Kitobni o'qish: «Холокост. Черные страницы. Дневники жертв и палачей»

Name: Холокост. Черные страницы. Дневники жертв и палачей
Author: Нина Сигал
ISBN: 978-5-04-221966-5

Shrift:

* * *

Эта книга посвящается моему дедушке Эмериху, моей бабушке Элжбете, моей матери Марте и всем членам семьи Сафар и Рот, которых мы потеряли на войне.

И она также посвящается следующему поколению нашей семьи: моим племянникам Джозефу и Кэмерону и моей дочери Соне.

«Все вели дневники. В первую очередь, конечно же, журналисты и писатели, но также учителя, общественные деятели, молодежь, даже дети. Большинство из них вели дневники, в которых трагические события того времени были отражены через призму личного опыта. Было написано огромное количество дневников, но подавляющее большинство из них было уничтожено».
Эммануэль Рингельблюм, организатор подпольной группы «Ойнег шабес», создавшей архив о Варшавском гетто

«Никто никогда не сможет рассказать полностью эту историю, историю о пяти миллионах личных трагедий, каждая из которых заняла бы целый том».
Ричард Лихтхайм, представитель Еврейского агентства в Женеве, 9 июля 1942 года

Пролог
В поисках подлинной истории Эмериха

Когда я была девчонкой, мой дедушка Эмерих приезжал на своем серебристом «Пейсере» к нам домой на Лонг-Айленд из Санни-Сайда в Куинсе, чтобы взять нас с братом Дэвидом на ланч.

Любимым местом Дэвида был «Макдоналдс» на Северном бульваре, а мне больше нравилась закусочная «Френдли» на главной улице нашего города. Это была универсальная американская закусочная с мягкими кожаными сиденьями. Вот мы и ходили туда по очереди: по четным неделям – в «Макдоналдс», а по нечетным – во «Френдли».

Как и во всех ритуалах, для этого у нас тоже была заготовлена своя крылатая фраза. Перед тем как выйти из «Пейсера» на парковочной площадке, дедушка Эмерих поворачивался к нам, сидевшим на заднем сиденье, и, прищурив блестевшие озорством ясные голубые глаза, заявлял: «Что ж, можете заказать все что угодно, но только попробуйте не доесть это – я тогда возьму на кухне скалку и запихаю в вас все остатки!»

В ответ мы возбужденно хохотали, прекрасно понимая при этом, что в этой шутке есть большая доля правды. Дети в семействе Сигал никогда не должны были тратить еду просто так, не важно где, пусть даже и в американской забегаловке, где подают не самые полезные блюда. Позднее, сидя за липким столом и выуживая из тарелок последние жирные ломтики картошки фри, мы часто слышали от дедушки объяснение его фразе.

«Когда я был в лагерях…», – начинал дедушка. Далее могла следовать история о том, как он несколько дней прятал в кармане кусок хлеба и разламывал его на порции, чтобы хоть немного утолить свой голод. Или о том, как он медленно потягивал водянистый суп, чтобы растянуть его подольше.

Эти рассказы всегда озадачивали меня, десятилетнюю девочку, выросшую на Лонг-Айленде, потому что слово «лагерь» вызывало в моем воображении только веселые прогулки на каноэ и зефир «Херши» в шоколаде на десерт. И я помню удивление на лице дедушки, когда я наконец набралась смелости спросить его: «Дедуль, если тебе так не нравился лагерь, почему же ты просто не вернулся домой?» На мгновение воцарилась тишина. Дедушка посмотрел на меня – его голубые глаза некоторое время внимательно изучали мое юное лицо, – а потом от души рассмеялся. Он понял, что я совершенно не разобралась, что к чему.

Дедушка часто в непринужденной манере делился с нами воспоминаниями о событиях тех лет, но я не припомню, чтобы он хоть раз прямо объяснил, что такое эти «лагеря» и каким образом он там оказался. Хотя иногда он и начинал свой рассказ словами: «После того как меня арестовали», он ни разу не объяснил нам, почему именно он был арестован. Каким-то образом я понимала, что он не совершал никакого преступления, но все его рассказы, в общем-то, не раскрывали причин его ареста. Обычно он лишь делился с нами деталями о том, как ему удавалось перехитрить охранника или избежать той или иной рискованной ситуации благодаря своей сообразительности.

По мере того как я взрослела, мне становилось все проще понять, что существуют такие вопросы, которые не стоит задавать, а если и решишься их задать, то нет никаких гарантий, что получишь ответ. И хотя я обожала своего дедушку, я понимала, что между нами лежит огромная пропасть. Он все еще жил там, в Старом Свете, по ту сторону Атлантики, в том месте, которое, как мне казалось, таило в себе бесчисленные, невообразимые ужасы. Чехословакия, Венгрия, Германия представлялись мне кошмарными центрами принудительного труда, тюрем, произвольных арестов, средоточием надзирателей нацистских концлагерей «капо» и эсэсовцев. Я не знала, что означали в точности все эти слова, но они внушали мне настоящий страх. Тем не менее меня постоянно убеждали в том, что все это уже безвозвратно осталось в прошлом.

Наряду с этим я отмечала, что в моей семье старались всегда быть готовыми на тот случай, если те ужасные времена когда-нибудь вдруг повторятся. Например, предпочитали сытно поесть сегодня – словно предполагая, что завтра может не удаться перекусить. Наши буфеты всегда ломились от консервов. В подвесном потолке подвала было спрятано столовое серебро. Меня «на всякий случай» предупредили о том, в каких ящиках каких шкафов уложены разные ценные вещи. На какой же такой «всякий случай»? На тот случай, если нам внезапно придется бежать?

Я видела вокруг себя лишь тихую, спокойную, сытую жизнь Лонг-Айленда, с которого открывался прекрасный вид на город за проливом. Просторные загородные дома с аккуратно выкошенными газонами, на которых ритмично, с приятным шумом включались оросители. Пурпурные и белые гортензии, словно пышные букеты, тянулись через ограду вдоль нашего бассейна на заднем дворе. Соседи радостно махали мне рукой и по-дружески приветствовали меня, когда я выгуливала собаку в нашем районе. Разве мы здесь не находились в полной безопасности?

* * *

В конечном итоге я поняла, что мой дедушка являлся Выжившим, и это делало его редкой и неповторимой личностью. На левом предплечье у него были вытатуированы выцветшими синими чернилами цифры, подтверждавшие его статус еврейского супергероя. Знающие люди сразу же понимали это, как только видели его татуировку, смысл которой стал доходить до меня только спустя некоторое время.

Дедушка Эмерих, родившийся в День святого Валентина, носил официальное имя Имре Сафар и прозвище Саньи. Он умел разговаривать, если мне не изменяет память, на семи языках: с нами он говорил на английском, дома – на венгерском и чешском. Он немного знал идиш, иврит – настолько, чтобы проводить дома наши пасхальные службы. Мне было известно, что он также говорил по-немецки, но этим языком никогда не пользовался.

Как рассказала нам мама, до войны дедушка Эмерих занимался наукой и принимал участие в политической деятельности социал-демократического движения в Чехословакии. Она объяснила нам, что дедушкина семья владела бизнесом, поэтому была относительно состоятельной, однако антисемитские законы затрудняли ему поиск работы. Жили они недалеко от Праги – как я понимаю, и до войны, и после нее, – однако название их городка мне никогда не встречалось.

Дедушка был красивым мужчиной с глубоко посаженными глазами, скульптурной лепки подбородком и выражением великодушия и доброты на своем лице. Много лет спустя, когда я увидела фотографию Франца Кафки, мне показалось, что я узнала в нем черты своего дедушки. Мне было несложно представить в своем воображении романтический образ чешского интеллектуала, сидевшего в компании с другими мужчинами в серых кепках за столиком прокуренного кафе в Праге, ударявшего кулаком по столу и делавшего яркие реплики под тосты и одобрительные возгласы.

После войны, когда они переехали из Европы в Австралию, он, чтобы прокормить свою семью, был вынужден работать автомехаником. Казалось, он мог применить свою сноровку ко всему чему угодно, мог починить в доме практически любую вещь. Он всегда приходил на помощь моему отцу в починке сантехники или электрики. В этом отношении он был похож на тощего седовласого еврейского Макгайвера¹.

Насколько мне было известно, у Эмериха насчитывалось тринадцать братьев и сестер (или же мой дедушка был одним из тринадцати братьев и сестер – я не совсем уверена в этом). Все они к началу войны были уже взрослыми и в основном семейными людьми. Я лично встречала только двоих из них. Первым был дядя Буми, который уехал работать в Западную Европу еще до начала войны, а затем эмигрировал в Америку и поселился в Нью-Йорке, в Куинсе, где женился на соотечественнице, венгерской девушке. У них родилось двое детей, двоюродных братьев моей мамы, Фрэн и Стиви. Кроме того, в Венгрии жила моя тетя Бланка. Она смогла выжить, как и ее дочь, которую тоже, как и мою маму, звали Марта. Была еще также некая «кузина Мэри», которую я, возможно, и встречала, но точно вспомнить ее не могу.

Мама рассказала мне, что до своего ареста дедушка сумел оформить фальшивые документы для моей матери и бабушки. Они скрывались вместе с Бланкой и Мартой в квартире в центре Будапешта, которая, по мнению моего брата, на самом деле могла быть домом Бланки. Моя мама мало что могла вспомнить из того периода, однако у меня в памяти осталась ее история о женщинах, которые ночью покидали свое убежище в поисках продуктов и возвращались с кониной.

Однажды я назвала свою маму Выжившей, но она немедленно возразила, объяснив мне приглушенным голосом, что так называют только тех, кто пережил лагеря. Они же с матерью всего лишь скрывались.

Я восприняла это как необходимость строго соблюдать неписаное правило названий в языке, который отличается, с одной стороны, деликатностью, а с другой стороны, точностью. Я уяснила для себя также, что вести беседы на такие щекотливые темы следует очень аккуратно, чтобы невзначай не задеть чьих-либо чувств и не вызвать болезненных воспоминаний. Я убедилась в этом, в том числе на том примере, что когда я порой интересовалась тем, что случилось с той или иной тетей или с тем или иным двоюродным братом, то в ответ могла услышать расплывчатую формулировку, что она или он «погибли на войне».

У меня складывалось впечатление, что «погибло» много моих родственников. В моем юном сознании это слово было связано с каким-то природным катаклизмом, с чем-то вроде мощной песчаной бури, которая опустошила целый континент. Эта «гибель» в то время не подразумевала для меня насилия или результатов деятельности преступников. Она, скорее всего, была похожа на смерть от стихийного бедствия. Да и сама Вторая мировая война в моем воображении представлялась больше природной катастрофой, вызванной исключительно темной магией Адольфа Гитлера, чем боевыми действиями между огромными людскими массами.

Те Выжившие, которых я знала, – а для меня все они были Выжившими, – ни разу не сели поговорить со мной, чтобы объяснить мне, хотя бы в общих чертах, основные события того времени. Война навсегда стала частью их жизни, но говорить о ней среди них было не принято. Время от времени мама вдруг делилась со мной какими-то рассказами о военной поре, обычно в совсем не подходящий для этого момент, например на вечеринках с коктейлями. Был у нее и целый набор расхожих историй (мне доводилось слышать, как она рассказывала их в компании), у которых обычно была весьма эффектная концовка. Это были хорошо продуманные, отшлифованные, остроумные светские истории. Над ними можно было бы даже посмеяться, если бы не ужас, который совершенно очевидно проступал в подтексте.

Даже наедине, в спокойные моменты, когда я просила маму рассказать мне о своем детстве, она резко взмахивала рукой и отвечала: «Нет, все это слишком ужасно! Тебе не стоит об этом знать!»

Из всего этого мне окончательно становилось ясно, что с моими родными произошло что-то очень значительное, не поддающееся объяснению обычными словами. А если об этом все же заходила речь, то рассказы получались какими-то неловкими, похожими на изуродованную, потрепанную куклу, вдруг выскочившую из механической шкатулки.

Что бы мои родные ни пережили, это навсегда определило их характеры. Например, мой дедушка всегда являлся олицетворением спокойствия, он был бесконечно добрым и уравновешенным человеком. Если не брать во внимание его резкие шуточки, с ним всегда было по-настоящему спокойно. У него неизменно находилось время для нас. Конечно, к тому времени он был уже пожилым человеком, пенсионером, но дело заключалось не только в этом. Мне казалось, что после всего, что он пережил, дедушка научился спокойно воспринимать все перипетии в жизни и ничто уже больше не могло его глубоко взволновать, обеспокоить или ужаснуть.

* * *

Когда я училась в седьмом классе, все эти вопросы немного прояснились для меня. Перед нашим классом пришел выступить человек, переживший Холокост. Мы в то время читали «Дневник Анны Франк», и к нам пригласили пожилую женщину, которая во время войны была юной девушкой. Она рассказала нам о своем собственном опыте выживания в Освенциме.

Помню, поначалу я испытывала легкое отвращение, подумав: «Я уже все об этом знаю!» Тем не менее ее выступление перед нашим классом оказало на меня глубокое воздействие. Она говорила с нами очень понятным языком, очень откровенно – и наряду с этим прозаично и буднично. Она рассказала нам свою историю от начала войны и до момента своего освобождения просто и искренне, не пытаясь нас развлечь или смягчить суровость своего рассказа. Она не вставала и не ходила нервно и бесцельно по классной комнате, она просто сидела перед нами, смотрела нам в глаза и рассказывала о том, что ей пришлось пережить. Иногда на ее иссохшие зеленые глаза наворачивались слезы, и я понимала, сколько мужества потребовалось ей, чтобы прийти к нам со своей историей, и с каким достоинством она держалась.

В том же году умер мой дедушка Эмерих. Мне было тринадцать лет, а Дэвиду – пятнадцать. Дедушка занимался своим любимым делом: сидел за карточным столом в венгерском клубе на Манхэттене и играл в окружении своих друзей в кункен. Внезапно он тяжело опустился на стол. Я никогда не забуду тот пронзительный вопль, который издала моя мама, когда на следующее утро узнала эту новость.

На похоронах присутствовало около двухсот человек. По меньшей мере полдюжины плачущих венгерок заключили меня в свои объятья, и каждая призналась мне в том, что была влюблена в моего дедушку. Даже в свои семьдесят с небольшим лет он все еще обладал такой харизмой!

После смерти дедушки Эмериха мама рассказала мне несколько историй из его жизни. Одна их них произошла в Венгрии, где моя мама и моя бабушка Элжбета скрывались в деревне у одной сельской семьи, после того как место их убежища в Будапеште было раскрыто. Неожиданно там появился мой дедушка. Он шел по проселочной дороге, на которой стояли немецкие солдаты. Моей маме в то время было около шести лет, но уже тогда она понимала, что не нужно открыто радоваться, увидев своего отца, – это может быть опасно для всех. Ей удалось подавить желание подбежать к нему и обнять его. Это умение ребенка держать себя в руках до сих пор поражает меня.

Позже я поняла, что в изложении мамы истории про дедушку представляли собой причудливую смесь жития святых и мифов о богах. Однако следует иметь в виду, что в годы войны моя мама была еще совсем ребенком – и что она на самом деле могла помнить?

Позже у мамы начался рассеянный склероз, а это заболевание сильно влияет на память. Ее рассказы становились все более преувеличенными, а их изложение – театральным. Сначала, по ее словам, дедушка когда-то побывал в трех концентрационных лагерях, а позже она упоминала уже четыре. Было ли это результатом того, что мама вспоминала новые подробности, или же в ее памяти просто все перемешалось? В любом случае отличить реальные факты от вымысла в ее рассказах становилось все труднее.

К этому времени я уже стала взрослой, уехала и жила отдельно. У меня была своя жизнь, которая, как и полагается, протекала здесь и сейчас и была нацелена в будущее. Прошлое представлялось мне чем-то застывшим и устаревшим. Почему я должна была интересоваться прошедшей войной и Холокостом? Разве мне нужно было в этом разбираться лишь потому, что я – родом из семьи Выживших? Разве моя семья не стремилась так отчаянно «оставить все это позади» и «жить нормальной жизнью»? Как мне казалось в то время, для того чтобы жить нормальной жизнью, следовало перестать думать о прошлом.

* * *

И я перестала о нем думать – надолго, на целые десятилетия. У меня появились другие интересы, другие задачи и цели. Я стала театральным художником, а затем журналистом. В начале своей журналистской карьеры я писала в основном на злободневные для американского общества темы: о бездомных, о заключенных, о расизме, о правах на жилье, о здравоохранении, о насилии в семье. Я также много писала об искусстве и театре. Позже я готовила статьи для газеты «Нью-Йорк таймс», и моей темой являлись материалы про Гарлем и Бронкс. Затем я получила работу в новостном отделе агентства «Блумберг», моим направлением стало городское искусство и культура.

Я не считала себя еврейкой, хотя и понимала, что на самом деле все именно так и есть. Для меня быть евреем означало прежде всего быть религиозным человеком, а я являлась атеисткой. В детстве я не ходила в синагогу и не посещала еврейскую школу, мои родители религией не интересовались, особенно моя мама. Мы действительно отмечали некоторые еврейские праздники, но лишь дома, за семейным столом, а не в синагоге. Порой меня приглашали на еврейские праздники бар-мицва и бат-мицва², еврейские свадьбы и похороны, и я чувствовала там себя энтомологом, оказавшимся среди аборигенов: а, так вот какие обычаи у евреев!

В 2006 году я приехала в Европу. В то время я работала над произведением по картине Рембрандта «Урок анатомии доктора Тульпа», его шедевру, написанному в 1632 году, о человеке, которому производят посмертное вскрытие. Я получила стипендию Фулбрайта на изучение этой темы в Амстердаме в течение десяти месяцев. Мне предстояло работать под началом ведущего мирового исследователя творчества Рембрандта Эрнста ван де Ветеринга и провести почти год там, где в XVII веке происходили события, о которых шла речь в моем произведении.

В Амстердаме я поселилась сначала в «районе красных фонарей» – оттуда было недалеко до того дома, где когда-то жил и работал Рембрандт (сегодня там находится его дом-музей). В золотой век Нидерландов³ здесь проживало так много евреев, что этот район позже получил название Йоденбуурт, или «еврейский район». Евреи-сефарды из Португалии и Испании находили здесь убежище со времен инквизиции, а евреи-ашкенази бежали сюда из Восточной Европы, спасаясь от погромов. Гражданство Голландской республики⁴ евреи начали получать еще в 1616 году и могли свободно исповедовать иудаизм.

Рембрандт прибыл в Амстердам из Лейдена в 1631 году. В бедном городском еврейском квартале можно было дешево снять жилье (как это всегда и бывает), и в таких районах обычно селилось много бедных художников, приезжих и поденщиков, работавших за гроши. Прямо на оживленных местных улицах Рембрандт любил делать наброски и писать картины со своих соседей: и африканцев, и местных раввинов. Именно поэтому на его так называемых исторических картинах на ветхозаветные библейские сюжеты появились истинно еврейские лица.

Раньше я пыталась не воспринимать себя как «еврейскую девушку из Нью-Йорка», но здесь я оказалась в историческом центре еврейского Амстердама. Буквально в паре шагов от моей квартиры находилась его главная улица, Йоденбреестраат, нечто вроде еврейского Бродвея. А жила я в мансарде, которая раньше являлась складом на чердаке старинного дома XVII века на берегу канала. Мое жилье было поразительно похоже на тайное убежище Анны Франк.

В квартале от дома-музея Рембрандта, отреставрированного особняка 1606 года постройки, который художник приобрел в самый успешный период своего творческого пути и семейной жизни, находился Еврейский исторический музей, построенный вокруг нескольких бывших синагог. Среди них особо выделялась великолепная Португальская синагога, величественно освещенная золотыми канделябрами. Я узнала, что на местном рынке Ватерлооплейн, где торговали подержанными джинсовыми куртками, пестрыми хипстерскими сумками и разномастными кальянами, до войны можно было купить различные еврейские товары и еврейскую еду.

Я имела обыкновение прогуливаться по Ньюве Эйленбургерстрат, названной в честь Хендрика ван Эйленбурга, торговца произведениями искусства, помогавшего Рембрандту в начале его творческого пути, и шла мимо офиса компании «Гассан Даймондс», которая раньше называлась «Боас Даймонд Грайндинг Кампани», – некогда, еще до войны, это было место работы сотен еврейских огранщиков алмазов, шлифовальщиков и других специалистов ювелирного дела. Рядом находилась еще одна причудливая маленькая синагога, украшенная большой звездой Давида и укрывшаяся за высокой кирпичной стеной, – Эйленбургерсйоэль.

Там было так много достопримечательностей, связанных с еврейской жизнью, историей, еврейскими культурными традициями! Но где же были сами евреи? Я каждый день ходила по району, полному осязаемых памятников культуры и музеев, посвященных еврейской общине, а сама община при этом оставалась незримой, как фантом.

Нигде не было видно ни хасидов в черных шляпах, ни даже просто мужчин в ермолках, ни ортодоксально одетых женщин в париках⁵, которых так привычно было видеть в Нью-Йорке. Португальскую синагогу, казалось, в основном посещали лишь туристы, а в маленькой синагоге рядом с моим офисом, по-видимому, проводились также мусульманские и христианские службы. На весь район Йоденбреестраат, похоже, был один-единственный кошерный ресторан, и тот мне был не по карману, потому что считался, судя по всему, рестораном высокой кухни. На Ватерлооплейн, некогда центральной еврейской рыночной площади, мне не удалось найти ни приличного бейгля (рогалика), ни еврейского гастронома, ни даже простого квашеного огурца. А поскольку моей главной культурной связью с окружающим миром всегда являлась еда, то мой желудок в конечном счете привел меня в новый центр еврейской жизни Амстердама, Буйтенвельдерт, район в южной части города. Там я нашла две кошерные мясные лавки, специализированный еврейский магазин и супермаркет, в котором был еврейский отдел с товарами, привезенными из Израиля, в том числе фаршированная рыба и маца. Наконец-то у меня было все необходимое, чтобы отпраздновать Пейсах!

Постепенно изучая город и расширяя круг своих знакомств, я вдруг обнаружила, что в Нидерландах евреи неохотно признают принадлежность к своему народу. Мне стало любопытно. Однажды в своем офисе я увидела женщину, которая была внешне невероятно похожа на мою тетю. Я поинтересовалась, вполне корректно, не еврейка ли она, случайно. Женщина была оскорблена моим вопросом, она застыла и побледнела от возмущения. «С чего вы так решили? – спросила она. – Из-за формы моего носа?» И после этого поспешно ушла.

В другой раз я брала интервью у пары, которая организовала выставку, посвященную награбленным нацистами предметам искусства. У них я осторожно поинтересовалась об их принадлежности к тем, у кого эти предметы были изъяты (к тому времени я уже хорошо понимала, что не стоит задавать такие вопросы напрямую). После этого они отвели меня в угол и прошептали, что у них обоих родители евреи. «Но, пожалуйста, не упоминайте это в своей статье, – попросили они. – Мы бы не хотели, чтобы об этом узнали наши соседи».

С евреями в Нидерландах было что-то явно не так. Я высказала соображения по этому вопросу своей подруге Дженн, пожилой еврейке из Нью-Йорка, которая жила в Амстердаме уже несколько десятилетий. «А, так ты тоже это заметила! – воскликнула она. – Как любят говорить у нас, голландские евреи до сих пор продолжают прятаться».

* * *

Мое воображение по-прежнему будоражил тот факт, что в довоенное время еврейское население Амстердама составляло ни много ни мало от 10 до 12 процентов. Это, в общем-то, вполне сопоставимо с долей евреев в Нью-Йорке в наши дни, которая составляет от 16 до 18 процентов от общего числа жителей города¹.

С учетом этого факта еврейская культура не могла не оказать огромного влияния на культурную жизнь Амстердама, как это происходит сейчас в Нью-Йорке. Уличный сленг Амстердама сохранил несколько слов из идиша, как и нью-йоркский городской сленг, в котором существуют словечки из современного еврейского языка (nosh – перекус, schlep – дармоед, schmuck – чмо). Их используют все жители Нью-Йорка, независимо от религии или цвета кожи.

Жители Амстердама тоже любят приправить свою речь ярким словцом. Например, желая удачи, они говорят: «Маззел!» (mazzel), используя заимствованное еврейское пожелание удачи «маззел тов» (mazel tov). И практически точно так же, как когда-то говорил мой дедушка (лишь слегка переиначивая на свой лад), они называют сумасшедшего человека «месшуга» (meschuga), «месйогге» в голландском произношении. Дедушка так порой называл свою собаку. Моя дочь была уверена, что «смоэзен» (smoezen) – это голландское слово, но я-то знаю наверняка, что это преобразованное еврейское словечко «шмузе» (schmooze – сплетни, треп). Да что там, многие голландцы даже Амстердам с уважением называют «Мокум» (Mokum), а ведь это название произошло от еврейского слова, обозначающего на идише «город», а на иврите – «место». Здесь для евреев было их место и дом, их пристанище и укрытие – до тех пор, пока в один прекрасный момент вся эта идиллия не прекратилась.

Однажды на меня снизошло озарение, когда я побывала на художественной выставке в Еврейском культурном центре. Эта выставка называлась «Награбленное, но у кого?». Ее организовало Бюро предметов искусства неизвестной принадлежности (самое кафкианское название, которое мне доводилось услышать). На выставке было представлено пятьдесят с лишним предметов, изъятых нацистами у евреев в Нидерландах. Эти произведения искусства были затем возвращены в страны, но своих исконных владельцев так и не нашли. Никто не обратился в Бюро с подтверждением своих законных прав на эти предметы. К тому моменту со дня окончания войны прошло без малого шестьдесят лет. Почему же люди не забирали свои сокровища обратно? Неужели все бывшие владельцы этих ценностей «погибли» (как выражались в моей семье) во время войны?

Меня до глубины души потрясла надпись на стене выставки, которая информировала, что из 140 000 голландских евреев Вторую мировую войну пережили всего 35 000 человек. Всего во время Холокоста в Голландии погибло 102 000 евреев и цыган. Из этого следует, что за пять лет было убито около 75 процентов еврейского населения Нидерландов. В одном поколении нацистам удалось стереть с лица Земли четыре столетия еврейских традиций и культуры в этом городе, в этой отдельно взятой западноевропейской стране. Как такое возможно? В этом случае неудивительно, что мне казалось, будто я брожу в Амстердаме в еврейской пустоте.

Для большинства голландцев это, пожалуй, не является каким-то открытием, однако меня в то время это поразило, поскольку я была уверена, что больше всего во время Холокоста пострадали евреи Восточной Европы. Тем не менее оказалось, что в Голландии количество погибших было необычайно высоким, по западноевропейским стандартам. Если во Франции во время Холокоста было убито 25 процентов евреев², в Бельгии – около 40 процентов, то у Нидерландов в этом отношении сомнительная пальма первенства: в этой стране выжило меньше всего еврейского населения из всех западноевропейских стран. В Восточной Европе лишь в некоторых странах ситуация была хуже. Так, например, в Польше погибло около 90 процентов еврейского населения, то есть три миллиона человек. Венгрия потеряла 60 процентов от общего числа проживавших там евреев (мне при этом всегда казалось, что эта страна пострадала едва ли не больше всех остальных).

До переезда в Нидерланды я считала эту страну прогрессивной, толерантной, известной широтой взглядов в философии, науке, культуре. У меня было впечатление (во многом сложившееся на основе «Дневника Анны Франк»), что голландцы неутомимо прятали евреев в своей стране, чтобы спасти их. Что антифашистское сопротивление здесь было активным и деятельным. Почему у меня сложилось такое далекое от реальности представление? Что же на самом деле представляет собой эта страна, в которой я оказалась?

* * *

Я осталась жить в Нидерландах. Это произошло ненамеренно. Работа над материалом для произведения, которое я собиралась закончить за десять месяцев, растянулась на шесть лет. В конце концов моя книга была опубликована в 2014 году. Тем временем я устроилась на работу редактором одного из журналов, приобрела на удивление недорогую квартиру, выучила голландский язык, чтобы успешно вести в стране свои дела. В 2012 году у меня родилась дочь Соня, и в том же году я начала работать фрилансером для издания «Нью-Йорк Таймс» и некоторых американских художественных журналов.

Порой, вспоминая, что прошло уже более десяти лет с тех пор, как я «ненадолго» приехала в Нидерланды, я испытывала легкую дурноту, как в тех кошмарных снах, в которых тебе кажется, что, куда бы ты ни пошел, выхода нигде нет. В другие моменты мне, наоборот, казалось, что это результат моего сознательного выбора: жить в цивилизованной стране с хорошим медицинским обслуживанием и приличными субсидиями для обеспечения ухода за детьми. На самом же деле это было просто нежелание возвращаться в Нью-Йорк.

