городах, поскольку спартанцы дольше сохраняли веру в древние институты; земельные участки были неделимы, и младший сын не имел в них своей доли. То же самое было во многих древних законах, которые изучал Аристотель. Он сообщает нам, что в Фивах закон предписывал, чтобы число земельных участков оставалось неизменным, что, естественно, исключает возможность их раздела между братьями. В свою очередь, древний закон Коринфа предписывал необходимость сохранения неизменного количества семей; закон являлся возможным только при условии права старшинства, препятствующего разделу семей при появлении каждого нового поколения.

Не следует думать, что в Афинах во времена Демосфена этот институт имел такое же значение, как в древности, однако в тот период все еще сохранялось то, что называется привилегией старшинства. Привилегия состояла в том, что старшему сыну отходил отцовский дом – преимущество значительное в материальном плане, но еще более значительное с религиозной точки зрения, поскольку в отцовском доме находился древний семейный очаг.

В то время как младшие сыновья во времена Демосфена покидали отчий дом, чтобы зажечь свой новый очаг, старший сын – единственный настоящий наследник – оставался владеть очагом и могилой предков. Он один сохранял фамильное имя.

Можно заметить, что хотя древние люди, находившиеся всецело во власти религии, не задумывались о несправедливости закона первородства, тем не менее в этот закон были внесены некоторые коррективы. Иногда младший сын усыновлялся другой семьей и становился в ней наследником; иногда он женился на единственной дочери; иногда в итоге получал участок земли, оставшийся после угасшего рода. В противном случае младших сыновей отправляли в колонии.

Что касается Рима, то мы не находим закона, касающегося права первородства, но это вовсе не значит, что он был неизвестен древним италийцам. Возможно, он был, но исчез, не оставив следа. Однако существование родов в латинских и сабинских племенах позволяет нам высказать предположение о наличии этого закона в те далекие времена, поскольку без него невозможно было бы объяснить существование родов. Как число членов одной семьи могло достигать нескольких тысяч, как это было в семье Клавдиев, или нескольких сотен воинов-патрициев, как в семье Фабиев, если бы право первородства не поддерживало ее единства на протяжении ряда поколений и не приумножало ее численность из века в век, препятствуя расчленению? Это древнее право первородства доказано его последствиями и, если можно так выразиться, его делами.

Глава 8
ВЛАСТЬ В СЕМЬЕ

Принцип и характер отцовской власти у древних

Свои законы семья получила не от города. Если бы город установил закон о собственности, то он, по всей видимости, не был бы таким, каким мы его видим. Право собственности и право наследования устанавливались бы на иных принципах; неотчуждаемость земли и неделимость семейного владения были не в интересах города. Закон, позволявший отцу продать и даже убить сына, – этот закон мы находим и в Греции, и в Риме, – не устанавливался городом. Скорее город сказал бы отцу: «Жизнь и свобода твоей жены и твоего сына не принадлежат тебе. Я защищу их даже от тебя. Не тебе судить и убивать их, даже если они совершили проступок. Я буду их единственным судьей». Но город по понятным причинам не мог этого говорить. Частное право существовало до появления города. Когда город начал издавать законы, частное право уже существовало в полной мере, укоренившееся в обычаях, получившее общее признание. Город принял его, поскольку не мог поступить иначе и только постепенно с течением времени осмелился вносить в него коррективы. Древний закон не был созданием какого-то законодателя; он был, наоборот, навязан законодателю. Он родился в семье, из древних обычаев. В его основе лежали религиозные верования, которые были всеобщими в первые века для этих народов и безгранично властвовали над их умами и волей.

Семья состояла из отца, матери, детей и рабов. Какой бы маленькой ни была эта группа, она нуждалась в порядке. Кому принадлежала верховная власть? Отцу? Нет. В каждом доме есть что-то, стоящее выше отца. Это домашняя религия, это бог, которого греки называли хозяином очага, а латины – домашним ларом – покровителем очага. Это домашнее божество, или вера, живущая в душе человека, было самой непререкаемой властью. Это то, что определило положение каждого члена семьи.

Отец занимает первое место у священного огня. Он зажигает и поддерживает его; он верховный жрец. Во всех религиозных священнодействиях отцу отводилась главная роль: он убивал жертву, его уста произносили слова молитвы, которая должна была побудить богов обеспечить защиту ему и его семье. Он увековечивал семью и культ; он один представлял весь ряд предков, и от него продолжался ряд потомков. На нем держится домашний культ, и он может сказать, подобно индусу: «Я – бог». Когда придет смерть, он станет божественным существом, которому будут молиться потомки.

