Kitobni o'qish: «Московские тайны: дворцы, усадьбы, судьбы»

От автора

В наши дни стало привычным повторять: история – единственная наука, которая ничему не учит, из которой никто не извлекает уроков. Но так ли это? А главное – кто виноват: история или те, кто знакомит нас с нею, истолковывает ее события, обстоятельства и складывает из них определенную концепцию?

Ведь, по существу, читатель всегда оказывается в плену предлагаемых ему концепций, и, значит, у него нет возможности самому разобраться в прошлом, сделать из этого прошлого собственные выводы и умозаключения, исходя из своего жизненного опыта, здравого смысла, нравственных представлений. И было бы ошибкой думать, что подобный суд составляет привилегию ученых. На великом суде истории голоса профессионалов непременно должны сливаться с судом народным.

Какими бы политическими обстоятельствами ни оправдывали историки возникновение опричнины, народная память не сняла ее проклятия с Ивана Грозного. Какими бы строительными работами ни занимал современников Борис Годунов в годы недородов и стихийных бедствий, как ни распахивал перед людьми двери царских житниц, народ не простил ему крови царевича Дмитрия, и трагедия, постигшая детей Бориса, была воспринята как возмездие высших сил за совершенное злодеяние.

Все современники – присяжные на суде истории, и потому так важно, чтобы все мы располагали не выборочными, специально подобранными чьей-то волей знаниями, но как можно более широким и достоверным кругом сведений.

Обвиняя неких преступников в наших бедах, мы не задумываемся по-настоящему над тем, что главная вина – в нашем собственном незнании. Только знание способно остановить руку и разум в принятии пагубного для людей, народа, наконец, всей планеты решения. Судьба наша зависит сегодня от того, к чему мы склонимся: знать и, значит, активно заявлять о своей позиции или не знать и, следовательно, отдаться мутному, бурному потоку времени, которое неизвестно куда и к чему может нас привести.

«Мы ленивы и нелюбопытны» – слова Пушкина, сказанные в связи с трагической гибелью Грибоедова, относятся ко всей русской истории. Но в подчас трагическом водовороте наших дней с душевной ленью заставляет расставаться сама жизнь. Что же касается любопытства – кто знает, не пробудится ли оно, если по-новому, отказавшись от хрестоматийных представлений, оглянуться вокруг, даже просто всмотреться в примелькавшиеся дома и улицы.

В сегодняшнем городе, с его напряженной и постоянно меняющейся жизнью, бывает не так просто ощутить это дыхание времени, понять, насколько каждый из нас, независимо от возраста, взглядов, убеждений, причастен к нему.

Но для того чтобы по-настоящему осознать себя неотъемлемой частью страны, родной культуры, очень важно видеть Москву через призму ее богатейшей истории и непременно в привязке к продолжающим и сегодня существовать материальным ее свидетельствам, памятникам.

Голоса истории – только они помогут по-настоящему понять самого себя. Человека. Личность. Гражданина. Хозяина и сына нашей земли. Нашей извечной Москвы.

Почему Москва стала столицей

Среди ряда причин, определивших ее возвышение, едва ли не главной была торговля. Уже во времена Юрия Долгорукого по сравнению с другими укрепленными поселениями северо-восточной Руси у Москвы были свои преимущества, благодаря которым она с годами приобретала все большее значение в жизни славянских земель.

Около Москвы сходились становившиеся все более важными в экономике славян торговые пути – от тесно связанного с западом Новгорода Великого в Рязанские земли, от общавшихся с Литвой и Польшей Полоцка, Смоленска к Ростовскому княжеству. Москва завязывает отношения и с далеким Поморьем, и с располагавшимися в Причерноморье генуэзскими колониями. Да и о какой обособленности относительно Западной Европы можно было говорить, когда среди родных сестер деда Долгорукого – Елизавета, королева Норвежская, Анна, супруга французского короля Генриха I, и королева Венгерская Анастасия.

По мере развития в Москве торговли и ремесел к ней начинают тяготеть другие земли, тем более что находилась она в центре тех древнеславянских племен, которые вместе с новгородскими славянами составили ядро великорусской национальности.

Сюда охотно перебираются переселенцы из пограничных, особенно страдавших от набегов кочевников уделов. Характерная черта Москвы – редкое радушие к приезжим – будет сохраняться веками, как и самое широкое обращение к иностранным специалистам. Москвичи умели и любили учиться, но никогда бездумно не повторяли узнанного. Достижения иных культур входили составными частями в тот сплав, которым становилась русская национальная культура, подобно тому как отдельные металлы образуют в своем сочетании несравнимую по прочности с каждым из них в отдельности бронзу.

Английские военные специалисты участвуют на стороне русского войска в Куликовской битве. Через четверть века после Мамаева побоища монах-серб Лазарь сооружает на одной из кремлевских башен «часы чюдни», и с тех пор куранты становятся неотъемлемой частью Кремля. В 1480-х годах» Иван III приглашает в Москву лучших европейских инженеров для реконструкции обветшавшего белокаменного Кремля. Выходцы из Милана Антон Фрязин и Марко Руффо организуют производство нового для России строительного материала – кирпича – и с его помощью возводят, обучив предварительно русских каменщиков, стены и башни, сохранившиеся до наших дней.

Через несколько лет к соотечественникам присоединяется Петр Антонио Солярио, представитель третьего поколения строителей знаменитого Миланского собора, чтобы возвести Боровицкую башню, перекликающуюся по формам с башней Суюмбеки в Казани, Спасские и Никольские ворота, всю стену по Васильевскому спуску.

Специально для строительства величайшей святыни русской земли – московского кремлевского Успенского собора – приглашается знаменитый архитектор и инженер из Болоньи Аристотель Фиораванте. За ним числились настоящие инженерные чудеса. Это Фиораванте передвинул в Болонье колокольню Св. Марка, выпрямил в городе Ченто покосившуюся колокольню, спроектировал и провел Пармский канал, соорудил множество замков в Миланском герцогстве. Некоторые историки с немалым основанием готовы видеть его руку и в самой планировке Московского Кремля.

Возведение кремлевской стены со стороны реки Неглинной было связано с проведением сложнейших гидротехнических работ, которые проектирует и осуществляет выдающийся итальянский инженер Алевиз Фрязин Старый. И один из его современников напишет: «Мне нигде не приходилось видеть такой слаженной работы мастеров из разных стран, такого стремления слить свое умение в общем творении». К 1538 году под наблюдением итальянского архитектора Петрока Малого вырастают, по заказу матери Ивана Грозного, великой княгини Елены Глинской, каменные стены Китай-города.

Труд архитектора был заметен для каждого, хотя нисколько не меньшую роль играли для Москвы растворявшиеся среди ее коренных жителей заморские торговые гости. Именно они создают из своих домов самую древнюю (вне Кремля) улицу – Варварку.

При Иване Грозном исключительные торговые привилегии и двор для жизни в Москве, а также для хранения товаров получают английские купцы. Грозный же выписывает из Англии врачей. В 1581 году в Кремле открывается первая аптека, организованная английскими специалистами, которые доставляют в Московское государство первую партию заморских лекарств, в том числе камфору, опий, александрийский лист. Они участвуют в работе только что созданного Аптекарского приказа.

Доступ в Московское государство для иноземцев в XVII веке был одновременно простым и очень сложным. Для того чтобы пересечь русскую границу, следовало обратиться с соответствующим прошением в Посольский приказ и представить определенные свидетельства о своей профессии или наличном капитале. Такими документами являлись дипломы лишь некоторых, признаваемых именно в России, западноевропейских университетов, а для купцов поручительства двух русских торговцев, которые собственным имуществом гарантировали порядочность рекомендуемого лица.

На протяжении нескольких месяцев – обычно двух-трех – Посольский приказ рассматривал челобитную и выяснял, испытывает ли государство потребность именно в таком специалисте. В Московском государстве особенно ценились инженеры всех профилей, фортификаторы, строители, врачи, конечно, состоятельные купцы и музыканты-инструменталисты. В документах Посольского приказа, начавшего свою деятельность сразу после избрания на престол Михаила Романова, под первым номером числится дело о разрешении приехать в Москву трубачу Герману Рулю. Насколько успешным было подобное регулирование приезда в Московское государство специалистов, можно судить по нескольким примерам. Первая городская перепись 1620 года фиксирует единственного в Москве лекаря – иноземца Олферия Олферьева, которого можно назвать городским и общедоступным врачом. Но спустя каких-нибудь 18 лет (перепись 1638 года) лекари появляются на многих улицах Москвы, и все с собственными дворами, иначе говоря, обосновавшиеся на долгое житье. К 1660 году они уже рассеяны по всему городу, в том числе и доктора – звание, которым отмечалась высшая ступень медицинских знаний, причем половину лекарей составляли русские специалисты.

И это свидетельствует о прямой связи с процессами, происходившими во всей Европе, будь то Франция, Голландия или Англия. Именно в эти десятилетия анатомия и физиология становятся предметом всеобщего увлечения. Имена врачей начинают соперничать по своей популярности с именами государственных деятелей, а собрания анатомических препаратов составляют основу первых публичных музеев.

В Москве стремительно растет число ученых медиков и уменьшается число знахарей и травщиков. Ширится Аптекарская палата, где лекарства составлялись под «досмотром» врачей. Целый аптечный городок можно и сегодня увидеть на углу Воздвиженки и Ваганьковского переулка, за дворцовым зданием Музея истории и теории архитектуры.

По стремительному росту численности с врачами могли соперничать мастера печатного книжного дела. За те же 18 лет, прошедшие после первой переписи, их число увеличивается без малого в 7 раз. И косвенное свидетельство уважения к специальности – земли под дворы отводятся им не где-нибудь, а рядом с московской знатью и именитыми иностранцами, в устье Яузы.

Москва привлекала иноземцев не только исключительно высокими заработками. В условиях существовавших в Западной Европе религиозных гонений русскую столицу отличала веротерпимость. В Московском государстве принимали представителей всех конфессий. Никто не вмешивался в дела их веры при одном, но жестко соблюдаемом условии: никто не имел права строить иных храмов, кроме православных, – приходилось обходиться молельными домами, – и проповедовать свою религию. Попытка проповеди иной веры могла повлечь за собой самое суровое наказание вплоть до сожжения в деревянном срубе.

Зато принятие иноверцами православия всячески поощрялось государством. Его отмечали большими денежными «дачами», для специалистов – предоставлением в Москве двора, земли и во всех случаях – существенным продвижением по службе. Хорошие специалисты могли рассчитывать на то, что будут занесены в дворянские списки.

Тем более поощрялись браки с москвичками, что, по мнению Посольского приказа, гарантировало закрепление иноземца в Московском государстве. Существовало убеждение, что женщины со своей родиной не расстаются никогда.

К середине XVII века население Москвы достигает 200 тысяч человек (учитывались только мужчины), из которых 28 тысяч составляют иностранцы. Ставшее хрестоматийным представление об их изоляции в Немецкой слободе не соответствует действительности. Никто не препятствовал иноземцам селиться в любом районе города, не считая семи собственно иноземных слобод, которые располагались между Тверской-Ямской и Малой Дмитровкой, у Яузских ворот, у Калужских ворот, у Воронцова поля, на месте нынешних четырех Мещанских улиц (район проспекта Мира). Общеизвестная же Немецкая слобода на Кокуе полностью выгорела в 1611 году и стала восстанавливаться лишь во второй половине столетия. Причем земли в ней раздавались военнослужащим в зависимости от чина. Когда священники приходских церквей в районе Маросейки начали жаловаться властям на полное запустение своих храмов, поскольку округу плотно заселили иноземцы, в результате чего приходы лишились прихожан, ответа не последовало.

Железного занавеса между Московским государством и Западной Европой не существовало никогда, как не существовало его между Москвой и европейскими столицами. И в этом отношении очень показателен указ царя Алексея Михайловича, предписывавший воеводам на местах помогать каждому, кто «похочет ехать» в чужие страны для торговли или учения, потому что от таких поездок может быть государству Российскому «только честь и прибыток».

Если иноземец получал разрешение поселиться в Московском государстве, его пребывание здесь не ограничивалось никакими сроками. С него не требовали принимать подданство, но находиться «на государевой службе» или заниматься торговым делом, дабы «без толку хлеба не есть и людей безделием не прельщать».

С хорошими мастерами расставались неохотно и применяли все средства, вплоть до прямой силы, чтобы удержать. Но, как правило, по истечении соответствующего контракта иноземец беспрепятственно уезжал со всем нажитым скарбом и получив «честный расчет». Особенно живым было передвижение музыкантов, которые привозили из-за рубежа новинки в смысле впервые появляющихся инструментов, вроде гобоя, валторны, флейты-траверз, разнородных литавр и музыкальных сочинении, это была своеобразная, но очень развитая система гастролей. Потребность в современной музыке испытывал не только царский двор, но и москвичи-горожане. Достаточно сказать, что каждый сотый статистический москвич был «городовым музыкантом», т. е. жил за счет заработков от городского населения.

Привилегированную касту составляли музыканты-органисты. Орган был любимым, хотя и преследуемым церковью инструментов, начиная еще с XVI века. В постановлениях состоявшегося при Грозном так называемого Стоглавого собора специально запрещалось использовать на народных гуляниях и праздниках органы. Тем не менее запреты оказывались бессильными, и в знаменитой свадьбе шута Шанского в первые годы правления Петра I участвовало 27 органов.

Эта московская традиция свободной жизни иностранцев сохраняется и в последующих столетиях. Не случайно, по словам одного из шведских специалистов, побывавших в древней столице в конце XIX века, «Москва – единственная европейская столица, где чужестранец чувствует себя с первого дня дома. Может быть, это происходит потому, что Москва ощущает себя мегаполисом всей планеты. Удивительно, но это так».

Донской монастырь

Это было военное чудо, спасшее Москву, точнее – все Московское государство. Бегство татар из-под столицы в июле 1591 года. И в память о чуде – решение царя Федора Иоанновича заложить Донской монастырь и строить его «не жалеючи сил». Впрочем, исходило такое решение, само собой разумеется, не от государя – от действительного правителя России, Бориса Годунова.

Москва. Донской монастырь. Старый собор

Во внешней политике России его правительство со дня вступления на престол Федора Иоанновича продолжало внешнеполитический курс Ивана Грозного. Правда, сначала активные действия в Прибалтике не велись – существовала слишком реальная опасность союза Польши и Швеции. Но коль скоро Польша, начав войну с турками, от подобной коалиции уклонилась, московское правительство нанесло удар Швеции. Речь шла о том, чтобы вернуть Московскому государству захваченные шведами земли и прежде всего возродить «Нарвское мореплавание». Номинально во главе русского войска был поставлен сам Федор, которого поддерживала и сопровождала в походе от Москвы до Новгорода царица Ирина. Борис Годунов нуждался в таком одинаково верном и неутомимом союзнике – родной сестре.

