Kitobni o'qish: «Я выбираю Слово»

Shrift:

Всему, что мне бесконечно дорого, – моим
ушедшим близким, моему родному городу,
моим замечательным одноклассникам,
с любовью и благодарностью посвящается
эта книга

К моей второй книге

Ну что ж, ступай, храни тебя Господь
на всех твоих путях, во всех скитаниях!
Ты – суть моя. Душа моя и плоть
в тебе нерасторжимо словом спаяны.
Пусть будут руки бережны к тебе,
пусть будут для тебя сердца открыты,
и отзовутся пусть в их глубине
слова твои, и слезы, и молитвы.
Иди. За каждый шаг твой трепеща,
я все-таки держать тебя не буду.
Шагай сама. Уже ты не моя,
но оттого родней мне почему-то.

Цикл
«Времена, города, люди»

Мой город

Этот город, построенный мною
на краю прежде дикой земли,
возводимый стена за стеною,
и фундамент его на крови.
Этот город, построенный мною
на руинах вчерашней любви,
из всех брешей, проломов, пробоин
покореженной в битвах брони.
Собираемый терпеливо,
час за часом, за дестью десть,
из ударов, падений и срывов
в обреченных попытках взлететь.
Из сомнений отброшенной груды
и из вороха прежних грез,
из отчаянной веры в чудо,
что крепилась цементом слез.
Город, сложенный кропотливо,
сотни раз проклинаемый мной,
ненавидимый и любимый,
и кирпичиком каждым – мой.

29 декабря 2015 г.

Азия

В ее черных зрачках тлел малиновый жар,
будто угли в золе остывающей,
неуемный метался в них хищный азарт
и себе искал в мире пристанище.

Дым кочевий ее к небу струйками плыл
от походных шатров на равнине,
под копыта коней степь ложилась без сил
укрощенной безмолвной рабыней.

Темный дух ее жил в недрах древних могил
и стремился из них на волю,
растекаясь по руслам извилистым жил
азиатской горячею кровью.

И лавиной сплошною катилась она,
точно воды второго Потопа,
затопляя бурлящею лавой до дна
карты ветхие робкой Европы.

Утверждала она, сея горе и страх,
над поверженным миром господство —
погоняла коней и, привстав в стременах,
ее лучники целились в солнце.

И не в силах забыть свою прежнюю власть
пять веков она долгих томится,
ожидая момента, чтоб снова восстать
и по миру огнем прокатиться.

12–13 августа 2024 г.

Клинок

Он за толстым лежит стеклом
под защитой музейных стен,
ночь за ночью и день за днем,
усмиренный почти совсем.
Только память жива в нем пока
славных, канувших в прошлое дел,
тех времен, когда он на врага
смерчем с неба стремглав летел.
Как призывно звенел булат,
ветру встречному в унисон,
как стучали копыта в такт,
прах вбивая в изрытый дерн!
И как сталь была горяча,
как спешила она колоть,
как впивалась она сплеча
поцелуем кровавым в плоть!
Сколько раз он в пылу атак,
в знойном воздухе просвистев,
жизнь чужую пресек вот так,
как колосья срезает серп?
Сколько стонов сорвал он с губ,
вторя жесту хозяйской руки,
сколько крови пролил, упруг,
в жадно дышащие пески?
Как, должно быть, томится он,
взгляды праздных ловя зевак,
как тоскует всё о былом —
о далеких своих степях,
как его жаждет рукоять
пальцев вновь ощутить охват,
как на лезвии кровь опять
он почувствовать был бы рад,
как мечтает, хотя б на миг,
гул знакомый услышать битв…
Пусть в музеях, и только в них,
смертоносная сталь лежит.

7 апреля 2025 г.