Жене религия не отводила такого высокого положения. Она, правда, принимала участие в религиозных церемониях, но не являлась хозяйкой очага. Религия не досталась ей по рождению. Она обрела религию в браке. Молитвам, которые она произносит, женщина научилась у мужа. Она не представляет предков, поскольку не происходит от них. Когда ее опустят в могилу, она не станет предком и ей не будут воздаваться особые почести. После смерти, как и при жизни, она считается только частью своего мужа.

И греческие, и римские, и индусские законы, основанные на древних верованиях, – все они рассматривали жену как несовершеннолетнюю. У нее не могло быть собственного очага; она не могла быть главою культа. В Риме она получала звание матери семьи, но теряла его, как только умирал ее муж. Не имея священного огня, который бы принадлежал лично ей, она не обладала ничем, что бы давало ей власть в семье. Она никогда не повелевала; она даже никогда не была свободной и не была сама себе хозяйкой. Она всегда находилась у чужого очага, повторяя чужие молитвы; в религиозной жизни она нуждалась в главе религиозной общины, в гражданской жизни – в опекуне.

«Законы Ману» гласят: «Женщина в детстве зависит от отца, в молодости от мужа, после смерти мужа от сыновей, если нет сыновей, от ближайших родственников мужа, поскольку женщина никогда не должна распоряжаться собой по собственному усмотрению». Об этом же говорят греческие и римские законы. В девичестве она находится под властью отца; после смерти отца под властью братьев; в замужестве под опекой мужа. После смерти мужа она не возвращается в родную семью, поскольку отреклась от нее во время священного брачного обряда. Будучи вдовой, она попадает под опеку агнатов мужа, то есть ее собственных сыновей, если они у нее есть, или, при отсутствии сыновей, под опеку ближайших родственников. Власть мужа столь велика, что перед смертью он может назначить опекуна для жены и даже выбрать ей нового мужа.

У римлян было слово, донесенное до наших дней юристами, которое обозначало власть мужа над женой; это слово – manus. Сейчас не просто найти его первоначальный смысл. Толкователи объясняют его как слово, выражающее физическую силу; получалось, что женщина оказывалась под властью грубой мужской силы. Вполне возможно, что это ошибочное толкование. Власть мужа вовсе не вытекала из перевеса в физической силе. Она являлась следствием, как все частные законы, религиозных верований, которые ставили мужчину выше женщины. Доказательством служит тот факт, что женщина, вступившая в брак без соблюдения священных обрядов и, следовательно, не приобщенная к культу, не подчинялась власти мужа. Брак ставил женщину в подчиненное положение, но одновременно придавал ей достоинство. Так что не право сильного создало семью!

Теперь перейдем к ребенку. Здесь природа достаточно громко говорит сама за себя. Она требует, чтобы у ребенка был защитник, руководитель и наставник. Религия действует в соответствии с природой; она говорит, что отец должен быть главой культа, а сын должен просто помогать ему в отправлении священных обязанностей. Но природа требует подчинения только на протяжении определенного количества лет, в то время как религия требует большего. Природа дает сыну совершеннолетие, религия, согласно древним законам, этого не допускает; семейный очаг неделим, как неделима и собственность. Братья не расходятся после смерти отца и уж тем более не отделяются от отца при его жизни. Согласно строгому древнему закону сыновья были связаны с очагом отца и, следовательно, находились под его властью; при его жизни они оставались несовершеннолетними.

Можно предположить, что это правило сохранялось до тех пор, пока существовала домашняя религия. В Афинах очень рано исчезло полное подчинение сына отцу. Дольше оно существовало в Спарте, где наследство всегда было неделимым. В Риме древний закон соблюдался строжайшим образом; при жизни отца сын не мог иметь своего очага; даже женившись, имея собственных детей, сын оставался под властью отца.

Отцовская власть, как и власть мужа, строилась на принципах и условиях, диктуемых домашней религией. Сын, рожденный вне брака, был неподвластен отцу. У этого сына и отца не было общей религии, не было ничего, что давало бы одному власть, а другого заставляло подчиняться. Само по себе отцовство не давало отцу никаких прав.

Благодаря домашней религии семья была маленьким организованным сообществом, имевшим своего руководителя. В современном обществе нет никаких аналогов, которые могли бы дать нам представление об этой отцовской власти. В те бесконечно далекие времена отец был не только сильным человеком, защитником, который имел власть, заставлявшую ему повиноваться; он был жрецом, наследником очага, продолжателем рода, родоначальником потомства, хранителем таинственных обрядов культа и священных формул молитв. В нем заключалась вся религия.