В январе 1590 года русские полки заняли Ям, Копорье и двинулись к Нарве. Под Нарвой воевода князь Дмитрий Хворостинин наголову разбил выступившие ему навстречу шведские отряды, но дальше… Дальше руководство решил взять на себя Борис Годунов в расчете на скорую победу. Совершенно неопытный в военном деле, к тому же склонный скорее к переговорам, чем к решительным действиям, он не стал «норовить немцам», как его подозревали в том современники. Роковая ошибка царского шурина заключалась в том, что он распорядился сосредоточить артиллерийский огонь на крепостных стенах в надежде пробить в них брешь, «а не по башням и по отводным боем бити не давал». Башенная артиллерия противника смогла в результате нанести штурмующим огромные потери.

Девятнадцатого февраля начался главный штурм. Казалось, победа русских была предрешена, хотя бы из-за громадного численного перевеса. Атака крепости началась сразу в семи местах. В главный пролом устремилось сразу пять тысяч человек, из них тысяча казаков и две тысячи опытнейших стрельцов. Тем не менее шведскому гарнизону удалось отразить этот натиск. Русские стали готовиться подтянуть новые силы. У гарнизона же подобной возможности не существовало, и его командование стало просить мира, не дожидаясь вторичного натиска.

Но для победы московского войска был необходим именно такой второй и как можно более стремительный натиск. Годунов предпочел путь переговоров со шведами, которые те вполне сознательно затягивали. Между тем зима подходила к концу. Поверх льда на реке Нарове стали появляться трещины. Река могла разъединить силы русского войска, располагавшегося по обоим ее берегам. Но даже тогда Борис Годунов предпочел атаке приказ своим представителям «съехатца» (со шведами) и «покачати их (поуговаривать. – Н.М.) про Ругодив» и при любых обстоятельствах заключить мир на условиях… противника. Победа стала невозможной.

Под стенами Нарвы заключается перемирие, согласно которому шведы освобождают захваченные ими ранее крепости Иван-город и Копорье. Россия возвращает себе морское побережье между Наровой и Невой, вот только восстановить «Нарвское мореплавание» не удается: порт Нарва остается у противника. Осуществленная военная кампания оказывается бессмысленной.

К тому же шведский король Юхан III стал немедленно готовиться к реваншу. Не получив поддержки Польши – Речи Посполитой, он заключает союз с Крымским ханством. Швеция проводит крупнейшую со времени Ливонской войны мобилизацию. К 1591 году на русской границе она сосредоточивает до восемнадцати тысяч солдат. Со своей стороны Крымское ханство, располагавшее поддержкой турок – Оттоманской империи, бросает в наступление до ста тысяч всадников. К крымцам присоединяется Малая ногайская орда. За ханом Казы-Гиреем следуют также отряды из турецких крепостей Очаков и Белгород, янычары и турецкая артиллерия.

Целью вторжения была Москва: слишком большие возможности открывал ее захват и перед Крымом, и перед Турцией, которые могли непомерно расширить свое влияние в Восточной Европе.

Между тем принимаемые Борисом Годуновым решения все более осложняли положение московских войск. Правительство не решается на попытку остановить неприятеля на берегах Оки и отводит полки от пограничных укреплений к столице. Утром 4 июля 1591 года неприятельское войско по Серпуховской дороге вышло к Москве и заняло Котлы. Русские полки расположились под Даниловым монастырем в подвижном укреплении, так называемом «гуляй-городе». Днем произошел первый, как бы пробный бой, а ночью случилось невероятное – татары в панике начали отступление.

Почему? Историки до сих пор не имеют однозначного ответа. Официальная версия, высказанная «Государевым разрядом 1598 года», сводилась к тому, что, когда хан подступил к «гуляй-городу», русские воеводы с ним «бились весь день с утра и до вечера». Под покровом же ночи Борис Годунов вывел из «гуляй-города» запасные полки и артиллерию, подойдя к татарскому стану вплотную, обстрелял Казы-Гирея и тем вынудил к бегству.

Между тем ни очевидцы, ни участники этих событий подобной версии не подтверждают. Дьяк Иван Тимофеев, служивший в Пушкарском приказе, категорически утверждает, что никакой ночной атаки не было. Татар среди ночи испугала сильнейшая артиллерийская канонада. О том же говорят и московские летописи.

Существует и еще один источник – ранние записи Разрядного приказа, еще не прошедшие редактирования в царской канцелярии. В их изложении все выглядит совсем иначе. Дневной бой ни значительным, ни кровопролитным не был. Казы-Гирей направил к «государеву обозу» сыновей, сам же «на прямое дело не пошел и полков своих не объявил». Чтобы «травиться» с татарами, воеводы послали из «гуляй-города» всего лишь конные сотни. Отдельные стычки длились весь день, но ни к чему серьезному привести не могли.

Вечером хан отступил к Коломенскому и распорядился разбить лагерь по обеим сторонам Москвы-реки. Царские же воеводы «стояли в обозе готовы, а из обозу в то время вон не выходили». В крупных ночных операциях смысла не было прежде всего потому, что осуществлять командование артиллерией и перемещением войск не представлялось возможным. Но дальше произошло настоящее чудо.

Глубокой ночью в «гуляй-городе» поднялся «великий всполох». Спавшие подле орудий пушкари по тревоге заняли свои места и открыли огонь. Вслед за их легкими пушками стали палить тяжелые орудия, установленные на стенах Москвы. Страшный грохот сотрясал землю. Вспышки выстрелов осветили всю округу, и одновременно ее окутали клубы дыма. Не понимавшие случившегося воеводы выслали дворянские сотни к Коломенскому, чтобы разобраться в обстановке. Со своей стороны, татары, ничего не понимавшие в происходящем, увидели русских всадников и обратились в бегство, которому Казы-Гирей при всем желании не сумел противостоять. Слишком свежа была память о страшной ночной сече под Москвой в 1572 году.

Татары, не обращая внимания на свое командование, бежали к Оке, где их могли бы остановить воеводы на окских бродах. Но и тут проявилась нерешительность годуновского правительства. За беглецами было отправлено всего несколько дворянских голов с сотнями. Это они разгромили татарские арьергарды, взяв в плен то ли четыреста, то ли, как утверждают официальные источники, тысячу человек. Немало неприятелей погибло при переправах через Оку. Утонул и возок, в котором спасался бегством сам Казы-Гирей. Пути отступления орды были усеяны награбленным добром. Хан вернулся в Бахчисарай ночью в простой телеге.

Заслуги Бориса Годунова в произошедшем чуде не было никакой. Но тем не менее на торжественном пиру в Кремле по случаю победы Федор Иоаннович снял с себя и надел на шурина золотую цепь. Среди множества наград Борис, которого чествовали как великого полководца, получил золотой сосуд, захваченный в ставке Мамая после Куликовской битвы, шубу с царского плеча и многие земельные владения. Но бесчисленные награды шурина не могли ввести в заблуждение современников, которые писали, что Борис Годунов «во бранех же неискусен бысть» и «оружиносию же неискусен бысть». Тем не менее закладка Донского монастыря как бы окончательно утверждала представление о великой победе. Место для монастыря было определено там, где стояли русские полки и где в особо устроенной палатке-церкви находилась в те дни икона Донской Божией Матери, которая была с Дмитрием Донским на Куликовом поле. Несомненно, принималась в расчет и необходимость дополнить именно с этого направления оборонное кольцо сторожей города. Сегодня она хранится в Третьяковской галерее – икона, окутанная множеством легенд и написанная знаменитым византийским мастером Феофаном Греком.

Известно, что расписал Феофан Грек около сорока церквей. До приезда в Московское государство работал в Галате – генуэзском квартале Константинополя и Халкидоне, по другую сторону бухты Золотой Рог. Ему довелось работать и в Кафе – генуэзской колонии в Крыму, после чего в 1370-х годах мастер оказался в Новгороде Великом, где расписал церковь Спаса на Ильине улице. Заказы приводят его затем в Нижний Новгород и далее в Коломну. В 1390-х годах он работает в Московском Кремле. Троицкая летопись свидетельствует, что в 1395 году «Феофан иконник, гречин философ, да Семен Черный и ученики их» расписывают здесь церковь Рождества Богородицы. В 1399 году «гречин философ» с учениками расписывает фресками Архангельский собор, а в 1405-м вместе со старцем Прохором с Городца и чернецом Андреем Рублевым работает в Благовещенском соборе, где сохранились до наших дней деисусный и праздничный чины иконостаса.

Обо всех этих обстоятельствах своей жизни рассказывает и сам мастер в своих письмах к Епифанию Премудрому и Кириллу Белозерскому. Едва ли не первый среди иконописцев Феофан Грек обращается и к светской живописи. Им было написано изображение Москвы «в камене стене» для князя Серпуховского Владимира Андреевича Храброго в его хоромах в Серпухове и украшен терем великого князя «незнаемою подписию и страннолепною» в Москве. Сохранились, хотя и в повторении, рисунки Феофана Грека, изображающие константинопольскую Софию.

Богоматерь Донская была написана для Успенского собора в Коломне и оттуда в XVI веке перенесена в Благовещенский собор Московского Кремля. Время ее создания – 1392 год, поэтому легендой остается и то, что она была на Куликовом поле, и то, что подарили ее перед сражением великому князю Московскому донские казаки. Достоверно известно, что еще в Коломне перед образом молился Иван Грозный, отправляясь в Казанский поход. В 1687 и 689 годах икону брал с собой в Крымские походы фаворит правительницы царевны Софьи В. В. Голицын.

Так случается не часто, но внутри Донского монастыря в 1894 году между Большим и Малым соборами Донской Божией Матери был установлен четырехгранный обелиск, на котором изложена вся история монастыря. Старейший его храм – иначе Старый собор – возведен в 1591–1593 годах. Одноглавый, бесстолпный, с крестовым сводом, он очень прост по декоративной обработке, и хотя в ней угадываются итальянские приемы, последние очень упрощены московскими строителями. В предреволюционные годы Старый собор служил трапезной. В конце XVII века к нему были пристроены два придела, соединенные с храмом-трапезной двумя столбами. Тогда же появилась и шатровая колокольня.

Настоящее внимание царского двора Донской монастырь приобретает только в годы правления царевны Софьи. С 1686 года начинают сооружаться каменные стены с двенадцатью башнями, которые будут закончены только в 1711 году.

Это вклад дьяка Якова Аверкиева Кириллова, ведавшего лекарственным делом. Его палаты и двор, один из интереснейших памятников древнерусской архитектуры конца XVII века, поныне украшают Берсеневскую набережную, рядом с бывшим Домом правительства.

Монастырские стены выполнены в стиле так называемого московского барокко с характерными декоративными приемами, свидетельствующими о малороссийских веяниях. Особенно замысловатыми оказались завершения башен.

Так до конца не разгадана загадка Большого собора, построенного в 1684–1698 годах по обету старшей сводной сестры Петра I царевны Екатерины Алексеевны. Вообще стесненные в средствах царевны редко решались на подобные траты, к тому же остается неизвестной и причина обета. Всегда интересовавшаяся архитектурой, особенно заботившаяся о внутренней отделке своих покоев в теремах, царевна Екатерина Алексеевна успевала подумать и о своих помещениях в Новодевичьем монастыре и – едва ли не главное для ее благополучия – никогда не раздражала Петра. Петр ни в чем не ограничивал старшую сестру, ни в чем ее не подозревал, охотно допускал ее жить в Петербурге.

В плане Большой собор имеет форму креста, середину которого представляет квадрат, а концы – апсиды. Благодаря такому решению зодчий получил возможность поместить четыре главы храма крестообразно, по сторонам света, что тоже свидетельствует о малороссийском влиянии. Из этих пяти глав, которыми увенчан собор, вызолочена только центральная, тогда как остальные покрыты ярью с медными позолоченными звездами.

В 1717 году собор был окружен крытой галереей со сводами и широкими двойными окнами. Впечатление монументальности храма в интерьере подчеркивается превосходным шестиярусным иконостасом конца XVII века, русской работы. Внутренняя роспись выполнена в 1782–1785 годах живописцем Антонио Клаудо по эскизам архитектора В. И. Баженова.

По окончании стены над северными воротами сооружается церковь Тихвинской Божией Матери, предположительно архитектором И. П. Зарудным (1713–1714), а с вступлением на престол Анны Иоанновны – колокольня над западными воротами (1730–1753), создание которой связывается с именами архитекторов Доменико Трезини, строителя Петропавловской крепости и одноименного собора в ней в Петербурге, И. И. Шеделя, известного по работам в Александро-Невской лавре, и московского зодчего А. П. Евлашева. Незадолго до Отечественной войны 1812 года в Донском монастыре строится церковь Архангела Михаила (1806–1809), служившая усыпальницей князей Голицыных, выдержанная в стиле классицизма.

Одним из знаменательных событий в истории обители становится Чумной бунт 1771 года, когда разъяренная толпа убила прятавшегося от нее на хорах Большого собора епископа Амвросия. Все началось с площади у Варварских ворот Китай-город, где висела икона Боголюбской Божией Матери. Во время бушевавшей эпидемии, ежедневно уносившей сотни жизней, священнослужители спустили икону и ежечасно служили около нее молебны, причем верующие толпами прикладывались к святыне. Один из образованнейших людей своего времени, епископ Московский Амвросий (в миру Зертис-Каменский), богослов и духовный писатель, распорядился снова поднять икону, за что и подвергся нападкам народа. Его тело было растерзано (прах епископа покоится в Старом соборе). В память же избавления Москвы от чумы, в котором принял участие специально присланный императрицей Екатериной II Григорий Орлов, установился обычай ежегодно 15 июня служить перед иконой благодарственные ночные молебны.

В 1812 году монастырь подвергся разграблению наполеоновскими войсками, но все его постройки уцелели, а наиболее ценное имущество заблаговременно вывезено в Вологду.

Петр I и бокс

Эту подробность сохраняли расходные книги магистрата города Гданьска за февраль – март 1716 года (ПНР).

В Северной войне Гданьск предпочел союз со шведами. Шведы проиграли. Городу предстояла расплата с победителями – Россией, Петром I. Переговоры о «кондициях» мирного договора и контрибуции Петр собирался вести сам. Гданьск лежал на пути его второй поездки по странам Западной Европы. Здесь должны были состояться свадьба старшей царской племянницы, Екатерины Иоанновны, с герцогом Мекленбургским – земли Мекленбурга находились в непосредственном соседстве с балтийскими берегами, и брак русской царевны закреплял благоприятную для России политическую ситуацию на Балтике, – и под благовидным предлогом семейного торжества встреча с польским королем курфюрстом Саксонским Августом II Сильным.

«Походный юрнал» Петра отмечает, что за 18 дней царский поезд проделывает путь Петербург – Ларва – Дерпт – Рига – Митава – Либава – Мемель – Кенигсберг – Гданьск. Можно было много быстрее, но Петр хотел осмотреть все возможные фортификационные сооружения, проверить действия следовавшего за ним по морю русского военного флота. Он не изменяет своим обычным интересам и в Гданьске.