В 2019 году один из моих племянников, сын моего брата Дэвида, получил в школе задание построить генеалогическое древо своей семьи. Он стал расспрашивать отца о венгерской линии наших родственников, что побудило моего брата самому заняться небольшим генеалогическим исследованием.

Хотя казалось, что история моего дедушки к настоящему времени превратилась всего лишь в легенду, за тридцать лет, прошедших с момента его кончины, появилось гораздо больше информации для таких исследований. Появился интернет, целый ряд исследовательских институтов теперь могли помочь таким, как мы, восстановить свои утерянные семейные истории.

Дэвид связался с некой Международной службой розыска, а также с мемориальной службой бывшего концлагеря Маутхаузен – и получил множество официальных документов, включая иммиграционные карты, в которых указывались прежние адреса Эмериха, копии пожелтевших таможенных бланков, отпечатанных на машинке судовых журналов, карточек с неразборчивыми надписями карандашом. Они были написаны на чешском, немецком и венгерском языках.

В результате мне удалось кое в чем разобраться. Оказывается, Эмерих родился в 1905 году в семье Сэмюэля Сафара и Фанни Айзенберг в городке под названием Волове⁶. Он женился на моей бабушке, Элжбете Рот, в городе Врабле, Чехословакия, в 1937 году, когда ему было тридцать два года, а ей – тридцать. Место их свадьбы находилось недалеко от города Нитра, Чехословакия, где моя мама Марта родилась год спустя, 19 июля 1938 года. Она была их единственным ребенком. Через год или два семья вернулась в Волове, где, судя по всему, продолжала жить семья Эмериха. (Моя бабушка умерла, когда мне было два года; я почти ничего не знаю об истории ее семьи.)

Зимой 2019 года я взяла длинный отпуск и поехала в Прагу вместе с мужчиной, с которым в то время жила. Во время прогулки по Еврейскому кварталу мы зашли на Старое еврейское кладбище. Я читала имена на покосившихся от времени надгробиях, свидетелях многовековой истории евреев в этом городе (там были, в частности, надгробия 1439 года, то есть эпохи Ричарда III), – и вдруг заметила на белоснежной мраморной стеле с именами жертв Второй мировой войны в Праге фамилию Сафар. В общем списке числились Дэвид Сафар и Рудольф Сафар. Могли они быть нашими чешскими родственниками? Как мне можно было прояснить это?

Уже в отеле я заглянула в письмо, полученное от Дэвида, в котором он прислал мне копии иммиграционных карт Эмериха, а потом попросила консьержку помочь прочитать те из них, которые были на чешском языке. Про себя я тогда подумала, что если уж этот городок, Волове, находится где-то в пригородах Праги, то имело смысл туда съездить.

Перегнувшись через стойку в лобби отеля, консьержка взглянула на адреса и сказала, что таких населенных пунктов в окрестностях Праги нет, а городок Волове больше не относится к Чешской Республике и находится теперь на территории Украины. Поднимаясь к себе в номер, я твердо решила наконец разобраться во всех обстоятельствах жизни моего деда. До глубокой ночи я просидела у компьютера, изучая в интернете все, что могло иметь к этому вопросу хоть какое-то отношение.

Я вычитала, что за время войны населенный пункт Волове дважды подвергался иностранной оккупации. Вначале, в 1939 году, когда Красная армия вторглась в Польшу⁷, этот ранее чешский городок был присоединен к СССР, а в апреле 1941 года он был оккупирован уже нацистской Германией. К тому времени Эмерих, Элжбета и их дочь (моя мама) Марта уже покинули Волове.

Вскоре после прихода немцев все евреи в этом районе были помещены в гетто в близлежащей деревне Бибрка. В марте 1943 года, по свидетельствам очевидцев, эсэсовцы отвезли их всех в грузовиках к кирпичному заводу. Там им велели раздеться донага и парами подходить к расположенному неподалеку рву. На краю этого рва их расстреливали группами по шесть человек⁸.

«В них стреляли из автоматов, и они падали в ров», – рассказал очевидец тех событий представителям организации «Яхад-Ин-Унум»⁹ в 2009 году. – Кто-то погибал сразу, кто-то был только ранен… Все они погибли в этом рву, – добавил он. – Детей расстреливали прямо на руках у матерей. Жители деревни отчетливо слышали автоматные очереди».

Тех, кто не умер от пули, немцы добивали саперными лопатками. Как вспоминал очевидец, крики умирающих были слышны до двух часов ночи³.

Я захлопнула крышку своего ноутбука и, решив не думать об этом, попробовала заснуть. Однако так и пролежала в постели, не в силах сомкнуть глаз, содрогаясь от того ужаса, который открылся мне, когда я попыталась проникнуть глубже в реальную историю своей семьи. Я осознала, по какой причине ее члены старались не говорить об этом напрямую. У них были на то все основания: кому захотелось бы слушать про такое? С другой стороны, мне оставалось только удивляться прозорливости моего деда. Как он смог загодя вывезти семью из Волове еще до прихода немцев? Может, он в самом деле отличался даром предвидения и являлся супергероем из мифов?

На следующий день мы побывали в музее Кафки на высоком берегу над обрывом у реки Влтавы. Я разглядывала первые издания его книг, журналы с его публикациями, его любовные письма, выставленные в витринах в темных комнатах музея, которые красиво освещались солнечными лучами, – и не могла отделаться от мысли: как же так порой бывает, что о жизни одних людей известно много, о них осталось такое множество документов, а про других неизвестно совсем ничего! Я задумалась: как же мало мы знаем о жизни деда и других членов нашей семьи! И как определить тот норматив, согласно которому одни достойны того, чтобы о них сохраняли воспоминания, а другие – нет? И где можно найти информацию о жизни простых людей?

Вернувшись в Амстердам, я все свое свободное время (все ночи напролет, все выходные) старалась сложить воедино головоломку событий дедушкиной жизни. То, что у меня получилось в итоге, оказалось более душераздирающим и шокирующим, чем все вымыслы моей мамы о нем.

Спустя месяц после захвата немцами Венгрии мой дедушка был направлен в трудовой лагерь в городке Сенткиралисабаджа на восточном побережье озера Балатон. Там он находился семь месяцев. В октябре, когда нацисты сместили венгерское правительство, тысячи евреев Будапешта были убиты на берегах Дуная. Спустя месяц Эмериха перевели в другой трудовой лагерь, находившийся вблизи судостроительного завода в районе Будапешта.

Там он провел зиму, а весной, 31 марта 1945 года, его отправили в концлагерь Маутхаузен в Австрии. Спустя полтора месяца, 15 апреля 1945 года, Эмерих был переведен в один из филиалов Маутхаузена – Гунскирхен¹⁰, расположенный в лесах. Наш дедушка, видимо, был одним из тех, чей рабский труд использовался при строительстве этого лагеря⁴. Еще через три недели, 5 мая 1945 года, узники лагеря были освобождены 71-й пехотной дивизией 3-й армии США. В самом Маутхаузене и в его филиалах погибло 90 тысяч человек. Лишь 15 тысяч узников Гунскирхена смогли остаться в живых, и наш дедушка был одним из них.

Сотрудники Красного Креста отвезли его в город Хершинг, Австрия, а оттуда в Еврейский госпиталь в Будапеште, где у него обнаружили тиф. Спустя месяц его выписали из госпиталя, и Эмерих вернулся к жене и дочери. В августе 1946 года его семья обосновалась в Будапеште (правда, позднее она вновь переехала в Чехословакию).

Итак, у меня набрался некоторый материал о своем дедушке. На руках у меня была информация о его жизни, его адреса и памятные даты. И по мере того, как я продвигалась вперед в расшифровке полученной информации, у меня стало появляться странное ощущение некоторой отстраненности от сути того, что я пыталась найти. Я уже знала, где, когда и что происходило. Но на самый главный вопрос – почему? – ответа у меня по-прежнему не было. Словно тот мир, в который я всеми силами пыталась проникнуть, оставался недоступен для меня. При этом не осталось никого, кто мог бы растолковать мне все то, что мне удалось к этому времени разыскать. Я слишком долго не касалась этой темы, и поэтому не осталось в живых всех тех, кого можно было бы расспросить об этом, задать им мучившие меня вопросы.

* * *

Ярким весенним утром 2019 года я впервые побывала в Амстердаме в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида. Я собиралась встретиться там с исследователями в этой области и кураторами выставки «Преследования евреев в фотографиях: Нидерланды, 1941–1945 годы», Рене Коком и Эриком Сомерсом. В то время я работала над статьей для «Нью-Йорк Таймс»⁵ о том, как много любительских фотографий, свидетельствовавших о преследовании евреев, было сделано их соседями и другими жителями Амстердама прямо из окон частных домов.

Институт исследований войны, Холокоста и геноцида уже давно импонировал мне, и не только потому, что у него была безупречная репутация исследовательского центра по изучению Второй мировой войны и Холокоста, но и благодаря тому уникальному помещению, где он был расположен, – изысканному особняку с длинным фасадом на канале Херенграхт, в стиле барокко, с характерными херувимами, греческими богами, головами римских солдат, взирающими с каждой колонны и пилястры. Другие изысканные здания, расположенные вдоль этой «золотой мили каналов Амстердама», внесенной в список Всемирного наследия ЮНЕСКО и представляющей наиболее живописную часть города – Грахтенгордель, украшены далеко не так богато. Они, как правило, выполнены в духе, более присущем кальвинистской традиции стоицизма и сдержанного дизайна, поэтому здание Института исследований войны, Холокоста и геноцида несколько противоречит этим принципам. Мне, тем не менее, понравилась эта яркая эклектика на грани безвкусицы, которая была так непохожа на архитектуру по обе стороны канала.

Оказалось, что и интерьер этого здания отражал ту же степень роскоши на грани китча, поскольку его владелец в XIX веке решил оформить его в «смешении стилей» на манер замка XVII века⁶. Там были сведены воедино и шелковая обивка для стен с ручной росписью, и обрамленная турецкой мозаикой ванна-бассейн, и двойное освещение, заливавшее залы то солнечным, то лунным светом, и просторный задний двор, где расстилалась покрытая мягкой травой лужайка и были устроены конюшни (первый владелец этого здания держал здесь свой экипаж).

Рене Кок встретил меня в фойе и проводил наверх, где в удивительно невыразительном конференц-зале меня уже ждал Эрик Сомерс, чтобы поговорить со мной о любительских фотографиях – свидетельствах преследования евреев во время Второй мировой войны.

Основная часть сохранившихся фотографий периода оккупации в Нидерландах была сделана в пропагандистских целях немецкими фотографами или поддерживавшими оккупационный режим голландцами. Наряду с этим, как рассказали мне Кок и Сомерс, им удалось обнаружить множество ранее неизвестных фотографий, которые были незаметно для окружающих и для властей сделаны простыми людьми из окон их домов.

Я уже успела пересмотреть некоторые снимки в каталоге выставки, который пролистала перед нашей встречей, а также успела поговорить с Джудит Коэн, руководителем архива фотографий в Американском мемориальном музее Холокоста в Вашингтоне, и уточнить у нее, насколько редкими и ценными являются эти фотографии. Она подтвердила мне, что такие снимки, сделанные без специального разрешения оккупационных властей, найти крайне сложно, особенно если на них зафиксированы факты преследования еврейского населения.

Джудит Коэн, в частности, сказала мне: «Мы многое знаем о Холокосте: что, где и когда происходило, а также кто к этому причастен. Но у нас так и нет ответа на вопрос: почему это случилось? Как это допустили? Как позволили такому случиться те, кто наблюдал за этими событиями со стороны и не вмешался? Почему они, таким образом, выступили в роли коллаборационистов, сотрудничавших с нацистами? Что думали эти простые люди? Их фотографии помогут дать ответы на эти вопросы»⁷.

Эти слова произвели на меня глубокое впечатление, поскольку именно об этом и я сама непрестанно размышляла, находясь в музее Кафки в Праге.

Я сказала Джудит Коэн, что меня особенно поразил снимок на обложке каталога выставки. На нем молодая голландская пара безмятежно гуляла по площади Дам рядом с Королевским дворцом в Амстердаме в январе 1943 года⁸. На лацканах пальто у каждого из них была «Звезда Давида», но они выглядели такими счастливыми, как будто собирались пожениться. (Позже я узнала, что эта пара, Ральф Полак и Мип Крант, действительно обручились в тот день.) Я смотрела не отрываясь на их лица. От этого снимка у меня просто перехватило дыхание. Как они могли быть такими безмятежными и жизнерадостными, понимая, что обречены на смерть?

«Не стоит пытаться обратить историю вспять, – ответила мне Джудит Коэн. – Важно помнить, что никто не знал заранее, чем все это закончится».

Эта мысль вновь и вновь возникала у меня в голове во время моего разговора с Коком и Сомерсом. Фотографии же, представленные ими на выставке, подтверждали, что случайные свидетели, делавшие их, были, конечно, очень напуганы всем происходящим, однако занимали при этом позицию невмешательства. Они случайно бросили взгляд в окно, попивая чай, и увидели, как их соседей, заклейменных позорным знаком, сгоняют на площадь, заталкивают в грузовики, избивают, унижают и увозят в неизвестном направлении. Все это происходило у них на глазах, прямо перед их окнами.

Рене Кок неожиданно похлопал меня по плечу, нарушив мои размышления, и сказал мне: «Я хотел бы перед тем, как ты уйдешь, показать тебе еще кое-что».

Он проводил меня вниз по резной лестнице из вишни со свисающими вдоль нее длинными светильниками, затем через современный учебный зал со стеклянным потолком за каретным двором. После этого мы спустились по мраморной лестнице в подвал. Там, с трудом открыв массивную, в фут толщиной, как в банковском хранилище, дверь, он впустил меня в архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида, предупредив, что нам предстоит «окунуться в глубины истории».

Архив был залит ярким резким светом, словно научная лаборатория, и до потолка уставлен рядами металлических шкафов с картотекой. Повернув ручку, Рене Кок открыл один из шкафов, в котором оказались сотни одинаковых коробок бежевого цвета. Он объяснил мне, что в них хранятся личные дневники голландцев, написанные ими во время войны. Как оказалось, таких дневников насчитывалось более 2100.

«Работа нашего института началась через три дня после освобождения, – сказал Рене. – Мы попросили всех, кто захочет, принести свои личные документы о войне – и они стали поступать к нам целым потоком, в том числе и дневники». В этих дневниках были истории, изложенные продавцами, бойцами Движения сопротивления, кондукторами трамваев, художниками, музыкантами, полицейскими, владельцами мелких лавочек. Среди полученных документов находился и дневник Анны Франк. Как объяснил Рене Кок, на хранении находятся самые разнообразные дневниковые записи.

Он снял с полки одну из папок и открыл ее. Первое, что бросилось мне в глаза, – это портрет Гитлера, любовно наклеенный на черно-белую, под мрамор, обложку блокнота. Страницы блокнота были от руки исписаны нотами эсесовских маршей. Мне бы и в голову не пришло, что такое может быть, но я увидела это своими собственными глазами.

– Больше 2100 дневников, говорите? – переспросила я.

Рене снял с полки еще одну папку. В ней хранились акварельные рисунки. Я ахнула, увидев изображения нацистских солдат, стоящих в открытом дверном проеме, и силуэт гражданского человека в холле. В других папках находились школьные тетради со стихами начинающего поэта, изящные альбомы, украшенные цветочным рисунком, машинописные издания в переплете, толстые, как словари.

Зачем Рене Кок показал мне все это? Он объяснил мне, что недавно институт объявил о начале программы «Заведи дневник», чтобы сделать эти дневниковые записи более доступными для общественности. Его коллега Рене Потткамп координировал работу команды добровольцев, которые уже начали сканировать и переписывать тексты дневников, а вскоре должны были начать их оцифровку. Несмотря на то что эти документы являлись источником уникальной информации о войне, далеко не каждый документ можно было оцифровать, поскольку многие были написаны так неразборчиво, что не поддавались расшифровке.

«Я часто наблюдаю, как сюда приходят исследователи и им не терпится прочитать эти дневники, – пояснил мне Рене Кок. – Однако уже буквально через час можно заметить, что… – И он изобразил, как у человека закрываются глаза. – А еще через час… – И он воспроизвел, как человек от усталости поникает головой и опускает ее на стол. – Разбирать чужой почерк очень утомительно», – завершил Рене Кок.

Многие дневники были откопированы на ротаторной бумаге, однако копии теперь стали плохими, так как бумага растрескалась и практически пришла в негодность. Другие дневники были сохранены только на пленках с микроизображением, с белым текстом на черном фоне, от работы с которым могла закружиться голова. Иногда копии были настолько маленькими, что требовалось увеличительное стекло. Работая над их расшифровкой и оцифровкой, сотрудники института пытались спасти их в прямом смысле этого слова.

Я стояла в немом изумлении. Я осознавала, что передо мной сокровищница, которая может дать мне прямой доступ к периоду войны и пониманию не только фактов – что, где и когда, – но и того, как и почему развивались события. Которая позволит понять, какие чувства испытывали участники тех событий, увидеть эти события глазами людей из самых разных слоев общества.

Это была не только история преследования евреев Нидерландов, не только история их преследователей, не только история Движения сопротивления – это была их общая история. В этих дневниках звучали голоса всех участников этих событий, каждый из которых мог считаться представителем всего военного поколения. Эти дневники могли бы стать для меня еще одним способом изучить историю в ее обычном следовании, как и предлагала Джудит Коэн, день за днем, мгновение за мгновением, точно так же, как все мы проживаем свою жизнь, не зная, что будет дальше и что нас ожидает впереди.

Являлись ли авторы этих дневников такими же обычными людьми, как мой дедушка Эмерих, который изо дня в день сталкивался с неизвестностью? Смогу ли я каким-то образом найти его здесь, среди этих страниц? И смогу ли я, по крайней мере, как-то использовать этот материал, чтобы приблизиться к постижению его подлинной истории?

И самое главное – разрешат ли мне ознакомиться с этими дневниками? А если разрешат, то как скоро я смогу приступить к работе?

Введение
«Обширный архив простых, повседневных свидетельств»

28 марта 1944 года в эфире «Радио Оранье» – радиостанции, вещавшей из Лондона, голландского правительства в изгнании, – раздался надтреснутый голос Херрита Болкештейна, министра образования, искусства и науки Голландии. За десять месяцев до этого всему населению Голландии, кроме членов Национал-социалистического движения и других нацистских приспешников, под угрозой сурового наказания было велено сдать радиоприемники. Однако многие голландцы все же сохранили их и в этот мартовский день смогли, сгрудившись вокруг них на чердаках или же в подвалах, услышать слова Болкештейна, адресованные тем, кто вот уже четыре года находился под немецкой оккупацией:

«История пишется не только на основании официальных документов и решений властей. Если мы хотим, чтобы наши потомки в полной мере поняли, какие испытания нашей нации довелось пережить и какие страдания нам пришлось претерпеть в эти годы, то нам необходимо сохранять самые обычные документы, свидетельствующие о текущих событиях: письма, дневники»⁹.

Херрит Болкештейн призвал граждан Голландии сохранять свои дневники и переписку, в которых отразилась их личная история сопротивления и те страдания, через которые им довелось пройти за годы войны, – то есть все те материалы, которые, по замыслу нацистских властей, им не полагалось иметь. Голландский министр правительства в изгнании подчеркнул: «Картина нашей борьбы за свободу не будет написана во всей своей полноте и славе без этого обширного архива простых, повседневных свидетельств»¹⁰.

Херрит Болкештейн и другие члены кабинета министров Голландии бежали из страны после гитлеровского вторжения в мае 1940 года и с тех пор действовали в изгнании. Это были тяжелые годы, во время которых страна находилась под воздействием нацистской идеологии, сотни тысяч ее граждан были призваны на службу нацистам, направлены на принудительные работы или депортированы в концлагеря.

Однако к весне 1944 года в конце тоннеля забрезжил свет. Или хотя бы появилась слабая надежда. После Сталинградской битвы в ходе войны наметился решительный перелом, союзные войска стали действовать более успешно, а немецкая армия непрерывно отступала. Даже в тех кругах, которые поддерживали нацистов, укреплялось мнение о том, что освобождение Европы союзными силами – это всего лишь вопрос времени.

В своем выступлении на «Радио Оранье» Херрит Болкештейн заявил, что будущие историки высоко оценят личный опыт голландцев и описание ими (своими словами) тех тягот, с которыми им пришлось столкнуться в годы оккупации. Он также объявил слушателям, что правительство намерено учредить особый государственный архив для хранения документов военных лет, который будет заниматься сбором, хранением и публикациями этих материалов, в которых отразится национальный характер, выдержка, отвага и стойкость его соплеменников и соплеменниц, граждан Голландии.

Эти слова услышала и черноволосая девочка-еврейка, Анна Франк, мечтавшая стать писателем. Она ловила радиосигналы в укромном местечке на чердаке того дома на набережной Принсенграхт, где ей удавалось скрываться почти два года, в то время как большинство ее друзей и одноклассников и члены их семей уже были угнаны нацистами.

Анна вела свой дневник с того дня, как ей исполнилось тринадцать лет. На день рождения ей подарили тетрадь, в которой она стала писать письма своей вымышленной подруге Китти. Это случилось буквально за несколько недель до того, как вся ее семья – отец Отто, мать Эстер и старшая сестра Марго – поселилась на этом чердаке вместе с четырьмя другими людьми, которых они едва знали.

«Господин Болкештейн, член кабинета министров, в своей речи из Лондона сказал, что из наших дневников и писем будет составлен архив документов о войне, – вывела она в своем дневнике на следующий день. – Разумеется, все тут же наперебой заговорили о моем дневнике… Лет через десять после войны людям будет занимательно читать о том, как мы, евреи, скрываясь, жили здесь, что мы ели и о чем говорили».

Услышав обращение Херрита Болкештейна, юная писательница прекратила писать письма вымышленной подруге и вместо этого решила начать роман под названием «Тайное убежище», который она надеялась напечатать после войны. «По названию все сначала сразу подумают, что это детектив», – написала Анна Франк¹¹.

Анна Франк была одной из тысяч голландцев, слушавших тем вечером выступление Херрита Болкештейна на «Радио Оранье» и веривших, что война вскоре закончится и они смогут опубликовать свои воспоминания. Многие из них под впечатлением от этого обращения взялись за перо и начали вести записи. Но многие и раньше вели записи, описывая свои впечатления и наблюдения день за днем с самого начала немецкой оккупации. «Многие люди начали вести свои дневники с 10 мая 1940 года, хотя до этого никогда в жизни не занимались этим», – сказал мне Рене Кок.

* * *

Мы часто представляем себе историю как некий рассказ, который представлен уже спустя какое-то время после описываемых событий. Именно поэтому было весьма необычно, что министр голландского правительства в изгнании получил согласие кабинета министров учредить архив со свидетельствами о войне, хотя до начала боевых действий союзных войск по освобождению Голландии было еще полгода, а до полного освобождения ее территории – 14 месяцев.

Идея создать центр изучения периода войны, которая даже еще не закончилась, пришла в голову голландскому журналисту в изгнании еврейского происхождения Ло де Йонгу, который во время войны стал известен своими выступлениями на «Радио Оранье», которое вело вещание из Лондона. Именно Ло де Йонг в приватных беседах убедил министра Болкештейна выступить с этой инициативой в голландском кабинете министров. Он же написал речь для Болкештейна, прозвучавшую в эфире 29 марта¹².

Ло де Йонг не знал, что в это время на его родине, в оккупированных Нидерландах, группа историков, возглавляемая профессором экономики и социальной истории Николаасом Вильгельмусом Постумусом, разрабатывала аналогичный план. Постумус как ученый, который много времени и сил посвятил работе с архивами, к тому времени уже основал несколько библиотек и исследовательских центров для сохранения документов об экономической и социальной жизни. В общей сложности за свою жизнь он смог создать пятнадцать подобных библиотек и центров.

В 1935 году Постумус основал Международный институт социальной истории в Амстердаме. Архивы этого института пополнились «бесценными документальными свидетельствами о тех, кто подвергся гонениям» во времена «политического кризиса и преследований» после прихода к власти в Германии нацистов¹³. Постумус также оказывал большое содействие своей супруге Виллемине Хендрик Постумус – ван дер Гоот, которая являлась голландским экономистом, журналистом и борцом за мир, принимала участие в создании Международного архива женского движения и библиотеки феминистских исследований, также расположенных в Амстердаме.

Вскоре после вторжения нацистов в Голландию Постумус осознал необходимость создания архива для сбора свидетельств об оккупации. Уже в мае 1940 года он прочитал свою первую лекцию по этому вопросу. Через два года за свою антифашистскую позицию профессор Постумус был уволен из Утрехтского университета, в котором преподавал. Позже нацисты конфисковали большую часть его архивов. Только в 1944 году в Германию было отправлено по Рейну двенадцать барж, груженных материалами из архивов Международного института социальной истории¹⁴.

Однако это не остановило профессора, который уже в 1942 году приступил к негласному сбору информации и документальных материалов о войне и нацистской оккупации. В период своей работы в издательстве в Лейдене Постумус задумал создание «Национального бюро сбора документов о войне», подобрал его руководящий состав и приступил к поиску необходимых финансовых средств¹⁵. В январе 1944 года руководство Национального бюро провело тайную встречу в одном из кафе Утрехта, чтобы составить план исследований и публикаций¹⁶.

Это были не единственные ученые на Европейском континенте, которые заранее продумывали, каким образом можно сохранить для истории материалы о войне, и разрабатывали соответствующие планы. Незадолго до ликвидации Варшавского гетто в 1942 году группа писателей, журналистов и архивистов во главе с польским ученым еврейского происхождения Эмануэлем Рингельблюмом собрала все материалы о гетто, которые ей удалось найти: фотографии, мемуары, дневники, рукописные сборники стихов, письма, детские рисунки. Они смогли сохранить эти материалы, закопав их на территории гетто. На сегодняшний день эта уникальная коллекция документов, собранных неформальной подпольной еврейской группой «Ойнег Шабес», является, вероятно, крупнейшим в мире восстановленным архивом материалов на еврейскую тему довоенного и военного времени. Аналогичные собрания документов были также обнаружены в Виленском, Белостокском, Лодзинском еврейских гетто.

«В сотнях различных тайников, в гетто, тюрьмах, лагерях смерти одинокие и объятые ужасом евреи оставили множество дневников, писем и других свидетельств о том, что они пережили, – отмечал историк Сэмюэль Д. Кассоу. – Однако до нашего времени дошла лишь малая часть от того огромного количества документов той поры, основная часть этих материалов утрачена навсегда»¹⁷. Те подвижники, которые принимали участие в сборе материалов для «Ойнег Шабес», писал Сэмюэль Д. Кассоу, по всей видимости, понимали, что они, «возможно, пишут последнюю главу восьмисотлетней истории польского еврейства».

Исаак Шипер, ведущий польский историк еврейского происхождения, изучавший период между двумя мировыми войнами, понимал всю ценность этих материалов не только для освещения еврейского вклада в мировую историю, но и для определения будущего развития мировой истории. «Все зависит от того, кто передаст наше завещание будущим поколениям, от того, кто напишет историю этого периода, – сказал он одному из заключенных концлагеря Майданек незадолго до своей гибели (этому заключенному удалось выжить). – Если наши убийцы одержат победу, если они напишут историю этой войны, наше уничтожение будет представлено ими как одна из самых прекрасных страниц мировой истории, и последующие поколения будут отдавать им дань уважения как бесстрашным крестоносцам. Каждое их слово будет воспринято как Евангелие. Или же они могут вообще стереть память о нас, словно нас никогда и не существовало, словно никогда не было ни польского еврейства, ни Варшавского гетто, ни концлагеря Майданек. И ни одна собака по нам не завоет»¹⁸.

Внимание историков, которые вели сбор свидетельских показаний, воспоминаний из первых рук и других личных артефактов, освещавших жизнь тех, кому предстояло вскоре умереть, было направлено не только на представителей еврейских общин, оказавшихся под угрозой полного уничтожения. После Первой мировой войны возникла новая форма «истории настоящего времени», как писал Генри Руссо, французский историк египетского происхождения. Ее появление было вызвано необходимостью дать объяснение массовой гибели гражданского населения, нападениям на мирное население, массовым убийствам военнопленных и разрушению городских центров, не имевших значения с военной точки зрения. «Перед нами встает ужасный вопрос: как сохранить память о погибших и без вести пропавших? – писал Генри Руссо. – Как примириться с коллективными потерями, придать смысл событиям, которые выше нашего понимания?»¹⁹

Вторая мировая война была не просто военным конфликтом, но «беспрецедентной агрессией против гражданского населения», писал историк Питер Фриче. Идеологическое насилие в этой войне происходило в городских центрах, в общественных местах, в общественном транспорте, на предприятиях, дома. Зачастую это проявлялось в предательстве со стороны соседей, порой – даже в предательстве в рамках одной семьи. «Война стерла целые пласты сопереживания», – писал Питер Фриче. Это коренным образом изменило человеческие отношения, оказало огромное воздействие на связи между родственниками и членами семьи, на личные контакты²⁰.