Князь Иван

Свечей чуть колеблется пламя,
под куполом легкий туман,
простерт перед образами
князь юный московский Иван.
Безлюдно в со боре и тихо,
по хорам сквозит ветерок,
и слышит его молитву
один только в небе Бог.
Князь шепчет, глотая рыданье,
клокочущее в груди:
– Изветчики душат бояре,
от зол их, Господь, огради!
Он молится долго, смиренно,
кладет за поклоном поклон:
о матери убиенной,
отце, что так рано ушел,
державе, терзаемой смутой,
теснимой со всех сторон,
о собственной участи лютой,
ему предрекающей трон.
Он верит – Господь поможет,
он молится горячо,
князь – отрок – еще он божий,
не Грозный пока еще.

8–9 марта 2024 г.

Александровская плясовая

Ой ты гой еси, Иван Васильевич!
Чаши прозвенят тебе заздравные,
и твои любимые опричники
пустятся вприсядку лихо в «барыне».
Все тебе покорны, всё дозволено,
что же, царь, вокруг глядишь так гневно ты?
И от яств столы из дуба ломятся,
и течет вино рекою пенною.
Ждет жена в постели молодая,
ползают у ног твоих бояре —
князь, чего ж еще тебе желается,
что поводишь грозно так бровями?!
В бесшабашном вихре машкерада
кружатся малеванные маски,
и чадит, качается лампада
возле Божьей Матери Казанской.
Да ведь ты не пьян уже – безумен,
Иоанн, владыка богоравный —
бражник ныне, завтра ты игумен,
то кровавый кат, то шут базарный.
И мелькают алые кафтаны,
черные подрясники сменяя —
погуляем, братцы, ночью славно,
а наутро будет покаянье.
Бубен, сыпь! Пляши напропалую —
рви подметки, душу да рубаху!
Царь Иван Васильевич пирует
так, что даже небу нынче жарко.

4 февраля 2024 г.

Царевич Дмитрий

С пеленок он был обречен,
от первого самого крика —
он был не для жизни рожден,
наследник державы великой.
И в душных кремлевских покоях,
и в Угличе, в ссылке бессрочной —
для многих он был костью в горле,
тревог и соблазна источником.
А тени вставали всё выше,
а сети плелись всё искуснее,
шло время, и рос мальчишка
беспечно в своем захолустье.
В столице кипели страсти,
бурлила в котлах отрава
и к власти заветной рвались
друг другу враждебные кланы.
Ярились князья, лукавило
боярство, таясь до поры,
и полыхали заревом
кровавым рассветы Москвы.
А мрак наплывал всё гуще,
клубясь у кремлевских палат.
И колокол в майском Угличе
готовился бить набат…

16–18 апреля 2024 г.

Господин Великий Новгород

На него ножи точили
и косились жадным глазом
все, прельщенные обилием,
его славой и богатством.
А над Волховом вставали
зори в росах на рассвете,
золотыми куполами
множа солнце в поднебесье.
И потоком беспредельным
к новгородским стенам белым
люд стекался из умельцев
и скрывающихся беглых.
Принимал он с хлебосольством
всех искавших в нем приюта
и друзей встречал с любовью,
обходясь с врагами круто.
Здесь вершилась справедливость,
звону колокола вторя,
и не княжья милость чтилась,
а народная лишь воля.
Бушевало грозно вече
под крестом Святой Софии,
и Борецкой Марфы речи
прерывали «Любо» крики.
И Москва, державной волей
утвердить стремясь господство,
лишь огнем смогла и кровью
города сломить упорство.
В памяти веков осталась
и хранима ныне прочно
пораженья его слава
и ее победы горечь.
Княжь как прежде,
непреклонный, непокорный
и стихийный,
Новгород – свободный город,
вольный дух Руси великий!

1–2 февраля 2024 г.