Подробнейшим образом осматриваются городские укрепления, новооборудованный цейхгауз – арсенал, верфи, гимназия, городская библиотека, невиданных размеров водяная мельница. Петр успевает побывать и в городской бане, и в тюрьме, и в Мариацком соборе с его прославленным алтарем кисти Ганса Мемлинга «Страшный суд».

Но город, со своей стороны, хотел почтить высокого гостя, произвести на него возможно более сильное впечатление. В расходы магистрата заносятся суммы, потраченные на пышнейший фейерверк. На центральных площадях пускаются фонтаны вина, а на площади Рынка для народа выставляется целиком зажаренный бык, начиненный дичью и птицей. Центром же празднества становится большой специально сооруженный деревянный театр. Здесь гданьчане показали Петру старинное игрище – состязание мясников на приз гуся, пляски матросов и… схватки боксеров.

Да, справочники утверждают, что начало боксу было положено в Англии в 1719 году неким Фейггом и что, помимо английского, пользовался известностью также так называемый французский бокс, допускавший удары ногами и головой. Однако записи гданьского магистрата не оставляют сомнений: Петру и его гостям было показано несколько схваток именно английского, то есть наиболее близкого к современному нам бокса, который продемонстрировали те же моряки.

Понравился ли этот вид спорта русским зрителям, судить трудно. Скорее всего, нет, потому что никаких похвальных отзывов современников не появилось, промолчал и «Походный юрнал», а главное, Петр не сделал такой характерной для него попытки обучиться еще одному новому умению. А вот бокс, оказывается, уже давно существовал – в Немецкой слободе он назывался «дракой в рукавицах», по выражению стрельцов, наблюдавших за англичанами.

Лосинка

Только к IX веку нашей эры заселили московские земли пришедшие с юга славянские племена – вятичи и кривичи, вытеснили своих финно-угорских предшественников. Родоначальником вятичей, которые к XI столетию освоили весь бассейн Москвы-реки, наша древнейшая летописная история – «Повесть временных лет» называет легендарного племенного вождя Вятко. И входили вятичи в состав Древнерусского государства со столицей в Киеве.

Следы вятичей остались почти на границе Лосиноостровской, на берегу Яузы. Это курган, или иначе сельское кладбище, которых в общей сложности обнаружено на территории Москвы около семидесяти. Ранее вятичи имели обычай сжигать умерших.

В погребениях удалось обнаружить остатки льняных и шерстяных тканей местного производства и привозных шелковых, кожаную обувь, предметы христианского культа – кресты и образки. Занимались здесь вятичи пашенным земледелием, сеяли пшеницу, теперь уже и рожь, горох. На огородах возделывали реку, тыкву, капусту, лук, чеснок, пряности вроде чеснока, укропа, мяты, аниса. В садах растили яблони, вишни, сливы.

Были местные жители отменными охотниками – в лесах не переводились пушные звери. Меха служили разменной монетой при торговле, особенно с иностранцами. Важным промыслом было бортничество – сбор меда и воска диких пчел из дупел деревьев.

Но те же дремучие леса, которые щедро кормили местных жителей, жителям других областей представлялись недоступными и попросту опасными. Из Киева в Ростов Великий и Суздаль из Киева старались добираться через Смоленск и верховья Волги, вятичских лесов избегали. Великий князь Киевский Владимир Мономах, все же решившийся их пересечь на пути из Киева в Ростов, считал свой поступок едва ли не подвигом. Каким был тот древний дремучий лес, сегодня позволяет нам составить себе представление Лосиноостровский заповедник, особенно тот его уголок, в 6 километрах от Лосиноостровской, где расположено охотничье хозяйство и успешно разводятся пятнистые олени. Недаром он получил название «Подмосковной тайги».

Владимир Мономах ехал нашими местами, чтобы заложить близ древнего Суздаля новый город – Владимир. По этой же дороге его младший сын, князь Юрий Владимирович Долгорукий, направится в Москву, чтобы распорядиться обнести ее новыми укреплениями, построить «град Москву». Путь его лежал по нынешнему Ярославскому шоссе и дальше по проспекту Мира и Сретенке. Это была едва ли не главная дорога вятичских земель, потому что только по ней можно было попасть и во вновь отстроенный Владимир, и в Суздаль, и в Ростов Великий, и в Переславль-Залесский. С середины XIV века потянулись богомольцы и обозы и к новому монастырю – величайшей русской святыне – как его называли, Троице-Сергиеву монастырю.

Когда-то преобладали на этом направлении непроходимые еловые и сосновые леса, тянувшиеся до самого Владимира. Но все равно местность оставалась заболоченной, пересеченной множеством ручьев и речушек. Что говорить, если на одной территории Москвы было их больше 120, теперь в подавляющем большинстве своем или засыпанных, или взятых в подземные трубы.

Но для тех же вятичей каждая речушка была средством сообщения. По ней, минуя бурелом и лесные завалы, можно было пробираться от селения к селению и летом – на суденышке, и зимой – по льду.

Тем большее значение приобрели водные пути, когда стала развиваться Москва – центр, через который пролегали торговые пути во все стороны света. Не обойтись здесь было без волоков. Так называли водораздельные участки между верховьями двух рек, по которым можно было перетаскивать – проволакивать суда по земле из одного речного бассейна в другой. Вблизи Москвы таких волоков было несколько. Волок с реки Ламы в Озерну и Рузу, а затем в Москву-реку соединял столицу с Волгой. На этом волоке возник город Волоколамск.

Совершенно исключительное значение имел путь из Москвы-реки по Яузе в Клязьмы, к Владимиру. Волок начинался в верховьях Яузы, при впадении в нее речки Работни, где стоит сейчас город Мытищи. Не случайно и это название. Волоки, где суда полностью разгружались, были наиболее удобными для сбора пошлин с товаров – мыта.

Но с течением времени особенно развиваются сухопутные дороги. К концу XIV века, после Куликовской битвы, Москва превращается в крупнейший русский торговый и ремесленный центр, с богатейшим торгом и стремительно разрастающимся посадом. Дороги, соединяющие Москву с удельными княжествами, со времени становятся главными городскими улицами: Тверская – на Тверь, Дмитровка – на Дмитров, Серпуховская – на Серпухов и т. д. Уже к этому времени было известно 12 дорог, веером расходящихся от Москвы.

Куликово поле показало татаро-монгольским ордам русскую силу. Показало оно и самим русским удельным князьям, что сила их в единении. Но уже спустя год после Мамаева побоища орда захватила и разграбила Москву. А когда направился на русскую столицу Тамерлан, решено было обратиться за помощью к величайшей русской святыне – образу Владимирской Божьей Матери. В 1395 году образ принесли из Владимира, мимо будущей Лосиноостровской, в столицу. Память об этом событии поныне живет в названиях московских улиц. Место, где москвичи встречали святыню, получило название Сретенки – встречи. Так первоначально стала называться не только нынешняя Сретенка, но и Большая Лубянка, и Никольская – вплоть до Никольских ворот Кремля, куда принесли Владимирскую Божью Матерь и установили в Успенском соборе.

Росла Москва, разрастались окружавшие ее деревни и села, но леса под Мытищами оставались нетронутыми. Уже правнук Дмитрия Донского Иван III любил выезжать сюда на охоту. Предпочитал многим другим местам нынешний Лосиный остров и сын Ивана III от греческой принцессы Софьи-Зои Палеолог – Василий III. Так установилось в обиходе великокняжеского двора, что по осени направлялся князь с супругой и свитой на богомолье, а между делом и на охоту. Путь всегда лежал на север, в направлении Троице-Сергиева монастыря и дальше, к Александровой слободе. Слободу заложил Василий III как место своего отдыха во время осенней охоты.

Но что примечательно – берегли великие князья подмосковный уголок, заботились, чтобы не уменьшались в нем запасы зверя и дичи. С тем Иван Грозный, первенец Василия III, объявил земли Лосиноостровской заповедными. И это во второй половине XVI столетия!

Объявить леса заповедными было делом не простым. Одного слова царского указа представлялось недостаточным. Для этого следовало, чтобы священник в полном облачении, в окружении клира, с хоругвями обошел нужный участок. При этом певчие и собиравшиеся толпы молящихся пели «Слава вышних Богу», и только потом священнослужитель «заповедал» не трогать леса, не охотиться в нем, тем более не производить порубку. Выходит, Ивану Грозному обязаны потомки сохранением Лосиноостровского заповедника.

Бережное отношение к подмосковной фауне вообще характерно и в последующие годы уже для московских царей. Известен «Зверинец» в Измайлове, которым занимался отец Петра I, царь Алексей Михайлович. Славился и царский «Зверинец» на месте нынешнего зоопарка, основанный старшим братом Петра I – царем Федором Алексеевичем. Во все «Зверинцы» и заповедные леса завозились самые разнообразные звери, в том числе и заморские, которых доставляли приезжавшие в Московское государство иностранные послы. Были среди подарков слоны, львы, тигры, барсы, всяческие хищники и диковинные, как тогда говорили, птицы. Русские хозяева рассуждали, что от всякой попытки обогатить животный мир Подмосковья «ино Русской земле может быть прибыль». Также бережно – «счетом» велась и царская охота. Тем более строго-настрого было запрещено убивать самок, детенышей.

«Ино что детям своим и внукам, оставим», рассуждали наши предки.

Ярославское шоссе, называвшееся Троицкой дорогой, всегда отличалось исключительной оживленностью. Знаменитый путешественник и живописец, голландец Корнелис де Брюин, направлявшийся в столицу из Архангельска в канун 1701 года, с изумлением писал, что череда саней с поклажей, проезжавших ему навстречу, не прерывалась ни днем ни ночью. Русские и иностранные купцы спешили со своими товарами, хлебом, всяческого рода съестными припасами. А скольких исторических личностей перевидала проходящая рядом с Лосиноостровской дорога! В 1612 году это спешившее к столице народное ополчение во главе с Мининым и Пожарским. В 1613 году – избранный на царство первый из Романовых царь Михаил Федорович с пышнейшей свитой. В 1689 году мчался к Троице молодой Петр I, спасавшийся от сестры-правительницы царевны Софьи Алексеевны. Все цари проходили здесь на богомолье и обязательно пешком, почему по всей дороге до монастыря выросли так называемые путевые дворцы. В них можно было передохнуть и провести ночь. Такой дворец стоял и в соседнем с Лосиноостровской Тайнинском.

Значительно изменилась роль Троицкой дороги, да и уклад жизни всей окружающей местности, после проведения в 1860-х годах Северной железной дороги. Впрочем, судьбы Лосиноостровских земель при этом не изменились. Они по-прежнему оставались заповедными и потому стали для русской художественной школы, а точнее – для школы московской настоящей зеленой академией.

Все началось с класса пейзажной живописи, который начинает с 1850-х годов вести в Московском училище живописи, ваяния и зодчества замечательный русский пейзажист Алексей Саврасов. В отличие от Петербургской императорской академии художеств Московское училище было предназначено для беднейших слоев населения России. В нем не требовалось от поступавших ни определенного образовательного ценза, ни даже сколько-нибудь приличной одежды. Каждый одевался как мог, многие питались одним чаем с ситным, ночевали, прячась от сторожей, в самом здании училища, на углу Мясницкой и Юшкова переулка. Так долгое время пришлось перебиваться будущему знаменитому пейзажисту Левитану. И вместе с тем это было, по выражению самих воспитанников, «свободнейшее учебное заведение во всей России».

Но даже в этих условиях класс пейзажной живописи, которым начал руководить 26-летний Саврасов, обращал на себя внимание свободой и увлеченностью учащихся. Саврасов проводил в классе целые дни, независимо от расписания, и при каждом удобном случае заставлял своих питомцев отправляться работать на натуре. Обычно это были сравнительно недалекие Сокольники, куда ходила конка, но куда добирались юные пейзажисты непременно пешком, чтобы сэкономить единственный имевшийся в кармане пятак. Поэтому столько раз Сокольники появляются на полотнах художников, начиная с картины Левитана «Осенний день. Сокольники».

Когда же снег сходил и дороги подсыхали, Саврасов отправлял своих питомцев в дальнюю дорогу – к нынешней Лосиноостровской, говоря, что нигде кроме не найдут они такого благоуханного леса, такой лесной тишины и жизни природы. «Потом там появилась железнодорожная станция, – вспоминал один из учеников Саврасова, Константин Коровин, – а при нас поезда со свистом проносились мимо. А мы, по пояс в разнотравье, папоротниках, отыскивали местечко для работы и забывали обо всем, кроме необходимости экономить краски. Писали аккуратно, берегли каждый мазок, чтобы и на следующий этюд хватило. Главное было чувство передать то, от чего теплело в груди и слезы набегали. Между собой толковали, что дешевле тратить: масло или краски. Обед оставляли до дома. За работой и голод донимать переставал. Мы с Левитаном очень тому удивлялись».

Но и уже известным художником, успешно выступив театральным декоратором в Русской частной опере Саввы Мамонтова, Константин Коровин испытывает те же лишения. В то время как его сверстники разъезжают по самым прославленным уголкам Западной Европы, Константин Коровин вынужден оставаться в Москве даже на летнее время и тогда выбирает для работы знакомые места. Он селится на окраине Медведкова и каждый день направляется к будущей Лосиноостровской. «Я даже не знаю, на что купить красок, – записывает он в записной книжке 1892 года. – А я доныне доброе имел спеть людям – песню о природе красоты». «Только искусство делает человека человеком», – отзывается он через несколько страниц.

Сегодня образы, вдохновленные лосиноостровскими местами, разбросаны по крупнейшим музеям России. Едва ли не интереснейший из них «Лосиный остров в Сокольниках», хранящаяся в Третьяковской галерее картина Саврасова, за которую художник получил в 1870 году I премию Московского Общества любителей художеств, и этюд к ней. В тех же местах написана саврасовская картина «Дорога в лесу» 1871 года, которая находится в Русском музее, тогда как этюд к ней в Третьяковской галерее. К этому можно прибавить многочисленные этюды и зарисовки Левитана, Константина Коровина, десятков других выучеников Московского училища.

Незадолго до своей кончины в 1898 году художница Елена Поленова напишет: «Всегда с особым чувством проезжаю станцию с длинным названием Лосиноостровская. Как-то стало принятым спешить в Абрамцево, а вот если писать лес для сказок, пожалуй, стоило бы остановиться на Лосином. Есть в нем что-то таинственное, которое не разрушают даже первые строящиеся здесь дома. Плотники суетятся, подводы едут…»

К. А. Коровин. Эскиз декорации к опере «Садко»

Лосиноостровская возникает как дачный подмосковный поселок. Само понятие Лосиного острова означало в обиходе старого русского языка бугор, сухое место среди топей. К острову в таком смысле относилась собственно правая (от Москвы и от железнодорожной линии) часть поселка, расположенная на песчаном грунте. Левая была более низкой, глинистой и сыроватой. Но именно с этой стороны селятся одни из первых застройщиков Лосиноостровской московские банкиры Джамагаровы.