Само имя, которым называют отца – pater, – содержит в себе весьма любопытную информацию. Это слово используется и в греческом языке, и в латыни, и в санскрите, из чего следует вывод, что оно происходит из тех времен, когда греки, италийцы и индусы жили вместе в Центральной Азии. Какую смысловую нагрузку несло это слово? Мы можем это понять, поскольку в формулах религиозного языка, как и в юридическом языке, сохранилось его первоначальное значение. Когда древние люди, призывая Юпитера, называли его pater hominum deorumque – отец людей и богов, они не хотели сказать, что Юпитер был отцом богов и людей, поскольку никогда так не считали, а, наоборот, думали, что человеческий род существовал до его появления. Тем же именем, pater, они называли Нептуна, Аполлона, Вакха, Вулкана, Плутона. Древние люди, конечно, не считали их своими отцами, как не считали матерями Минерву, Диану и Весту, к которым обращались словом mater, хотя эти три богини были богинями-девственницами. На юридическом языке именем pater, или pater familias, мог называться человек, который не был женат, у которого не было детей и кто даже не достиг возраста, когда можно заключать брак. Следовательно, с этим словом не связывалась мысль об отцовстве. В древнем языке (у греков, латинов и индусов) было другое слово – genitor, столь же древнее, как слово pater, которое обозначало именно отца, родителя. Слово pater имело другой смысл. В религиозном языке оно применялось к богам, на юридическом языке – к любому человеку, имевшему культ и владение. Поэты показывают нам, что это слово употреблялось по отношению ко всем тем, кому хотели воздать почести. Рабы называли этим словом своего господина. Оно содержало в себе не понятие отцовства, а понятие могущества, власти, величия и достоинства.

То, что это слово употреблялось по отношению к отцу семейства и стало со временем общеупотребительным, без сомнения, очень существенный факт для каждого, кто хочет изучать древние институты. Истории происхождения этого слова вполне достаточно для того, чтобы получить общее представление о той власти, какой на протяжении долгого времени пользовался в семье отец, и о том чувстве благоговейного уважения, которое оказывалось ему как верховному жрецу и повелителю.

Права, составлявшие отцовскую власть

Греческие и римские законы признавали за отцом ту неограниченную власть, какой с самого начала облекла его религия. Многочисленные и разнообразные права, которые дали ему эти законы, можно разделить на три категории, поскольку мы будем рассматривать отца семьи как религиозного главу, как владельца собственности и как судью.

Отец – верховный глава домашней религии; он выполняет все обряды культа так, как он их понимает или, скорее, как он научился им у своего отца. Никто не оспаривает его главенства. Сам город и его жрецы не могут вносить никаких изменений в его культ. Как жрец очага, он не признает над собой высшей власти.

Будучи верховным жрецом, он отвечает за непрерывность культа и, следовательно, за непрерывность рода. Сохранение непрерывности, являвшееся его главной заботой и первейшим долгом, зависело только от него. Отсюда вытекают следующие права.

Право признавать или отвергать ребенка при рождении. Это право предоставлялось отцу как греческим, так и римским законом. Это был жестокий закон, однако он не противоречил принципам, на которых строилась древняя семья. Даже не вызывавшее сомнений происхождение не являлось достаточным, чтобы войти в священный круг семьи; требовалось согласие главы семьи и посвящение в культ. Пока ребенок не приобщен к домашней религии, он – никто для отца.

Право развестись с женой в случае ее бесплодия, поскольку род не должен угаснуть, или в случае прелюбодеяния, поскольку семью и потомков следовало избавить от всякого рода бесчестия.

Право выдать дочь замуж, то есть уступить другому власть над ней. Право женить сына; от брака сына зависит непрерывность рода.

Право освобождать сына от родительской опеки, то есть отпускать из семьи и отстранять от культа. Право усыновлять, то есть вводить постороннего в домашнюю религию.

Право, находясь при смерти, назначать опекуна жене и детям.

Следует отметить, что эти права предоставлялись только отцу; остальные члены семьи не имели никакого отношения к этим правам. Жена не имела права на развод, по крайней мере в древности. Даже будучи вдовой, она не имела права ни усыновлять, ни отпускать из семьи. Она никогда не была даже опекуном собственных детей. В случае развода дети оставались с отцом, даже дочери. Жена никогда не имела власти над своими детьми. Ее дочери никогда не спрашивали у нее согласия на брак.

Мы уже говорили, что первоначально право собственности понималось как семейное, а не личное право. Собственность, как официально подтверждает Платон и косвенно сообщают древние законодатели, принадлежала предкам и потомкам. Эта собственность по своей природе была неделима. В семье мог быть только один собственник – сама семья, и только один, кто мог распоряжаться собственностью – отец. Этот принцип объясняет некоторые положения древнего права.

Поскольку собственность была неделимой и вся ответственность за нее лежала на отце, ни жена, ни дети не имели никакой собственности. В то время еще не существовало права совместного пользования имуществом. Приданое жены принадлежало мужу, который пользовался им не только по праву распорядителя, но и собственника. Все, что жена могла приобрести в браке, доставалось мужу. Даже овдовев, она не получала обратно своего приданого.