Историки признали, что они сыграли свою роль в формировании новой «коллективной памяти» (этот термин был введен французским философом и социологом Морисом Хальбваксом в период между двумя мировыми войнами) как способа не просто фиксировать события, но и трансформировать человеческое поведение в попытке исцелить общество. Этот новый способ написания новейшей истории придавал особое значение «моральным свидетелям»²¹, голосам Выживших, которые могли говорить от имени мертвых, чтобы передать человечеству: мы могли бы добиться большего, мы могли бы быть лучше.

* * *

Как и обещал Болкештейн, 8 мая 1945 года, всего через три дня после освобождения Голландии, правительство страны основало Национальный государственный институт военной документации (Rijksinstituut voor oorlogsdocumentatie, RIOD), позже переименованный в Институт исследований войны, Холокоста и геноцида (Nederlands Instituut voor Oorlogsdocumentatie, NIOD). Люди из всех слоев общества приносили и передавали в дар Институту свои записные книжки, альбомы, тетради, вырванные откуда-то разрозненные страницы, выкопанные из земли картотечные карточки, неотправленные письма, черновики мемуаров, личные фотографии и заметки, нацарапанные на игрушечных деньгах «Монополии» и папиросной бумаге.

Кроме того, основатели Института собирали материалы, обращаясь с соответствующими призывами по радио, расклеивая соответствующие плакаты и просто обходя дома с просьбой к голландцам предоставить им свои личные документы. Ло де Йонг²², который был назначен директором Института в октябре 1945 года, сам колесил по стране в поисках необходимых материалов и добивался получения документов, находившихся в распоряжении бывших коллаборационистов, лидеров Национал-социалистического движения (голландской нацистской партии) и обергруппенфюрера СС, одного из руководителей нацистского оккупационного режима в Нидерландах Ганса Альбина Раутера. Желающие могли передать материалы в центральный офис Института на улице Херенграхт или в дополнительные офисы в Гааге и даже в Батавии, в то время столице Голландской Ост-Индии²³ (сейчас – Джакарта, столица Индонезии).

Как отмечал Генри Руссо, голландцы оказались первыми, кто стал осознанно сохранять такие материалы о военном времени, однако многие другие европейцы быстро последовали их примеру, включая граждан Франции, Италии, Австрии и Бельгии. «Повсюду в Европе, часто по инициативе государства и при поддержке академических кругов, были созданы институты, специализировавшиеся на истории, и специальные комитеты с задачей сбора документов и свидетельств и создания первых хроник о событиях, которые только что завершились», – писал Генри Руссо²⁴.

Нидерланды, безусловно, оказались первопроходцами в изучении и сборе свидетельств об индивидуальном, гражданском, субъективном опыте людей в период оккупации. Архив Института представлял собой в высшей степени демократичное собрание документов: здесь были записи воспоминаний жертв нацистов и коллаборационистов, очевидцев и участников событий. Все это вперемешку располагалось на полках архива. Эти источники в течение прошедших с тех пор десятилетий позволили огромному количеству ученых исследовать войну с точки зрения простого человека.

Таким образом, Институт исследований войны, Холокоста и геноцида стал авторитетным центром военной истории. Первый директор института, Ло де Йонг, написал исчерпывающую монографию по национальной истории «Королевство Нидерландов во Второй мировой войне» (Het Koninkrijk der Nederlanden in de Tweede Wereldoorlog), которая была издана в период с 1969 по 1988 год в двадцати шести толстых томах. Изданию этой серии предшествовал показ телевизионного сериала «Оккупация» (De Bezetting) из двадцати одной части, которые озвучивал и вел также Ло де Йонг. Этот сериал транслировали на единственном телеканале страны с 1960 по 1965 год.

Используя телеэкраны и страницы книг, этот «историк нации», таким образом, создал в сознании нации такое описание жизни народа в военный период, которое, как утверждал британский историк Брэм Мертенс, «быстро сформировало единодушное мнение о войне, получившее широкую популярность»²⁵. Так в послевоенную эпоху была сформирована коллективная память о войне. История страны, по словам Брэма Мертенса, была представлена примерно следующим образом: «Нидерланды являлись, по существу, хорошей страной, там было много участников Движения сопротивления, которые боролись против жестоких захватчиков и в конечном счете одержали победу. Согласно Ло де Йонгу, как стало ясно уже после войны, находились те, кто был «прав на войне», и те, кто был «не прав на войне» (по-голландски – goed en fout).

Из этого же описания деятельности голландцев в годы войны возник также «миф о голландском сопротивлении», как его часто называют, в котором преобладают истории о героическом, но частном неповиновении попыткам нацистов разрушить толерантную систему ценностей Голландии. Это распространенное представление противостояло рассказам очевидцев и участников событий, которые свидетельствовали об обратном, но не получили такой же популярности в обществе, как «миф о сопротивлении». В целом все послевоенные воспоминания о военном периоде в Голландии являлись скорее не отдельным мифом, а целым «мифологическим ландшафтом», как предложил называть это явление политолог Дункан Белл: «широким ландшафтом дискурсов, в котором нация пыталась определить свой национальный характер в связи со своим военным прошлым – и до сих пор продолжает это делать»²⁶.

* * *

В марте 1946 года Ло де Йонг создал в Институте исследований войны, Холокоста и геноцида отдел дневниковых записей и назначил его руководителем своего заместителя А. Э. Коэна, который добивался того, чтобы среди сохранившихся экспонатов были представлены «все категории дневников». Это означало, что он собирал для архива дневники, которые были написаны фермерами и школьными учителями, состоятельными землевладельцами и бедными старьевщиками, сочувствующими нацистам и коммунистами – то есть людьми из всех слоев общества. Дневников «не обязательно должно быть много, но они должны быть разнообразными», писал А. Э. Коэн²⁷.

Сотрудники Института читали и просматривали каждый представленный им дневник и затем принимали решение, как с ним поступать: сохранять для архива, копировать или вернуть его владельцу. По словам Рене Кока, этот выбор входил в основном в обязанности Джитти Сеницер – ван Леенинг, бывшей студентки факультета языков и истории Лейденского университета. Она составляла рецензию к каждому представленному документу. Иногда эти рецензии были короткими, не более одного предложения, а иногда – длиной в три страницы. Каждый дневник, переданный в Институт, независимо от того, сохранялся ли он для архива, получал номер. К концу пятидесятых годов Сеницер – ван Леенинг зарегистрировала объект хранения номер 1001. В настоящее время количество объектов в архиве увеличилось более чем в два раза.

Дневнику Анны Франк был присвоен номер 248. Краткое резюме Джитти состояло из одной строчки, в которой подтверждалось лишь, что Институт «уже предпринял» или же «намеревается предпринять шаги для приобретения оригинала»²⁸. Этот оригинал в то время находился у отца Анны, Отто, который пытался найти издателя для публикации дневника – и в конце концов смог сделать это. Книга «Приложение. Дневниковые заметки 14 июня 1942 – 1 августа 1944» (Het Achterhuis. Dagbrieven van 14 juni 1942 tot 1 augustus 1944), написанная Анной Франк, была впервые опубликована в 1947 году. Впоследствии эта книга стала одной из самых распространенных переводных книг в мире. Согласно завещанию Отто Франка, который умер в 1980 году, все оригиналы рукописей Анны и три фотоальбома были переданы в Институт исследований войны, Холокоста и геноцида.

Рене Кок до сих пор помнит тот ноябрьский день, когда из Швейцарии, из Базеля, к ним прибыл государственный нотариус с несколькими коробками, в которых находились эти материалы: «Для Института это было то же самое, как если бы нам передали оригинал «Ночного дозора» или «Мону Лизу».

Я как-то поинтересовалась у Рене Кока, как он оценивает дневник Анны Франк по сравнению с двумя тысячами других документов, находящихся на хранении в архиве Института. Он ответил, что это выдающийся экспонат. «Среди тех, кто скрывался от нацистов, было много людей, оставивших свои записи о том периоде, – заявил он, – однако писательский талант Анны остается непревзойденным».

Дневник Анны Франк много лет хранился в основном хранилище Института исследований войны, Холокоста и геноцида, затем был помещен в специальный сейф в архивном подвале, а в 2019 году был передан в Дом-музей Анны Франк, расположенный недалеко от Института. Там обычно часть рукописи выставляется на всеобщее обозрение¹¹.

* * *

Я намеренно не привожу здесь отрывки из самых известных дневников, принадлежавших Анне Франк, Этти Хиллесум, Абелю Якову Герцбергу и хранящихся в архиве Института, или из других не менее достойных внимания дневников, которые ранее были опубликованы полностью, таких как лагерные дневники Лодена Фогеля, Ренаты Лакер и Дэвида Кокера. Все эти документы, безусловно, заслуживают внимания – каждый из них по отдельности, – однако моей целью являлось добавить в «мифологический ландшафт» новые голоса. Дневник Анны Франк – это литературная жемчужина, но слишком многие ссылаются на него, чтобы рассказать о немецкой оккупации Голландии, а также о Холокосте. Для меня это всего лишь кусочек общей мозаики. Чем больше дневников, тем перед нами вырисовывается более масштабная картина, дающая более глубокое осознание исторических событий и помогающая гораздо лучше понять географию и топографию этого ландшафта.

Чтобы найти дневники, которые я хотела бы использовать в этой книге, я начала с того, что обратилась за советом к экспертам Института исследований войны, Холокоста и геноцида Рене Коку и Рене Потткампу. Подобно А. Э. Коэну, я хотела найти несколько точек зрения на те исторические события, пусть даже их было бы не так много, главное – чтобы они были разными. Я хотела сопоставить и сбалансировать различные свидетельства периода оккупации и придать этому вопросу более или менее законченный вид. Я также надеялась исследовать «серые зоны», моменты моральной нерешительности и социального коллапса.

Сначала я попросила Рене Потткампа, координатора программы «Заведи дневник», изучить, какие дневники уже были расшифрованы и оцифрованы, полагая, что это ускорит мой перевод. На тот момент была завершена работа примерно с девяноста документами, однако большую часть из них составляли достаточно короткие дневники за 1944 и 1945 годы, а мне нужны были материалы за весь период войны. Мне пришлось расширить свои поиски.

Я углубилась в две большие папки с рецензиями Джитти. Ее пометки показались мне весьма меткими и занятными: «Незначительный дневник школьной учительницы», «Банальные комментарии и множество неточностей», «Превосходный дневник трамвайного кондуктора. Возможно, немного однообразный, но то, как он описывает атмосферу того времени, просто великолепно». Рене Кок наклеил маленькие желтые листочки на те пометки Джитти о дневниках, которые показались ему особенно интересными, поэтому я уделила им особое внимание, и они помогли мне существенно сузить свой выбор.

Хотя я, разумеется, отдавала предпочтение хорошо написанным дневникам, это не относилось к моим основным критериям. Некоторые из авторов дневников являлись опытными писателями и хорошо владели слогом, другие же были непрофессионалами. Главным критерием отбора для меня была способность автора дневника увлечь читателя в свой мир. Хотя работа над этой книгой начиналась как попытка задокументировать «обычную» жизнь в военное время, ни один из людей, дневники которых я в итоге выбрала, не мог считаться типичным или банальным. Я обнаружила, что история жизни каждого из них содержит самые неожиданные повороты и откровения.

Трое из выбранных мной авторов дневников – евреи: один скрывался во время оккупации, другой писал в концлагере, а третий некоторое время жил в Амстердаме, являясь членом городского совета еврейской общины. Еще двое из выбранных мной авторов являлись голландскими нацистами: один из них был полицейским агентом в Амстердаме, другая – женой начинающего нацистского чиновника, светской львицей в Гааге. Еще один автор дневника – член Движения сопротивления, который спас много жизней. Автор последнего дневника – семнадцатилетний фабричный рабочий, не имевший никаких политических взглядов и не принадлежавший ни к какой политической организации.

Все они, тем не менее, оставили нам важнейшие документы о нацистской оккупации Нидерландов, и их свидетельства проливают свет на частную сторону жизни людей того времени, их личное восприятие происходившего во время войны, всего того, с чем столкнулся каждый человек под гнетом фашизма. Некоторые из этих свидетельств никогда не были опубликованы, другие были напечатаны, но, по моему скромному мнению, практически не были замечены широкой публикой.

Каждая из их историй проливает свет на оставшийся до сих пор неизвестным какой-то момент войны. Мы узнаем о самооправданиях и аргументах в пользу своей деятельности одного из руководителей полиции, который вел на удивление обширный – целых восемнадцать тетрадей с вырезками из издания «Новый порядок»! – дневник объемом в 3300 страниц. Мы услышим рассказ о том, как еврейский дедушка в отчаянных попытках спасти своих двухлетних внуков-близнецов перемещает их из одного укрытия в другое. Мы увидим, какие моральные муки переживает молодая секретарша-еврейка, когда она оказалась перед сложным выбором, получив распоряжение передавать приказы о мерах преследования евреев со стороны рейха. Нам станет понятно, что означало для семьи бакалейщика предоставлять укрытие десяткам евреев, прятавшихся в лесах. Мы станем свидетелями психологической деградации жены голландского нациста, которая все свои надежды возлагала на светлое арийское будущее, однако этим надеждам не суждено было сбыться. Дневники, описывающие ход войны, покажут нам ежедневную борьбу не на жизнь, а на смерть.

Французский литературный критик Филипп Лежен называл дневники «пугающим противостоянием со временем». Джудит Коэн в свою очередь считает, что «чтение дневников – это движение по течению истории», потому что «дневниковая запись всегда находится на самом гребне времени, продвигаясь на неизведанную территорию». Когда мы читаем дневники, писал Лежен, «мы как бы соглашаемся иметь дело с непредсказуемым и неподконтрольным нам будущим»²⁹.

Опыт войны для голландцев (то самое «неподконтрольное будущее») начался для большинства авторов этих дневников ранним утром 10 мая 1940 года, когда первые немецкие парашютисты люфтваффе десантировались в Гааге и ее окрестностях. Сначала они казались просто точками в небе. Затем, по мере того как они приобретали очертания и приближались к земле, это стало похоже на спектакль современного балета, только в воздухе: тысячи быстрых прыжков, вихрь тысяч пышных юбок. Любой случайный прохожий в то раннее утро, взглянув на небо, увидел бы внезапный дождь из морских анемонов.

Многие наблюдатели сообщали, что сначала казалось, будто самолеты просто пересекали воздушное пространство Нидерландов в направлении Великобритании. Этого следовало ожидать, поскольку немцы уже находились в состоянии войны с Англией. Но вдруг самолеты резко развернулись над Северным морем и направились к Нидерландам. Затем внезапно посыпались десантники, полетели бомбы, было разрушено несколько мостов. Утреннее спокойствие, а также иллюзии того, что Нидерланды смогут сохранить нейтралитет, которого им удавалось придерживаться во время Первой мировой войны, были грубо растоптаны.

Для авторов дневников о военной эпохе это послужило отправной точкой…

Авторы дневников

Доуве Баккер (1891 г. р.) родился в н. п. Ньювер-Амстель, ныне Амстелвен. В 1918 году он стал инспектором Центрального отдела уголовных расследований Департамента полиции Амстердама. Когда к власти в Германии в 1933 году пришла нацистская партия, он присоединился к голландскому Национал-социалистическому движению. Во время немецкого вторжения Доуве Баккер был одним из нескольких сотрудников голландской полиции из числа членов Национал-социалистического движения, арестованных по подозрению в государственной измене, но как только немцы захватили страну, он стал быстро подниматься в полиции по служебной лестнице. В 1941 году его направили в специальное подразделение по расследованию деятельности противников немецких оккупационных сил, Службу политической разведки и контрразведки Inlichtingendienst. В 1943 году Доуве Баккер в кругу своей семьи – вместе с женой Агнес и двумя детьми – отпраздновал двадцать пять лет работы в полиции. Начиная с 1939 года он почти каждый день делал записи в своем дневнике, уделяя особое внимание успехам нацистов, а также воздушным и морским сражениям. В общей сложности его дневник составил немногим менее 3300 страниц. Последний том его дневника в архиве заканчивается записью, сделанной 1 октября 1943 года.

Мейер Эммерик (1894 г. р.) был еврейским огранщиком алмазов, работавшим в Амстердаме в ювелирном бизнесе. У него и его жены Фогельтье (Фиетье) Вормс была одна дочь, Лена Эммерик (1918 г. р.), которая была замужем за Сэмом Фогелем, также огранщиком алмазов. В 1940 году в семье Лены и Сэма родились мальчики-близнецы, Макс и Лотье. В детстве Лотье болел туберкулезом, и ему требовалась специальная медицинская помощь. Сохранившийся дневник представлял собой пачку разрозненных страниц под названием Mijn be levenissen («Мои переживания»), он был начат в сентябре 1943 года после приезда Мейера Эммерика в южную провинцию Лимбург, где представителями католической церкви из числа членов Движения сопротивления ему было организовано укрытие в районе между населенными пунктами Хелден и Беринге. До этого Мейер Эммерик тоже вел дневник, однако был вынужден бросить его в Амстердаме во время бегства из столицы, поэтому в первой части сохранившегося документа вкратце рассказано о том, что было записано в утраченном дневнике.

Инге Янсен¹² (1904 г. р.) являлась членом Национал-социалистического движения, супругой члена Национал-социалистического движения Адриана Янсена¹³, врача-фтизиатра. Адриан стремился стать частью медицинского истеблишмента немецкого оккупационного режима, а Инге занималась социальной деятельностью, чтобы поддержать его карьерные устремления. Адриан какое-то время работал чиновником департамента общественного здравоохранения в Министерстве социальных дел оккупационного режима. Инге начиная с 1941 года вела записи в своем дневнике, единственном в архиве блокноте в твердом переплете с замком и ключиком. Она писала достаточно редко и спорадически, и ее записи были весьма краткими. Дневник включал в основном описания общественных мероприятий, однако представлял интерес с учетом того, что среди контактов Инге Янсен были многие высокопоставленные офицеры СС оккупационных властей и руководители Национал-социалистического движения.

Мирьям Леви, позже Мирьям Болле (1917 г. р.), была воспитана в семье ортодоксальных евреев, в Амстердаме примкнула к сионистскому движению. После школы она познакомилась с Лео Болле, который тоже был сионистом. Они полюбили друг друга и обручились. В 1938 году Лео Болле уехал в Палестину (тогда подмандатную территорию Великобритании), и они планировали, что Мирьям вскоре последует за ним. Тем временем Мирьям стала секретарем Комитета еврейских беженцев, благотворительной организации, помогавшей немецким евреям, бежавшим от нацистского режима в Германии. После начала войны Мирьям не было позволено покинуть Нидерланды, и она не смогла воссоединиться с Лео Болле, как предполагалось вначале. Мирьям начала писать ему письма, в которых она рассказывала о повседневной жизни во время оккупации. Поскольку отправлять их она не могла, Мирьям просто собрала их, и они стали своего рода дневником. (В этой книге она упоминается как Мирьям Леви, под тем именем, под которым она жила в период войны.)

Элизабет ван Лохейзен (1891 г. р.) и ее муж Дерк Ян ван Лохейзен, или Дик, владели бакалейной лавкой в Эпе, маленьком городке недалеко от лесного массива Велюве. Элизабет была активной прихожанкой либеральной Голландской реформатской церкви в Эпе. Когда началась война, ей было сорок восемь лет и она являлась матерью двоих взрослых детей. Ее сын Геррит Сандер (Гер) и его жена Сини ждали своего первенца. Ее дочь Мария Якоба (Мик) собиралась стать пастором в Голландской реформатской церкви. Элизабет ван Лохейзен начала вести свой дневник 10 мая 1940 года и продолжала делать в нем записи на протяжении всей войны, принимая участие в деятельности Движения сопротивления. Она продолжила вести дневник и после освобождения Голландии. В 1982 году руководство израильского Института катастрофы (Холокоста) и героизма национального мемориала «Яд ва-Шем» присвоило Элизабет ван Лохейзен и членам ее семьи почетное звание «Праведники народов мира». Элизабет делала записи в своем дневнике почти каждый день, в общей сложности заполнив 941 страницу. Свой дневник она прятала под ковриком на лестнице.

Филип Механикус (1889 г. р.) вырос в бедной семье в старом еврейском квартале Амстердама. В его семье было семеро братьев. Он стал одним из самых уважаемых журналистов в Нидерландах, являясь репортером ведущей национальной газеты Alge meen Handelsblad и освещая тематики, связанные с событиями в России и Палестине. Позже он стал редактором международного отдела издания и вел ежедневную колонку о событиях в мире. В 1941 году Филип Механикус в результате растущего антисемитского давления был уволен как еврей. В сентябре 1942 года он был арестован за появление в общественном месте без желтой «Звезды Давида» на своей одежде, ненадолго заключен в тюрьму, а затем отправлен в концентрационный лагерь Амерсфорт. В ноябре 1942 года он был переведен в транзитный лагерь Вестерборк в провинции Дренте. Филип Механикус вел дневник в маленьких тетрадочках, которые ему удалось раздобыть в лагерной школе. В лагере Вестерборк он исписал пятнадцать тетрадей, которые ему удалось тайно переправить своей бывшей жене (она не была еврейкой); тринадцать из них сохранились. Они стали одним из первых объектов хранения в архиве Института исследований войны, Холокоста и геноцида, им был присвоен порядковый номер 3.

Ине Стюр (1923 г. р.) было семнадцать лет, когда началась война. До пятнадцати лет она проживала в городе Веесп, а затем в 1938 году ее семья переехала в Амстердам. Они жили в районе Оост – рабочем квартале на восточной окраине города. Старшая из десяти детей, Ина помогала содержать семью, работая сотрудницей канцелярии управления машиностроительного завода «Веркспоор». На этом же предприятии также работал ее отец, он был слесарем по обработке листового металла. Жизнерадостная и любопытная девушка, Ина записывала свои наблюдения в тетради с черно-белой с мраморными разводами обложкой. Сначала она прятала дневник дома в ящике для белья, но, обнаружив, что ее братья и сестры достают его и читают вслух, перепрятала его под люк в полу гостиной.

Другие авторы

В отдельных случаях я добавляла в книгу выдержки из дневников других авторов, чтобы заполнить те периоды истории, которые не были освещены основными авторами дневников. Первоначально эти выдержки были опубликованы в 1954 году в сборнике дневниковых записей (совместное издание Института исследований войны, Холокоста и геноцида и Веена Уитгеверса) «Фрагменты дневников 1940–1945 годов» (Dagboekfragmenten 1940–1945), подготовленном и отредактированном Джитти Сеницер – ван Леенинг. Вступление к изданию написано директором Института исследований войны, Холокоста и геноцида А. Х. Паапе.

Саломон де Фриз – младший (1894 г. р.) – по образованию преподаватель, работал журналистом и автором радиопостановок. Сначала он был репортером в издании Groninger Dagblad, после этого работал фрилансером в различных новостных изданиях и писал сценарии для радиостанции социалистической направленности VARA (Verenigde Arbeiders Radio Amateurs, «Ассоциация радиолюбителей»). В 1941 году в результате растущего антисемитского давления был уволен как еврей, после чего скрывался от нацистского режима, смог пережить войну³⁰.

Корнелис Комен был продавцом английской асбестовой компании, расположенной в Амстердаме. К началу войны Корнелису Комену исполнилось сорок восемь лет. Он совершал много поездок по делам своей компании. Несмотря на то что последний его адрес проживания в Амстердаме был мне известен (он жил недалеко от района Уотерграафсмир на востоке Амстердама), я не смогла разыскать информацию о его послевоенной жизни, чтобы рассказать о ней.

Часть I
Оккупация
Май 1940 года – май 1941 года

Глава 1
«Повсюду спускались парашютисты»
1940 год

Элизабет ван Лохейзен, 48 лет, владелица бакалейной лавки, г. Эпе

Пятница, 10 мая 1940 года

Этой ночью нас неоднократно будил гул самолетов, пролетавших над головой, сначала около двух часов ночи, а затем около четырех. Во второй раз я вышла посмотреть, что происходит, но ничего не увидела. Я решила, что это были либо немецкие, либо английские самолеты, летевшие сражаться с противником. После этого я попыталась снова заснуть, но гул продолжался. Чувствовалась атмосфера общей тревоги. В конце концов я проснулась от крика. Сначала я подумала, что это шумят рабочие по соседству, но потом отчетливо услышала голос Мис ван Лохейзен¹⁴: «Они ничего не слышат!» Окончательно проснувшись, я поднялась и услышала: «Это война! Разве вы не слышите эти самолеты?» Мне было трудно в это поверить, но я разбудила Сеэса, он сразу же включил радио, и мы услышали несколько сообщений службы воздушного наблюдения. Я никогда не забуду этого момента.

Я всегда полагала, что они нас не тронут. Ведь у нас был статус полностью нейтральной страны, и это было выгодно для немцев. Я позвала Мик¹⁵. С минуту мы все просто стояли у радио, совершенно ошеломленные. Моей первой мыслью было: «Наши бедные солдаты, будет так много убитых!» Если бы только после 1918 года все объединились в лоне «Церкви и Мира» и жили в согласии друг с другом!¹⁶ Но в последние годы осталось очень мало верующих.

Одевшись, мы быстро собрали вещи первой необходимости, а также все, от чего следовало избавиться. Мы, в частности, вылили алкоголь, который надо было уничтожить¹⁷. Было очень жаль, ведь основную его часть мы получили всего несколько недель назад. Мы пригласили к себе рабочих, которые были дома. Они тоже все были расстроены. Война – мы просто не могли в это поверить. Погода в тот день была особенно солнечной, все в природе было таким великолепным… Около половины седьмого утра… стали собираться группы людей. Никто не мог поверить тому, что происходит. Несколько подразделений вооруженных сил уже собрались у мэрии, ожидая распоряжений. Мы постоянно слышали сообщения от командования военно-воздушных сил.

Повсюду спускались немецкие парашютисты: над Роттердамом, над Гаагой (над парком Босьес ван Поот) и над другими городами. Иногда они для маскировки были переодеты в голландскую военную форму, в одежду священнослужителей, крестьян и даже в женские платья. Конечно, многие из них «были уничтожены», как прозвучало по радио, однако – о-о-о! – очень многим все же удалось приземлиться. Между тем время от времени мы слышали глухие звуки взрывов, когда разрушались мосты через Эйсел и каналы.

Нам следовало заняться своей работой, но было очень сложно приняться за какое-либо дело. Наши мысли были далеко. В лавке было много народу, все они пытались закупить запасы еды, но мы не обращали на них внимания. Сначала мы волновались насчет того, что что-то может прилететь в наш дом, но главное, мы думали о маме, которая была или в Утрехте, или в Амстердаме, а также о Сини¹⁸. […] И в этот день еще был день рождения нашего старшего.

Весь день люди собирались группами, говоря что-то вроде: «Они никогда не смогут захватить нашу страну, наша морская оборона слишком сильна». Или: «Мы так надеялись, но теперь…» Около четырех часов дня в Эпе прибыли первые эвакуированные из Оэне и Вельсума. Их вид меня глубоко огорчил: своих детей и стариков они везли на велосипедах вместе со своим скарбом. Что ж, они наверняка предполагали, что такое может произойти, но кто бы на самом деле поверил, что это действительно случится? …В лавке весь день постоянно царило оживление, но как следует сосредоточиться на чем-то было трудно, что на работе, что дома. Вечером мы сидели в полной темноте и постоянно слушали радио. Спать мы легли очень поздно, совершенно измученные.

Ина Стюр, 17 лет, сотрудница канцелярии управления завода «Веркспоор», Амстердам

Пятница, 10 мая 1940 года

Около трех часов ночи нас разбудили странные хлопки. Мы никогда раньше не слышали ничего подобного, поэтому не знали, что это могло такое быть. Я окликнула отца и спросила его. «Это стреляют», – сказал он. Хлопки все продолжались и продолжались, один за другим. И тут до меня дошло – началась война.

Мама быстро включила радио, надеясь что-нибудь услышать, и – да, через несколько секунд по комнате разнесся незнакомый голос: «Говорит служба воздушного наблюдения. Над нашей территорией летят иностранные самолеты. Из них десантируются парашютисты». За одним сообщением последовало другое. Затем по радио сообщили, что здесь замечены «Хейнкели»¹⁹, а в другом месте – еще одни самолеты. А стрельба все продолжалась, как будто она не собиралась никогда прекращаться. Это так сильно пугает! Все прожекторы нацелены в небо – видно, как падают горящие самолеты.