Банкирский дом Джамагаровых возник еще в 1874 году и пользовался вполне заслуженным доверием биржевиков и промышленников. Им руководили братья – коммерции советник Иван, потомственные почетные граждане Николай и Александр Исааковичи, а в его состав входили Афанасий Исаакович, Исаак Исаакович и сын Николая – Степан Николаевич. Помещался Банкирский дом в собственном доме на Кузнецком мосту (№ 6). Там же находилось и родовое гнездо Джамагаровых (№ 12). В столице братья были известны своим деятельным участием в благотворительности.

Так, Иван Исаакович входил в Благотворительный тюремный комитет, имевший своей целью обеспечивать материально освободившихся после отбытия наказания заключенных, их семьи.

Отдельно комитет заботился о тех, кто оказался в долговой яме, не будучи в состоянии выплатить свои долги.

Благотворительные взносы И. И. Джамагарова оказались так значительны, что он избран пожизненным членом комитета. Его племянник Степан Николаевич берет на себя обязанности директора Яузского отделения Московского совета детских приютов. И оба они заботятся о том, чтобы их подопечные могли на летние месяцы уезжать в Лосиноостровскую. Джамагаровы углубляют и расширяют старый пруд в рождающемся поселке и поддерживают вскоре возникшее Общество благоустройства «Джамагаровки», которое представляет Вера Ильинична Забизовская. О детском досуге летом заботится жена И. И. Джамагарова – Екатерина Власьевна.

Другими «первооткрывателями» зарождающейся Лосиноостровской становится семья Гриневых.

Еще не так давно в московском обиходе существовало понятие «Гриневской крепости», как называли землю от Верхней Красносельской до линии Северной железной дороги. Когда-то здесь существовал большой пруд, давший название улицам и переулкам – Красный. Со времен Петра I Москва съезжалась сюда на Троицкое гулянье. На берегу пруда располагались владения многих соратников Петра, в том числе А. Д. Меньшикова, любимой царской сестры царевны Натальи Алексеевны.

В середине XVIII века итальянский антрепренер Локателли соорудил около Красного пруда большой деревянный театр для оперных спектаклей – москвичи с большой охотой заполняли рассчитанную на 3 тысячи мест залу, хотя исполнение шло на итальянском языке. В этом же помещении состоялся первый московский спектакль первого русского актера – ярославца Федора Волкова.

С появлением Петербургской, а затем и Северной железной дороги понадобилась земля для нужд железнодорожного хозяйства. Пруд начали постепенно засыпать. Среди приобретавших появляющуюся землю были Гриневы, семье которых вплоть до 1917 года принадлежало несколько домов в Красносельских переулках. Они же пожертвовали часть своего участка Алексеевскому монастырю для устройства кладбища. Из троих детей служившего «по судебному ведомству» Егора Ивановича Гринева Иван Егорович стал художником Московской конторы императорских театров и основал существующее поныне собрание произведений западноевропейского искусства XIV–XVII веков. Двое других – дочь Ираида и сын Василий занялись предпринимательской деятельностью и в ходе ее обратили внимание на начавшую строиться Лосиноостровскую.

Супруга старшего биржевого маклера на Московской хлебной бирже Ираида Егоровна Попова оказывается в числе первых в России женщин, занявшихся маклерским делом. Причем специализируется она не на простой недвижимости, а на продаже фабрик и заводов. Сын Поповых учится в Кадетском корпусе, дочь оканчивает Высшие женские курсы и становится врачом-акушером. И. Е. Попова не только строит в Лосиноостровской несколько огромных дач, выделявшихся искусной резьбой – резчики из Пушкина славились в этом отношении исключительным мастерством. По ее заказу архитектор планирует большие открытые террасы на первом и втором этажах. И. Е. Попова участвует значительными средствами в благоустройстве улиц и организации местной гимназии.

Василий Егорович Гринев многие годы остается старшиной и председателем Московской мещанской управы, которая располагалась в центре Москвы, в Георгиевском переулке.

В качестве выборного московского мещанского сословия он также долго входит в городскую управу. Известна широкая благотворительная деятельность Василия Егоровича. Он выступает попечителем Покровской мещанской богадельни на 1100 мест. Следит за ее обеспечением, финансовые нехватки восполняет из собственного кармана, заботится о гостинцах, которыми отмечался каждый праздник – Рождество, Пасха, двунадесятые праздники. Богадельня по организации считалась едва ли не лучшей в Москве.

Те же заботы В. Е. Гринев переносит и на Лосиноостровскую. Он участвует в летних каникулах в Лосиноостровской Городского сиротского приюта имени братьев Бахрушиных. В зимнее время приют располагался в собственном доме на 3-м Лучевом просеке, у Алексеевской водокачки. Благодаря В. Е. Гриневу сюда могут выехать Приют имени доктора Ф. П. Гааза, «доктора бедных», как его называли в Москве (зимой приют находился на Оленьем Камер-Коллежском валу), и даже Елизаветинские Алексеевские ясли. В. Е. Гринев участвует в проведении в Лосиноостровской водопровода. Кстати, принадлежащий ему дом был построен тем же архитектором, что и дом сестры, но только по другую сторону железной дороги.

В целом население постепенно образовавшегося поселка отличалось не только зажиточностью, но и живым интересом к оборудованию возможно большего круга коммунальных удобств. В результате появляется Общество благоустройства местности «Лосиноостровская», которое располагалось вблизи железнодорожной станции, в здании местной гимназии. Но правление Общества находилось в Москве, на Старобасманной улице (№ 15).

Председателем Общества в последние предреволюционные годы был Сергей Павлович Золотарев, имевший собственную дачу на участке № 112 по Станционному проезду. Товарищем председателя выступает редактор газеты «Лосиноостровский вестник» Александр Иванович Никитин, казначеем – инженер путеец Семен Гаврилович Будаков из Службы тяги Северной железной дороги. Среди членов правления Общества с Северной железной дорогой был связан и Валерий Андреевич Петровский – контролер при Службе сборов. Стоит перечислить и другие имена общественных деятелей Лосиноостровской – у их потомков могут оказаться самые неожиданные материалы по истории Лосинки. Это Алексей Иванович Котельников, Семен Петрович Митрофанов, Эдурд Эразмович Тиери, Виктор Александрвич Птицын, Сергей Николаевич Красовский.

Особого внимания заслуживает приват-доцент Московского университета по физико-математическому факультету Александр Александрович Борзов, всего лишь арендовавший дачу Носилова по Савеловскому проезду, но практически безвыездно живший в Лосинке. Он преподает математику в Практической академии коммерческих наук, которая размещалась на Покровском бульваре, является старшим помощником директора императорского Румянцевского музея (директором был князь В. Д. Голицын). В Лосиноостровской А. А. Борзов хлопочет о благоустройстве улиц – почти все они представяли проложенные в лесу просеки – и открытии большой библиотеки.

В Лосинке возникает и еще одна общественная организация – Общество благоустройства Лосиноостровского поселка торговых служащих, которое располагалось по правой стороне Троицкого шоссе. Вместе с председателем Н. А. Елецким в него входили члены правления А. П. Огурцов, К. Я. Суслин, П. П. Хорошавин, В. Н. Марков и А. И. Кольхерт.

Через 12 лет после того, как была срублена первая дача, в Лосиноостровской открывается гимназия, в 1911 году – лечебница. Закладывается основа местного музея, который в 1920-х годах будет окончательно оформлен Главнаукой как Опытно-лабораторный музей по изучению района (Осташковское шоссе, 63). К 1917 году в поселке насчитывалось более 1500 домовладений, большинство из которых было занято постоянно живущими жильцами. На летний сезон выделялась лишь небольшая часть площади для дачников, особенно дороживших целебными особенностями Лосинки: она была признана одним из лучших в Подмосковье мест для лечения туберкулеза.

В письмах Константина Коровина тех лет есть строки: «Лосиная все больше начинает походить на европейский курортный городок, пожалуй, только более шумный и оживленный, чем у немцев. Но та же яркая гуляющая публика, те же непременные больные в окружении услужающих и врачей, дети с гувернантками, скучающие барыньки. Как-то странно видеть все это на пути в лавру. Меняются времена, ничего не поделаешь, меняются!»

Сходство с немецким курортным городком было сразу уничтожено после 1917 года. Прежде всего сменили свое название почти все улицы. Вдоль железнодорожного полотна, с правой стороны, около платформы, протянулся проезд Троцкого, через дорогу – Ульяновский проезд. Появились Коминтерновская улица (параллельно пр. Троцкого), проезды Карла Маркса, Чичерина, Луначарского, Коммунистов. В 1925 году поселок объявляется городом. Предполагалось, как утверждает современный путеводитель, в следующем же году пустить от Москвы до Пушкина, через Лосиноостровскую, автобусную линию, а возможно, и трамвайную.

Население Лосиноостровской стремительно растет. По существу, она становится городом-спутником. Летом 1929 года Москву с Мытищами соединяют электропоезда. В 1930-м электролиния протягивается до Пушкина и до Щелкова по Щелковской ветке. В 1930-х годах в Лосиноостровской в центре города оборудуются два больших сосновых парка.

В 1939 году город Лосиноостровск переименовывается в город Бабушкин в память уроженца соседней деревни Бордино известного полярного летчика Михаила Сергеевича Бабушкина. Окончив в числе первых русских авиаторов в 1915 году Гатчинскую военно-авиационную школу, Бабушкин с 1923-го года работал в Арктике. Он участвовал в спасении экспедиции Нобиле (1928), в экспедициях на пароходе «Челюскин» (1933) и ледоколе «Садко» (1935), в высадке дрейфующей станции «Северный полюс-I» с папанинцами (1937). Погиб Бабушкин в авиационной катастрофе, а в 1960 году Лосиноостровская лишилась его имени. Памятью о летчике осталось наименование улицы и станции метрополитена, выстроенной в 1978 году по проекту архитекторов В. И. Клокова и Л. Н. Попова.

Сегодня это просто часть Москвы – сколько разных и неповторимых уголков вобрала в себя древняя столица! И все же неповторимость Лосинки продолжает сохраняться – стоит внимательно всмотреться в ее улицы с новой застройкой, в остатки былых рощ, в лица людей.

Храм Василия Блаженного

Красная площадь – красивейшая и самая почитаемая площадь России. Недаром сегодня она вошла в число историко-культурных памятников всемирного значения. Кремлевские стены со Спасскими и Никольскими воротами. Здание Исторического музея, о котором мы говорим отдельно. ГУМ. И, конечно же, Василий Блаженный, как мы его называем, а правильно – собор Покрова что на Рву. Но сначала обратимся к истории площади, неразрывно связанной с собором. Само по себе ее название Красная, иначе говоря, по-славянски, красивая, вошло в обиход лишь во второй половине XVII века. А появилась площадь в конце XV столетия, когда строивший кирпичный Кремль великий князь Иван III освободил здесь место для торговли. Отсюда и пошло первое название ее – Торг. Но в 1508–1516 годах вдоль кремлевских стен был прорыт для оборонных целей ров, через который к проездным кремлевским воротам перекинули мосты. Во всю длину рва встали каменные зубчатые стены. В XVI веке здесь стояла деревянная церковь Троицы, собственно и площадь стала именоваться Троицкой.

Красная площадь. Конец XIX в.

С постройкой Китай-города площадь вошла в его состав, а в 1530-х годах на ней соорудили Лобное место (лоб – край обрыва, которым кончалась площадь со стороны Москвы-реки). На Лобном месте объявлялись правительственные указы, обращались с речами к народу цари и патриархи, происходили богослужения. Следующими стали появляться на Лбу, или на Взлобье, деревянные церкви, которые ставились во время похода Ивана Грозного на Казань в память одержанных побед. Когда поход завершился присоединением Казани к Московскому государству, Иван Грозный приказал объединить все «походные» деревянные церкви в один каменный храм во имя Покрова Богородицы – дня, в который пала Казань. Храм строился в 1555–1561 годах. Имена его строителей точно не установлены. Возможно, Барма и Постник, которых обычно называют, действительно представляли одно лицо. Существует и мрачная легенда о том, что Грозный, увидев созданное зодчими чудо, приказал их ослепить, чтобы они нигде и никогда не могли повторить подобного храма.

Первоначально собор объединял 8 отдельных церквей, символизирующих дни решающих боев за Казань, но в 1588 году к ним была пристроена девятая – над могилой московского юродивого Василия Блаженного. Еще позже, в 1670-х годах, ансамбль собора дополнила колокольня. В XVII же столетии собор изменил свой внешний вид. Первоначально он был просто кирпичным, в XVII столетии его покрыла яркая пестрая орнаментная роспись. Василий Блаженный стал таким, каким мы привыкли его видеть.

Очень характерным для московского быта был и сам образ высокочтимого святого. Блажь, иначе – юродство, воспринималась в Древней Руси как вид подвижничества. Василий Блаженный обличал жестокость и бесчеловечность Ивана Грозного, и царь покорно выслушивал его обвинения. Был Василий коренным москвичом, родился в пригородном селе Елохове, где сегодня стоит московский кафедральный Елоховский собор, в крестьянской семье. Родители его отдали учиться сапожному мастерству, но однажды у совсем еще юного Василия обнаружился дар предвидения. О пришедшем заказать сапоги заказчике он сказал, что тот на следующий день умрет, что и произошло. И тогда 16-летний Василий оставил хозяина, родителей, принял на себя подвиг юродства, без крова и одежды, возложив на себя вериги. Василий Блаженный, между прочим, предсказал страшный московский пожар 1547 года, в котором погибла большая часть Москвы и много людей. Прямота и честность святого так ценилась москвичами, что и красивейший в столице собор они стали называть его именем.

Красная площадь. Памятник Минину и Пожарскому. Конец XIX в.

Сады московские

Документов было множество. Ходатайств. Обращений. Заключений. Титулованных подписей еще больше. Шел затянувшийся на годы спор об установке памятного знака – надгробия Степану Разину на территории… Центрального парка культуры и отдыха. Там, и только там. По словам автора (одновременно директора ООО «Фирма Колибри – Ч»), «предлагается готовый памятный знак Степану Тимофеевичу Разину (1630–1671 гг.), выполненный из камня красного цвета (сюксю-янсааре), общим размером 3×3 м, высотой 0,64 м, на котором, как на подиуме, размерена остроконечная, как топор-колун, призма, размером в основании 1,5×1,5 м, высотой 1 м, в камне черного цвета, из габро». Иными словами, образ воткнутого в плаху топора.

Безапелляционной выглядела и мотивировка: «В России имеется народный герой, которого любят люди, неравнодушные к нашей многострадальной истории. За 100 лет до Великой французской революции С. Т. Разин в беседах с В. Усом предлагал парламентскую республику (управление Россией казачьим кругом), чем опередил свое время. Его называют русским Кромвелем, хотя он гораздо его значимее для нашей страны, в историческом смысле, по мнению историков. Памятник С. Т. Разину в 1919 году был открыт на Красной площади, в центре Лобного места. Вот почему увековечивание памяти С. Т. Разина находит отклик в сердцах людей разных политических взглядов». Одним из таких энтузиастов стал председатель Российской товарно-сырьевой биржи Константин Боровой.