Мой Марбург

Мой славный готический Марбург —
моя непропетая песнь,
меня обошедший подарок,
меня недостигшая весть.
Хранимый в сердцах у многих
и снящийся стольким опять, —
к тебе не найти мне дороги
и визы в ОВИРе не взять.
Но эти надменные шпили,
что к солнцу летят в небесах, —
они мое сердце пронзили
еще до рождения, в снах.
И храмов витражные окна,
и пряничные дома —
мне все здесь до дрожи знакомо,
до самого дна естества.
И верю я сердцем упрямым,
что пусть не сейчас, и не вдруг —
но всё же мы встретимся, Марбург,
как с другом встречается друг.

20 марта 2019 г.

Нотр-Дам

Поверженная готика, виват!
Виват, старинный храм, обитель Бога,
свечою полыхавший Нотр-Дам,
вознесшийся в гордыне так высоко.

Твои химеры в зелени веков
Шагала кисть для мира сохранила,
прославлен ты Матиссом и Гюго,
Марселем Прустом и Луи Давидом.

Ты порождал и монстров, и святых:
искал аскезы, а тонул в безумствах —
вместилище пороков всех людских,
таящихся в парижских закоулках.

Теперь твердыня обратилась в прах,
но, Нотр-Дам поверженный, я знаю,
что на твоих обугленных крестах
вновь солнце золотое воссияет.

17 мая 2019 г.

Сердце готики

В запрокинутых каменных сводах
замедляется времени бег,
только в сумрачных этих соборах
затаенный мне слышится смех.

Я люблю поздней готики строгость
и ее вертикальный разбег
за вот эту ее невесомость
и за это движение вверх.

Острых арок ее завершение,
башен стрельчатых вымахи ввысь:
это хрупкое к Богу стремление
в беззащитности вызов таит.

Я люблю этих линий легчайших
дерзновенный рыдающий взлет
за романское это отчаянье
и за галльский смеющийся рот.

За вот эту ее обреченность,
уязвимость, воздушность на вид
и за гордую непреклонность,
что она в своем сердце хранит.

4 апреля 2016 г.

Принцесса Фике

Хоть Штеттин столица Померании,
но накроешь шапкою его —
королевства прусского окраина,
захолустье, только и всего.
Низкие дома глядят сердито,
во дворах горланят петухи,
здесь родиться – доля незавидная,
ну а жить – повесишься с тоски.
В городке всё в точности расписано
лет на сто ближайшие вперед:
все живут как жили деды исстари
и сюрпризов здесь народ не ждет.
Но уже по улочкам по сонным,
пыль подняв с обочин до небес,
носится с ватагою девчонка,
с виду просто сущий сорванец.
Только ей – принцессе Фредерике,
что пока растет как в поле сныть,
на роду написано великой
русскою императрицей быть.
А пока она в забавах детских
замки свои строит на песке,
девочка – принцесса Ангальт-Цербстская,
миру неизвестная – Фике.

27–28 марта 2024 г.

Антонио Сальери: не маленькая трагедия жизни

Жил в Вене когда-то Сальери —
танцор, остроумец и франт,
Пусть был он, возможно, не гений,
но очень большой музыкант.
Кантаты писал и канцоны,
и оперы также еще,
и жил беззаветно влюбленный
в святое искусство свое.
Везде он завидным был гостем,
умен, обходителен, мил,
и сам император Иосиф
любимцу благоволил.
Он был не педант и не постник,
не шел ни за кем по пятам
и не был завистником вовсе,
поскольку творцом был и сам.
Гулял по любимой им Вене,
кормил голубей на бульваре
счастливый беспечный Сальери,
не зная, что ждет его далее:
что пущенной кем-то сплетней
он будет навек оклеветан,
что имя его впоследствии
расхожею станет монетой.
Что, разум утратив от горя,
и вплоть до доски гробовой,
не будет он ведать покоя,
затравленный лживой молвой.
И что все заслуги прошлые
и всё, что он дал искусству,
она обесценит тоже,
отняв у него и музыку…
И вот два почти что столетия
под каменной стелой простой
лежит невиновный Сальери,
убитый людской клеветой.