Я чувствую себя маленькой и беззащитной. Несмотря ни на что, все дети²⁰ спят, в том числе и маленькая Энни, которой полтора года. Я ничего не понимаю. Через некоторое время я возвращаюсь в постель и, несмотря на весь страх и волнение, к утру снова засыпаю. Просыпаюсь я поздно, и мне приходится ужасно торопиться, чтобы не опоздать на работу.

В семь часов мы с отцом выходим из дома, чтобы отправиться на завод «Веркспоор». И вот перед нами открывается картина, в это просто невозможно поверить: вся Оостенбургерштраат переполнена. Нас впускают в ворота, но [заставляют входить] по одному. По всей территории завода размещены отряды добровольческой охраны. Всех, кто имеет немецкое или другое иностранное гражданство, отправляют в душевую комнату. Остальным, включая отца и меня, разрешают пройти после тщательной проверки.

Утро проходит в хаосе. Всякий раз, когда воют сирены воздушной тревоги, все бегут в столовую. Мы стоим там примерно с двумя сотнями юношей, девушек и нескольких мужчин, пока нам не сообщают, что опасность миновала и можно возвращаться к работе. Вторая половина дня проходит точно так же.

Суббота, 11 мая 1940 года

Утро сегодня проходит примерно так же, как и вчера вторая половина дня. Думаю, что на фабрике «Веркспоор» вряд ли смогут что-то произвести за эти дни.

Дома я быстро сходила за продуктами для мамы. Потом подошла Сьюзи. Она рассказала мне, что парашютисты высадились в районе железнодорожных путей. Мы захотели убедиться в этом сами, однако на выходе с улицы Молуккенстраат нас остановили полицейские. Но как только они отвернулись, мы быстро побежали к туннелю. Мы остановились на мосту и стали оглядываться по сторонам. И тут мы услышали выстрелы и поняли, что нужно спуститься в канаву. Там уже было много людей. Они сказали нам, что немцы сидят на деревьях неподалеку, скрытые камуфляжем.

Передо мной лежали мужчина и мальчик, рядом со мной – Сьюзи. Мы едва успели лечь, как рядом с нами начали летать пули. Одна пуля ударила в землю прямо возле моей подошвы. Мальчик передо мной приподнялся над краем канавы, и пуля попала ему прямо в горло. Через несколько минут он уже умер.

Оцепенев от страха, мы со Сьюзи уставились друг на друга, но мешкать было некогда, потому что мы услышали рев бронемашин. Это были наши солдаты. Как только машины остановились, наши солдаты сразу же принялись стрелять, и немцы тут же свалились с деревьев. Их было всего двое.

Тем временем мы со Сьюзи как можно быстрей поползли к мосту, чтобы укрыться за трансформаторной будкой. Я даже не знаю, как нам удалось спастись во всей этой кутерьме и хаосе.

Поздним вечером – на улице была кромешная тьма – раздался звук сирены. Это была воздушная тревога, поэтому папа, мама и я быстро вытащили детей из постели и одели их. После этого мы все столпились в коридоре, не понимая, что же нам следует дальше делать.

Доуве Баккер, 49 лет, голландский полицейский, Амстердам

Суббота, 11 мая 1940 года

Верховное командование Нидерландов заявляет, что любые немецкие солдаты, которых обнаружат одетыми в голландскую форму (полностью или частично), должны быть немедленно расстреляны на месте. Чемберлен подал в отставку; его место занял Уинстон Черчилль.

В 1:20 ночи парашютисты десантировались с самолетов в нескольких районах, включая Брауэрсхафен, Краббендейкен и Соэстерберг. Уничтожены четыре немецких бронепоезда, один из которых подорвали на мосту близ Венло.

Сегодня утром, в 5:20, когда я уже около двух часов находился дома²¹, мы услышали грохот зенитных орудий. Мы услышали два сильных взрыва, похожих на разрывы крупнокалиберных бомб. Я лежал в постели, но никак не мог заснуть.

Вновь проснувшись в 10:20, я увидел два немецких бомбардировщика на расстоянии около 10 км к юго-западу; их атаковали два истребителя. Ведущий истребитель, похоже, был подбит и упал. Это первый воздушный бой, который мне довелось увидеть.

В 11:10 утра – еще один немецкий бомбардировщик. Позже я услышал на работе, что несколько бомб упали на одно из главных почтовых отделений рядом с банком Twentsche на канале Херенграхт, недалеко от канала Блаувбургваль²². Здание было полностью разрушено, погибли двенадцать человек. Это ужасно.

В 13:10 в небе здесь, на юге, были видны три самолета, направлявшиеся на юго-восток. Последний был похож на самолет-разведчик, но я не вполне уверен. Сирен воздушной тревоги не было слышно. Служба воздушного наблюдения постоянно сообщает о том, что от шестидесяти до восьмидесяти парашютистов высадились в окрестностях Роттердама и Лейдена. Нет никаких сообщений о действиях наших войск.

Какова ситуация на Севере? Телефонная связь с Леуварденом, похоже, прервана. В почтовое отделение на канале Херенграхт бомба не попала, но три дома на этом канале были полностью разрушены, а теперь еще и дом напротив них серьезно поврежден. Там, должно быть, есть убитые и раненые.

Говорят, что в Роттердаме несколько важных объектов захвачены немцами. Однако аэропорт, похоже, снова в наших руках.

Когда мы садились перекусить, вновь услышали стрельбу. На улице чувствовалось сильное волнение. Время от времени там была слышна активная перестрелка. После того как на некоторое время воцарилась тишина, я попытался пробраться к своему участку. Было уже почти семь часов. Внезапно снова началась интенсивная стрельба. В районе Галилейпланцоен²³ я увидел солдата с винтовкой на изготовку. Предположительно, немцы находились рядом с железнодорожными путями или виадуком на Молуккенстраат. Я поехал обратно, пытаясь свернуть на Риддервег через Трансваалькаде, но внезапно услышал выстрелы впереди себя на Линнеусстраат. Люди с криками разбегались в разные стороны. На моих глазах несколько человек упали на улице возле полицейского участка.

Я поехал по Трансваалькаде. Возле вокзала Амстел тоже происходили странные вещи. Там, кажется, тоже были замечены немцы. Позже я услышал от Бийлсмы, что там убили двух немцев и захватили четверых. Они были одеты в гражданское. На Рейнстраат тревога и хаос – там, похоже, была стрельба. Немного погодя раздается сирена воздушной тревоги – пролетает немецкий бомбардировщик.

Итак, сегодня был запоминающийся вечер. В остальном все спокойно, хотя поступает множество предупреждений о подозрительных лицах. По дороге к участку я видел беженцев, которые прибывали в город со стороны Гоои²⁴: грузовики, груженные мебелью, автобусы, набитые людьми; мужчины, балансирующие на велосипедах с большими коробками, груженными домашним скарбом. Армейский бюллетень сообщает, что нашей армии удалось отбросить противника на различных направлениях.

Воскресенье, 12 мая 1940 года

Первый день Пятидесятницы. Впервые за два дня я как следует выспался. Утром мы несколько раз слышали сирену воздушной тревоги и пролетавшие над головой самолеты, но ничего не смогли разглядеть из-за облаков. В Амстердаме нарастает тревога. Масса слухов, которые невозможно проверить, о действиях немцев в городе. На улицах патрулируют грузовики, набитые солдатами с оружием на изготовку. Совершенно невозможно получить четкую картину того, что происходит на самом деле. В течение дня восемь раз звучала сирена воздушной тревоги. В 7 утра вернулся на службу.

Я задержан²⁵ вместе с Понне²⁶ и Харребоме²⁷. У меня забрали оружие и отвели в полицейское управление, где я предстал перед мэром Влугтом²⁸, генеральным прокурором ван Тилем²⁹ и главным комиссаром Брокхоффом³⁰. Пришлось отвечать на множество вопросов, которые они мне задавали. Мне сообщили, что меня интернируют.

Внизу… я снова оказался вместе с Понне и Харребоме. Нас посадили в тюремную машину и под охраной отвезли в Королевские казармы Марехауссе³¹ в Уотерграафсмеере. Разместили нас в туалетах. Это просто возмутительно!

Понедельник, 13 мая 1940 года

Мы провели весь день в комнате для допросов. Мне разрешили написать письмо домой. Отчаянные мысли мешают нам поддерживать свой боевой дух. Мы все время думаем о своих женах и детях. Как там они? Мы решили держаться вместе и вынести все те испытания, которые нам предстоят. Кормят нас вполне сносно, при этом охраняют достаточно строго – и военная полиция, и солдаты с карабинами на изготовку. Ближе к вечеру приходил капитан объявить нам, что нас собираются перевести еще куда-то. Уже в темноте офицер военной полиции, тоже с карабином, пришел за нами и посадил нас в машину. Нас отвезли в следственную тюрьму, где заперли как обычных лиц, подозреваемых в совершении преступления… Там мы провели ночь.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Понедельник, 13 мая 1940 года

Этим утром мы с Диком под моросящим дождем отправились на велосипедах в Апелдорн. Никто не хотел везти нас туда на машине. Анна забыла там свое удостоверение личности. Кроме того, ей были нужны из дома глазные капли и кое-какие другие вещи первой необходимости. Так что нам пришлось отправиться на велосипеде, чего мы не делали уже много лет. Все прошло нормально. Правда, у почты в Апелдорне мы увидели немецкого солдата, охранявшего вход, и нам не разрешили проехать этим путем, поэтому нам пришлось добираться до рыночной площади через Хоофдстраат. Там тоже был немецкий часовой, но Дику разрешили зайти в аптеку.

Я осталась и поболтала с одним из охранников из числа гражданских. Он видел немецких солдат, которые сидели на террасах кафе, и немцев в автомобилях. Он слышал, что Апелдорн уже занят, что в Эде был бой и что в Апелдорн в пятницу и субботу уже прибыли эвакуированные из Девентера и Зютфена. Должна признаться, когда я сама увидела немцев, то почувствовала, как у меня что-то оборвалось внутри…

Дик вскоре вернулся с лекарством. Он был рад снова оказаться со мной. Он сказал, что этом районе было полно немецких солдат с автоматами в руках и на мотоциклах. Что нас ждет впереди? Мы даже не могли купить себе чашечку кофе и просто поехали на велосипедах домой. В Ваассене нам сказали, что немцы могут появиться в любую секунду…

Гер³² вернулся домой около четырех. Он удачно съездил. Он сказал нам, что все мосты были разрушены и он повсюду видел немецких оккупантов. Тогда мы впервые поняли, что слухи, которые беспокоили нас в течение нескольких месяцев, подтвердились. Среди руководителей армии оказались предатели. Мы узнали, что обычные граждане Нидерландов также совершали предательства. Немцы, которые жили здесь в течение многих лет, стреляли в наших солдат как в Роттердаме, так и в Гааге.

По радио непрерывно передавали сводки новостей, в которых ситуация казалась совершенно ужасной. Объявили, что королева и правительство покинули страну и находятся «в другом месте». Где это «в другом месте»? Когда мы слушали нашу обычную радиопередачу в 10:20 утра из Англии, мы узнали, что королева уже в Англии. Накануне по радио передали, что принцесса, принц и их дети отправились в Англию. Это мы еще могли бы понять, но королева? Почему она не осталась?

Вторник, 14 мая 1940 года

Прошлой ночью Гер снова был на дежурстве. Я плохо спала и очень рано поднялась. Я не могла по радио поймать никакую волну. Позже выяснилось, что некоторые станции были отключены… В 8 часов утра была специальная радиопередача, которая представляла собой утреннюю службу, на ней выступал церковный служитель. Тема была такой: «Наш скорбный час!» Можно только гадать, что нас ждет впереди, – такое чувство, что грядет что-то еще более ужасное.

В течение всего утра в лавке было ужасно много народу. Мы с трудом справлялись, но не могли вести бухгалтерию, потому что нам приходилось обслуживать на кассе массу клиентов. Все хотели запастись продуктами. Около полудня мы получили распоряжение закрыть лавку. Это было хорошо, мы смогли хотя бы спокойно навести порядок в своих делах. Дику пришлось с двух до семи присутствовать в мэрии на совещании Совета по распределению. Похоже, в среду будут закрыты все торговые точки, поэтому мы постарались сделать все, что в наших силах, чтобы вынести все из лавки, и нам это удалось.

Около 7 часов мы наконец-то смогли поесть. Мик³³ весь день слушала радио. Там постоянно передавали сводки службы воздушного наблюдения, все они были очень тревожными. Сообщения поступали из Роттердама, Дорна, Мейдрехта, Слиедрехта, Дордрехта, Гааги и Лейдена. Это нас очень встревожило. Что все это значит? Репортеры из ANP³⁴ всегда старались донести до нас свою информацию, чтобы мы не верили ложным новостям из других источников.

Потом, в 7 часов, неожиданно прозвучало специальное объявление, и я никогда не забуду этого момента. Наш главнокомандующий сообщил, что боевые действия будут прекращены. Роттердам уже был практически разрушен бомбардировками. Главнокомандующего уведомили, что если наши войска продолжат сражаться, то та же участь постигнет Гаагу, Амстердам и Утрехт. Эта новость потрясла меня до глубины души, и я заплакала. Мы потеряли свою свободу. Это произошло – о, теперь нам это стало совершенно ясно! – из-за того, что наш народ предали. Мы не могли в это поверить, и все же это было именно так.

Все были рады, что это хотя бы сохранит жизнь нашим солдатам. Но все равно – стать частью Германии было ужасно. Что готовит нам будущее? Нищету для нашей страны. Мрачное время и неопределенное будущее. Состояние было такое, как будто в семье этим вечером кто-то умер. Все, кто заходил к нам, были притихшими и встревоженными. Я никак не могла успокоиться, у меня в голове постоянно звучало слово «предательство». Возможно, наша борьба с таким могущественным врагом и не принесла бы нам победы, но все же это предательство было таким мерзким, таким отвратительным!

Среда, 15 мая 1940 года

Лавка была закрыта и сегодня тоже. Это давало нам возможность привести все в порядок, но не хотелось ничем заниматься. Мы сделали только то, что действительно было необходимо сделать. Яйца теперь продаются по 1½ гульдена, цыплята – по 25 гульденов за штуку… У нас новые правила нормирования: каждый может купить только 1 буханку хлеба весом 400 г. За две недели можно купить полкило кофе или 1 унцию чая, полкило ячменя, полкило овсянки и полкило риса плюс полкило сахара.

Вчера и сегодня все были злы на королеву и правительство за то, что они сбежали… То, что она уехала, очень печально. Если бы я была на ее месте, я бы осталась, но я не имею права судить ее.

Ян зарезал цыплят и принес домой двадцать две штуки. Завтра я поеду к маме домой готовить из них консервы. Начиная со вторника нам больше не разрешается выпекать белый хлеб. Держать у себя можно только ржаную муку. И часы теперь будут переведены на немецкое время…

Этим вечером у нас было много посетителей. Каждый высказывал свое собственное мнение, но все отзывались с презрением о предательстве. Переодетые в нашу форму немцы вышли на мост через канал вблизи Мердейка и, встретив там наших солдат, под видом голландских офицеров приказали им убрать из-под моста взрывчатку. То же самое произошло и в Вестерворте. Одна из женщин назвала это «черной страницей в нашей истории». Но когда-нибудь настанет и наш день. Я верю в это.

Доуве Баккер, офицер полиции, Амстердам

Вторник, 14 мая 1940 года

Утром Понне, Харребоме и меня перевели в камеру на пятерых, с соседней камерой для сна. Наш моральный дух подвергается огромному испытанию. С нами обращаются просто отвратительно. Наш туалет – это помойное ведро, у нас есть только одна жестяная кружка для воды и стол с двумя жесткими деревянными скамейками для еды. Что происходит снаружи, нам не видно, так как окно за ночь покрывается инеем, лишь сверху остается небольшая полоска прозрачного стекла. Время от времени мы слышим вой воздушной сирены, иногда нас выводят немного погулять, подышать свежим воздухом. Нам нечего курить, а принимать сигареты от других не разрешается. Мы все очень беспокоимся о наших женах и детях… Похоже, нас всех предали антинационал-социалисты и евреи. Кто-то, очевидно, прислал анонимное письмо о том, что я – член НСД [Национал-социалистического движения]³⁵. По-видимому, это было единственным основанием для моего ареста. Ван Тиль и де Влугт были теми, кто принял решение об этом.

У Понне нервный срыв. С Брэмом все в порядке. Мы укрепляем свое мужество непрерывными разговорами. После обеда мы играем в домино и делаем несколько упражнений на месте, чтобы оставаться в форме. Еда отвратительная: утром хлеб грубого помола с кусочком сливочного масла, подается с разбавленным молоком. Вечером – коричневая фасоль из консервной банки и обычный жир. Это почти невозможно есть, но мы все-таки глотаем эту бурду, просто чтобы поддержать свои силы. Теперь мы искренне надеемся, что немецкие войска быстро продвинутся вперед, потому что в нашей нынешней ситуации они станут нашими освободителями. В половине девятого следует ложиться спать, и нас запирают в железных клетках. Кто-то заплатит за все это. Мы воспринимаем свою ситуацию весьма болезненно. Нам требуется много самообладания, чтобы справиться с ней. Но мы переживем эту ночь. Я настроен достаточно оптимистично.

Тем же вечером несколькими часами ранее мы видели множество беженцев, которые прибывали на автобусах и автомобилях из Гоои. Нам это говорит о том, что наша армия отступает. Значит, они обязательно придут. Однако что произойдет, если они не придут в ближайшее время? Иногда я беспокоюсь, что евреи начнут жестоко мстить немцам и членам НСД, если они найдут нас до того, как немцы доберутся сюда, или же что охранники захотят нам отомстить.

Мы совсем недолго пробыли в постели, как я заметил свет снаружи. Брэм уже спал, но Лео это тоже увидел. Мы не могли понять, что это такое… Потом мы услышали шаги в коридоре и звяканье ключей. Двери в нашу камеру открылись, и двое охранников приказали нам подняться, потому что нас освобождают. Нас переполняла буря эмоций. Какая радость!

Нам сказали, что было заключено перемирие и военные действия прекращены. Голландская армия не смогла удержать свои позиции, обратилась в бегство… и лавина немецкой бронетехники, бронемашины и танки прорвали линию Греббе³⁶. Погибло много молодых солдат, это просто чудовищно. Демократам придется надеть терновый венец. Десятки тысяч наших парней погибли³⁷, и демократы наконец решили, что будет правильно сложить оружие. Пять дней ужаса для нашей страны. Но зато теперь мы свободны.

Альберт Вис отвез нас на своей полицейской машине в управление. Там нас встретили де Влугт, Ферстеег и ван Тиль. Они вели себя униженно и виновато, утверждали, что не знали, что с нами обращались так плохо. Я заявил ван Тилю, что это он во всем виноват и что я его глубоко презираю. Он, назвав босса Ферстеега по имени, сказал, что это тот позвонил ему и поэтому ему пришлось так поступить со мной, хотя он и сожалел об этом. В любом случае сейчас это уже не имело значения. Мы были свободны, мы шли с высоко поднятыми головами… Нам вернули наше оружие, и мы на машине поехали домой. Воссоединиться с семьей – это было так волнующе! Снова увидеть Агнес и детей! Винка и Ри! Йос Феннинген и его жена Кэтрин тоже должны были приехать. Это было чудесно! Наши страдания закончились. Наставал наш день. Город весь в огнях, все так замечательно!

Среда, 15 мая 1940 года

Королевская семья бежала. Они весьма позорно сбежали вместе с правительством в Лондон, в то время как наших солдат расстреливали на родине. Там, среди предателей, они, должно быть, теперь чувствуют себя как дома. Что же теперь будет? Я не знаю.

Сегодня я снова был на дежурстве, весь день – на ногах. Я стал свидетелем того, как немецкие войска организованно направлялись в город через Берлагебруг³⁸. Здорово, просто здорово! Какие прекрасные войска и какая артиллерия! В районе Седана была прорвана линия Мажино³⁹. Новое оружие Гитлера сокрушает все, что стоит на его пути. Конец близок, я это чувствую. Роттердам представляет собой сплошные руины. Наши пожарные в полном составе направляются туда со своим оборудованием, чтобы помочь тушить пожары.

Четверг, 16 мая 1940 года

…У нас установлено немецкое время⁴⁰. По ночам снова введено затемнение. Я впервые пообщался с немецким офицером – лейтенантом Руге из полиции полевой службы безопасности. Мы поговорили о немецких войсках, направлявшихся сегодня из Харлема в Утрехт. Провел основную часть дня патрулируя район вблизи моста Берлагебруг через Амстел. Мимо меня проезжали немецкие войска на разном транспорте. Это было ошеломляюще! Я видел бронетанковую дивизию, принадлежавшую самому фюреру Адольфу Гитлеру, и многие другие воинские части с большими знаками СС на бортах машин… В столичном порту Хейвен восемь наших членов НСД содержались в одной маленькой камере… три дня подряд без еды, без воды и без возможности воспользоваться туалетом…

Немецкая армия делает поразительные успехи. Немецкие солдаты после того, как они прорвали линию Мажино, при поддержке своих замечательных военно-воздушных сил захватывают Францию и Бельгию с беспрецедентной скоростью… Французские войска отступают… в то время как на рубеже Антверпен – Намюр⁴¹ идут ожесточенные бои против объединенных французских и английских сил. То, что было достигнуто за последние шесть дней, превосходит все военные успехи, известные до сих пор в истории военного искусства. Массы немецких солдат растекаются по континенту подобно гигантской лавине.

Вторник, 21 мая 1940 года

У меня закончилась ночная смена. Погода по-прежнему прекрасная. После обеда я пошел купить новую шляпу в магазине Сваарта. Когда я вернулся домой, у меня была теплая встреча с Г. ван дер Марком, первым лейтенантом пехоты, он был в военной форме. Нам обоим пришлось через многое пройти. Он был в Делфте⁴² и сражался против подразделений парашютистов.

Позже я увидел Шмака, который сказал мне, что он находился под арестом. Кто-то также пытался застрелить его, на фасаде его магазинчика остались следы от пуль. Прибыло гестапо. Правосудие восторжествует… Немецкая армия продвигается вперед с захватывающей дух скоростью. Их достижения невероятны. Они уже захватили Амьен и Аббевиль⁴³ на побережье Ла-Манша.

Немецкие войска уже на побережье Ла-Манша! …Приговор проклятым плутократам вынесен. Было совершено огромное количество самоубийств⁴⁴ среди преступников из числа евреев и антифашистов, включая члена парламента профессора ван Гелдерена⁴⁵, а также профессора Бонгена и члена городского совета Букмана⁴⁶. Ложь и коварство, иудаизм и капитализм получат по заслугам. Гений Адольфа Гитлера сокрушит их.

Глава 2
«В этой ситуации надо попытаться сделать все возможное»

Немецкая армия бомбардировками принудила голландские войска сдаться через пять дней после начала боевых действий. После уничтожения исторического портового города Роттердам и бегства королевы Нидерландов Вильгельмины вместе с членами правительства в Великобританию голландская армия 15 мая 1940 года капитулировала.

Пока границы еще были открыты, несколько тысяч мирных жителей попытались бежать, в том числе множество евреев – жителей Амстердама, которые бросились в морской порт столицы Иджмуйден, надеясь попасть на один из последних пароходов в Англию. Однако спастись сумели только около 2000 человек. Остальные – те, у кого не оказалось нужных виз или дипломатических документов для посадки на пароходы, – в ужасе вернулись в свои дома. Не видя других путей к спасению, более 1000 голландцев покончили с собой, в том числе 388 человек только лишь в течение мая³¹.

Гитлер немедленно назначил бывшего австрийского министра внутренних дел и федерального канцлера Артура Зейсс-Инкварта рейхскомиссаром Нидерландов. Через десять дней после капитуляции голландской армии Зейсс-Инкварт проинформировал население Нидерландов о том, что он взял на себя «высшее управление правительством и гражданскими делами»³². Оккупационный немецкий режим быстро заполнил вакуум власти, возникший в результате бегства голландских руководителей, создав гражданскую администрацию (вместо того чтобы устанавливать военную диктатуру) и оставив подавляющее большинство голландских государственных служащих на своих местах.

В течение следующих девяти или десяти месяцев многие голландцы были удивлены мягкостью оккупационных властей³³. Некоторые историки описывают этот период как «медовый месяц» между нацистами и голландской нацией. Одни считали, что это была просто «выжидательная тактика», в то время как другие называли это «оппортунистическим приспособленчеством»³⁴. Как писала историк Дженнифер Л. Форей, до тех пор, пока немецкие власти «еще не раскрыли свои карты», не было ничего удивительного в том, что «ведущие политические деятели и государственные служащие выразили желание сотрудничать с оккупантами»³⁵.

Зейсс-Инкварт надеялся в рамках своей политики «долгосрочных расовых идеологических целей»³⁶ нацифицировать голландский народ (или же, скорее всего, он надеялся, что голландцы самонацифицируются³⁷), чтобы тот сам подчинялся без какой-либо необходимости в установлении тоталитарного контроля.

В Голландии к тому времени, безусловно, насчитывалось много сторонников национал-социализма. В некоторых городах немецких солдат встречали цветами, подарками и поцелуями местных девушек. Более 100 000 голландцев являлись членами фашистской партии «Национал-социалистическое движение», основанной в 1931 году и возглавляемой популярным голландским нацистом Антоном Мюссертом. Однако их численность никогда не превышала четырех процентов от общей численности населения Нидерландов³⁸. Наряду с этим по всей стране действовало множество небольших партий фашистского толка, которые насчитывали в своих рядах тысячи членов.

После немецкого вторжения в стране появилась новая партия «Единство Нидерландов», заявившая своей целью обеспечить объединение голландцев с немцами для построения нового общества в соответствии с национал-социалистическими идеалами, одновременно сохранив голландские культурные ценности и традиции. В течение года в ней зарегистрировались около 800 000 голландцев. Позже до 30 000 голландских молодых людей добровольно вступили в ряды войск СС.

Хейн Клеманн, историк по экономическим и социальным вопросам из Роттердама, объяснял, что среди большинства голландских государственных служащих и населения страны на ранних этапах войны преобладали, по существу, пораженческие настроения. Нацистская Германия успешно захватила Францию, Бельгию, Нидерланды и Скандинавские страны. К лету 1940 года все они капитулировали перед гитлеровской армией. Муссолини правил Италией, а Франко – Испанией, Восточная Европа была полностью оккупирована германским рейхом. Единственным противником Германии на тот момент была Великобритания, которая не могла соперничать с ней по уровню военной мощи.

«Война была проиграна, – признал Хейн Клеман в книге «Оккупированные экономики», изданной в 2012 году и написанной им в соавторстве с Сергеем Кудряшовым. – Те, кто думал, что у Соединенного Королевства все еще был шанс победить, жили на другой планете». Хендрик Колейн, который дважды становился премьер-министром Нидерландов, опубликовал в газете статью, согласно которой его соотечественникам следовало исходить из того, что Берлин будет определять их будущее, скорее всего, до 2000 года³⁹.

Согласившись с этим мнением, голландские компании встали на сторону рейха. К концу 1943 года промышленность страны выполнила 84,4 процента немецких заказов – больше, чем в любой другой оккупированной стране, включая Францию, предприятия которой выполнили 70 процентов немецких заказов⁴⁰. К весне 1944 года более 40 процентов голландской промышленности работало исключительно на германский рейх.

Голландский историк права Йоггли Мейхейзен, автор книги «Необходимое зло» (Noodzakelijk kwaad) 2003 года, в своем исследовании выяснил, что ведущие производители в Нидерландах очень быстро согласились с требованиями Германии. «Сначала неохотно сдалась металлургическая промышленность, – писал он. – После этого – строительная и текстильная промышленность и голландские железные дороги, к которым достаточно быстро присоединились крупные военные предприятия»⁴¹.

«Кардинальное решение» подчиниться немецким требованиям было принято уже спустя несколько недель после начала оккупации. Как писал Йоггли Мейхейзен, в конце мая 1940 года «проходила одна встреча за другой между немецкими властями и ведущими промышленными кругами». Среди участников этих встреч с голландской стороны были председатель правления завода «Веркспоор» Маринус Хендрик Дамм – старший, основатель и директор ведущего голландского сталелитейного производства «Хооговенс» Дольф Кесслер, директор судостроительной и судоремонтной компании в Роттердаме Rotterdamsche Droogdok Maatschappij Дирк Кристиан Эндерт – младший, а также руководство авиазавода «Фоккер» и гиганта судостроения и судоремонта «Уилтон-Фидженоорд». Все они в конечном итоге согласились «соответствовать» бизнес-целям рейха.