Не увидело никаких препятствий к установлению надгробия и руководство ЦПКиО, подобрав подходящее место – «вблизи кафе «Времена года» и эстрады, рядом с забором парка.

Не вдаваясь в сравнительный анализ значения английского Кромвеля с русским Разиным, нельзя не начать с того, что место «погребения» последнего не установлено никакими источниками. Волей-неволей приходится вспомнить обстоятельства смерти Степана Тимофеевича: на Красной площади его четвертовали – лишили рук и ног, а уж потом головы. Голову и конечности, по приказу царя Алексея Михайловича, воткнули на высокие шесты на Болоте «до исчезнутия» (возможно, на месте нынешнего памятника педофилам и наркоманам), туловище бросили на съедение собакам. Шесты продолжали стоять на Болотной площади еще пять лет спустя, куда их ездили смотреть иностранные гости, уже после кончины царя. Что же касается отданных голодным собакам останков, то, что от них осталось, не могло ни по каким тогдашним условиям найти себе место на кладбище, будь оно мусульманским, по утверждению автора знака, или православным.

Но все это относится к далекому прошлому. Куда удивительнее настоящее. Положим, возникает сама по себе идея и начинает бурно развиваться в январе 1992 года, иначе говоря, на волне нашей демократии. То, с чем сталкивается сегодня Комиссия по монументальному искусству, дважды единогласно отклонившая предложение, рецидив. И как дань изменившимся обстоятельствам в проекте появляется знаменательный абзац: «Памятный знак С. Т. Разину предлагается вместе с озеленением (проект имеется), причем после озеленения этот памятный знак будет окружен специально подобранными деревьями, которые будут прикрывать этот памятный знак. Этот небольшой уголок парка им. А. М. Горького будет носить уютный, камерный характер, где можно будет поразмышлять о судьбах нашей Великой Родины».

Упоминание об уютном характере уголка вполне своевременно, потому что на сегодняшний день в этой части парка царит запустение, если не прибегать к более сильным определениям. Никто не вспоминает, что занимающий более 100 гектаров ЦПКиО был спроектирован в 1928 году такими мастерами, как архитекторы А. В. Власов, К. Н. Мельников. Л. М. Лисицкий, на территории Всероссийской сельскохозяйственной и кустарной выставки 1923 года, а также Нескучного сада и прилегающей к нему части Воробьевых гор. Это был памятник садово-паркового искусства, по-своему развивавший традиции Москвы.

Приехавшие в столицу Московского государства при том же царе Алексее Михайловиче восточные патриархи, которые понадобились царю для «одоления» Никона, были поражены не только размерами города, удобством его расположения, но едва ли не прежде всего обилием садов. По выражению одного из членов свиты, перед ними предстали «зеленые кущи», в которых тонули постройки.

Казалось бы, кто не знает, как выглядела Москва 300 с лишним лет назад! Достаточно вспомнить хотя бы школьные учебники, виды старой Москвы Аполлинария Васнецова. Громады почерневших срубов. Выдвинутые на улицы широченные крыльца. Просторные – хоть на тройках разъезжай! – дворы. И на уличных ухабах разлив пестрой толпы.

Но пришли археологи. Раскопки велись и раньше. Только как в сплошняком застроенном городе всерьез и обстоятельно заниматься раскопками. Москва – не Новгород Великий. Урывками это удавалось при строительстве метрополитена, более или менее широко при сносе всего древнего Зарядья для строительства гостиницы «Россия», на Манежной площади. И тем не менее открытия оказались сенсационными.

Да, Москва и на самом деле тонула в ухабах. На 200 тысяч ее населения (всего в середине XVII столетия население государства составляло двенадцать с половиной миллионов человек) приходилось четыре с половиной километра бревенчатых и дощатых мостовых, иначе говоря, «мостов» через непролазную грязь. Да еще предполагалось проложить 155 сажен по Арбату.

Нескучный сад. Дворец. Начало XX в.

А вот огромных рубленых домов археологи не обнаружили. Нигде. В Китай-городе, например, существовал стандарт – четыре на четыре метра, в Зарядье и вовсе четыре на три. И это при том, что в каждом доме имелась занимавшая около четырех квадратных метров большая русская печь – пережить без нее зиму семье не представлялось возможным. Далеким воспоминанием остались московские дома начала XVI столетия. Тогда они, случалось, рубились и по тридцать квадратных метров с такой же почти по площади пристройкой для скота. Средневековый город теснился все больше и больше.

Что же касается архитектуры, то Аполлинарий Васнецов варьирует все разнообразные формы знаменитого (и единственного в своем роде!) дворца в Коломенском. В обычной же московской практике все сводилось к простым срубам и пятистенкам. Внутри дом перегородками не делился. Да и что делить на двенадцати квадратных метрах! Тесно, очень тесно даже для тех условных пяти человек, которые, согласно статистике, жили на одном московском дворе.

Строили москвичи легко и быстро. В деревянных домах обходились вообще без фундамента. Копали яму глубиной до материкового песка, в который на 20–25 сантиметров углубляли сруб. Вынутый песок шел на засыпку завалинок – бороться с холодом и сыростью приходилось постоянно. Жилой сруб рубился из хвойных пород деревьев, хлев – из дуба. Хитрость заключалась в том, что в первом случае сосна или ель обеспечивали вентиляцию дома в силу структуры древесины, во втором – по той же причине лучше сохранялось выделяемое скотиной тепло. Самый сруб обычно покупался на торгу, причем – что особенно поражало иностранцев – во всей стране применялся единственный строительный модуль. Купленный, скажем, в Вологде или Архангельске прируб идеально подходил к московскому или нижегородскому дому.

На рисунках иностранных художников, приезжавших в составе разных посольств, московские дома – это узкие высокие башенки с подслеповатыми прорезями мелких окон, многоэтажные и совсем не похожие на обычную избу, как мы ее себе привыкли представлять. Боязнь холода и сырости заставляла высоко поднимать уровень пола. Сруб вытягивался в высоту, так что между землей и деревянным полом образовывался лишенный окон – «глухой» – подклет. Эта часть сруба имела большое значение для хозяйства: в ней хранились съестные припасы. Любопытно, что никто и никогда из москвичей не жаловался на тесноту. К тому же обычный московский дом не был лишен удобств; из широких досок пол, жаркие печи, прозрачные слюдяные окна. Во второй половине XVII века в столице их полно даже у простых посадских людей. А качеством слюды, подчас неотличимой на первый взгляд от стекла, Москва славилась.

Крыльца самые нарядные, даже в богатейших московских домах никогда не выходили непосредственно на улицу, как то изображал Аполлинарий Васнецов. Больше того, крыльцо не было видно с улицы. Дома отступали в глубину двора. Впереди помещались хозяйственные постройки, огород, колодец, с обычным для Москвы журавлем, погреб, представлявший яму метровой глубины. На дворе, если донимала сырость, копали дренажную канаву – по стенкам плетень, сверху жерди, делали деревянный настил для прохода.

Хозяева побогаче тратились на специальную хитроумную мостовую. На земле крепились прямоугольной формы деревянные лаги, а образовывавшиеся квадраты плотно забивали сучьями и землей. Главной задачей было отгородиться от других, спрятаться понадежнее от любопытных глаз. И вырастали вокруг каждого двора плотные высокие ограды: реже – плетни, чаще – частоколы из бревен.

Для археологов московские частоколы – своеобразный ориентир во времени. В домонгольский период тонкие – из кольев толщиной 3–4 сантиметра, они с годами приобретают настоящую несокрушимость. Уже с конца XIV века все участки в Китай-городе окружены лесом еловых бревен 20–25 сантиметров толщиной. Под стать им и ворота – глухие, со сложным железным подбором. Общих между дворами оград не было. Каждый огораживался сам по себе, а между частоколами оставались промежутки «вольной» в два – два с половиной метра шириной. Они служили и проходом и сточной канавой одновременно. Поставить частокол – большое событие и трата, хотя московский двор, вопреки представлениям Аполлинария Васнецова и его современников, совсем невелик.

Конечно, существовали дворы боярские – с вольно раскинувшимися службами, садом, иногда и собственной церковью. Но таких было мало. Самый распространенный надел под двор в Москве уже в XIV веке, не говоря о XVII, не больше двух нынешних соток. Две сотки на семейный дом – все хозяйство, да еще непременные огород и сад!

Может быть, причина в столичной, именно столичной, тесноте? Но в том-то и дело, что и в далеких от столицы городах – Устюге Великом или, скажем, Вологде в те же годы наделы под дворами были нисколько не больше. Жили, например, в Устюге на улице Здыхальне три брата-иконника и имели под своим общим хозяйством пять соток, а их товарищ по ремеслу на улице Клин ютился и вовсе на 135 квадратных метрах земли. Просто такой была жизнь в средневековом городе, будь то Лондон, Варшава или русская столица, хоть это и не совпадает с нашими хрестоматийными представлениями.

Обращаться с землей умели. Урожаи получали большие, а в «Домострое» так прямо и утверждалось, что только плохой, нерадивый хозяин старается увеличивать запашку, тогда как настоящий «осударь» заботится об увеличении урожая и не дает земле лежать впусте.

В домонгольский период сеялся на московских дворах даже хлеб, и вплоть до XV века порвать с сельским хозяйством Москва полностью не могла. Но после Смутного времени стали рассчитывать москвичи только на покупной хлеб. Приобретали его на торгах и мололи дома на ручных жерновах – обычная женская обязанность. Подобные жернова археологи находят почти в каждом московском доме.

Много держали москвичи скотины. Больше всего коров, потом свиней, лошадей, овец и коз, последних обычно ценили за их неприхотливость. Молоко обрабатывалось тут же дома вручную мутовками, которые делались из суковатых веток. Из молока сбивалось масло, изготовлялись творог и сыр.

Во время многочисленных постов животные жиры полностью заменяли в пище конопляное и льняное масло… Следы посевов льна и конопли археологи нашли на месте нынешнего Китай-города.

На московских столах всегда было вдоволь свежей рыбы, а по берегам Яузы и Москвы-реки располагались многочисленные рыбокоптильни. Зато ни дичи, ни вообще продуктов охоты в обиходе простых москвичей не встречалось. Погреба были заполнены всякого рода соленьями.

Сегодня трудно себе представить, как обходилась русская кухня без картофеля и свеклы, тогда еще Московскому государству незнакомых. Зато их место занимали три вида овощей – огурцы, которые москвичи запасали в огромных количествах и ели, к величайшему удивлению иностранцев, как яблоки, а также тыква и капуста.

По капустному духу узнавали русские селения и города – у народа была привычка употреблять капусту по меньшей мере два, а то и три раза в день. С тарелки густых щей начиналось каждое утро, и без нее не обходился тем более ни один обед. Очень много шло в пищу чеснока, хрена и репы во всех видах.

Однако говорить об особенной дешевизне продуктов не приходилось. Тысяча штук огурцов стояла 9 с половиной алтын – 22 с половиной копеек, и это при том, что плотник зарабатывал в день три, а печник четыре копейки. Кадь соленых огурцов – 30 копеек, чан кислой капусты – 60 копеек, а ведро рыжиков – 9 алтын. Цена сена – 7 алтын за «острамок», всего же лошади на месяц требовалось три «острамка».

Поэтому источником благосостояния семьи становилось и бережное отношение к собственному имуществу, правильное ведение хозяйства, тем более умение обходиться со своим, пусть совсем крохотным городским огородом и садом. И сады – это сокровище Москвы.

Иностранцы не переставали удивляться. В России по сравнению с любой европейской страной «легче достать плодов, нежели в другом месте, каковы, например, яблоки, сливы, вишни, крыжовник, смородина, дыни, морковь, петрушка, хрен, редька, тыква, огурцы, серая и белая капуста, лук, чеснок…».

А знала русская столица три вида садов. Первый располагался прямо во дворе и зависел от его размера. Двор тяглеца Барашской слободы, неподалеку от Покровских ворот, Ивана Воронова имел, например, «яблонь и груш 37 деревьев». Двор другого бараша, Василия Мордвинова, – «три яблони и груша». Характерный расчет представлял двор певчего дьяка Ивана Новгородца на Поварской улице – «24 дерева яблоней, 2 груши да смородина красная» на площадке примерно 1500 кв. метров. Во дворе гостиной сотни Еремея Цынбальникова имелся огород, а в огороде сад – яблони и груши, вишни, малина, смородина трех сортов.

Особенностью московского городского сада было обязательное сочетание яблонь и груш. Сортов москвичи знали множество. Ягодники были представлены клубницей, черносливом, крыжовником, смородиной красной, черной и белой, барбарисом, сереборинником – шиповником красным и белым, малиной и вишней. Большие урожаи вишни и малины позволяли продавать их на рынках. Между тем кузов малины ценился очень высоко – 11 алтын.

Кузьминки. Большой дворец. Начало XX в.

Второй вид садов в Москве представляли «верхние», или «висячие», «уряжавшиеся» на кровлях каменных строений и даже церквей. В Московском Кремле самыми большими оставались верхний и нижний набережные сады, спускавшиеся с вершины к подножию Боровицкого холма со стороны Москвы-реки. Меньшими размерами отличался сад, разбитый к востоку от алтаря домовой церкви Петра и Павла, на кровле подклета.

Принцип организации «висячих» садов сводился к тому, что кровля здания покрывалась спаянными между собой свинцовыми досками, края которых загибались вверх на высоту до 90 сантиметров. Образовывавшаяся емкость заполнялась составленной по особому рецепту землей. Высаживались в эту землю грецкие орехи, плодоносившие в условиях Москвы, персиковые деревья, барбарис, сереборинник, яблони и груши. Деревья настолько хорошо приживались, что даже после того, как Набережный дворец был давно заброшен и уход за садами прекращен, в них продолжали плодоносить в 1737 году, при императрице Анне Иоанновне, 24 яблони и 8 груш.

Вода в «висячие» сады доставлялась водопроводной системой, позволявшей наполнять и небольшие пруды с зеркалом до 200 кв. метров. На одном из таких кремлевских прудов и совершал свои первые поездки под парусом в игрушечных суденышках Петр I.

Что касается третьего вида садов – в вотчинах и поместьях, то разводились они далеко не всегда, хотя плодовые деревья и ягодники придавали владениям особую ценность. На учете было каждое плодовое дерево, если оно росло на крестьянской или церковной земле. Возраставшая с течением времени потребность в садах удовлетворялась выделением земель в Москве под загородные дворы, обычно используемые для разведения плодовых деревьев и ягодников. В 1648 году устанавливается единая мера на них: боярам – около двух гектаров, окольничим – около полутора, думным дьякам – 8 тысяч кв. метров, стольникам – 3600, стряпчим и московским дворянам – около двух тысяч квадратных метров и подьячим – около семи соток. В пределах Земляного города надел сокращался вдвое.