Сын находился в том же положении, что и жена; у него не было никакой собственности. Сделанные им дары не имели законной силы, поскольку у него не было собственности. Он не мог ничего приобрести; плоды его труда, доходы с торговли – все принадлежало отцу. Если посторонний человек делал завещание в его пользу, то его отец, а не он получал наследство. Это объясняет те статьи римского права, в которых запрещались любые сделки по продаже между отцом и сыном. Если бы отец что-то продал сыну, то это означало бы, что он продал самому себе, поскольку все, что приобретал сын, принадлежало отцу.

Мы находим в римских, как и в афинских, законах, что отец мог продать сына. Отец мог распоряжаться всей собственностью, принадлежавшей семье, и сын мог рассматриваться как собственность, поскольку его труд являлся источником дохода. Значит, отец мог по своему выбору либо оставить у себя это орудие труда, либо уступить его другому. Уступить означало продать сына. Имеющиеся в нашем распоряжении тексты римских законов не дают ясного представления о характере этих договоров продажи. Можно с большой вероятностью предположить, что проданный сын не становился рабом покупателя. Продавался только его труд, но не свобода. Но даже в этом случае сын продолжал оставаться под властью отца. Можно предположить, что продажа не имела никакой иной цели, кроме как согласно договору уступить владение сыном на какое-то время другому лицу.

Плутарх сообщает нам, что в Риме женщина не могла представать перед судом даже в качестве свидетеля. В произведениях римского юриста Гая мы читаем: «Следует знать, что ничего нельзя передавать законным способом лицам подвластным, то есть женам, сыновьям, рабам. Поскольку разумно пришли к выводу, что раз этим людям не может принадлежать собственность, то они не имеют права ничего требовать по суду. Если сын, находящийся под властью отца, совершил преступление, то к ответственности привлекается отец».

Таким образом, жена и сын не могли выступать ни истцами, ни ответчиками, ни обвинителями, ни обвиняемыми, ни свидетелями. Из всей семьи только отец мог представать перед судом города; общественное правосудие существовало только для него; только он отвечал за преступления, совершенные членами его семьи.

Город не вершил правосудие над женой и сыном, поскольку правосудие над ними вершилось дома. Судьей был глава семьи, который занимал судейское место и судил властью мужа и отца, именем семьи, перед лицом домашних богов⁶⁵.

Тит Ливий рассказывает, что сенат, стремясь изжить вакхический культ в Риме, издал указ, который запрещал «всякие проявления вакхического культа… под страхом смертной казни». С вынесением приговоров мужчинам не было никаких проблем, а вот с женщинами дело обстояло не так просто, поскольку судить их могла только семья. Сенат, из уважения к древнему закону, предоставил мужьям и отцам право вынесения смертного приговора женщинам.

Постановления, принятые судом, который вершил глава семьи в своем доме, не подлежали обжалованию. Отец мог осудить на смертную казнь, как городской судья, и никакая власть не имела права изменить его решение. «Муж, – пишет Катон Старший, – судья своей жены; его власть беспредельна; он может делать все, что желает. Если она совершила проступок, он наказывает ее; если она пила вино, он осуждает ее; если она виновна в прелюбодеянии, он убивает ее». Такими же правами отец обладал в отношении детей. Валерий Максим⁶⁶ упоминает о некоем Атилии, который убил свою дочь за то, что она дурно себя вела. Известен случай, когда отец предал смертной казни своего сына, участвовавшего в заговоре Катилины.

Подобного рода случаи весьма многочисленны в римской истории. Было бы, впрочем, ошибочно думать, что отец имел неограниченное право убивать жену и детей. Он был их судьей; если он их и казнил, то лишь на основании своего права вершить суд. Только отец представал перед судом города, а для жены и сына не было другого судьи, кроме главы семьи. В своей семье он был единственным судьей.

Необходимо отметить, что власть отца не была деспотичной, какой бы она стала, если бы исходила из права сильнейшего. Она основывалась на верованиях, и границы ее определялись теми же верованиями. Например, отец имел право изгнать сына из семьи, но он хорошо понимал, что его поступок может привести к вымиранию рода и преданию вечному забвению манов его предков. Он мог усыновить постороннего человека, но религия запрещала это делать, если у него был родной сын. Он был единственным владельцем имущества, но не имел права, по крайней мере вначале, отчуждать его. Он мог развестись с женой, но для этого ему бы пришлось разорвать религиозные узы, наложенные браком. Таким образом, религия налагала на отца столько же обязанностей, сколько давала ему прав.

Вот такой на протяжении долгого времени была древняя семья. Достаточно было одной только духовной веры, без силовых законов и авторитета общественной власти, для формирования семьи, наведения в ней порядка, создания системы управления и судопроизводства и установления частного права.