Руководитель «Веркспоор» дал свое согласие на это через две недели. 28 мая 1940 года Маринус Хендрик Дамм – старший написал два письма, в которых четко выразил свою готовность к сотрудничеству. В первом письме, адресованном чиновникам СС, был услужливо предоставлен список всех сотрудников завода «Веркспоор» и его текущих проектов, включая оборонные заказы, которые предприятие выполняло для правительства Нидерландов (постройка двух крейсеров, прожекторы и автоцистерны для аэропортов), а также информация о недельном потенциале по строительству железнодорожных вагонов и локомотивов.

Второе письмо было разослано всем членам Гильдии металлургической промышленности Северной Голландии и Утрехта. В нем содержался призыв последовать примеру предприятия «Веркспоор». «Вы окажете нам большую услугу, разослав это письмо по адресатам как можно скорее», – добавил Маринус Хендрик Дамм – старший в сопроводительном документе. Послевоенное расследование его деятельности показало, что и непосредственно Маринус Хендрик Дамм – старший как личность, и «Веркспоор» как предприятие сотрудничали с нацистами «с самого начала» и «с определенным рвением». Было также установлено, что деятельность завода «Веркспоор» существенно способствовала укреплению нацистской военной машины⁴².

* * *

Работники упомянутых промышленных компаний, однако, вовсе не стремились «примкнуть» к национал-социализму. Многие из них являлись членами одной из трех основных коммунистических и социалистических партий: Коммунистической партии Нидерландов, Социал-демократической рабочей партии и Революционно-социалистической рабочей партии, – которые в июле 1940-го были переданы под «надзор» НСД, но не объявлялись вне закона вплоть до следующего года⁴³. Профсоюзные активисты продолжали свою деятельность и выпускали множество популярных в народных массах подпольных газет, таких как «Правда» (De Waarheid, издание Коммунистической партии), «Лозунг» (Het Parool) и «Свободные Нидерланды» (Vrij Nederland).

Семья Ины Стюр, относившаяся к числу католиков из рабочего класса, была похожа на тысячи других людей, работавших в металлургической и судостроительной промышленности в Остенбурге, районе промышленных доков (известен сегодня как Восточные доки) недалеко от Еврейского квартала. Предприятие «Веркспоор», основанное как мастерская по ремонту паровых двигателей в 1820-х годах, к 1930-м годам стало крупнейшим производителем стали в стране, строившим мосты, локомотивы и грузовые вагоны. Завод являлся также ведущим европейским поставщиком дизельных двигателей. Штаб-квартира предприятия находилась в Амстердаме, но основная часть его производственных мощностей была сосредоточена в Утрехте.

В течение предвоенных десятилетий Остенбург отличался, по выражению голландского историка Герта Мака, «динамичной жизнью шумного портового города: потрепанные грузовые суда, буксиры, изрыгающие дым, когда они тащат вереницу барж с грузом, паромы, снующие взад-вперед, груженные рудой суда с низкой посадкой»⁴⁴.

Ина Стюр происходила из большой бедной семьи, которая с трудом сводила концы с концами в период после окончания спада в экономике. Ее отец, Хейн, работал на заводе, как и несколько ее двоюродных братьев. Однако его заработка не хватало, чтобы содержать семью, в которой было девять детей. Ина пошла работать после окончания начальной школы. «На следующий день после того, как мне исполнилось четырнадцать лет, пришлось идти на работу», – сказала она в интервью, которое взяли у нее в 1995 году⁴⁵. Как старший ребенок в семье (ее мать родила десятого ребенка в 1942 году), Ина должна была помогать растить своих братьев и сестер. Как вспоминает Ина, когда ей было десять лет и ее мать попала в больницу с болями в спине, «я неделями заботилась обо всей семье»⁴⁶.

Она вспоминала свой отчий дом как «полный любви и заботы», потому что ее родители были преданы друг другу, а тесные семейные узы «наполняли меня теплом и радостью». Ее отец, Хейн, писала она, мог спеть все, что бы ни сыграли на пианино, от классики до популярной музыки, и она вспоминала его «прекрасный баритон – голос, который остался во всех наших ДНК и в нашей коллективной памяти»⁴⁷.

Она также находила время для занятий, которые ей доставляли радость: «Я читала и писала рассказы и стихи, а также делала записи в своем дневнике. Я любила красивую одежду, ароматы и различные оттенки цвета».

Из ее дневниковых записей ясно, каковы ее политические симпатии. Свою позицию она выражала главным образом с помощью ироничного сарказма в адрес немецких захватчиков. В своем дневнике она в основном рассказывала о том, как оккупация повлияла на ее семью, работу и общественную жизнь. Годы спустя она скажет интервьюеру, что нацисты украли ее молодость. Но в тот момент она, казалось, хотела очутиться как можно ближе к месту действия – настолько близко, что немецкая пуля пробила горло мальчика, находившегося позади нее. Таким образом, она сыграла решающую роль свидетеля тех событий. Наряду с этим, будучи всего лишь семнадцатилетней девушкой, она не могла что-либо сделать перед лицом войны. Она была в этом отношении бессильна.

* * *

Антисемитские меры были приняты оккупационным режимом не сразу. Только в октябре 1940 года нацистский указ обязал всех голландских государственных служащих представить документы, касавшиеся их «расового» происхождения. Лица, не являвшиеся евреями, заполнили «Форму А», «Декларацию об арийском происхождении». Те, у кого были еврейские предки, должны были заполнить «Форму В» для лиц «неарийского» происхождения, в которой требовалось указать, в каком именно поколении они являлись евреями.

Процесс такой регистрации станет решающим в нацистской программе геноцида, но для подавляющего большинства людей, зарегистрировавшихся в то время, этот шаг казался относительно безобидным. «Мы заполнили и подписали эти документы, но никто из нас в действительности не понимал, что мы делаем», – писал историк Абель Герцберг⁴⁸. После этого голландские государственные служащие сделали пометки на учетных карточках в реестре населения и в удостоверениях личности, проставив там букву «J». Через месяц все государственные служащие-евреи были уволены. С января 1941 года голландцами считались лишь те, кто заполнил «Декларацию об арийском происхождении».

В Амстердаме, где проживало восемьдесят процентов еврейского населения страны, напряженность возрастала. Все знали, что произошло в Германии с обычными еврейскими гражданами, с бизнесом, в котором участвовали евреи, с синагогами. Все слышали леденящие душу истории от немецких еврейских беженцев, которые перебрались со своей родины в Нидерланды после 1933 года.

Такие же кошмары должны были разыграться и в Голландии. Ганс Бомкер, высокопоставленный чиновник СС в голландской столице, ярый антисемит, который имел тесные связи с Зейсс-Инквартом, попросил городские власти предоставить ему «точные границы еврейских районов» и уведомил Берлин, что он намеревается «создать некую форму гетто»⁴⁹.

Мэр Амстердама Виллем де Влугт счел эту идею «неприемлемой», но тем не менее поручил своим сотрудникам составить такую карту. Однако Ганс Бомкер, проявляя нетерпение и чувствуя, что голландские государственные служащие тянут время, решил спровоцировать беспорядки, которые ускорили бы процесс сегрегации и создания гетто.

В рамках его плана местных голландских нацистов пригласили на просмотр антисемитских пропагандистских фильмов и раздали таблички «Евреи нежелательны» – для размещения в местных кафе и магазинах⁵⁰. Члены военизированного подразделения Национал-социалистического движения, известного как W. A.⁴⁷, начали избивать евреев в общественных местах. Члены Национал-социалистической рабочей партии Нидерландов, ворвавшись в трамвай в центре города, потребовали, чтобы кондуктор заставил всех евреев выйти. Когда тот отказался, националисты напали на пассажиров, которых они приняли за евреев⁵¹.

Активность голландских нацистов существенно возросла в начале февраля, когда они на площади Рембрандта, расположенной недалеко от Еврейского квартала, принялись раздавать пропагандистские материалы и приказывать владельцам пабов и магазинов выгонять посетителей-евреев. Ганс Бомкер пообещал, что при необходимости немецкие солдаты будут заниматься этим в свободное от службы время.

В следующий понедельник появились слухи о том, что голландские нацисты планировали совершить нападение на Еврейский квартал. Еврейские мужчины и юноши вооружились всем, что было у них под рукой: железными прутьями, молотками, дубинками, резиновыми шлангами, – и приготовились защищать свой квартал. Мужчины сформировали группы самообороны, в одной из которых насчитывалось около пятидесяти членов. Как писал историк Бен Брабер, они работали и тренировались посменно. 11 февраля около сорока национал-социалистов в униформе вошли в Еврейский квартал через канал Цваненбургвал на реке Амстел. Члены еврейской группы самообороны уже ждали их там, спрятавшись в дверных проемах и переулках вокруг рыночной площади Ватерлооплейн⁵².

Глава 3
«В юных сердцах вспыхнул гнев»
Февраль – март 1941 года

Саломон де Фриз – младший, 48 лет, еврейский журналист, Амстердам

Февраль 1941 года

Все началось воскресным вечером. Группа членов НСД и их безумных прихвостней, а также, предположительно, нескольких немецких солдат прогуливалась по Йоденбреестраат в Еврейском квартале Амстердама. В ходе этой прогулки дамы из этой группы принялись разбивать топориками все окна на улице. На Йоденбреестраат было темно и тихо. Стекла разбивались вдребезги, с грохотом разлетаясь по улице и ударяясь о витрины соседних магазинов. Это было первое нападение на Еврейский квартал, скорее всего, некая «демонстрация», чтобы показать еврейскому пролетариату отношение к нему со стороны националистов. Дамы визжали от восторга, а парни все это время покатывались со смеху.

Евреи-старики дрожали от страха, а у молодых евреев сердца пылали гневом. Директор театра «Тип Топ» Кроненберг приказал выключить освещение снаружи и закрыть двери. Он вышел на сцену, чтобы попросить зрителей не покидать театр во время антракта. У актеров и зрителей было такое впечатление, что они оказались в самом эпицентре погрома.

В понедельник у евреев пробудилось чувство необходимости отпора, и молодежь принялась организовывать оборону. На Йоденбреестраат вышли парни, натренированные борцы и боксеры, которые не боялись посмотреть в глаза своим противникам. С полудня и до вечера понедельника они отбивались от нападавших, используя железные прутья или все то, что попадалось им под руку. Однако у некоторых членов НСД были при себе револьверы, и несколько евреев были застрелены.

Во вторник весь Еврейский квартал бурлил. Его жители разделились на испуганных и смелых. Испуганные спрятались, а смелые остались на улицах. На рыночной площади завязалась драка. Ребята из района Йордан пришли узнать, нужна ли помощь. Один из них предложил:

– Будет лучше, если мы поддержим вас, чем вы сами будете в одиночку заниматься этим.

– Это не имеет никакого значения, – ответил еврейский юноша на площади. – Независимо от того, поможете вы нам или нет, обвинять все равно будут только нас.

На углу Цваненбургвал, рядом с остановкой трамвая № 8, мужчина, продававший мидии, выкрикивал антисемитские лозунги НСД. Двое крепких парней из района Йордан подняли его, избили и сбросили в канал вместе с тележкой.

Другой член НСД выкрикивал оскорбления в адрес евреев со второго этажа жилого дома. Несколько человек поднялись наверх, разгромили всю его квартиру и отправили его в больницу по меньшей мере на несколько месяцев.

В ночь на вторник и на среду в Еврейском квартале раздавались выстрелы, и с обеих сторон были жертвы. «Зеленая полиция»⁴⁸ начала так называемое расследование. По существу, она оказывала содействие членам НСД. Столкновения продолжались обе эти ночи.

В среду Еврейский квартал был блокирован от остальной части столицы. Мосты были подняты, на основных блок-постах находились полицейские амстердамской дорожной службы. Ходили слухи, что в Еврейском квартале были развернуты сотрудники «Зеленой полиции», вооруженные автоматами. Полиция Амстердама при этом ничего не делала! Она просто перекрыла весь этот район. По чьему приказу? Никому не разрешалось ни входить, ни выходить. Что будет происходить внутри этой запретной зоны?..

Сейчас среда, десять тридцать вечера. Весь вечер в городе было невероятно тихо. Те немногие, кто ходил по улицам, говорили шепотом. В трамваях почти не было пассажиров. В городе царит ощущение угрозы. Атмосфера напряженная. Чувствуются страх и гнев, но больше всего – ненависть. Все находятся в ожидании, но никто не может точно сказать, чего именно. Ходят слухи, что НСД готовится к нападениям в Еврейском квартале. Все настороже.

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Вторник, 11 февраля 1941 года

В обращении к войскам, сделанном сегодня, немецкое Верховное командование СС и глава немецкой полиции разъяснили отношения между голландской полицией и W. A. Полиция предложит W. A. защиту, но не до такой степени, чтобы создалось впечатление, что W. A. входит в состав полиции. Все действия должны предприниматься в тесном взаимном сотрудничестве. Члены W. A. могут не носить оружия, но при этом имеют право принимать активные меры, если возникнет угроза вооруженного нападения на них…

В 9:45 утра звонил Брэм и сообщил, что в Еврейском квартале произошли ожесточенные столкновения. На Кромме-Ваале были разгромлены магазины двух наших товарищей, вызвали сотрудников W. A., которые прибыли в Еврейский квартал. Завязались драки, в ходе которых один из W. A. был вскоре серьезно ранен. Привлекли немецкую Полицию порядка. Произошла перестрелка, после чего Еврейский квартал оцепили.

Стоит туман, и все же время от времени мы слышим рев самолетных двигателей, и то тут, то там слышна стрельба из зенитных орудий.

Среда, 12 февраля 1941 года

Ночь тихая, погода довольно хорошая, немного похолодало. Теперь выясняется, что прошлой ночью в Еврейском квартале произошли беспорядки. Несколько сотен евреев ворвались в магазин по продаже красок товарища Линссена на Оудешанс, хотя он был забаррикадирован. Они взломали дверь тесаками, молотками и топорами и затем выбили ее деревянным столбом, обитым железом. Сам старик Линссен был избит до потери сознания, но затем подоспела помощь. Вмешалась немецкая Полиция порядка и W. A.

[Голландская] полиция предпочитает ни во что не вмешиваться. Около семи часов на детской площадке недалеко от полицейского управления на площади Й. Д. Мейера на группу примерно из сорока человек из W. A. напали сотни обезумевших евреев. Завязалась ожесточенная драка. Полиция даже пальцем не пошевелила. W. A. и евреи дрались друг с другом около двадцати минут. Кто-то ударил товарища Коота из W. A. железным прутом по голове. Он, вероятно, умрет. Еврей сидел на нем верхом и бил его куда попало. Люди из W. A. избили затем этого еврея до полусмерти.

Через толпу проехала машина, и евреи были вынуждены прыгать на нее. Водитель – вероятно, один из национал-социалистов – на полной скорости въехал в толпу. Машина сбила одного человека и протащила его за собой. Этот человек (или же товарищ), возможно, тоже умер. После этого немецкая полиция перекрыла Еврейский квартал между Пит-Хайнкаде, Нью-Марктом и рекой Амстел, подняв мосты и перекрыв улицы. Никому не разрешается ни входить, ни выходить. С 7 вечера до 8 утра действует комендантский час. У нас тяжелая смена, именно мы должны работать до 11 вечера, причем в униформе. От нас снова требуют носить шлемы.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Среда, 12 февраля 1941 года

В Амстердаме уже начались беспорядки. НСД-шники вытаскивают евреев и всех, кто носит королевские булавки⁴⁹, из ресторанов и избивают их. Парни из Каттенбурга и со всех районов на реке Эй отправились поддержать евреев, но есть погибшие. Мосты, ведущие в Еврейский квартал, теперь подняты, и никому не разрешается ни входить, ни выходить. Нескольких НСД-шников просто сбросили в каналы. На улицах ощущается напряженность, и в этом обвиняют евреев.

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Пятница, 14 февраля 1941 года

Ночь была тихой, погода – довольно хорошей, но туманной, позже прояснилось, температура была умеренная, дул легкий ветер с юго-востока. Сержант Коот из W. A. погиб. Он был так сильно избит разъяренной толпой этих еврейских тварей, что его было просто невозможно узнать. Это уже сколько жертв с нашей стороны? И где же жертвы среди наших противников?..

Вчера днем евреи из забаррикадированного района рядом с Алмазной биржей организовали встречу, на которой выступил Абрахам Ашер⁵⁰. Там присутствовало около 4000 евреев, они представляли две группы. Ашер предупредил свою аудиторию, что любая попытка спровоцировать выступления будет иметь самые серьезные последствия. Он сообщил, что все оружие, любого рода, должно быть в пятницу сдано в полицейское управление на площади Йонаса Даниэля Мейера. После этого было сдано довольно много оружия. Между тем многие христиане заявили, что хотят покинуть этот район.

Воскресенье, 16 февраля 1941 года

Ночь снова тихая, погода плохая: дождливая и холодная.

Днем я поехал в город с [другом], чтобы посмотреть на парад голландских подразделений СС. Когда мы прибыли на станцию «Кляйне-Гартман», откуда должны были отправиться участники парада, мы обнаружили, что большинство из них уже уехали. Позже мы наблюдали, как они маршировали вдоль канала Рокин. Их там было немного, всего несколько сотен. После этого мы отправились в «Де Кроон» выпить кофе. В этом кафе евреям теперь тоже запрещено появляться, поэтому мы сидели там, где раньше сидели и демонстрировали свой достаток чванливые евреи. Сегодня в городе много национал-социалистов, W. A. и СС.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Среда, 19 февраля 1941 года

Во время беспорядков в Амстердаме убили одного члена НСД, и, конечно же, в этом обвиняют евреев. Кто-то сказал в своей надгробной речи, что на него напали тридцать евреев и что за его смерть обязательно отомстят.

Пятница, 21 февраля 1941 года

Евреям больше не разрешается пользоваться скотобойней в Амстердаме, власти намерены проследить за тем, чтобы через два месяца в городе больше не было мясников из числа евреев. Евреям также не разрешается обучаться в университете. Эти люди ведут себя так, как будто они уже являются полными хозяевами в нашей стране.

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Воскресенье, 23 февраля 1941 года

Сначала после ужасных по своей театрализованности похорон члена W. A. Коота было тихо, но местные жители знали: что-то обязательно грядет. В конце концов, это такой старый и такой привычный трюк… У принадлежащего евреям кафетерия на Рейнстраат⁵¹, который уже несколько раз, к своему несчастью, привлекал внимание головорезов из W. A., есть еще филиал на ван Вустраат. В четверг вечером около двадцати этих головорезов потребовали, чтобы их впустили внутрь. Владельцу и его сотрудникам удалось удержать толпу в униформе снаружи и запереть дверь. Вскоре появилась «Зеленая полиция», сотрудники которой прострелили замки из револьвера, и члены W. A. ворвались внутрь. Владелец кафе, однако, сразу же понял их намерения и опрыскал их нашатырным спиртом, после чего те ретировались. Через некоторое время сотрудники «Зеленой полиции» вернулись уже в противогазах. Они стреляли, избивали всех и разносили все вдребезги… Члены W. A. были вольны делать все, что им вздумается. Затем владелец кафе и весь его персонал были арестованы. Они все еще в тюрьме, дело закрыто…

Но это был только пролог. Сама драма разыгралась в Еврейском квартале вчера и повторилась сегодня. Вчера (в субботу) днем внезапно появились сотрудники «Зеленой полиции» с полицейскими фургонами, которые принялись хватать всех молодых евреев. Они вламывались в дома, заявляя, что ищут оружие. Они выгнали всех из театра «Тип Топ» и погрузили еврейских юношей в фургоны. Они приказали им перебегать с одного места на другое, а затем ждать с поднятыми руками, пока не подъедет очередной фургон.

Все это происходило вчера с 16:45 до 18:30, а сегодня (в воскресенье) вновь повторилось! Полиции Амстердама пришлось перекрыть весь район, чтобы «зеленые» могли беспрепятственно выполнять свою работу. Яап рассказал мне, что один из полицейских чуть не плакал от гнева и возмущения, но что он мог поделать?

Яап сказал также: «Теперь, увидев, как они избивают своих жертв руками и ногами, я понял, что это за звери. «Вензольдатен», точь-в-точь как в «Вензольдатен»!⁵²,⁵³. Именно так жестоко избивали еврейских рабочих – и только потому, что они не захотели мириться с режимом и в ужасе прятаться от сторонников Мюссерта⁵⁴. Только потому, что они хотели постоять за себя. Это не имеет ничего общего с еврейской невиновностью или же с арийской виновностью. Все дело в людях. И никто ничего не делает! Просто никто ничего не может сделать.

Понедельник, 24 февраля 1941 года

Объявления, расклеенные по всему Еврейскому кварталу, гласят: «Принятие строгих мер завершено!» Там же сообщалось, что семьи тех юношей, которые были арестованы, могут не беспокоиться, потому что все «заложники» (как они называют тех, кто был арестован) находятся в городке Схоорл. Жителям Еврейского квартала было настоятельно рекомендовано заниматься своими повседневными делами.

Везде царили великая скорбь и печаль. Жители Амстердама кипят от гнева и ненависти. Теперь люди все видят сами, даже если раньше они только слышали об этом. Теперь они знают, что рассказы, в которые трудно было поверить, оказались чистой правдой.

Сегодня вечером по Йоденбреестраат и прилегающим улицам и переулкам проехали велосипедисты, выкрикивая: «Запаситесь водой! Завтра работники газовых, электрических и коммунальных компаний объявят забастовку! Протестуйте против преследования евреев! Мы не можем больше ждать!» Завтра мы увидим, являются ли объявления «Принятие строгих мер завершено!» результатом страха немцев перед реакцией рабочих Амстердама.

Ина Стюр, сотрудник канцелярии управления завода, Амстердам

Вторник, 25 февраля 1941 года

Всеобщая забастовка крупных компаний, таких как газовая, электрическая, трамвайная, железнодорожная, судостроительная, компания «Фоккер»⁵⁵, завод «Веркспоор» и другие. Все компании и предприятия будут закрыты в десять тридцать.

Сегодня днем я зашла в район Индишебуурт⁵⁶, где стояли невообразимая суета и суматоха. На улице Явастраат есть владелец паба, который является членом НСД. Какие-то дети забросали этот паб кирпичами и разбили окна. На Вагенаарстраат у другого сотрудника НСД, вывесившего в окне фотографию дядюшки Адольфа, тоже разбили стекла, а этот красивый портрет порвали. Повсюду шли драки и собирались толпы людей. На Дапперплейн продавец картофеля отказался закрывать свою лавку, и группа женщин подошла, встала перед ним и не двигалась с места, пока он не запер ее и не отправился домой. Перед лавкой все еще стояла толпа женщин, когда неожиданно подъехал офицер из «Зеленой полиции» на мотоцикле… и все бросились бежать, за исключением нескольких мальчиков. Герои!! Около шести часов вечера передали объявление о запрете выходить на улицу после половины восьмого. Очень удобно, не правда ли?

Среда, 26 февраля 1941 года

На часах восемь тридцать утра, все рабочие стоят перед заводом и разговаривают. Они отказались следовать нашим призывам о двадцатичетырехчасовой забастовке протеста и готовы приступить к работе. Один из рабочих говорит: «Я иду домой!» Другой не поддерживает его: «Ребята, давайте пойдем на фабрику!» И так везде; люди просто не понимали, что им следует делать, и это происходило главным образом потому, что все не было как следует организовано.

Одна треть отправилась домой.

Одна треть осталась на заводе.

Одна треть просто стояла перед заводскими воротами в размышлении.

Примерно в половине десятого заводской совет и правление директоров провели совещание, и они решили, что мы будем бастовать до восьми тридцати утра 27 февраля.

Это было встречено со всеобщим энтузиазмом. Я вернулась домой около десяти утра. К полудню я вышла на улицу и, увидев огромную толпу людей, подбежала к ней. Группа мужчин и юношей пыталась опрокинуть трамвай. Я присоединилась к этой группе и стала помогать ей. Постепенно, очень медленно, трамвай сдвинулся и лег набок. Рядом с ним лег, распластавшись на земле, и кондуктор. В толпе раздалось «Ура!», а затем появилась «Зеленая полиция», и все разбежались.

Я спряталась у входа в магазин и именно поэтому могла видеть то, что произошло дальше. Подъехала машина, в которой находилось около дюжины сотрудников «Зеленой полиции». Они выскочили из машины с винтовками на изготовку и побежали вверх по склону, стреляя в воображаемых преступников. Эти идиоты не могли бы подстрелить и сидячую утку, так что все было не так уж плохо. Они принялись прочесывать окрестности в надежде кого-либо или что-либо найти, но все было безрезультатно. В час дня трамвай наконец был поднят и поставлен на колеса.

В три часа дня я отправилась на Дапперстраат за продуктами. Там я увидела еще одну полицейскую машину с дюжиной офицеров. Они остановились на углу Коммелинстраат и задержали мужчину. Полицейский фургон был сразу же окружен жителями района и случайными прохожими. Фрицы разозлились, и один из них начал угрожать нам своим пистолетом. Это никого особо не впечатлило. Тогда он достал из кармана что-то похожее на коробку сигарет, затем взял зажигалку, поднес ее к этой коробке и швырнул ее в толпу. Мы бросились врассыпную, и через долю секунды вся улица опустела. Как раз вовремя, потому что эта штука издала оглушительный хлопок. Это была ручная граната! Когда этот мерзкий ублюдок после этого вышел прямо на середину улицы, на его лице появилась широкая ухмылка. Он поднял руку как можно более саркастично, как бы говоря: «Я позволил всем вам сбежать, не так ли» Затем он вернулся в свою машину и уехал вместе со своими приятелями и человеком, которого они задержали.

Весь остаток дня они повсюду патрулировали улицы. Вечером мы слышали неоднократные объявления о том, что все должны быть дома к семи тридцати вечера. Мило, да? Комендантский час продлится пять дней, и на шестой день мы должны быть дома в восемь тридцать, а через несколько дней – в девять часов, и так далее, вплоть до полуночи. И горе тому, кого к тому времени не будет дома. Их заберет «Зеленая полиция», отвезет в какое-нибудь место вроде Городского театра и заставит выполнять какие-нибудь странные упражнения, например маршировать взад-вперед или что-то веселое в этом роде, а если он сделает неверный шаг, то его поправят штыком. Мы слышали, что подобные выходки немцы устраивают с семи тридцати вечера до четырех часов утра.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Среда, 26 февраля 1941 года

Вчера в Амстердаме началась забастовка протеста, потому что депортировали много евреев под тем предлогом, что евреи убили члена W. A. Было объявлено военное положение, перестали ходить трамваи, все магазины были закрыты, никому не разрешалось выходить на улицу после половины восьмого. Сегодня вечером газеты сообщили, что немцы вернули себе командование страной, и во всей Северной Голландии было объявлено военное положение. Всем следовало вернуться к своей работе. Любой, кто продолжит забастовку, будет приговорен к пятнадцати годам тюремного заключения, а тот, кто работает в «компаниях ключевых отраслей», может быть приговорен к смертной казни…

Всякий раз, когда где-нибудь собиралось несколько человек, полицейские стреляли и бросали ручные гранаты. Один полицейский сказал Мик, что забастовка была спонтанной. Ходят слухи, что заводы «Веркаде» и «Фоккер» тоже бастовали. Мы слышали, что во всей Голландии царит тревога.

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Среда, 26 февраля 1941 года

За бойцов! На данный момент это те, кто они есть, – те, кто доказал, что достоин этого почетного знака. За справедливость, за любовь к человечеству, за справедливое, настоящее братство!

Таковы факты. Забастовка началась во вторник. Ее начали несколько муниципальных коммунальных компаний, в частности городской департамент санитарии, электрические компании, службы газоснабжения и водоснабжения, трамвайная компания. Забастовка растекалась, как масляное пятно. На фабриках, заводах и в офисах некоторых компаний раздавались призывы: «Забастовка!» А затем толпы рабочих и офисных работников покинули свои рабочие места.

Эти новости передавались из уст в уста по всему городу: «Бастуют повсюду: амстердамские докеры, судостроители, де Фриз Ленц, Фоккер! Паромы остановлены! Трамваи не ходят!»

Все высыпали на улицы. Многие, переполнившись эмоциями, плакали от счастья и что-то кричали друг другу. Совершенно незнакомые друг с другом люди разговаривали, давали какие-то рекомендации. У каждого было чувство, что он должен что-то сделать! «Сделай что-нибудь, хотя бы просто перебеги от одной группы к другой!»

Улицы пусты. Нет трамваев, почти нет машин. К забастовке присоединились многие рабочие и водители как крупных, так и мелких судоходных компаний. Закрыты почти все магазины. Забастовка, всеобщая забастовка! Против преследования евреев, против бесчеловечности, против W. A. и негодяев Мюссерта, захвативших наши улицы.