Стремление к расширению садов во второй половине столетия совмещается со стремлением к расширению круга общеупотребительных культур. Несмотря на неудачи отдельных опытов, упорно повторяются посадки кипарисов, пихты. Удается получать урожаи кедровых орехов, благодаря специальным мерам утепления – орехов грецких и «цареградских». Хорошо приживаются тутовые деревья. Москва и ближайшее Подмосковье насчитывают к тому же времени многие тысячи корней взрослых деревьев, не считая повсеместно заложенных питомников с саженцами. В селе Пахрине, например, опись отмечает «позади овечья двора тутовый сад, а на нем 5000 древ да 4 гряды больших, на них посеяно тутового дерева семени».

Цветочным садам отводилось значительно меньше места, хотя все иностранцы отмечают, как любят русские цветы и с каким удовольствием получают в подарок букеты. Тем не менее Москва хорошо знала пионы махровые и семенные, коруны, тюльпаны, лилии белые и желтые, нарчицу белую, рожи алые, девичью красоту, руту, махровые фиалки, гвоздику душистую и много других. В летнее время в богатых садах развешивались клетки с попугаями, соловьями, рокетками и канарейками. Любимой же птицей неизменно оставалась перепелка, которую держали в красивых ценинных – фаянсовых клетках.

Проложенные среди цветников, гряд и клумб дорожки для прогулок вели к расписным узорчатым «чердакам» или террасам, стоявшим на перекрестках и по углам сада резным и затейливо расписанным беседкам. И чисто московская подробность: почти во всех садах дорожки засевались травой барщ, которая использовалась в пищу наравне с капустой. Из нее варили щи, ее же квасили впрок, на зиму.

И как здесь не обратиться к цифрам. По переписи 1702 года только в одной Москве двору принадлежало 52 сада, не считая набережных берсеневских садов. Росло в тех садах 46 694 яблони, 1565 груш, 42 сливы-дули, 9136 вишен, 17 кустов винограда, 582 сливы, 15 гряд клубницы, 7 деревьев грецкого ореха, кипарис, 23 дерева чернослива и 3 куста терна. Причем Петр I садами не занимался и средств на них не тратил. Все это были остатки XVII столетия.

Но еще при царевне Софье, старшей сводной сестре Петра I, начинает складываться традиция приема в садах гостей, устройства садовых праздников, сначала только для приглашенных, но вскоре и для всех желающих. Иностранные дипломаты сообщают об этой своеобразной московской «Форме тщеславия». Фаворит царевны князь В. В. Голицын одним из первых так поступает в отношении доставшегося ему Медведкова, где существовал большой «огород» – сад с плодовыми деревьями, ягодниками и прудом с запущенной в него рыбой, «саженой», как тогда говорилось. Это были осетры, стерляди, щуки, судаки, окуни, плотицы и лини.

Получивший в подарок от Петра I за переход в русскую службу будущее Царицыно правитель Молдавии Дмитрий Константинович Кантемир (правильно – Хан-Темир, прямой потомок Тамерлана) устраивает в нем целую сеть естественных и искусственных прудов на речке Городенке, вокруг своего совершенно необычного дома. По словам современника, «дом построен на китайский манер, с отлогими крышами на два ската, с галереями, по которым можно ходить перед окнами вокруг всего дома, и со многими маленькими башнями, со всех сторон открытыми и обтянутыми только парусиною для свежести воздуха и защиты от солнца. Он весь деревянный, но так раскрашен и стоит на высоком месте, что издали кажется великолепным…». И хозяин радуется, когда устраиваемые им праздники и угощения привлекают толпы местных жителей и москвичей.

Царицыно. Дворец. Начало XX в.

Кстати сказать, именно в этом кантемировском доме Екатерина II пишет свой знаменитый «Наказ». Здесь же после торжественного подписания Кучук-Кайнарджийского мира с турками Г. А. Потемкин устраивает для императрицы сельский праздник, после которого Екатерина решает заменить дом новым дворцом, порученным Баженову.

Дворец-памятник императрице не понравился, в 1786 году разобран и проектирование его поручено М. Ф. Казакову, но ассигнования все более и более сокращались. Зато продолжалось строительство садовых павильонов, рассчитанных в конечном счете на народные гулянья, ставшие здесь традиционными. Здесь и беседка «Миловида» – «каменная с подделкою в верху деревянною оштукатуренною, наверху ее статуев три, бюстов четыре, ваз две, свинксов два, у крыльца дельфинов два; в средине ее на четырех тумбах белого камня большие бюсты белого мрамора».

Одновременно в парке прокладываются прошпекты – аллеи, возводятся и другие беседки: «Езопка» – из березовых бревен с корой, «турецкая палатка» – «из тесу, выкрашенная разными красками, внутри потолок подбит разною бумажною материей», «Юрим» – с четырьмя колоннами, а специально для народных гуляний шалаши и кухни.

Для себя и непременно для москвичей этот порядок обязателен для владельцев московских садовых угодий. И вот характерное объявление: «В селе Кусково распоряжено на сие лето и осень гулянье, всем кому угодно оным ползоваться по воскресениям и четвергам, в прочие же дни гулянья нет выключая 28, 29 июня и 1 августа, в которые дни также гуляют, чрез сие все и приглашаются». Надпись красовалась над входом в усадьбу едва ли не всю вторую половину XVIII века. Охотно и усердно приезжала сюда вся Москва, да сплошной чередой тянулись пышнейшие празднества с приглашенными гостями. В старой столице как сказку повторяли описание приема самой Екатерины II, да еще с польским королем Станиславом Понятовским, а в другой раз с австрийским императором Иосифом II. Приглашенных набиралось до двух тысяч, тогда как на обыкновенных гуляньях до пяти тысяч. Кусковские чудеса с детства были знакомы каждому москвичу. Причем обязательной их частью были театральные представления и большие музыкальные программы, само собой разумеется, бесплатные.

Любимейшими местами московских народных гуляний становятся Останкино, Кузьминки, Петровско-Разумовское, Ховрино. Вплоть до Отечественной войны 1812 года сохраняло за собой роль своеобразной резиденции царского грузинского дома Всесвятское. В начале XIX века здесь был разбит парк с редкими деревьями и цветами, за которым тянулся английский парк, переходивший в рощу Серебряного бора. От летнего дворца спускался к запруженной речке Таракановке сад. На острове располагался «воздушный театр». Владения князей Грузинских были открыты для бесплатного посещения москвичей.

После 1812 года парк во Всесвятском очень скоро открылся для народных гуляний. Его популярности в немалой степени способствовали появившиеся на аллеях своеобразные статуи солдат в различной амуниции, устроенные на пруду катания на гондолах и выступления многочисленных цыганских хоров. В Серебряном Бору, как и в Марьиной Роще, происходили разъезды экипажей.

В первой трети XIX века трудно найти москвича, который не побывал бы в Свиблове, владельцы которого купцы и промышленники Кожевниковы приглашают всех московских и заезжих знаменитостей – певцов, музыкантов, драматических актеров на открытые концерты, доступные любому желающему. «Для меня уже перестало быть загадкой, – пишет французский предприниматель Л. Демарш о том же времени, – почему в Москве так популярны все театральные знаменитости, в том числе среди тех, кто ни по своему положению в обществе, ни по стесненным средствам не в состоянии посещать спектаклей и концертов. В Москве достаточно дождаться лета, чтобы получить возможность совершенно бесплатно и в превосходном окружении познакомиться с тем, о чем было известно в лучшем случае понаслышке. Множество московских садов превращаются в зрительные залы, где посетители к тому же получают уроки хороших манер и пристойного поведения. А если бы вы знали, сколько набирается зрителей!»

Не случайно в 1858 году Москва чествует впервые получившего разрешение посетить Россию Дюма-отца в саду «Эльдорадо» (район нынешней Новослободской улицы) программой, о которой будут долго говорить во всей Европе, – «Ночь графа Монте-Кристо». Постановка была осуществлена «кудесником сцены», как его называли современники, главным машинистом Большого театра Федором Вальцем. В ней участвовали многие хоры, оркестры и впервые в Москве зажглось электрическое освещение – на гондолах, в которых плавали по прудам итальянские певцы. Александр Дюма признался, что если бы увидел нечто подобное до того, как сел писать свой роман, то, скорее всего, иначе представил бы его обстановку.

Но вслед за летними в московских садах и парках появляются и стационарные театральные и концертные залы. Исключительной популярностью пользовался сад «Эрмитаж» на Божедомке, описание которого оставил К. С. Станиславский. На протяжении 1878–1895 годов здесь прошла блестящая плеяда деятелей искусства. Это архитекторы М. Н. Чичагов и Ф. О. Шехтель, декоратор императорских театров А. Ф. Гельцер, театральный механик и декоратор из Парижа Н. Левот, хорошо знакомый москвичам садовник Ф. И. Демсор – его садовые композиции публика встречала аплодисментами – и, конечно, режиссер русской оперетты Михаил Лентовский.

На рубеже XIX–XX веков складывается ансамбль сада «Эрмитаж» на месте полускладской территории, первоначально предназначавшейся городской думой под фабрику консервов. В 1890 году здесь появился первый театр, оформленный четырьмя годами позже по проекту автора здания Консерватории архитектора В. П. Загорского. В январе 1897 года это помещение сняла Русская частная опера С. И. Мамонтова, а 14 октября 1898 года премьерой «Царя Федора Иоанновича» начал свое существование МХАТ под названием Московского Художественного общедоступного театра. Здесь прошли четыре первых и самых ответственных его сезона. 17 декабря 1898 года здесь состоялась премьера «Чайки».

После переезда МХАТа в собственное помещение в «Эрмитаже» выступали главным образом труппы оперетты. Театральные помещения в «Эрмитаже» множились и совершенствовались. В 1913 году здесь открылся Свободный театр К. А. Марджанова и А. А. Санина с оригинальным аппликативным занавесом Константина Сомова. В 1921–1924 годах в саду появился новаторский Театр Пролеткульта Сергея Эйзенштейна, после 1947-го играл Театр МОСПС (им. Моссовета).

Еще более сложной оказалась история сада на Большой Садовой, 16–18. В конце XIX века он был известен как увеселительный сад «Чикаго», славившийся сложными водяными сооружениями искусственного водопада, бассейнов, фонтанов и гротов, и это несмотря на небольшую территорию. В 1897–1898 годах новый владелец сада и арендатор театра французский гражданин Шарль Омон производит полную реконструкцию и открывает его под существующим и в настоящее время названием «Аквариум». В 1904-м здесь разместилась труппа Частной оперы Зимина. В 1940 году на месте театра Омона началось строительство Театра оперетты, законченное для Театра им. Моссовета.

Терраса ресторана Крынкина. Москва. Воробьевы горы. Начало XX в.

Сад с его разнообразными развлечениями был полностью ликвидирован.

Но как бы пренебрежительно ни относились потомки к трудам и талантам своих предшественников, очевидно одно: у московских садов своя культурная традиция, свое место не в развлечении или бизнесе, а в культурной жизни. И если обращаться к традициям – национальным прежде всего! – то необходимо понимание воссоздания в них культурного ареала, способного компенсировать напряженность нашей повседневной жизни. Это и определенная программа, и очень продуманные способы ее реализации. Тогда на месте рождения Художественного театра не сможет появиться, как это уже произошло, скульптура Данте Алигьери. Причина, как и с плахой Степана Разина, проста: подарок городу надо пристроить. Потому что по существующему закону нашего города подарки не подлежат оценке специалистов, тем более вообще москвичей. Дипломатический реверанс всегда оказывается выше соображений воспитания вкуса, культуры и понимания своеобразия нашего города.

Есть и другая, нисколько не меньшая опасность: подчинение всех садов и парков надуманной и усиленно пропагандируемой программе псевдоэтнографических ярмарочных гуляний. Потому что таких в московских садах просто не было. Не такую форму носили и народные гулянья под Новинским и у Новодевичьего монастыря. Стоит перелистать хотя бы дневники Льва Толстого.

Петровский дворец. Литография Э. Остейна. 1850-е гг.

А воспоминания о московских садах… В 1901 году студенты Петровской сельскохозяйственной академии увидели ехавших в Петровско-Разумовское супругов Чеховых и решили преподнести писателю огромный букет сирени. Букет был составлен, Антона Павловича в парке удалось найти, но за занятием, одинаково смутившим обе стороны: Чехов и Ольга Леонардовна гонялись за бабочками. Смущенный писатель бросился вон из парка. Его восторженные почитатели так и не решились передать ему цветы. А ведь приехать сюда было давней мечтой писателя. «Когда приеду, пойдем опять в Петровско-Разумовское? – пишет он из Ялты жене. – Только так, чтобы на целый день и чтобы погода была очень хорошая, осенняя…»

Еще раз о «Наутилусе»

Общеизвестно, что идея подводной лодки принадлежит XVII веку, а ее практическая реализация – XIX. Однако, как оказывается, в этой многовековой истории до сих пор не хватает многих и притом интереснейших промежуточных страниц.

Да, первый опыт, поставленный в 1620 году в Лондоне голландским ученым К. ван Дреббелем, прямых подражателей не имел. Зато спустя сто лет с серией новых опытов выступает крестьянин подмосковного села Покровского – нынешней Бакунинской улицы Ефим Никонов. В так называемых делах Адмиралтейств-коллегии сохранились подробные отчеты о них.

В 1719 году стряпчий того же села пересылает в Петербург челобитную Никонова, в которой говорится: «Сделает он к военному случаю на неприятелей угодное судно, которым на море, в тихое время, будет из снаряду разбивать корабли, хотя бы десять или двадцать, и для пробы тому судну учинить образец, сколько на нем будет пушек, под потерянием своего живота, если будет не угодно». Иными словами, автор проекта собственной жизнью ручался за его успех.

Челобитная заинтересовала и Адмиралтейств-коллегию, и самого Петра. В январе 1720 года Никонов был привезен в Петербург, где свое предложение подтвердил и дополнил, указав, что «оное судно сделать может и в воде будет потаенно, а подойти под военный корабль под самое дно (точию действовать в нем инструментами в тихую погоду) и можно все распиловать и развертывать, и для подлинного свидетельства поведено б было ему сделать ныне модель не в такую меру, которым бы в море подойтить под корабль, но ради показания и в реке испытания».

После короткого обсуждения кораблестроителями реальности идеи Ефиму Никонову были предоставлены указом от 31 января необходимые для постройки модели материалы и мастеровые.

В течение того же и последующего года модель четырежды доводилась до испытаний, но каждый раз неудачно: днище и корпус из-за плохого материала давали течь. Тем не менее это не уничтожило интереса к проекту. Исходивший от Петра запрос выяснял только одно: может ли быть пригодным никоновское судно в случае устранения дефектов. Ответ Адмиралтейств-коллегии был безусловно положительным. Никто не сомневался, что судно может пробыть под водой несколько дней (и это при отсутствии специального воздушного питания для команды!): «Можно быть в ней человеку в воде два или три дни, а действовать и ходить под корабль не можно, понеже оное сделано только для пробы, как дух переводить».

Одновременно для подводных работ под днищем неприятельского корабля Никонов предлагает и проект водолазного костюма: «А для ходу под корабли надлежит сделать для каждого человека из юхотных кож по два камзола с штанами, да на голову по обшитому или обитому кожею деревянному бочежку, на котором сделать против глаз окошки, и убить свинцом скважинами и с лошадинами волосами, и сверх того привязано будет для грузу по пропорции свинец или песок, и когда оное исправлено будет, то для действия к провертке и зажиганию кораблей сделать надобно инструменты особые…»

Продолжались ли испытания и чем именно они завершились, неизвестно. Скорее всего, конец им положила смерть Петра и то безразличие к развитию русского флота, которое отличало его непосредственных преемников.

Следующим после голландца К. ван Дреббеля история военной техники называла американца Д. Бушнелла, сконструировавшего в 1776 году подводную лодку «Черепаха», и другого американского изобретателя Р. Фултона, создавшего лодку «Наутилус». И новая вносящая архивными розысками поправка: между Бушнеллом и Фултоном оказывается остававшееся до сих пор неизвестным имя русского мещанина из Кременчуга Семена Ратодановского «с товарищами».

В феврале 1799 года изобретатели представили законченную модель своего корабля, которая была рассмотрена Академией наук. Принципиальных возражений конструкция не вызывала, но и поддержки ученых идея кременчугцев не получила. Тем не менее Ратодановский и его товарищи выстроили на свои средства подводный корабль, или, как говорилось в их прошении на имя императора Павла от февраля 1800 года, «но для чести Отечества дух и малейшего Россиянина во благих намерениях ищем не осклабляется: мы с возможным усилием истоща свой капитал, выстроили означенный корабль, с моего чертежа внешний и внутренний и сверх того чертеж вновь изобретенной готовой одежды, дающей способ человеку ходить по воде без опасения, имеем вашему императорскому величеству лично представить».

Хотя корабль Ратодановского уже продемонстрировал многие необходимые качества и среди них плавучесть и высокую герметичность, засвидетельствованные военными инженерами, он еще не был полностью оборудован. Препятствием к окончанию стала нехватка у изобретателей материальных средств. В связи с этим Ратодановский писал: «Хотя ж построенный нами корабль и спущенный уже на воду снаружи отделкою уже окончен, но дабы иметь ему свое действие в наступающее лето под водою с прочностию противу сильного водного стремления, недостает еще нескольких необходимых внутренних вещей, для исправления которых мы наличной суммы и меньшей несравненно противу употребленной уже не имеем… немногое дела нашего окончание зависит от высочайшей вашего императорского величества воле, повелите в неимуществе нашем снабдить нас для того потребною суммою…»

Судя по всему, «потребной суммы ни у Павла, ни у его преемника Александра I не нашлось. Никаких дальнейших свидетельств деятельности кременчугских изобретателей в архиве пока не обнаружено. Соответственно и строительство первой русской военной подводной лодки из железа инженером К. А. Шильдером в 1834 году стало принято рассматривать как уникальный и не имевший никаких предшественников опыт.

Кир Адриан

Как складывалась жизнь десятого и последнего из древних патриархов (после Кира Адриана больше ста лет руководство нашей церковью перешло в ведение Святейшего синода) в Москве? По словам И. Е. Забелина, выдающегося историка древней столицы, «мы должны отметить в высокой степени примечательное обстоятельство, что в лице святейшего московские горожане почитали столько же патриарха-святителя, сколько и патриарха-батюшку, родного отца, владыку общего родного дома, каким в сознании народа являлась Москва». Его воля, указание, совет, наставление и его святое благословение в быту всех сословий города, от царя – государя и до последнего посадского человека, в особенности в служебной и деловой среде, принимались как необходимая благодатная помощь во всех домашних и общественных делах, которых без отеческого святительского благословения и совета невозможно было и предпринять. Благословение патриарха во всех случаях всегда сопровождалось благословением иконою, по преимуществу Владимирской Божией Матери.

Свадебный сговор, венчание, рождение младенца, именины, переезд в новый дом, новое служебное назначение, повышение в чине, отправление в поход или возвращение из похода, погребение – все требовало, в представлении москвичей, обращения к патриарху. По старому обычаю, москвичи разных сословий – от первостепенных князей и бояр до простых ремесленников, плотников, каменщиков – почитали необходимым явиться к патриарху с именинным пирогом, за что одаривались иконами. Из царского двора непременно присылались первые дыни в июле, первые ягоды – малина, смородина и другие, первые яблоки, первые привозные арбузы, первый привезенный виноград (потому что был еще и московский, особенно успешно выращивавшийся в Измайлове и в Новинском).

Необычайно почтительно относился к Киру Адриану сам Петр I. Вспыльчивый и непоседливый по характеру, он проводил целые часы за беседами с патриархом, посылал Киру Адриану письма из всех своих дальних походов, обладая небольшим, но красивым баритоном, охотно разучивал с патриаршими певчими духовные концерты и сохранил эту привычку до конца своих дней.

Собираясь в Азовский поход, Петр I просидел с патриархом в Столовой его палате три часа 9 декабря 1695 года, а 1 октября 1696 года, на другой день по возвращении из этого похода, государь провел опять с Киром Адрианом три часа, и если в первый раз патриарх благословил государя образом Владимирской Божией Матери, то во второй – образом Всемилостивого Спаса. Кир Адриан позаботился и об особом угощении для царя: в Яблочном ряду были куплены у торговца «50 яблок, самых добрых больших наливу за 4 рубля».

Петр I благословляется у Кира Адриана перед своей первой поездкой по европейским странам, где будет учиться на верфях, – Великим посольством образом Владимирской Богородицы и сразу по возвращении из нее – 31 августа 1698 года, когда получает из рук патриарха образ Успения Богородицы.

Нередко ходил патриарх в Преображенское с поздравлениями, когда жила там царская семья. Выход этот обставлялся с большой торжественностью – около кареты патриарха ехало 20 стрельцов.

Ходил (так назывались выезды патриарха) Кир Адриан и в приходские церкви, и в новостроившиеся московские богоделенные дома, раздавая при этом нищим немалую милостыню.

Скончался Кир Адриан 13 октября 1700 года в своей маленькой каменной келье, существующей над Синодальным домом в Кремле и поныне. Тело покойного окутали в гробу сверх всего зеленым бархатом. Для выноса покойного был изготовлен одр с рукоятками – катафалк, обитый черным бархатом. После погребения с одра и с гробовой крышки черный бархат был употреблен на покров на гробницу, а остальной роздан кусками на камилавки домовым священникам и другим служебникам и шапочные вершки – в поминовение по святому патриарху. В день кончины Кира Адриана милостыни было роздано более чем 3 тысячам нищих, на второй день – 1600 человекам, в день погребения – 5 тысячам, 600 колодникам в московских тюрьмах и 200 безместным священникам.

На каменной гробовой крышке гробницы Адриана была вырезана надпись: «Зде во гробе телом лежит великий господин святейший Кир Адриан архиепископ Московский и всеа Росии и всех северных стран патриарх, иже преставися 7209 лета, месяца октоврия с 15 числа в нощи 1-го часа в четвертой чети. Его же душу Боже творче упокой». У нацгробницы было также вырезано на доске: «Патриарш свой престол правил десять лет пятьдесят три дни: от рождения своего име шестьдесят третие лето с октября 2 дня. Его же душу да упокоит Господь в вечном своем небесном блаженстве. Всяк зрящи гроб сей помолися».

Улица боярыни Морозовой

Кто не знает знаменитой суриковской «Боярыни Морозовой»? А знакома ли кому-нибудь улица, которой картина обязана своим рождением? Не потому только, что в годы работы над холстом художник жил именно на ней. Куда важнее то множество подробностей, которые были подсказаны Сурикову ею, – от тающего в морозной дымке пейзажа до примостившейся среди дворов церковки и полозьев саней на свежевыпавшем снегу.

Долгоруковская – Каляевская – рассказа о ней не найти ни в одном самом подробном путеводителе. Просто одна из напряженных транспортных артерий Москвы, ничем не сумевшая привлечь историков архитектуры и не ставшая предметом изучения историков культуры. Рядовая застройка, как теперь принято говорить, которую, кажется, нет нужды сохранять.

Кажется, а в действительности…

Все начиналось с дороги. С дороги, что вела от Московского Кремля к городу Дмитрову. Рождение города было далеко не обычным, а дальнейшая история его – очень важной для будущей русской столицы. В 1154 году, через семь лет после первого летописного упоминания о Москве, Юрий Долгорукий собирал дань – «полюдье» в долине реки Яхромы. И здесь у сопровождавшей мужа княгини родился сын Всеволод, получивший со временем прозвище Большое Гнездо и названный в крещении Дмитрием. В честь княжича и был назван заложенный на памятном месте город, который был тесно связан с Москвой и вошел в топонимику столицы: Большая Дмитровка (ныне Пушкинская), Малая Дмитровка (ныне – Чехова), Каляевская и Новослободская, еще сто лет назад составлявшие единую Новослободскую улицу. Название последней пошло от Новой Дмитровской слободы, объединившейся в середине XVII столетия с соседней Сущевской. Многолюдьем обе слободы не отличались – приходилось на них в 1653 году всего 149 дворов. Жители занимались торговлей и ладили телеги, как в Дмитрове выпасали коней для царских конюшен. От того времени сохранилась построенная в XVII веке церковь Николы, «что под вязками», достроенная в 1904 году трапезной и колокольней (Каляевская ул., 23).

В 1877 году растянувшаяся на две версты Новослободская улица была переименована в честь московского губернатора В. А. Долгорукова. Причиной тому стали не столько его хлопоты о благоустройстве города, сколько участие в организации обществ Красного Креста во время Русско-турецкой войны 1877–1878 годов.

Великий князь Сергей Александрович

Однако спустя десять с небольшим лет, при регулировании планов Москвы, название Долгоруковской было сохранено только за отрезком от Садового кольца Селезневки. Остальной части улицы возвращено имя Новослободской. В 1919 году Долгоруковская получила современное название Каляевской – в честь И. П. Каляева, убившего бомбой великого князя Сергея Александровича в феврале 1905 года.

Улица горела в пожаре 1812 года, а в 1858 году Александр Дюма-отец, направляясь в сад «Эльдорадо», где Москва устраивала в его честь пышнейшее торжество – «Ночь графа Монте-Кристо», отметил понравившуюся ему уютную улицу из небольших домов, за которыми скрывались скромные зеленые дворики. Не потому ли начнут отдавать ей предпочтение перед другими, более богатыми районами художники и работавшая интеллигенция?

По-своему Долгоруковская отличалась немалыми удобствами. В 80-х годах прошлого века по ней прошла конка, а в 1899 году вместе с окончанием строительства Савеловского вокзала проложена первая в Москве трамвайная линия, соединившая нынешнюю Пушкинскую площадь с Бутырской заставой. Кстати, впервые москвичи увидели электричество именно в этих местах. Газетное объявление по поводу программы «Ночь графа Монте Кристо» сообщало: «На пруду при освещении электричества будет исполнена серенада на гондолах тирольскими певцами и инструментальной музыкой».

Суриков выберет квартиру на Долгоруковской (№ 18) в 1884 году, сразу по окончании «Меньшикова в Березове», на два года жизни – время работы над новым полотном. На этот раз это была «Боярыня Морозова». Художник не искал ни особых удобств, ни тем более высоких заработков. Сама работа была единственным счастьем и смыслом жизни.

«…Его скромная мастерская на Долгоруковской улице была недостаточно светла и недостаточно просторна для работы над большими полотнами, – вспоминал театральный художник А. Я. Головин. – Василий Иванович занимал две небольшие квартиры, расположенные рядом, и, когда писал свою «Боярыню Морозову», он поставил огромное полотно на площадке и передвигал его то в одну дверь, то в другую, по мере хода работы».

Многие из натурных этюдов писались прямо на улице – уже очень красивой и тихой казалась здесь зима, без ветра, в лиловатой дымке ранних вечеров.

«Мы на Долгоруковской жили, – рассказывал Суриков. – Там в переулке всегда были глубокие сугробы, и ухабы, и розвальней много. Я все за розвальнями ходил, смотрел, как они след оставляют… Как снег глубокий выпадет, – попросишь на дворе на розвальнях проехать, чтобы снег развалило, а потом начнешь колею писать… И переулки все искал, смотрел; и крыши, где высокие. А церковь-то в глубине картины – это Николы, что на Долгоруковской».

Картина была показана на XV Передвижной выставке в 1887 году, и, как всегда после окончания большой работы, художник сменил квартиру, чтобы через несколько лет вернуться в полюбившиеся места. Теперь ему надо было справиться со своим горем – смертью жены, попытаться в привычной обстановке обрести душевное равновесие. Весной 1891 года Суриков въезжает в дом № 17, в конце того же года переезжает через улицу – в дом № 18. Это начало его работы над «Покорением Сибири Ермаком» и завершение великолепных портретов сибирских красавиц – Т. К. Доможиловой и Е. А. Рачковской.

Знал ли Константин Коровин, что становился соседом Сурикова? Во всяком случае, в том же 1884 году он, закончив Московское училище живописи, ваяния и зодчества, перебирается из полуподвала на Селезневке на Долгоруковскую. Это была старая мечта, которую наконец-то удалось осуществить. Здесь же у него будет жить и приехавший в Москву из Киева М. А. Врубель.

«Дядя Антон, по моей просьбе, был у Миши и вчера сообщил, что Миша здрав, невредим и весел, – пишет в декабре 1889 года отец Врубеля. – Сошелся с прежними своими товарищами художниками: Серовым и Коровиным, и на днях сообща открывают мастерскую (Сущевская часть, по Долгоруковской улице…)»

Сведения эти не были вполне точными. Мастерская принадлежала К. Коровину, Врубель вообще никакими средствами не располагал.

По ночам в мастерской примерзало к спине одеяло – даже чугунную пристроенную посередине комнаты печурку не всегда было чем топить. Еды часто хватало только, чтобы подкармливать мышь, появлявшуюся у коровинского мольберта. Ванной служил большой красный таз, ставившийся поближе к печке, душем – губка, которую упорно каждый день выжимал себе на затылок Врубель. Он же берется для экономии готовить – печь на той же печурке яйца, но они лопаются – повод для безудержного веселья Коровина. И только дворник выступает время от времени спасителем, устраивая грошовые заказы на именинные поздравительные ленты, для которых Врубель придумывает фантастические по красоте орнаменты и шрифты.

«Демоническая эпоха» в жизни Врубеля и К. Коровина, как скажет потом один из их знакомых, потому что оба они увлечены образом Демона. Именно здесь Врубель напишет первый вариант своей знаменитой картины, которую удастся выставить только спустя 12 лет. На некоторое время художник оставит Долгоруковскую, чтобы снова вернуться в коровинскую мастерскую.