Улицы пусты. До десяти часов. А затем, совершенно неожиданно, один из трамваев выехал из депо Кромме-Миддрехтстраат. Весь народ хлынул в депо с Амстеллаан и Рейнстраат. Сегодня утром уже другой трамвай попытался это сделать, но потерпел неудачу. Водитель трамвая № 16 попытался выехать, но старый кондуктор бросился через рельсы прямо перед ним:

– Давай, веди, если посмеешь, фашист! Предатель!

Водитель не осмелился и просто поехал обратно. А теперь вдруг снова!

В депо находились сотни водителей трамваев и кондукторов. Перед ними стоял директор и произносил речь, полную угроз. Он был НСД-шником. Но его речь не возымела никакого эффекта. Мужчины продолжали стоять на рельсах. Затем НСД-шник вызвал полицейского, чтобы тот очистил путь. Полицейский сначала проконсультировался со старшим офицером полиции, который стоял чуть дальше. Потом рельсы все же были расчищены, и трамвай наконец тронулся.

И снова всевозможные слухи передавались из уст в уста: «Мы проиграли забастовку! Все трамваи выехали из депо Хавенстраат!» Это была ложь, распространяемая фашистами, но она сработала. Среди бастующих были люди с двадцатилетним стажем работы, и все они знали, чем рискуют… Но слухи быстро признали ложными и пресекли их. «Нет! – раздались крики. – Это неправда! На Хейвенстраат все еще бастуют! Верните назад своих парней! Уберите трамваи с улиц!»

Люди на дороге перебегали с одного островка безопасности на другой, чтобы сообщить эти новости. Некоторые водители трамваев не захотели верить этим сообщениям и продолжали ехать. Другие в ответ кивнули: «Понятно!» Прямо перед своим домом я увидела проезжающий мимо трамвай номер 25. Несколько человек из канализационной компании из числа бастующих вышли на улицу и уселись прямо на рельсы. Водитель трамвая просигналил. Мужчины на рельсах не обратили на это никакого внимания. Он вновь просигналил.

– Ты действительно хочешь поехать, когда мы все будем бастовать?

Трамвай вернулся в депо.

Около половины одиннадцатого все трамваи вернулись через Амстеллаан в депо. Трамваи номер 3, 5, 18, 22 – странно было видеть всех их сразу, поскольку обычно они ходят по разным маршрутам! Через Берлагебруг и обратно в депо. Теперь они вышли на Кромме-Миддрехтстраат, а затем вернулись в Амстельдейк. Мы победили! На улицах снова стало тихо. Они вновь опустели. Все бежали по улицам; те, кто никогда раньше не знал друг друга, обнимались. Мы победили!

– Мы победим! – сказал пожилой водитель, который присоединился ко мне, когда я шла по Рейнстраат. – Мы должны победить! Все должны понять: мы боремся не за себя!

Люди, слава богу, это понимают! Некоторые хотели зайти в те немногие трамваи, которые ходили, чтобы разобраться, но их либо удерживали, либо оттаскивали те, у кого было больше понимания общей ситуации, а также ощущения солидарности.

Улицы пусты! И все эти люди – это те, кто впервые за несколько месяцев высказал свое мнение, по-настоящему выкрикивали его, открыто, с уверенностью в себе. Это наш день! Наш день! Наш день! «Мы покажем им, кто здесь хозяин!» – крикнул мужчина на переполненной площади Виллинкплейн.

Доуве Баккер, полицейский, Амстердам

Среда, 26 февраля 1941 года

Ночь тихая, погода хорошая, похолодало – и даже морозно. Когда я еду на велосипеде в свой офис по Сарфатистраат, то сначала я не вижу ни одного трамвая – и уже потом начинаю замечать их все больше и больше…

Позже утром выясняется, что нарушители спокойствия все еще пытаются все испортить: трамваи останавливаются, населению велят (иногда и при помощи угроз) не ездить на трамвае. В различных районах собираются массы людей, в результате чего немцы вынуждены принимать меры. Есть убитые и раненые. В Йордаане, Кинкербюрте и на Альберт-Кайперстраат (и в окрестностях) взрывают ручные гранаты и стреляют из оружия. Много жертв. На ван Вустраат около двадцати этих негодяев попытались остановить трамвай, в этот момент подъехала немецкая машина, полная солдат. Четверо мужчин были схвачены. По-видимому, была перестрелка, но жертв нет.

Во второй половине дня гражданская власть была расформирована, бразды правления переданы командующему Христиансену⁵⁷. Генерал Шуман доверил Магу Бенджко руководство полицией, отдав ему приказ любой ценой подавить беспорядки. Отныне все полицейские силы, за исключением сотрудниц, занятых на чисто административных должностях, должны работать непрерывно, делая по очереди перерывы на прием пищи.

Когда я прихожу домой ужинать, то вижу проходящую мимо колонну немецких эсэсовцев. Они вооружены легкими пушками, у солдат – автоматы.

В управление доставлены мешки с соломой в качестве постелей, но я сомневаюсь, что ими доведется воспользоваться. После половины восьмого никому больше не разрешается находиться на улице… Бергсма, Бонариус, Берендс и я играем вечером в карты (бридж). Янсен рассказал мне, что из района Бетховенстраат немцы увозят на полицейских машинах множество богатых евреев. Самое время. По его словам, за последние месяцы семь человек были убиты и шестьдесят или более серьезно ранены…

Мы проводим ночь в управлении и почти не спим. С 6:30 до 8 утра я поспал, но совсем немного. До половины четвертого я читал и писал письма. Кстати, ночью было тихо. После наступления темноты мы не слышали никаких британских самолетов.

Четверг, 27 февраля 1941 года

Сегодня, насколько известно, работа везде возобновилась. Друзья демократов устроили бесполезный бунт, в результате которого погибло девять человек, а возможно и больше, и шестьдесят получили ранения. С 9 до10 часов утра я отправляюсь на велосипеде проехаться по району. Снова очень холодно, с юго-востока дует сильный ветер. На улицах тихо. Но патрули все еще есть. В утренней газете – официальное сообщение об инцидентах в Амстердаме и заявление Христиансена…

В течение дня работа нашей смены налажена таким образом, что двое из нас всегда находятся в управлении. Получается, это шестнадцать часов работы и восемь часов отдыха. Бергсма возвращается домой ночью, чтобы присмотреть за своей женой, которая не очень здорова с точки зрения психики. Бонариус и я останемся. Итак, это с 9 утра сегодняшнего дня до 8 утра завтрашнего дня, все это – 47 часов подряд. Однако все в порядке. Бонариус выпьет коньяк, а потом мы ляжем спать. Весь день в городе царит тишина. Работа в городе возобновилась, но мы заметили раздачу листовок о другой забастовке, которая запланирована на 6 марта.

Среда, 19 марта 1941 года

…Сегодня в 10 часов утра со мной и товарищами Понне и Харребоме в представительстве Beauftragte⁵⁸ беседовал руководитель полиции Шредер⁵⁹. Разговор длился два часа, мы обсуждали различные ситуации, касавшиеся полиции Амстердама, и отношение к ней различных руководителей. Позже к нашей беседе присоединились майор Лейснер и майор Арнеле. Шредер работает на Верховного комиссара, поэтому итоги этой беседы должны быть ощутимы. Мы ожидаем серьезных изменений: до 1 января 1942 года должна произойти реорганизация полицейского управления…

Вечером на собрании группы было очень много участников. Настроение у всех хорошее.

Вторник, 25 марта 1941 года

Спокойная ночь, дождливая погода. Моя судьба определена. Сегодня утром меня вызвали к начальнику⁶⁰, который сообщил мне, что он намерен передать руководство уголовным отделом полиции товарищу Креннингу, а мне он поручит руководство Службой политической разведки и контрразведки. Это предложение – исполнение моей мечты. После этого я поговорил с Верховным комиссаром Брокхоффом, который сообщил, что вскоре даст мне дальнейшие инструкции.

Саломон де Фриз – младший, журналист, Амстердам

Среда, 19 марта 1941 года

Дверь в здание только что с грохотом захлопнулась. Сейчас четверть первого, а в середине ночи все должны быть дома. Эта мысль пронзает тебя насквозь: «Они здесь!» Шаги на лестнице. Человек останавливается у нашей двери, затем поднимается на следующий этаж. Это просто был кто-то из нарушителей⁶¹, которого не поймали. И все же… Следует подождать, отложив свою книгу, и внимательно послушать. Ничего. Тихонько усмехнешься. Не сейчас, чуть погодя.

Есть заключенные, которые уже вернулись, другие все еще находятся в тюрьме. А сейчас приходят арестовывать других. Часто по ночам. Обычно между полуночью и часом ночи. Дверь в здании хлопнет точно так же, как и ранее, и раздадутся звуки шагов на лестнице, точно такие же, как те, которые я только что слышал…

Такова атмосфера на данный момент.

Детективные истории? Ни в коей степени. Это – страшная правда. Когда мы прощаемся друг с другом в эти дни, мы не говорим: «Увидимся позже!» – мы говорим: «Держись!» или же «Мужайся!». Мы не знаем, что будет дальше, а про завтрашний день нам известно еще меньше. То и дело мы слышим истории о том, «что там произошло». Перед домом останавливается полицейский фургон, и из него выходят несколько человек. У большинства людей даже нет времени на то, чтобы как следует одеться. Одну женщину ударили только за то, что она хотела попрощаться со своим мужем. Вот как это все происходит.

Мы знаем это, и мы готовы ко всему. Любому, кто не пострадал, просто повезло. А что еще нас ожидает дальше? Кроме этого, ничего. Мы ждем. Но если ночью мы слышим, как хлопнула дверь и застучали тяжелые шаги на лестнице, мы прислушиваемся. Я прислушиваюсь. Я сижу, анализируя свои мысли, и жду взрыва ручной гранаты, которая используется для того, чтобы открыть входную дверь. Потому что именно так они это делают. Мы все это знаем. Таковы времена, такова общая атмосфера. Тысячи людей были задержаны таким образом. И с тех пор, как правило, никто ничего не слышал о них.

Элизабет ван Лохейзен, владелица бакалейной лавки, г. Эпe

Понедельник, 31 марта 1941 года

Сегодня я была в Амстердаме и гуляла по городу больше часа, но нигде не смогла найти ресторана, на витрине которого не было бы таблички «Евреи нежелательны». Я спросила об этом в отеле, где мы наконец-то разместились, и там нам сказали, что от них потребовали вывесить такие знаки под угрозой ликвидации их права собственности. Позже подошел официант, чтобы показать нам фотографию новых принцесс.

Глава 4
«Ни могил, ни надгробий»

В субботу 22 февраля и в воскресенье 23 февраля – после по крайней мере недели уличных столкновений в Еврейском квартале – немецкая Полиция порядка (Ordnungspolizei), прибегнув к силе, установила контроль над этим районом. У местных жителей эта структура получила название «Зеленой полиции» (Grüne Polizei), поскольку ее сотрудники носили длинные зеленые шинели, высокие кожаные сапоги и фуражки. Они производили устрашающее впечатление, гораздо более грозное, нежели местные головорезы НСД или же члены так называемой W. A., с которыми евреи сражались последние дни. От 300 до 600 сотрудников этих формирований, одетые в черные кожаные куртки без рукавов и вооруженные полицейскими дубинками и винтовками, прибыли на военных грузовиках вместе со злобными собаками.

Дэвид Минц и его шурин Дэвид Кропвелд, решившие сходить на представление в театр «Тип Топ», попали в засаду, организованную сотрудниками «Зеленой полиции» в фойе театра. Все задержанные, пришедшие посмотреть представление, были выстроены на улице в шеренгу. Полицейские напали на Льюиса Гослера, который вышел прогуляться с женой Беппи. Гослер занимался спортивной борьбой, поэтому изо всех сил отбивался, а Беппи нырнула в ледяную воду канала. В конечном итоге Гослера все же скрутили и увели. Йозефа Найкерка задержали, когда он направлялся в еврейскую баню на Нью-Уиленбургерштраат. Лоэ Пееребоом собирался отпраздновать день рождения своего друга-музыканта Нико Геррице на Йоденбрестраат. Оба были схвачены сотрудниками «Зеленой полиции»⁵³.

Евреев хватали, избивали и загоняли либо на площадь Йонаса Даниэля Мейера, рядом с португальской синагогой, либо на рыночную площадь Ватерлооплейн, где их унижения и избиения продолжались в течение нескольких часов, а прохожие просто наблюдали за этим. «Стоя у окна, мы стали свидетелями сцены, которую я никогда не забуду, – описывала происходящее Мирьям Леви в своем дневнике. – Появилась группа «зеленых», которые спрашивали каждого проходившего мимо мужчину: «Ты еврей?» Если ответ был утвердительным, они хватали этого человека, избивали его руками и ногами и отправляли на площадь Мейера». Она добавила: «Я не могла себе даже вообразить таких ужасающих сцен»⁵⁴.

Саломон де Фриз – младший в своем дневнике продолжил рассказ об этих событиях: «Их стегали, пинали ногами, избивали, повалив на землю, а затем десятками заталкивали в грузовики и увозили. Куда, никто не знал»⁵⁵.

Таким образом, в течение двух дней исчезло более 400 человек. Жители города были возмущены, особенно те, кто слышал свидетельства очевидцев. Вскоре коммунисты, которые уже обсуждали возможность организации протестов силами рабочих и служащих, объявили, что сотрудники муниципальных учреждений готовы провести забастовку. Это мероприятие, которое продолжалось два дня, прошло по всей стране и в конечном итоге охватило более 300 000 граждан Нидерландов, стало знаковым событием в истории Нидерландов. Оно получило название Февральская стачка.

Февральская стачка была признана единственным массовым протестом лиц, не являвшихся евреями, против преследования евреев где-либо в Европе во время Второй мировой войны. Однако с тех пор масштаб этого события оказался настолько преувеличенным, что, как подчеркнула историк Аннет Моой, его стали описывать как «акт сопротивления почти мифических масштабов»⁵⁶. Это событие отмечается 25 февраля проведением парада в Амстердаме. В 1946 году Королева Вильгельмина в этот день выступила с речью, в которой назвала жителей Амстердама «героическими, решительными и полными сострадания». Согласно ее заявлению, то мужество, которое они проявили в борьбе с оккупантами, стало официальным символом города.

С тех пор, начиная с 50-х годов прошлого века, у памятника докеру – бронзовой статуи грузчика крепкого телосложения, гордо стоящего со сжатыми кулаками на площади Йонаса Даниэля Мейера, – каждый год собирается народ. Тот факт, что эта площадь в первую очередь является местом злодеяний (первой облавы, массового избиения и депортации мирных евреев, положивших начало Холокосту в Голландии) обычно упоминается лишь вкратце, как необходимая прелюдия к восхвалению храбрости участников сопротивления.

В течение восьмидесяти лет никто даже не знал, что случилось с теми, кто бесследно исчез. Их семьи, приложившие массу усилий, чтобы узнать, где находятся пропавшие, не смогли получить какого-либо ответа ни от голландских, ни от немецких властей. Одни говорили, что их отвезли в Схоорл, военные казармы в дюнах Северного моря. Другие утверждали, что их отправили в Бухенвальд⁵⁷. Как писала Мирьям Леви, через пару недель «начали приходить уведомления о смерти. Одна за другой семьи пропавших стали получать известия о том, что их родственники умерли в концлагере Маутхаузен от самых невероятных болезней»⁵⁸.

«Язвенный колит» был одной из предполагаемых причин смерти в концлагере, указанных в этих уведомлениях, наряду с «общим сепсисом», редкой общевоспалительной инфекцией. В некоторых уведомлениях сообщалось, что мужчины скончались от заболеваний репродуктивной системы, которые могли быть только у женщин⁵⁹. Саймона Гроэна, гимнаста, который учился на портного, но работал в мебельном бизнесе, забрали без объяснения причин всего через три недели после того, как он женился на Вогелине Кроненберг, внучке Йозефа Кроненберга, режиссера театра «Тип Топ». В извещении о его смерти, которое было отправлено через несколько месяцев, говорилось, что он умер от рассеянного склероза.

Некоторые семьи размещали в газетах некрологи. Так, в издании «Альгемин Хандельсблад» от 6 июня 1941 года сообщалось: «Сегодня мы получили печальное известие о смерти нашего любимого сына и брата Андре Дуйтшера, студента-медика, который скончался 28 мая в Маутхаузене в возрасте 20 лет», «Сегодня мой лучший друг Якоб де Фриз скончался в Германии в возрасте 21 года», «Наш милый сын, брат, шурин и дядя Геррит Гобес скончался 23 июля в возрасте 23 лет»⁶⁰.

* * *

Большинство голландцев понимало, что полицейские рейды стали возмездием за смерть «товарища» из НСД Хендрика Коота, чья фотография была размещена на первых полосах всех контролируемых Германией средств массовой информации и нацистских пропагандистских газет.

Однако немцы объявили, что в «захвате заложников» (как это называли власти) следует винить еврейское сопротивление, которое отказалось прекратить акции протеста. Поскольку W. A. и НСД, похоже, проигрывали в этом противостоянии, Ганс Бомкер приказал заблокировать весь район и потребовал, чтобы местные еврейские руководители «восстановили мир» в Еврейском квартале. Он также объявил, что жителям этого района, не являющимся евреями, придется съехать, чтобы освободить место для евреев из других районов города, которым предстояло переехать сюда. Еврейский совет (Joodse Raad) должен был взять на себя управление гетто, которое планировалось здесь создать⁶¹.

Председателем Еврейского совета Ганс Бомкер назначил Абрахама Ашера, владельца крупнейшего в стране предприятия по обработке алмазов. Он поручил ему заставить местное сопротивление сдать оружие. Имя Абрахама Ашера появилось в официальных листовках, которые распространили 13 февраля за подписью «уполномоченного СС Амстердама» [Ганса Бомкера] и в которых содержался призыв сдать в местный полицейский участок «огнестрельное оружие, дубинки, ножи и другое оружие»⁶². Тех, кто сделает это до полудня пятницы, обещали освободить от ответственности⁶³.

Оружия, однако, почти никто не сдал. Сопротивление со стороны евреев продолжалось. Столкновения продолжались еще десять дней, прежде чем власти задействовали «Зеленую полицию». Тем не менее Ганс Бомкер достиг по крайней мере одной из своих целей: он смог обеспечить частичную сегрегацию евреев, хотя ему так и не удалось добиться создания официального гетто.

Вновь созданный Еврейский совет вскоре станет основным инструментом оккупационного режима для обеспечения контроля не только над еврейским населением Амстердама, но и над всеми 160 000 евреев Нидерландов, включая еврейских беженцев из Германии и голландских евреев, которые были лишены гражданства. Но в то время таких результатов пока еще никто не ожидал.

Абрахам Ашер попросил Дэвида Коэна, профессора классической литературы Амстердамского университета, поработать с ним в качестве сопредседателя Еврейского совета. Оба они уже были признанными общественными лидерами, и, хотя они работали в разных областях, их объединяла заинтересованность в благополучии еврейского народа. Они попросили также некоторых других лиц, уважаемых в еврейской общине, присоединиться к ним. Через два дня на первом официальном заседании Еврейского совета Амстердама присутствовали двадцать человек, которым предстояло официально войти в состав правления организации.

Хотя они согласились стать представителями еврейского сообщества, многие члены правления выразили обеспокоенность по поводу той роли, которую им отводили в оккупационной администрации. Их всех не устраивала такая ситуация, при которой они, как это казалось окружающим, действовали в интересах Ганса Бомкера. Они разработали набор руководящих принципов, один из которых гласил, что они «никогда не будут решать задачи, недостойные евреев», хотя позже выполнить это оказалось гораздо труднее, чем ожидалось⁶⁴.

Мирьям Леви, являвшаяся секретарем Комитета еврейских беженцев – организации по оказанию помощи немецким евреям, рассказала в интервью, которое она дала в 1999 году, как она и ее должность в Комитете без какого-либо согласования с ней были переданы в Еврейский совет: «20 марта 1941 года я пришла в свой кабинет, но меня туда вначале даже не пустили. Немцы захватили все здание. Поскольку я была секретарем, мне в конце концов разрешили войти внутрь, но в этом не было никакого смысла, потому что я просто сидела на стуле и понятия не имела, что здесь происходит»⁶⁵.

Комитет по делам еврейских беженцев, созданный в 1933 году, являлся крупнейшей голландской благотворительной организацией из числа тех, которые возникли в довоенный период для оказания помощи примерно 15 000 немецких евреев, бежавшим из нацистской Германии. В начале мая 1938 года парламент Нидерландов ввел запрет на дальнейший прием евреев из Германии. Министерство юстиции издало новые правила: «(Отныне) беженец должен рассматриваться как нежелательный элемент для голландского общества и, следовательно, как нежелательный иностранец, которого, исходя из этого, не следует пропускать через границу, а если он будет обнаружен в стране, то он должен быть выдворен за ее пределы»⁶⁶.

Хендрик Колейн, который в то время был премьер-министром Нидерландов, в речи перед парламентом оправдал это решение, заявив, вопреки логике, что для голландских евреев было бы лучше, если бы правительство ограничило въезд немецких евреев, поскольку их приток может усилить антисемитские настроения в Голландии. «Если бы мы допустили неограниченный поток беглецов из-за границы, – рассуждал он, – то неизбежным следствием этого стало бы изменение к худшему отношения к евреям в нашей собственной стране»⁶⁷.

Вскоре в сырой, холодной восточной провинции Дренте, недалеко от границы с Германией, правительство построило лагерь беженцев, который получил название Центральный лагерь беженцев Вестерборк. Государственные инстанции при этом направили законопроект о строительстве этого лагеря в Комитет по делам еврейских беженцев, которому предстояло стать административной структурой этого лагеря. Вестерборк начал функционировать 9 октября 1939 года в качестве государственного лагеря беженцев, финансируемого голландскими евреями. Судя по этому шагу, голландское правительство рассчитывало на то, что еврейская община сама позаботится о себе, сняв с государства заботу о «еврейской проблеме».

Нацисты воспользовались этим в 1941 году, сведя существующие еврейские организации в единый Еврейский совет и тем самым строго ограничив их самостоятельность. Многие из сотрудников этих организаций, которых перевели в Еврейский совет (как Мирьям Леви), имели опыт работы в общественных организациях и навыки в ведении благотворительной деятельности, и они считали своим долгом продолжить помогать как можно большему числу евреев.

Дэвид Коэн, сопредседатель Еврейского совета, также имел большой опыт такой деятельности. Еще когда он подростком жил в Девентере, то вместе со своими братьями и друзьями встречал на местной железнодорожной станции еврейских беженцев, спасавшихся от русских погромов и направлявшихся в Англию или Соединенные Штаты. Они приносили ведра горячего чая и кружки и передавали их в вагоны через окна, стараясь подбодрить этих скитальцев. Как позже рассказывал сам Дэвид Коэн, этот юношеский опыт сформировал в нем на всю жизнь стремление облегчить страдания евреев⁶⁸.

Наряду с изучением в Лейденском университете классической литературы (на греческом языке и на латыни) Дэвид Коэн продолжал помогать еврейским беженцам из Восточной Европы, став секретарем Голландского сионистского союза (Nederlandse Zionistenbond) и организуя для членов Голландской студенческой сионистской организации лекции на тему исторической родины. В 1926 году он был назначен профессором в Амстердамском университете, где он проработал двадцать семь лет на кафедре классической литературы, а в 1933 году помог основать Комитет по особым еврейским интересам (Comité voor Bijzondere Joodsche Belangen), став его секретарем.

Это была зонтичная организация Комитета по делам еврейских беженцев, председателем которого был Дэвид Коэн. Абрахам Ашер тоже имел большой послужной список дел в интересах еврейской общины и практических шагов по оказанию помощи беженцам. До войны он являлся видным либеральным политиком, президентом Нидерландско-израильской конгрегации (Nederlands-Israëlitisch Kerkgenootschap), которая представляла собой сообщество еврейских синагог в Голландии⁶⁹.

Подобно Дэвиду Коэну, Абрахаму Ашеру и Мирьям Леви, для многих людей с таким же опытом было неприемлемо находиться под опекой немецких властей. Будущий шурин Мирьям Леви, Макс Болле, также активно работавший в Еврейском совете, являлся членом Голландской сионистской ассоциации, в то время как другие принимали активное участие в еврейской культурной жизни через академическую деятельность, журналистику, искусство, медицинские проекты, науку. Работа на нацистов противоречила их убеждениям, их традициям, их мировоззрению. Тем не менее лишь немногие из них вышли из состава Еврейского совета. У Дэвида Коэна была возможность бежать из Нидерландов еще до капитуляции страны, однако он отказался бросить еврейских беженцев на произвол судьбы. У Абрахама Ашера тоже был шанс бежать в Швейцарию, но он точно так же отказался уезжать⁷⁰.

Мирьям Леви объяснила одну из причин прагматического характера, по которой она осталась работать в Еврейском совете: «В то время не было других возможностей устроиться на работу. Я не могла устроиться на работу в нееврейскую ассоциацию или нееврейскую компанию, потому что им не разрешалось нанимать евреев. Все еврейские предприятия были переданы под арийское управление. Меня бы нигде не приняли на работу. Мне никогда не приходило в голову сказать: «Все, раз так, то я больше работать не буду». Я не могла себе этого позволить».

Многие согласились работать в Еврейском совете, потому что были уверены: это поможет им защищать евреев. Абель Й. Герцберг, ученый-юрист, являвшийся одним из редакторов газеты Het Joodsche Weekblad («Еврейский еженедельник»), которую издавал Еврейский совет, прекрасно понимал, что нацисты превратили это издание в рупор немецкого правительства. Большинство его сотрудников ранее работали в газете Nieuwe Israeliëtisch Weekblad («Новый израильский еженедельник»), публиковавшей статьи по еврейским вопросам. Теперь это издание утратило свою самостоятельность, все его публикации подвергались строгой цензуре. Все, что не служило целям оккупационного режима, не имело никаких шансов попасть на станицы издания. Тем не менее после войны Абель Й. Герцберг утверждал, что он служил «последним средством связи между покинутыми и изолированными»⁷¹.

Многие полагали, что Еврейский совет станет своего рода буфером, промежуточным звеном между жестким нацистским режимом и все более уязвимым еврейским сообществом. Дэвид Коэн часто озвучивал цели организации как попытку «предотвратить худшие» бедствия для еврейского населения. Сотрудник Института исследований войны, Холокоста и геноцида Эрик Сомерс, биограф Дэвида Коэна, охарактеризовал эту позицию как «наверняка наивную», в то время как его коллега Лориен Вастенхаут, которая изучала историю Еврейского совета, считала, что в сложившихся обстоятельствах они сделали все, что могли. «С их точки зрения, не было никаких альтернатив, кроме как сотрудничать и пытаться предотвратить репрессивные меры», – утверждала она⁶².

К октябрю 1941 года рейхскомиссар Нидерландов обергруппенфюрер СС Зейсс-Инкварт запретил все национальные и местные еврейские организации, и Еврейский совет Амстердама стал единственным посредником между немецкими властями и еврейскими общинами страны. После того как все остальные еврейские организации, кроме Еврейского совета, были постепенно распущены, Совет стал единственным представительством евреев и единственным учреждением, к которому они могли обратиться для решения своих проблем.

Еврейский совет выдавал разрешения на поездки и переезд, собирал налоги и оказывал финансовую и социальную поддержку неимущим, а также помогал безработным в трудоустройстве. Когда еврейским детям было запрещено посещать государственные школы, Еврейский совет стал координировать и контролировать деятельность вновь созданной системы еврейских школ. Хотя многие относились к Совету (даже в первые дни его существования) с большим подозрением, немало людей проявляли готовность тем или иным образом взаимодействовать с ним. В конце концов, любой сотрудник Еврейского совета, как и обещал Зейсс-Инкварт, получал в своем удостоверении личности соответствующий штамп, который защищал его от депортации – до поры до времени.

В то время как в еврейской общине происходила эта реорганизация, семьи многих из 400 исчезнувших евреев во время облав 22 и 23 февраля мало что смогли узнать о своих отцах, мужьях, братьях и сыновьях.

«Ходили самые невероятные истории о том, как немецкие солдаты навещали родственников тех, кто погиб в Маутхаузене, и заявляли, что те на самом деле еще живы, – писала Мирьям Леви. – Сегодня никто уже не верит, что эти молодые парни на самом деле не были замучены до смерти. Возможно, мы никогда так и не узнаем, что же произошло на самом деле»⁷².

Восемьдесят лет спустя благодаря голландскому историку Уолли де Ланг мы наконец знаем, что случилось с каждой из тех жертв. Уолли де Ланг поставила перед собой задачу узнать о судьбе каждого отдельного человека⁷³. «Было проведено много исследований о героическом сопротивлении 25 февраля, – рассказывала она мне, – но до сих пор весьма мало известно о том, что же стало его причиной»⁶³.

Уолли де Ланг приступила к своим исследованиям в 2017 году и к 2021 году, к восьмидесятой годовщине тех событий, смогла отследить биографии и судьбы 390 человек, схваченных нацистами в ходе полицейских рейдов. О результатах своих изысканий она опубликовала книгу. Добытые ею сведения были также представлены на выставке в городском архиве Амстердама.

Первое, что ей предстояло сделать, – это точно выяснить, сколько именно евреев было схвачено полицией. Согласно данным Ло де Йонга, их было 425 человек. Именно эти данные использовались историками многие годы, однако другие исследователи называли цифры 400 или 380 человек. В тот день неизвестный немецкий солдат сделал двадцать один снимок и отснятую пленку отдал в печать в фотоателье «Капи-Люкс» на площади Рулофа Харта. Сотрудники фотостудии, которые были членами Движения сопротивления, тайно сделали дополнительные копии фотографий с этой пленки, которые благодаря этому смогли сохраниться после войны.

«Общего списка не было, – сообщила мне Уолли де Ланг. – Каких-либо списков, составленных немецкими властями, до наших дней не сохранилось. В архивах о военных казармах Схоорл, где содержались евреи и политические заключенные, тоже ничего не было. Я понятия не имела, где мне искать исходные списки. Поэтому мне пришлось реконструировать их самыми разными способами». Она объединила шесть архивных записей и обнаружила, что всего схватили 403 человека, тринадцать из них сразу же отправили обратно в Амстердам, потому что у них выявили подозрение на туберкулез, а 390 задержанных этапировали дальше.

Уолли де Ланг обнаружила, что в основном это были молодые мужчины из рабочей среды и бедных семей. Многие из них работали старьевщиками и торговцами подержанными скобяными изделиями. Уолли де Ланг так описывает их в своей книге: «Среди задержанных – 43 лоточника, 66 рыночных торговцев и 33 портных». Десятки семей потеряли двух или более своих родственников из числа мужчин; среди жен, схваченных полицией, двадцать четыре были беременны.

Первая группа задержанных в результате полицейского рейда поздно вечером в субботу и днем в воскресенье была доставлена в казармы Схоорл, которые были превращены в лагерь для заключенных. На евреях была только одежда, в которой их схватили, – как правило, достаточно легкая, хотя температура уже опустилась ниже нуля. Элиас Клоос, которого забрали из кафе, где он работал, был одет только в белую униформу официанта. Они спали на железных кроватях без матрасов и подвергались постоянным словесным и физическим нападкам со стороны начальника лагеря Иоганна Стевера, которого прозвали «de Blaffer» – «тявкающий пес»⁷⁴.

В этом лагере они оставались до 27 февраля, когда ранним утром их подняли и отвезли на железнодорожный вокзал Схоорл. Затем через Алкмар (Нидерланды), а затем Кассель (Германия) заключенные были доставлены в Бухенвальд – концлагерь рядом с городом Веймар. Весь путь занял двадцать четыре часа. Бухенвальд находился посреди леса, примерно в пяти милях от железнодорожной станции, и заключенные были вынуждены направляться к нему туда по тропинке, известной под названием «Кровавая улица».

В Бухенвальде евреи, задержанные в Амстердаме, подвергались жестоким испытаниям на выносливость. Их заставляли часами неподвижно стоять на морозе в тонких тюремных пижамах. По утрам их запрягали, как лошадей, и заставляли возить так называемую «еврейскую повозку».

В течение трех месяцев после прибытия в Бухенвальд сорок семь заключенных из этой группы скончались по различным причинам. Двоим удалось чудом выжить. Одним из них был Геррит Блом, коммунист, которого подозревали в организации всеобщей забастовки. Его отправили обратно в Амстердам, где судили как политического заключенного и снова этапировали в другие концентрационные лагеря, однако он сумел пережить войну. Макс Небиг, которого задержали, когда он покупал подарок на день рождения своему брату, выжил в Бухенвальде, потому что повредил ногу и был переведен в лазарет. Несмотря на то что там он подвергался ужасающим медицинским экспериментам, другие заключенные смогли защитить его, и он не был отправлен в Маутхаузен.

22 мая 1941 года всех оставшихся евреев, захваченных во время полицейского рейда в Амстердаме, отправили в Маутхаузен – концентрационный лагерь в Австрии, недалеко от города Линц, в котором родился Гитлер⁷⁵.

Я посетила Маутхаузен в 1990-х годах вместе со своей матерью в ходе нашей поездки в Восточную Европу в поисках своих семейных корней. Она не навещала ни Венгрию, ни Чехословакию с тех пор, как в 1949 году десятилетней девочкой бежала через Италию в Австралию. В 1989 году, после падения Берлинской стены, а вместе с ней и «железного занавеса», она стала проявлять интерес (правда, несколько неуверенно) к той родине, которую вынуждена была покинуть ее семья.

В отличие от некоторых концентрационных лагерей, которые были разрушены или иным образом уничтожены отступавшими немецкими войсками в конце войны, Маутхаузен относительно хорошо сохранился. Что мне запомнилось, так это высокие крепостные стены в средневековом стиле, бараки со скрипучими деревянными двухъярусными кроватями, где заключенные спали бок о бок друг с другом, и центральная достопримечательность – огромный каменный карьер, где евреи работали как каторжные, пока не умирали от истощения.

Мы выбрали экскурсию с гидом, чтобы можно было, не разговаривая самим, спокойно послушать его объяснения. Я помню рассказ гида о «лестнице смерти», сделанной из крутых, неровных камней. Ступени этой лестницы были специально построены таким образом, чтобы невольники спотыкались, падали, когда их заставляли бежать вверх или вниз, и впадали в панику. Обычно их при этом преследовали собаки, а по бокам «лестницы смерти» стояли эсэсовцы с хлыстами и пистолетами. Если бегущие падали, они тем самым подписывали себе смертных приговор. Слабых требовалось заменить. После этого другим заключенным приходилось нести тела погибших вверх по ступеням.

Помню, как, стоя у чашеобразного основания карьера и глядя вверх на зубчатые скалы, мы услышали от гида, что большинство заключенных умерли от голода и переутомления, но некоторые погибли и в результате пыток. Их, например, раздевали догола и обливали ледяной водой или же заставляли стоять в течение нескольких часов во время подсчета присутствовавших на летней жаре или на леденящем зимнем ветру. Он также упомянул, что некоторых заключенных, в том числе голландцев, сбросили со склона скалы.

По какой-то причине этот факт о голландских евреях надолго запомнился мне. Помню, тогда я еще подумала, что я предпочла бы выбрать: погибнуть, разбившись в каменоломне, или бессмысленно перетаскивать камни, как Сизиф, или взбираться, задыхаясь, по «лестнице смерти». Я представила себе, как Эмерих таскал здесь камни и наблюдал, как голландские евреи падают со скалы навстречу своей смерти.

Но был ли рассказ гида точным? Голландский историк Геерт Мак упомянул кое-что об этом в своей книге «Амстердам: краткое описание жизни города». Через четыре дня после их прибытия в Маутхаузен Геерт Мак написал: «Десять человек, прыгнув со скалы, разбились насмерть в глубоком каменном карьере, держась за руки»⁷⁶. Эта версия звучит более романтично, однако вместе с тем она кажется сомнительной.

Я спросила Уолли де Ланг, имеются ли в ее исследованиях данные о том, что некоторые жертвы из числа задержанных в результате полицейского рейда в Амстердаме погибли таким образом. «Их подталкивали к краю карьера или заставляли прыгать, а порой просто предлагали им прыгнуть, не оставляя другого выбора, – ответила она. – Иногда они сами предпочитали прыгнуть, потому что, по крайней мере, это было быстрее, чем ждать, когда ты умрешь от непосильной работы».

Пятеро голландцев из группы задержанных в результате полицейского рейда в Амстердаме скончались в течение пяти дней после прибытия в Маутхаузен в мае. Еще пятеро умерли в июне, сорок один человек в июле и тридцать пять в августе. Затем, внезапно, в сентябре, согласно официальным извещениям о смерти, одновременно умерло 190 человек. Что было еще более странным, так это то, что они, как оказалось, умерли в алфавитном порядке. Так, 1 сентября скончалось двадцать семь человек, все фамилии которых начинались на «А», «B» или «C». На следующий день умерло двадцать четыре человека с фамилиями, начинавшимися на «C» и «D», – и так далее. Это продолжалось до 6 сентября, когда сразу же умерли последние из этой группы – двадцать восемь человек.

Как выяснила Уолли де Ланг, этих людей, ослабевших от непосильной работы и почти умиравших от голода, перевезли из каменоломни Маутхаузена в расположенный неподалеку замок Хартхайм в Алковене (Австрия), в нацистский центр эвтаназии. Этот замок ранее использовался для убийства инвалидов смертельным газом в рамках нацистской программы, известной как «Акция Т4». В 1941 году программа стала называться «Акция 14F13», ее целью было уничтожение тех заключенных концлагеря, которые больше не могли работать, чтобы, таким образом, освободить место в Маутхаузене для новых рабов. Евреи из Амстердама стали его первыми жертвами.

«У большинства из этих людей нет ни могил, ни надгробий, – сообщила мне Уолли де Ланг. – Нигде не зафиксированы и неизвестны даже их имена».

* * *

Хотя почти никто в Нидерландах до 1941 года даже не слышал о Маутхаузене, само это слово в последующем стало для голландцев синонимом бесследного исчезновения. Голландские евреи прозвали Маутхаузен «Моордхюзен» (Moordhuizen), где «моорд» означает «убийство», а «хюзен» – «дома́». «Дома убийств». После Февральской стачки евреям, которые не выполняли беспрекословно приказы «Зеленой полиции» или нацистские предписания, угрожали отправкой в Маутхаузен – и это была ужасающая перспектива. «Маутхаузен был угрозой, которая нависала над каждым, кто оказывал сопротивление, и все знали, что Маутхаузен означает смерть»⁷⁷.

Ло де Йонг однажды упомянул на одной из своих лекций: «Евреи в Нидерландах были убеждены, что отправка в Маутхаузен равносильна смертному приговору. Так, в июле 1942 года немцы объявили, что евреи (при этом они не сказали «все евреи») будут отправлены в трудовые лагеря в Восточной Европе («трудовые лагеря», заметьте!). Это сопровождалось заявлением личного представителя Гиммлера в Нидерландах о том, что каждый еврей, который попробует скрыться, будет отправлен в Маутхаузен»⁷⁸.

Тем не менее полицейские рейды в Амстердаме в 1941 году не стали, как ожидалось, началом череды депортаций голландских евреев в Маутхаузен. Всего из Нидерландов в австрийский концлагерь были отправлены пять транспортов с заключенными, и все – в том же 1941 году. Около 1750 голландских евреев скончались в Маутхаузене в 1941 и 1942 годах – это была небольшая часть из 102 000 погибших во время Холокоста в Голландии.

К середине 1941 года канцелярия СС в Гааге уже работала над своим гораздо более всеобъемлющим планом «удаления евреев», направленным на создание двух гораздо более эффективных центров уничтожения, оснащенных новой технологией, которая позволяла уничтожать тысячи людей одновременно. Нацисты использовали то, чему они научились в ходе своих экспериментов с отравлением заключенных газом в 1940 и 1941 годах в замке Хартхайм и на других подобных небольших полигонах для испытания смертоносных методов. Теперь они были готовы реализовать эти методы в гораздо более широком масштабе.

Уолли де Ланг отметила, что замок Хартхайм являлся для нацистов площадкой не только для тестирования химических веществ, но и для отработки других аспектов крупномасштабной машины смерти: подбора нужных врачей и другого персонала, способов обмана жертв и ликвидации трупов. Это было приобретением навыков для будущих массовых убийств, которые в последующем будут использованы в таких местах, как Собибор, Треблинка и Освенцим.

Чтобы приступить к перемещению голландских евреев в эти центры смерти, оккупантам нужен был пункт сбора в Нидерландах, предпочтительно подальше от потенциальных свидетелей. Для этой цели немцы выбрали бывший лагерь беженцев Вестерборк в провинции Дренте и расширили его, превратив в так называемый транзитный лагерь.

Голландским подрядчикам было поручено построить двадцать четыре больших деревянных барака, рассчитанных на две-три сотни человек в каждом. Голландская национальная железная дорога также в 1941 году получила распоряжение наладить железнодорожное сообщение от этого лагеря до станции «Хоогхален». Для строительства новой железнодорожной ветки использовался труд еврейских заключенных, а имущество евреев было продано в Голландскую фондовую биржу для финансирования их депортации. Вся система была отлажена таким образом, чтобы с максимальной эффективностью переправлять евреев в «лагеря уничтожения» в оккупированной немцами Польше.

Глава 5
«Теперь все готово – охота начинается»

Как гражданская администрация Нидерландов отреагировала на рейды немецкой полиции, на ее нападения на своих граждан из числа евреев и их задержание?

«Как нам поступать? Что мы можем сделать? – записал в своем дневнике в августе 1941 года Йоханнес Боот, мэр небольшого голландского городка Виш. – Нет народа более униженного, чем евреи. Чтобы спасти их от террора, им следует оказать помощь»⁷⁹.

Некоторые еврейские жители уже скрылись из городка, один еврей дважды пытался покончить с собой. Йоханнес Боот испытывал в этой ситуации чувство полного бессилия и намерен был подать в отставку, о чем и сообщил генеральному секретарю Министерства внутренних дел Карелу Фредериксу, который отговорил его от этого решения.

«По мнению Карела Фредерикса, готовность принять дискриминацию и унижения еврейских граждан на данный момент являлась «меньшим злом», с которым необходимо было смириться, чтобы должным образом выполнять свою работу в условиях немецкой оккупации», – писал историк Питер Ромийн. Подобного же мнения по этому вопросу на данном этапе придерживались многие голландские власти: голландские государственные служащие должны были думать об остальных гражданах, которые полагались на них, а не сосредотачиваться лишь на «еврейском вопросе»⁸⁰.

Питер Ромийн утверждал, что рассуждения голландской администрации о «меньшем зле» легли в основу стратегии борьбы с оккупантами, которая ограничила противостояние голландской общественности нацизму и ослабила у народных масс желание оказывать ему сопротивление. До 1943 года гражданским властям, заключил он, «удавалось убедить большинство голландского населения воздерживаться от сопротивления».

Февральская стачка 1941 года, организованная рабочими в поддержку соотечественников-евреев, какой бы масштабной ни казалась на месте событий, не смогла задеть сердца тех, кто находился в высших эшелонах руководства промышленностью. Такие компании, как «Веркспоор», «Фоккер», «Вилтон-Фийеноорд», Голландские национальные железные дороги, продолжали подчиняться рейху, несмотря на усиливающиеся преследования евреев.

Специальное расследование 1949 года о связях компании «Веркспоор» в военное время с нацистами, проведенное генеральным прокурором А. Х. ван де Вином, позволило выявить, что работа этого сталелитейного завода на немцев «бесспорно» носила военный характер и «служила военным целям противника». Работая на нацистов, предприятие «Веркспоор» производило турбины, котлы и другое оборудование для эсминцев, минных тральщиков и других военных кораблей. На нем изготавливались средства маскировки для самолетов и откидные устройства для оружейных стоек, а также железнодорожные вагоны для перевозки войск. На этом предприятии построили ангар для немецких самолетов на «Фолькель Нахтландеплац», запасном аэродроме, который немецкие ВВС развернули в природном заповеднике в Нидерландах (позже этот запасной аэродром стал авиабазой люфтваффе)⁸¹.

После войны председатель компании Маринус Хендрик Дамм утверждал, что его завод выполнял немецкие заказы «только по принуждению». Однако генерального прокурора А. Х. ван де Вина эти аргументы не убедили. Согласно его утверждению, «Веркспоор» относился к немцам с той почтительностью, которая обычно проявляется по отношению к обычным деловым клиентам». Исходя из «восторженного» отношения к оккупантам, добавил он, «в этом случае трудно говорить о соблюдении даже минимальной сдержанности к противнику».

Генеральный прокурор пришел к заключению: «Это нечто большее, чем просто преступная беспечность». Согласно расследованию, председатель компании Маринус Хендрик Дамм был «услужлив» в своем общении с оккупантами⁸².

Некоторые рабочие вышеперечисленных компаний тайно присоединились к Движению сопротивления, участвуя в различных видах нелегальной деятельности. Однако, если их задерживали, им грозили более суровые наказания, чем лицам, работавшим в любых других отраслях, поскольку их компании играли важную роль в наращивании военного потенциала Германии.

Как только Февральская стачка завершилась, по всей стране было распространено «Воззвание», угрожавшее работникам пятнадцатилетним тюремным заключением за участие в забастовках. Самые суровые наказания были предусмотрены для сотрудников компаний, которые являлись «важными для вермахта, включая все основные предприятия».

«Если предприятия, на которых вы работаете, важны для немецкого вермахта, то участие в забастовке может закончиться для вас смертной казнью, – прилежно записала в своем дневнике 26 февраля двадцатипятилетняя машинистка из Амстердама. – Теперь мы это знаем. И я надеюсь, что все в Нидерландах вернутся к работе. Вместе с тем я рада, что забастовка была такой стихийной и всеобщей, независимо от того, была ли она разумной или нет. Нидерланды, таким образом, показали, что они не допустят подобного к себе отношения, что мы будем защищать наших сограждан, независимо от их расы… Интересно, что немцы думают о нас сейчас?»⁶⁴

* * *

Что думали немцы? Они немедленно уволили более семидесяти голландцев из состава городской администрации и распустили муниципальный совет Амстердама. Хотя Зейсс-Инкварта и других руководителей СС, возможно, удивила поддержка евреев со стороны рабочих, они наряду с этим были встревожены тем, что полиция Амстердама – по-видимому, сознательно – не стала защищать членов НСД.

Мэр де Влугт был смещен со своей должности и заменен прогермански настроенным Эдвардом Джоном Войте. Оберфюрер СС Вальтер Шредер был назначен «специальным посланником», чтобы найти замену комиссару полиции Амстердама Хендрику Йохану Ферстигу. Он остановил свой выбор на кандидатуре Сибрена Тюльпа, бывшего подполковника Королевской армии Голландской Ост-Индии, «убежденного национал-социалиста», «впитавшего антисемитские идеи»⁸³.

Комиссар полиции Сибрен Тюльп, харизматичная личность, пользующаяся популярностью среди своего окружения и подчиненных, не стал проводить радикальной перестройки своего ведомства, но включил в его состав «новые подразделения, которые действовали самостоятельно под его личным руководством»⁸⁴. В течение нескольких недель Сибрен Тюльп договорился о встрече с Вилли Лагесом, руководителем немецкой Службы безопасности (СД, разведывательное управление СС) в Амстердаме, чтобы обсудить, как они могли бы наилучшим образом организовать силы полиции Амстердама, чтобы подобное фиаско больше не повторилось. Им нужно было привлечь на свою сторону гражданское население Нидерландов и подавить Движение сопротивления. Для этого им нужна была прогермански настроенная голландская полиция, которая выступала бы посредником между нацистским режимом и общественностью страны.

Как объяснил Вилли Лагес в своих показаниях, которые он дал после войны, «многие голландцы не хотели идти в Службу безопасности на Эутерпестраат», чтобы сообщить о тех или иных подозрительных действиях, потому что это означало бы контакты с немцами, что многими было бы воспринято как предательство. Идея состояла в том, чтобы создать полицейское подразделение, укомплектованное голландскими агентами, где голландцы чувствовали бы себя более комфортно, делясь необходимой информацией и составляя официальные полицейские отчеты на своих соседей⁸⁵.

Это был первый шаг к созданию Службы политической разведки и контрразведки (Inlichtingendienst), голландского управления политических расследований, которое обеспечивало деятельность немецкой Службы безопасности (СД). Предполагалось, что Служба политической разведки и контрразведки будет располагаться недалеко от Еврейского квартала по адресу Ньюве Доленстраат, дом 10, после моста вниз по улице рядом с отелем L’Europe, где в то время находился штаб командования военно-воздушных сил СС⁶⁵.

Для укомплектования Службы политической разведки и контрразведки оберфюрер СС Вальтер Шредер проводил собеседования с местными полицейскими, выискивая прогермански настроенных лиц и членов НСД. Так он наткнулся на Доуве Баккера. С тех пор как тот и двое его коллег, Брэм Харребоме и Леэн Понне, были освобождены из заключения в мае 1940 года, эти трое полицейских открыто заявляли о своей лояльности нацистам. До немецкой оккупации гражданским служащим в Голландии, включая полицейских, было запрещено вступление в нацистскую партию, но при оккупационном режиме это изменилось.

«Для сторонников НСД в полиции Амстердама после капитуляции наступила новая, совершенно удивительная эра», – писал историк развития полицейских сил Гуус Меэршок. Как он отмечал, их начальство, выступавшее против тесного сотрудничества с немецкой стороной, относилось к ним с большой осторожностью, однако предоставляло им практически полную свободу действий⁸⁶.

В первое лето после начала оккупации упомянутые три офицера полиции выступили с совместной инициативой создать в полицейском управлении организацию членов НСД под названием Rechtsfront («Правый фронт»). Лидер партии НСД Антон Мюссерт немедленно одобрил этот план и назначил Доуве Баккера главой «политического» крыла амстердамского департамента полиции. Леэн Понне и Брэм Харребоме также заняли ключевые посты. Антон Мюссерт даже предоставил Доуве Баккеру свою штаб-квартиру на Регульерсстраат, где он работал с волонтерами над изданием журнала Recht en Orde («Закон и порядок») и каждые две недели проводил «вечера товарищества» с лекциями и показами немецких пропагандистских фильмов. Позже в офисах «Правого фронта» в Амстердаме для всех желающих будут организованы курсы немецкого языка⁸⁷.

Вальтер Шредер, без сомнения, был впечатлен этим энтузиазмом по отношению к нацистам. 19 марта, как записал Доуве Баккер в своем дневнике, он в течение двух часов беседовал с этими тремя офицерами. По словам Доуве Баккера, который нашел этот разговор «очень приятным», они обсудили «настроения в полиции» и «реорганизацию полицейского управления». Доуве Баккер ушел от Вальтера Шредера в приподнятом настроении. Должно быть, из этой беседы Доуве Баккеру стало ясно, что предстоящие изменения в полицейском управлении пойдут ему только на пользу, потому что в тот день он записал в своем дневнике: «Теперь охота на этих негодяев начинается».

Через четыре дня Вальтер Шредер снова вызвал Доуве Баккера и предложил ему руководящую должность. «ЖРЕБИЙ БРОШЕН», – написал Доуве Баккер заглавными буквами в своем дневнике.

Сибрен Тюльп назначил Брэма Харребоме заместителем Доуве Баккера в Службе политической разведки и контрразведки, и те приняли к себе на службу около двадцати подчиненных, большинство из которых являлись членами «Правого фронта», новой структуры членов партии НСД, работавших в правоохранительных органах. Это назначение ознаменовало начало восхождения Доуве Баккера в иерархии нацистской полиции. Хотя он не всегда ладил со своими немецкими боссами, тем не менее он смог подняться по служебной лестнице благодаря своей приверженности нацистской идеологии. Сначала Доуве Баккер стал начальником Службы политической разведки и контрразведки, позже он занимал должности начальника Службы документации (Documentatiedienst), начальника Полиции нравов и начальника Социальной полиции (специализированные подразделения голландской полиции, тесно сотрудничавшие с оккупационным режимом).

Однако на своем первом посту – начальника Службы политической разведки и контрразведки – Доуве Баккер вскоре оказался меж двух огней, а именно: между голландским полицейским управлением и немецкой Службой безопасности (СД), которые преследовали конкурирующие цели. Сибрен Тюльп и Вилли Лагес заключили тайную сделку в отношении Службы политической разведки и контрразведки. Вилли Лагес, в частности, потребовал, чтобы «все важные политические вопросы» передавались непосредственно в штаб-квартиру немецкой Службы безопасности, «в то время как более мелкие вопросы оставлялись ведомству Доуве Баккера» (как Вилли Лагес называл Службу политической разведки и контрразведки)⁸⁸. Из сохранившихся документов неясно, был ли Доуве Баккер проинформирован об этом решении.

Главной обязанностью Доуве Баккера как главы Службы политической разведки и контрразведки было пресечение антирежимных выступлений и любых попыток повстанческой деятельности, направленной против оккупантов. К противоправным действиям относились, среди прочего, «прослушивание английских радиопередач, создание позитивного образа королевской семьи, оскорбления в адрес германского рейха и Гитлера, хранение и распространение запрещенных брошюр, печатных материалов и сочинений о коммунистической деятельности, незаконное владение оружием, а также ведение торговли или иных дел с евреями»⁸⁹.

Серия черно-белых фотографий Доуве Баккера во время полицейского рейда в «еврейское кафе» на Ньюмаркт, дом 15, снятых в апреле, демонстрирует начальника Службы политической разведки и контрразведки в деле⁶⁶. На одном из снимков он выглядит как классический сыщик, словно это кадр из боевика 1940-х годов. Он одет в длинное непромокаемое пальто, костюм и галстук, фетровая шляпа слегка набекрень, во рту сигарета.

Стоя в окружении шести других одинаково одетых полицейских агентов, Доуве Баккер выделяется своим светлым костюмом, в то время как остальные одеты в темные. За полицейскими видны открытые дверцы автозака. Вокруг кафе, бильярдного бара под названием «Кафе Хартлоопер»⁶⁷, на улице собралась толпа зевак. В городском архиве Амстердама есть запись об этом рейде полиции: «Были изъяты предметы, которые считались предметом торговли на «черном рынке». Торговцы были арестованы и депортированы»⁹⁰.

* * *

Каждое утро в рабочие дни на утренней перекличке, проходившей в 9 часов утра на Ньюве Доленстраат, дом 10, Доуве Баккер раздавал агентам поручения⁹¹. Иногда это были задачи, которые ставились Вилли Лагесом или Сибреном Тюльпом, порой – задачи, которые формировались на основании информации, полученной от гражданских лиц, сочувствовавших режиму. Несмотря на то что он должен был передавать Вилли Лагесу «важные дела», Доуве Баккер, по мнению руководителя немецкой Службы безопасности, часто переходил границы дозволенного.

Например, в сентябре 1941 года Доуве Баккер взял на себя смелость начать расследование убийства сотрудника W. A. Хендрика Коота, погибшего в уличных столкновениях члена НСД. Он с гордостью представил своих агентов к награде, объявив, что они арестовали восемь подозреваемых, «6 евреев и 2 арийцев», которых он передал немецкой Службе безопасности. В то время как предыдущее расследование главного полицейского управления Амстердама зашло в тупик, его собственные агенты, хвастался Доуве Баккер, «практически самостоятельно успешно довели это дело до конца»⁹².

В следующем месяце он подал прошение о награждении двух агентов, которые арестовали членов семи антирежимных организаций Движения сопротивления, включая подпольные группы De Geuzen, De Leeuwengarde, Het Oranjefront, De Oranjegarde⁹³. Его люди охотились за подпольной газетой «Фрей Недерланд» (Vrij Nederland) и в ходе одного из рейдов смогли арестовать сорок два коммуниста.

В августе 1942 года Доуве Баккер приказал своим людям совершить налет на фотоателье «Капи-Люкс» на площади Рулофа Харта (где тайно сделали копии фотографий февральских полицейских рейдов), якобы для того, чтобы конфисковать выпуски газеты «Фрей Недерланд». Один из его агентов, Йохан Рос, вспоминал, как Доуве Баккер давал им чрезвычайно точные инструкции: «Он сказал нам, что на стене коридора, находящейся слева перед входом в главную комнату, мы увидим гобелен, за ним будет стенной сейф».

Действительно, все оказалось именно так, как описал Доуве Баккер. Агенты вскрыли сейф и обнаружили там две единицы огнестрельного оружия и запрещенные брошюры⁹⁴. Владелец фотоателье, тридцативосьмилетний Ричард Войтус ван Хамме, был схвачен людьми Доуве Баккера и передан немецкой Службе безопасности. Его отправили в заключение в изолятор, организованный в отеле «Оранье», а затем приговорили к смертной казни и расстреляли 4 ноября 1942 года⁹⁵.

Трудно сказать, какое из действий Доуве Баккера больше всего раздражало Вилли Лагеса, однако было ясно, что голландский полицейский, которому следовало лишь выполнять его распоряжения, действовал Вилли Лагесу на нервы. Руководитель немецкой Службы безопасности назначил агента немецкой полиции Курта Деринга «посредником», настаивая на том, чтобы Доуве Баккер обсуждал с тем любые свои инициативы, прежде чем приступить к каким-либо действиям. Такое распоряжение, однако, не дало желаемых результатов.

«Лагес постоянно говорил мне, что он недоволен ведомством Баккера, – вспоминал Курт Деринг. – А все потому, что Баккер всегда работал слишком самостоятельно и разрабатывал дела, которые он заранее со мной не обсуждал»⁹⁶.

Вилли Лагес и после войны жаловался на неподчинение Доуве Баккера. «С самого начала работы Службы политической разведки и контрразведки все пошло не так, как я надеялся», – говорил он. По его утверждению, «неприятные отношения» между ними сложились из-за того, что «Баккер не хотел подчиняться моим приказам» и «хотел сам руководить своим подразделением»⁹⁷.

Напряженность нарастала, и «ведомству Баккера» оставалось существовать недолго. К февралю 1942 года Вилли Лагес предложил работу на Эутерпестраат, в немецкой Службе безопасности, почти всем детективам Доуве Баккера, переманив их у него, а затем предложил слить Службу политической разведки и контрразведки со Службой безопасности. Баккеру Лагес пообещал, что у того будет в немецком офисе свой собственный стол.

Разочарованный Доуве Баккер обратился к начальнику голландского полицейского управления Сибрену Тюльпу и попросил освободить его от должности руководителя Службы политической разведки и контрразведки. Сибрен Тюльп, однако, удержал его на этом посту, и Доуве Баккер продолжал проводить расследования, правда, с весьма ограниченной по своей численности командой. Вскоре, однако, стали распространяться слухи, что он излишне применяет физическую силу к подозреваемым. Вилли Лагес позаботился о том, чтобы в сентябре 1942 года «ведомство Баккера» было официально закрыто.

«Это окончательный вердикт, – записал Доуве Баккер в своем дневнике, – а также конец многим иллюзиям».

* * *

Тем временем Сибрен Тюльп открыл через дорогу, на Ньюве Доленстраат, дом 13, еще одну новую структуру – Амстердамское бюро по делам евреев. Это подразделение, созданное в июне 1942 года и возглавляемое «ярым антисемитом» Рудольфом Вильгельмом Даменом фон Бухгольцем, по данным историка Ада ван Лимпта, стало крупнейшим из всех специализированных полицейских подразделений, созданных на территории Голландии весной и летом этого года, поскольку нацисты начали координировать планы по решению «еврейской проблемы» с голландской гражданской администрацией.

Как объяснил Ад ван Лимпт, создав специализированные подразделения для проведения арестов среди евреев, голландская полиция, которой не хотелось принимать в этом участие, тем самым «сохранила свои руки чистыми». В свою очередь, созданные подразделения могли действовать практически безнаказанно непосредственно в интересах немецких оккупантов, и, по утверждению Ада ван Лимпта, их сотрудники воспользовались этим, чтобы в полной мере проявлять свои садистские наклонности.

Историк развития полицейских сил Гуус Меэршок, однако, писал, что разделение полицейских сил в конечном счете не имело большого значения, потому что «обычные голландские полицейские» также выполняли большой объем грязной работы. Они также занимались задержанием евреев, следили за тем, чтобы те выполняли требования о депортации, реквизировали их дома и вывозили их имущество.

«В принципе, если заняться простыми подсчетами, то можно с уверенностью сказать, что по меньшей мере две трети сотрудников полиции Амстердама участвовали в арестах евреев и тесно сотрудничали с оккупационным режимом в их депортациях», – рассказал мне Гуус Меэршок. Вилли Лагес в своих показаниях после войны также подтвердил, что без участия голландской полиции не удалось бы задержать и десяти процентов евреев в стране⁹⁸.

Голландская полиция с течением времени применяла все более жесткие нацистские правила. Еврейских детей исключали из государственных школ и загоняли в наспех построенные сегрегированные учебные заведения. Еврейских служащих увольняли с работы, у еврейских специалистов отзывали лицензии, еврейские компании закрывали, а их товары либо продавали за бесценок, либо передавали «арийским управляющим», которые забирали всю выручку от ее продажи себе. Евреи больше не могли иметь в своем распоряжении велосипеды, радиоприемники или телефоны.

Им было запрещено пользоваться общественным транспортом. Им разрешалось посещать магазины только с 15:00 до 17:00, и они должны были до 20:00, когда наступал комендантский час для еврейского населения, находиться в помещении. Евреи должны были класть все свои деньги и активы в один банк, и им разрешалось единовременно снимать со счетов всего 250 гульденов. Любые другие деньги или ценности могли быть конфискованы.

В апреле 1942 года было объявлено, что евреи в возрасте старше семи лет должны носить «Звезду Давида» – желтую шестиконечную нашивку размером с ладонь взрослого человека со словом «еврей» посередине. Еврейский совет был вынужден провести раздачу этих нашивок со строгими инструкциями, как их правильно размещать: «Звезда Давида» должна была быть четко видна на левой стороне груди любой верхней одежды.

Все эти меры обеспечивались голландской полицией.

1.Ангус Макгайвер – главный герой популярного американского приключенческого сериала, разрешающий запутанные ситуации самыми простыми средствами (прим. перев.).

2.Бар-мицва и бат-мицва – еврейские религиозные ритуалы, посвященные религиозной зрелости, соответственно мальчика в его 13-й день рождения и девочки в ее 12-й день рождения (прим. перев.).

3.Золотой век Нидерландов – период в истории Нидерландов, в течение которого Республика Соединенных провинций достигла своего расцвета в торговле, науке и искусстве; максимальный расцвет экономики и культуры Нидерландов пришелся на XVII век (прим. перев.).

4.Голландская республика (полное название – Республика семи объединенных нижних земель) – государство (конфедерация), образовавшееся в результате победы Нидерландской революции XVI века и существовавшее с июля 1581 года (фактически) по январь 1795 года; территория Голландской республики была несколько меньше современной территории Королевства Нидерландов (прим. перев.).

5.Замужним еврейкам, принадлежащим к ортодоксальному иудаизму, положено носить парик из искусственных или натуральных волос (шейтель), вне зависимости от того, находится ли женщина одна, в компании других женщин или в смешанном мужском и женском обществе (прим. перев.).

1.Оценка основана на данных, приведенных в исследовании: Steven M. Cohen, Ph.D., Jacob B. Ukeles, Ph.D., and Ron Miller, Ph.D., UJA-Federation of New York. Jewish Community Study of New York: 2011 Comprehensive Report, опубликованном в издании Jewish Policy & Action Research в июне 2012 года, а также в работе American Jewish Population Estimates, 2020, опубликованной в 2021 году Центром современных еврейских исследований имени Коэна при Университете Брандейса.

2.Pim Griffioen and Ron Zeller. Comparing the persecution of Jews in the Netherlands, France and Belgium, 1940–1945: similarities, differences, and causes, опубликовано в издании The Persecution of the Jews in The Netherlands, 1940–1945 (Amsterdam: Vossiuspers UvA, 2012), 55.

6.Волове – в настоящее время населенный пункт на Украине, Львовская область, с населением около 300 человек (прим. перев.).

7.Речь идет о разделе Польши между СССР и гитлеровской Германией в соответствии с Секретным протоколом к Договору о ненападении между Германией и СССР (прим. перев.).

8.Согласно историческим источникам, в результате этой массовой казни нацистским карательным отрядом «айнзатцгрупп» было убито более 1000 еврейских узников (прим. перев.).

9.«Яхад-Ин-Унум» – французская организация, основанная для обнаружения мест массовых захоронений еврейских жертв нацистских карательных отрядов «айнзатцгрупп» (прим. перев.).

3.(Свидетель № 733, опрошенный в Бибрке 9 января 2009 года) Yahad in Unum, In Evidence: The Map of the Holocaust by Bullets, Execution of Jews in Bibrka, https://www.yahadmap.org/#village/bibrka-bobrka-boyberke-boiberik-lviv-ukraine.20; Yahad in Unum, In Evidence: Execution of the Bibrka Jews in Volove, видеозапись показаний свидетеля Евстафия, https://www.yahadmap.org/#village/volove-lviv-ukraine.333.

10.Основным назначением лагеря Гунскирхен, начавшего функционировать 12 марта 1945 года, было содержание в особо тяжелых условиях как можно большего количества заключенных (прим. перев.).

4.Мемориальный веб-сайт Маутхаузена «Филиалы, Гунскирхен», https://www.mauthausen-memorial.org/en/History/The-Subcamps#map||16.

5.Нина Сигал. «Свидетель Холокоста». «Нью-Йорк Таймс», 22 мая 2019 года.

6.Frank van Vree, Als de muren konden spreken. De onwaarschijnlijke geschiedenis van Herengracht, 380–382 (NIOD).

7.Нина Сигал. «Свидетель Холокоста». «Нью-Йорк Таймс», 22 мая 2019 года.

8.René Kok and Erik Somers. De Jodenvervolging in foto’s, Nederland 1940–1945 (Zwolle: W Books, NIOD, 2019).

9.Перевод речи Херрита Болкештейна Патрицией Хэмпл. «Вся Анна Франк». «Нью-Йорк Таймс», 5 марта 1995 года.

10.«Дневник Анны Франк», критическое издание (Амстердам: Институт исследований войны, Холокоста и геноцида, 1986), 59.

11.Анна Франк. «Дневник девушки», окончательное издание (Нью-Йорк: Penguin Books, 1997), 244.

12.Boudewijn Smits, Loe de Jong 1914–2005, Historicus met een missie (Amsterdam: Boom, 2005), 128–129.

13.P. J. van Winter. Herdenking van Nicolaas Wilhelmus Posthumus (26 february 1880–8 april 1960). (Overdruk uit het Jaarboek der Koninklijke Nederlandse Akademie van Wetenschappen, 1960–1961), 6.

14.A detailed History of the IISH, веб-сайт Международного института социальной истории.

15.Boudewijn Smits, Loe de Jong 1914–2005, Historicus met een missie (Amsterdam: Boom, 2005), 129–130.

16.René Kok. De eerste jaren van het Rijksinstituut voor Oorlogsdocumentatie. Documentaire Nederland en de Tweede Wereldoorlog. De oorlog na de oorlog (Zwolle, 1991).

17.Samuel D. Kassow. Who Will Write Our History: Rediscovering a Hidden Archive from the Warsaw Ghetto (London: Penguin Books, 2009), 210–212.

18.Samuel D. Kassow. Who Will Write Our History: Rediscovering a Hidden Archive from the Warsaw Ghetto (London: Penguin Books, 2009), 210.

19.Henry Rousso and Jane Marie Todd. The Latest Catastrophe: History, the Present, the Contemporary (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 83–84.

20.Peter Fritzsche, An Iron Wind: Europe under Hitler (New York: Basic Books, 2016), xi–xiii.

21.Henry Rousso and Jane Marie Todd. The Latest Catastrophe: History, the Present, the Contemporary (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 70.

22.Для публикаций на английском языке он использовал имя Louis de Jong (Луис де Йонг).

23.Annemieke van Bockxmeer. De oorlog verzameld: Het ontstaan van de collectie van het NIOD (Amsterdam: De Bezijge Bij, 2014).

24.Henry Rousso and Jane Marie Todd. The Latest Catastrophe: History, the Present, the Contemporary (Chicago: University of Chicago Press, 2016), 85.

25.Bram Mertens. An Explosion of Vitality and Creativity? Memory and Historiography of the Second World War in Belgium and the Netherlands. Dutch Crossing, 37: 1, 42–43.

26.Duncan S. A. Bell. Mythscapes: memory, mythology, and national identity. British Journal of Sociology, vol. 54, no. 1 (March 2003), 63–81.

27.Annemieke van Bockxmeer. De oorlog verzameld: Het ontstaan van de collectie van het NIOD (Amsterdam: De Bezijge Bij, 2014), 316.

28.Annemieke van Bockxmeer. De oorlog verzameld: Het ontstaan van de collectie van het NIOD (Amsterdam: De Bezijge Bij, 2014), 317.

11.Из интервью Рене Кока.

29.Philippe Lejeune. On Diary, под редакцией: Jeremy D. Popkin and Julie Rak, перевод: Katherine Durnin (Гонолулу: Издательство Гавайского университета, 2009), 208–209.

12.Это псевдоним.

13.Также псевдоним.

30.Biographical Dictionary of the Netherlands: 1880–2000, Huygens ING.

14.Золовка Элизабет ван Лохейзен.

15.Дочь Элизабет ван Лохейзен.

16.«Церковь и Мир» (название на голландском языке – Kerk en Vrede) – голландская христианская пацифистская организация, основанная после Первой мировой войны.

17.Ходили слухи, что немецкие солдаты отбирают весь алкоголь.

18.Жена сына Элизабет ван Лохейзен.

19.«Хейнкель» – немецкий бомбардировщик.

20.Речь идет и девяти младших братьях и сестрах Ины Стюр.

21.Очевидно, Доуве Баккер дежурил в ночную смену, которая начиналась в 7 часов вечера и заканчивалась в 3 часа ночи.

22.Бомбардировщик германских ВВС «Юнкерс Ю-88» в тот день сбросил четыре бомбы в районе канала Блаувбургваль в Амстердаме, в результате чего 44 человека было убито и 79 ранено.

23.Район Галилейпланцоен расположен в Оосте, восточной части Амстердама, рядом с парком Франкендаль и железнодорожным вокзалом.

24.Район Гоои расположен к юго-востоку от Амстердама.

25.Пятеро сотрудников амстердамской полиции были арестованы по подозрению в симпатиях к нацистской Германии, среди них Брэм Харребоме, Доуве Баккер и Леэн Понне. По всей стране по такому обвинению в целом был арестован 21 человек.

26.Леэн Понне являлся инспектором голландской полиции.

27.Брэм Харребоме с 1933 года являлся членом Национал-социалистического движения.

28.Виллем де Влугт – мэр Амстердама с 1921 по 1941 год.

29.Йохан Август ван Тиль – генеральный прокурор Апелляционного суда Амстердама и исполняющий обязанности директора полиции Амстердама.

30.Карел Хенри Брокхофф – исполняющий обязанности главного комиссара полиции Амстердама.

31.Казармы голландской военной полиции.

32.Сын Элизабет ван Лохейзен.

33.Дочь Элизабет ван Лохейзен.

34.ANP (Algemeen Nederlands Persbureau) – крупнейшее информационное агентство Голландии (аналог Associated Press или BBC), пользовавшееся доверием населения.

35.Доуве Баккер вступил в Национал-социалистическое движение (партию) в 1933 году; в декабре того же года правительство запретило государственным служащим (включая сотрудников полиции) быть членами этого движения, а Доуве Баккер 9 июля 1940 года стал полицейским, то есть государственным служащим.

36.Передовой оборонительный рубеж, расположенный у подножия Утрехтского горного хребта, гряды холмов между озером Эйсселмер и Нижним Рейном.

37.Согласно современным данным, во время четырехдневных боев со стороны Голландии погибло около 2500 военнослужащих.

38.Мост через реку Амстел.

39.Важная победа немецких войск во Франции.

40.Время в Германии отстает от времени в Голландии на один час.

41.Город на территории Бельгии (прим. перев.).

42.Город в провинции Южная Голландия на полпути между Роттердамом и Гаагой (прим. перев.).

43.Города на территории Франции (прим. перев.).

44.В первые дни немецкого вторжения десятки голландских граждан из числа евреев покончили с собой; часто они поступали так целыми семьями.

45.Профессор Якоб Боб ван Гелдерен был членом Голландской социал-демократической рабочей партии (СДРП); он, его жена и двое их детей покончили с собой 14 мая 1940 года.

46.Эмануэль Букман был членом городского совета Амстердама, писателем, членом СДРП и другом Якоба Боба ван Гелдерена; после немецкого вторжения он попытался бежать из Нидерландов, но безуспешно; он и его жена покончили с собой 15 мая 1940 года.

31.Lucas Lichtenberg. Mij krijgen ze niet levend: De zelfmoorden van mei 1940 (Amsterdam: Uitgeverij Balans, 2017), 17.

32.L. Ph. Polak. Documents of the Persecution of Dutch Jewry, 1940–1945 (Атенеум, Полак и ван Геннеп, Еврейский исторический музей в Амстердаме, 1969), документ 138, 37 (пер. 36).

33.Bob Moore Victims & Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997), 63.

34.Dick van Galen Last. Chapter 7: The Netherlands, издание Resistance in Western Europe, edited by Bob Moore (Oxford: Berg Publishers, 2000), 193.

35.Jennifer L. Foray. Visions of Empire in the Nazi-Occupied Netherlands (Cambridge University Press, 2011), 28–29.

36.Katje Happe. Veel valse hoop, De Jodenvervolging in Nederland 1940–1945 (Amsterdam/Antwerpen: Atlas Contact, 2017), 46.

37.Jennifer L. Foray. Visions of Empire in the Nazi-Occupied Netherlands (Cambridge University Press, 2011), 23, 31.

38.Dick van Galen Last. Chapter 7: The Netherlands, издание Resistance in Western Europe, edited by Bob Moore (Oxford: Berg Publishers, 2000), 192.

39.Hein Klemann and Sergei Kudryashov. Occupied Economies: An Economic History of Nazi-Occupied Europe, 1939–1945 (Oxford: Berg Publishers, 2012), 303–304.

40.Jan Herman Brinks. The Dutch, the Germans, & the Jews, History Today. 49, no. 6 (1999): 17–23.

41.Joggli Meihuizen. Noodzakelijk kwaad: de bestraffing van economische collaboratie in Nederland na de Tweede Wereldoorlog (Amsterdam: Boom, 2003), 753.

42.Joggli Meihuizen. Noodzakelijk kwaad: de bestraffing van economische collaboratie in Nederland na de Tweede Wereldoorlog (Amsterdam: Boom, 2003), 323.

43.Jennifer L. Foray. Visions of Empire in the Nazi-Occupied Netherlands (Cambridge University Press, 2011), 24.

44.Geert Mak. Amsterdam: A Brief Life of the City, перевод: Philipp Blom (London: The Harvill Press), 235–237.

45.Hanneke de Wit. De nazi’s paten mij mijn jeugd af, Het Parool от 25 февраля 1995 года, перепечатано в издании: Ina Steur en Anneke Dijkman, Als het weer eens vrede was (Bussum: Gooibergpers, 2015), 58–59.

46.Ina Steur en Anneke Dijkman. Als het weer eens vrede was (Bussum: Gooibergpers, 2015), 79.

47.Ina Steur en Anneke Dijkman. Als het weer eens vrede was (Bussum: Gooibergpers, 2015), 85.

48.Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), 19.

49.Dan Michman. The Emergence of Jewish Ghettos during the Holocaust (Cambridge University Press, 2011), 96.

50.Guus Meershoek. Dienaren van het gezag. De Amsterdamse politie tijdens de besetting (Amsterdam: Van Gennep, 1999), 131–137.

47.Weerbaarheidsafdeling (Подразделение сопротивления).

51.René Kok and Erik Somers. De Jodenvervolging in foto’s, Nederland 1940–1945 (Zwolle: W Books, NIOD, 2019),

52.Ben Braber. This Cannot Happen Here: Integration and Jewish Resistance in the Netherlands, 1940–1945 (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2013), 103–104.

48.Имеется в виду немецкая Полиция порядка, объединявшая полицейские силы нацистской Германии. Поскольку сотрудники Полиции порядка носили зеленую униформу, эту структуру называли «Зеленой полицией». В свою очередь, униформа голландской полиции была черной, поэтому голландских полицейских часто называли «Черной полицией».

49.Монархический символ (прим. перев.).

50.Владелец одной из крупнейших алмазных компаний и лидер еврейской общины.

51.Саломон де Фриз – младший имеет в виду кафе-мороженое «Koco», у которого было два отделения в Амстердаме: одно – на Рейнстраат, а другое – на ван Вустраат (Брабер, 105).

52.«Вензольдатен» – один из первых рассказов очевидца о концентрационном лагере, написанный немецким актером и режиссером Вольфгангом Лангхоффом; был опубликован в 1935 году и переведен на голландский язык.

53.По существу, «Wenn die Soldaten» являлась маршевой песней германской армии (прим. перев.).

54.Антон Адриан Мюссерт – основатель Национал-социалистического движения в Нидерландах, в годы немецкой оккупации страны – глава марионеточного правительства страны.

55.Авиастроительная компания.

56.Район в восточной части Амстердама.

57.Фридрих Христиансен – командующий вермахта в оккупированной Голландии.

58.Рейхскомиссариат, или немецкая администрация в Нидерландах.

59.Вальтер Шредер – офицер СС, который некоторое время работал в Нидерландах в 1941 году в качестве руководителя полиции и оберфюрера СС.

60.Предположительно, речь идет о Вальтере Шредере.

61.Имеются в виду нарушители комендантского часа.

53.Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 25–26.

54.Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, перевод: Bergen-Belsen, by Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 32.

55.De Vries dagboek. Dagboekfragmenten 1940–1945, ed. T. M. Sjenitzervan Leening (Amsterdam: NIOD/Veen Uitgevers, 1954), 69.

56.Annet Mooij. De strijd om de Februaristaking (Amsterdam: Balans, 2006), 18.

57.Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 142–143.

58.Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, перевод: Bergen-Belsen, by Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 33 (написано постфактум, 31 января 1943 года).

59.Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 214.

60.Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), газетные вырезки (в иллюстрациях), 274.

61.Guus Meershoek. Dienaren van het gezag. De Amsterdamse politie tijdens de besetting (Amsterdam: Van Gennep, 1999), 134–135.

62.BeeldbankWO2.nl-NIOD.

63.Jacques Presser. The Destruction of the Dutch Jews, перевод: Arnold Pomerans (New York: E. P. Dutton & Co., Inc. 1969), 49.

64.Из протокола совещания на предприятии Абрахама Ашера от 13 февраля 1941 года; архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида, 182.3 (Commissies van de Joodsche Raad), Еврейский совет Амстердама.

65.Интервью с Мирьям Болле 12 августа 1999 года, архив Института исследований войны, Холокоста и геноцида.

66.Bob Moore. Refugees from Nazi Germany in the Netherlands 1933–1940 (Dordrecht: Martinus Nijhoff, 1986), 79–80.

67.Речь перед палатой представителей Нидерландов 15 ноября 1938 года, опубликовано в издании: Corrie K. Berghuis Joods vluchtelingen in Nederland 1938–1940 (Kampen: J. H. Kok), 25–27. Перевод: Jan Herman Brinks. The Dutch, the Germans, and the Jews, 21.

68.Erik Somers. Voorzitter van de Joodse Raad, De herinnering van David Cohen (1941–1943) (Zutphen: Uitgeversmaatschappij Walburg Pers, 2010), 11.

69.Erik Somers. Voorzitter van de Joodse Raad, De herinnering van David Cohen (1941–1943) (Zutphen: Uitgeversmaatschappij Walburg Pers, 2010), 12–14.

70.Henry L. Mason. Testing Human Bonds within Nations: Jews in the Occupied Netherlands, Political Science Quarterly, Vol. 99, № 2 (лето 1984 года): 334.

71.Henry L. Mason. Testing Human Bonds within Nations: Jews in the Occupied Netherlands, Political Science Quarterly, Vol. 99, № 2 (лето 1984 года): 332.

62.Интервью с Эриком Сомерсом и Лориен Вастенхаут.

72.Mirjam Bolle. Letters Never Sent: Amsterdam, Westerbork, перевод: Bergen-Belsen, by Laura Vroomen (Jerusalem: Yad Vashem Publications: 2014), 33.

73.Nina Siegal. She Discovered What Happened to 400 Dutch Jews Who Disappeared, «Нью-Йорк Таймс», 16 марта 2022 года.

63.Интервью с Уолли де Ланг.

74.Wally de Lang. De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 110–111.

75.Wally de Lang, “De razzia’s van 22 en 23 february 1941 in Amsterdam: Het lot van 389 Joodse mannen” (Amsterdam/Antwerp: Atlas Contact, 2021), 175–204.

76.Geert Mak. Amsterdam: A Brief Life of the City, перевод: Philipp Blom (London: The Harvill Press), 258.

77.Dan Michman. Explaining the Formation of Ghettos under Nazi Rule and Its Bearings on Amsterdam. Segregating ‘the Jews’ or Containing the Perilous ‘Ostjuden’?, опубликовано в издании: Borders and Boundaries in and around Dutch Jewish History, под редакцией: Judith Frishman, David J. Wertheim, Ido de Haan and Joël Cahen (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2011), 35.

78.Louis de Jong. The Netherlands and Nazi Germany (Cambridge: Erasmus Lectures, Harvard University Press, 1990), 9.

79.Дневник Йоханнеса Боота, цитата приводится по изданию: Peter Romijn. The Persecution of the Dutch Jews (originally from Boot, J. J. G. Burgemeester in bezettingstijd, Apeldoorn, 1968), 84.

80.Peter Romijn et al. The Persecution of the Dutch Jews (Amsterdam: Vossiuspers, UvA), 13.

81.Joggli Meihuizen Noodzakelijk kwaad: de bestraffing van economische collaboratie in Nederland na de Tweede Wereldoorlog (Amsterdam: Boom, 2003), 323.

82.Report of the Procureur-Fiscaal bij het Bijzonder Gerechtshof in Amsterdam concerning Werkspoor, May 14, 1949, in Nationaal Archief in Den Hague, Centraal Archief Bijzondere Rechtspleging (CABR), copy in archive J. P. Meihuizen, Amsterdam.

64.Машинистка, 25 лет, Амстердам, из архива Института исследований войны, Холокоста и геноцида, Dagboekfragmenten 1940–1945, 74.

83.Piet de Rooy, ed. Geschiedenis van Amsterdam: Tweestrijd om de Hoofdstad 1900–2000 (Amsterdam: SUN, 2007) (chapter by Guus Meershoek), 257–259.

84.Guus Meershoek. Policing Amsterdam during the German Occupation: How Radical Was the Break? (Chapter 16), in Clive Emsley et al. Social Control in Europe: Volume 2, 1800–2000 (Ohio State University Press, 2004), 331–333.

85.Willy Lages Proces-verbaal, Bakker CABR file NIOD Amsterdam Doc. I-53, 30 October 1945.

65.Так в тексте (прим. перев.).

86.Guus Meershoek. Dienaren van het gezag. De Amsterdamse politie tijdens de besetting (Amsterdam: Van Gennep, 1999), 109.

87.Nina Siegal. Echoes of Nazi Propaganda in a Collaborator Diary: The Case of Dutch Police Investigator Douwe Bakker, in Witnessing, Memory and Crisis: AHM Annual Conference 2022, ed. Ihab Saloul et al. (Amsterdam: Amsterdam University Press, 2022), 34.

88.Willy Lages testimonies; Getuigenverhoor van Willy Lages 30 October 1945 naar G. Th. C. Clement and F. N. Baderhuizen, CABR file NIOD; also Proces-verbaal, Willy Lages, 26 September 1946, CABR file in Den Haag, Nationaal Archief.

89.Na-oorlogssche Rechtspraak 1946, No. 510; Bijzonder Gerechtshof Amsterdam, 16 August 1946, CABR file, NIOD, Amsterdam.

66.Эти снимки были сделаны немецким фотографом Бартом де Коком и являются частью коллекции городского архива Амстердама.

67.Согласно учетным данным городского архива Амстердама, это заведение принадлежало У. Хартлооперу.

90.Bart de Kok, photo series of April 27, 1942, Amsterdam Stadsarchief, Collectie Bart de Kok en Jozef van Poppel.

91.Nicolaas Cornelis Jonker, Proces-verbaal, CABR file in the Nationaal Archief, Den Haag, 51–56.

92.Доуве Баккер, рекомендательное письмо от 20 февраля 1942 года, источник: Nationaal Archief, CABR file, Den Haag, 8.

93.Bakker, Politie Amsterdam Bureau Inlichtingendienst, No. 901D/1941 Dossier 60–203, CABR file NIOD D1–53, 5.

94.Johan Ros Proces-verbaal, CABR file, Nationaal Archief, Den Haag, 44–45.

95.Elisabeth Roeland Proces-verbaal, CABR File, National Archief, Den Haag (testimony of van Hamme’s wife).

96.Getuigenverhoor van Kurt Döring, 8 November 1945, naar G. Th. C. Clement and F. N. Baderhuizen, CABR file NIOD; geneven naar G. Th. C. Clement and F. N. Badenhuizen, detectives in the police department.

97.Willy Lages, Proces-verbaal, CABR file National Archief, Den Haag.

98.Bob Moore. Victims & Survivors: The Nazi Persecution of the Jews in the Netherlands 1940–1945 (London: Arnold, 1997), 203.

Bepul matn qismi tugad.