«В это лето мы, я и Михаил Александрович, как-то со всеми поссорились, – станет вспоминать Коровин. – Нужда схватила нас в свои когти, и мы целые дни сидели в мастерской, иногда ходили в Петровско-Разумовское, где много говорили, а потому не скучали и были довольны смехом, который не покидал нас, дружбой и исключительной новизной. Но жилось тяжело…»

Рядом с другом Врубель переживет и очень тяжкий для него провал своих панно, созданных для павильона отдела живописи Всероссийской выставки 1896 года в Нижнем Новгороде, – «Принцесса Греза» и «Микула Селянинович». На взрыв возмущения врубелевской живописью Коровин ответит записью:

«Критика наша за малым исключением занимается колебанием треножника артиста, совершенно выражая собой страшную психологию унтера Пришибеева… Авторы этих памфлетов сердятся на сознание художника, боясь, что художник лучше других видит всю мелкую душонку их бытия».

Горькие воспоминания не помешают К. Коровину после триумфального участия во Всемирной парижской выставке 1900 года снять квартиру именно на Долгоруковской. Мастерской художник связан не был, потому что за всю свою жизнь в Москве ее не имел, удовлетворяясь для работы обыкновенной жилой комнатой. В только что построенном доме № 17 купчихи Ковригиной он напишет один из лучших своих портретов – Н. Д. Чичагова, блистательный по свободной маэстрии и предельно точный по душевной характеристике одаренного и жизнелюбивого музыканта, картины «Весной», «Деревня», находящийся в Третьяковской галерее «Ручей». Это время возобновления Коровиным в Большом театре «Руслана и Людмилы» и «Манфреда».

Для Русской частной оперы Долгоруковская становится своего рода общей квартирой большинства солистов труппы. На квартире у Т. В. Любатович (№ 36) идут репетиции, разбираются партитуры, проходятся отдельные партии. Здесь же во дворе поселится перешедший в Частную оперу Ф. И. Шаляпин – так было легче войти в необычную атмосферу этого театра. Шаляпин останется здесь и после перехода в Большой театр. Тем же адресом помечена им высланная в ноябре 1898 года телеграмма В. В. Стасову: «Вчера пел первый раз необычайное творение Пушкина и Римского-Корсакова «Моцарт и Сальери» с большим успехом очень счастлив…»

К. А. Коровин. Эскиз декорации к опере «Садко»

Годы, проведенные на Долгоруковской, для В. В. Маяковского – один из напряженнейших периодов его жизни. После первого ареста сестра перевозит всю семью на лето в Петровско-Разумовское, но конфликт с хозяевами, недовольными неблагонадежными жильцами, заставляет раньше времени вернуться в город. Долгоруковская, дом Бутюгиной, квартира 38 (в нынешней нумерации домовладение № 33). Маяковский усиленно занимается революционной деятельностью. Второй раз его арестовывают 18 января 1909 года и через месяц без предъявления обвинения выпускают. Но тут же вся семья втягивается в подготовку побега группы политкаторжанок из женской Новинской тюрьмы. У Маяковских дома шьются платья для беглянок, смолится канат. В момент побега Володя подает условные сигналы с соседней колокольни. Его матери один из организаторов побега передаст главную улику – ключ, который Маяковские бросят в пруд Петровско-Разумовского.

Женщинам удалось скрыться, но все участники их освобождения были арестованы, в том числе Маяковский, находившийся в то время у И. И. Морчадзе. На вопрос пристава о его имени и причине появления у хозяина он ответит каламбуром, вызвавшим взрыв хохота: «Я, Владимир Маяковский, пришел сюда по рисовальной части, отчего я, пристав Мещанской части, нахожу, что Владимир Маяковский виноват отчасти, а посему надо разорвать его на части».

В январе 1910 года его освободят из бутырской одиночки под гласный надзор полиции. Сохранился рассказ Н. Асеева о том, как Маяковский сразу после освобождения побежал осматривать Москву: «Денег на трамвай не было. Теплого пальто не было, было одно только огромное, непревзойденное и неукротимое желание снова увидеть и услышать город, жизнь, многолюдство, шум, звонки конки, свет фонарей. И вот в куцей куртке и налипших снегом безгалошных ботинках шестнадцатилетний Владимир Владимирович Маяковский совершает свою первую послетюремную прогулку по Москве, по кольцу Садовых».

Имена, события… Но – и архитектура. Может быть, все дело в том, что мы еще не научились разбираться в зодчестве второй половины XIX – начале XX века и некоторым архитекторам просто незнакомы имена их товарищей по профессии. Они не ценились в курсах истории архитектуры, им не привыкли придавать значения и в натуре. А между тем на Каляевской это – Р. И. Клейн (дом № 27), автор здания Музея изобразительных искусств, старого ЦУМа, «Колизея» (театр «Современник»), Бородинского моста; Ф. Н. Кольбе (№ 36), строивший на улице Герцена Центральный дом культуры медицинских работников; В. В. Воейков, автор многочисленных доходных домов в центре города. Кстати, построенный В. В. Воейковым дом № 29 – один из первых в Москве образцов кооперативного строительства, он принадлежал Долгоруковскому товариществу для строительства квартир. Своя особая страничка есть на Каляевской и у Б. В. Фрейденберга, выученика Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Это им вместе с архитектором Шестаковым сооружены дома № 18 и 20 по Петровке, составившие единственный в городе ансамбль переулка Петровские линии, дом № 10 по улице Фрунзе, занятый Институтом государства и права АН СССР. И если на привычно воспринимаемых как заповедные улицах работы этих зодчих сохраняются и восстанавливаются, не пора ли отнестись к ним так же и на Каляевской улице.

Выбор, который мы делаем сегодня, предельно ответственен: расстаться ли с вехами истории на наших улицах под предлогом, что их мало и их надо проявлять, или наоборот – самым бережным образом сохранить и проявить их, чтобы в новом облике города прочитывались страницы его богатейшего культурного наследия. Чтобы каждый из нас мог своими глазами увидеть улицу Боярыни Морозовой.

Цейхгауз – это Арсенал

Москва горела часто и «зло», по выражению москвичей XVII века.

Случались поджоги – за них полагалась смертная казнь. Того чаще – недосмотры и «всяческое попустительство». Нападали на столицу враги – и снова без «огненного моря» не обходилось. Но этот пожар на переломе XVII–XVIII столетий был особенным: почти полностью выгорел Кремль. Обычно краткие летописные записи на этот раз не грешат недостатком подробностей.

«1701 года июня в 19-м числе, в 11 час, в последней четверти… учинился пожар в Кремле городе, а загорелись кельи в Новоспасском монастыре. И разошелся огонь по всему Кремлю, и выгорел царев двор весь без остатку, деревянные хоромы и в каменных все, нутры и в подклетах и в погребах запасы и в ледниках питья и льду растаяло много от великого пожара, не в едином леднике человеку стоять было невозможно; и в каменных сушилах всякие запасы хлебные, сухари, крупы, мяса и рыба. И Ружейная полата с ружьем, и мастерские государевы полаты… И на Тайницких воротах кровля выгорела, и набережные государевы полаты, и верхния и нижния, кои построены в верхнем саду, выгорели; и на Москве-реке струги и на воде плоты и Садовническая слобода без остатку погорели; и в Кадашове многажды загоралось. И того дня в пожар в Кремле невозможно проехать на коне, ни пешком пробежать от великого ветра и вихря; с площади подняв, да ударит о землю и несет далеко, справиться не даст долго; и сырая земля горела на ладонь тощиною».

Но страшное бедствие не огорчило Петра I. Напротив. Опустошенный Кремль представлял великолепную площадку для осуществления давно задуманных планов. Первоначальный выбор падает на часть между Никольскими и Троицкими воротами, где в прошлом находились государев Житничный двор – хлебные амбары, усадьбы Трубецких и Стрешневых. Уже через пять месяцев следует приказ снять план участка «и на том месте строить вновь Оружейный дом, именуемый Цейхгауз, по чертежам, каковы даны будут из Преображенского». Строителем назначался «выезжий иноземец Саксонския земли каменного и полатного строения мастер Христофор Христофорович Кундорат», надсмотрщиками – живописец Иван Салтанов и Михаил Чоглоков. Сочетание на первый взгляд необычное, но и не случайное. Петр придавал слишком большое значение новому огромному хранилищу оружия и военных трофеев, чтобы в выборе исполнителей положиться на волю случая.

Сведения о начале строительства Арсенала разыскал еще в XIX столетии историк Москвы И. Е. Забелин. Их повторил за ним в своей «Истории русского искусства» Игорь Грабарь. Приводят оба исследователя примечательную подробность. «Кундорат» с самого начала не поладил с руководившим Оружейным приказом дьяком Алексеем Курбатовым. Курбатов чинил «Кундорату» всяческие препятствия и, между прочим, во время одной из ссор прямо заявил, что Чоглоков строительное дело знает «в десять раз лучше». Такая оценка представляется удивительной даже в пылу самого жаркого спора. В архивных же делах Оружейной палаты удалось найти уточнение, что «Кундорат» подряжался строить «по немецкому манеру и по данному чертежу», притом особой огнеупорной кладкой.

Нет такого справочника или труда по истории архитектуры, где бы «Кундорат» – Конрад не назывался немцем. Но вот в 1702 году в порядке исключения он лично получает небольшую сумму на строительство Арсенала и сам подписывается – Кшиштоф Конратович, с тем написанием шипящих, которое присуще только польскому языку. Больше того. Судя по платежным ведомостям, при нем постоянно состоит переводчик не с немецкого – с польского языка. Конратович не расписывается по-русски, но зато почти никогда не обращается и к немецкому написанию своего имени.

Сомнений быть не могло: речь шла о польском строителе, и только пометка о его приезде из «Саксонския земли» вызвала неверное заключение историков о немецком происхождении. Именно в этот период польские земли были связаны с саксонскими: с 1697 по 1733 год, хотя и со значительными перерывами, королем Польши оставался курфюрст Саксонский Фридрих-Август II. Для первых лет XVIII века ссылка на «Саксонския земли» никак не означала собственно немецкого происхождения.

Обязанности между Конратовичем и Чоглоковым распределялись достаточно четко. Конратович постоянно рассуждает о технологии строительства, о различных приемах каменной кладки. Он и договаривался строить Арсенал, одновременно взяв на себя обязанность обучить этому делу русских каменщиков. Его недоразумения с Алексеем Курбатовым вызываются главным образом недобросовестно выполненными строительными материалами – как раз Курбатов и был поставщиком-подрядчиком. Остается предположить, что в обязанности Чоглокова входило решение фасадов Арсенала. Что касается интерьеров, они имели чисто утилитарное назначение, и художнику в них делать было нечего.

Но не все так просто и очевидно в биографии Михайлы Чоглокова. В 1681 году в штате Оружейной палаты уже состоит живописный ученик Мишка Иванов, которого документы двадцать лет спустя станут величать Михайлой Ивановичем Чоглоковым. Спустя три года все художники палаты заняты общим трудоемким делом – росписью только выстроенных палат царевен и вдовой царицы Натальи Кирилловны. Прошло всего два года после смерти юного царя Федора Алексеевича. Но за это время провозглашены были царями Иван и Петр Алексеевичи и успела после очередного дворцового переворота оказаться правительницей царевна Софья. Совсем обойти ненавистную мачеху вниманием и средствами для строительства она не хочет, просто ограничивает Наталью Кирилловну скромными деревянными хоромами и художниками без имени и навыков. Но именно отсюда берет свое начало дружеское отношение к Мишке Иванову самой вдовой царицы и, главное, Петра, который начинает брать у него уроки живописи.

Михаил Чоглоков расписывает палаты Натальи Кирилловны. Когда умирает малолетний племянник вдовой царицы, ему поручается «списать», по существовавшему обычаю, его портрет – «персону». Сразу после дворцового переворота, отстранившего от власти Софью и передавшего правление в руки Петра, Чоглокову дается звание живописца с окладом большим, чем получали уже давно работавшие в палате иноземные мастера. Михайла Чоглоков постоянно состоит при царе, работает уже не столько в помещениях Оружейной палаты, сколько в Преображенском, где живет Петр, украшает там новый дворец, расписывает знамена для солдатских полков, пишет большие батальные картины – «бои полевые», которых еще не знало русское искусство. И как свидетельство возникшей чисто человеческой близости – когда умирает Наталья Кирилловна, Петр поручает написать ее изображение «во успении» именно Чоглокову.

В делах Оружейной палаты сохранилось собственноручное «доношение» художника: «Велено во успении матери… Натальи Кирилловны написать на полотне живописным письмом персону длиною два аршина с четвертью, ширина полтора аршина и зделать рамы флемованые (с волнообразной рейкой по рельефу. – Н.М.) и прикрыть чернилами. И того же числа велено писать живописцу Михайлу Чоглокову своими припасы. И февраля во 2 день живописец Михайло Чоглоков тое персону против указу написав и зделав флемованые рамы принес в оружейную палату. И того же числа по приказу околничего Ивана Юрьевича Леонтьева та персона переставлена в Оружейную большую казну».

Историкам искусства этот портрет неизвестен. Вряд ли он мог исчезнуть – Петр очень дорожил памятью матери. Скорее всего, трудно установить, какое из сохранившихся изображений Натальи Кирилловны принадлежит кисти Чоглокова. Подписи ставились крайне редко, по сути дела никогда, а «во успении» человек писался как бы живым – таково было обязательное условие.

Но до сих пор – а это 1694 год – ничто не указывает на связь Чоглокова со строительным делом и с Сухаревой башней, автором которой его стало принято считать. А ведь ее сооружение начато двумя годами раньше, как раз тогда, когда художник оказался в Преображенском. Да и самый повод для строительства имел слишком большое политическое значение. Охранявший Сретенские ворота Москвы стрелецкий полк под командованием Лаврентия Сухарева первым перешел на сторону молодого царя, когда тот выступил против правительницы Софьи. Башня – новые каменные ворота – должна была стать памятником этого события.

Год… И еще год… Чоглоков по-прежнему занят одними живописными работами, пока их поток не прерывает Азовский триумф. В 1696-м вторым приступом русская армия взяла крепость Азов. Оправдали себя вчерашние «потешные», оправдал едва успевший родиться флот. Путь к морю был открыт. И вот тогда-то в первый раз улицы Москвы осветили многоцветные огни «викторий».

Повсюду расставлены огромные многофигурные картины, живописные эмблемы, аллегории – каждый может собственными глазами увидеть, как все происходило на далеком Дону у Азова, чего добилась русская армия, как она выглядела и каким был ее противник. Центром праздника стали угол кремлевской стены у Боровицких ворот и самый оживленный в городе Всехсвятский – нынешний Каменный мост. Живописные холмы превратили праздник в чудо, и среди других это чудо открывал для москвичей Михайла Чоглоков.

Конечно, не стремление показать москвичам собственно живопись занимало Петра в «Триумфе». Его цель – познакомить людей со смыслом преобразований, убедить в своей правоте, увлечь общим порывом перемен, сделать происходившее понятным и доступным каждому. Без этой «учительной» роли искусство теряло для Петра смысл. Но чтобы выполнить подобную, совершенно новую роль, оно должно было создаваться художниками, думающими и понимающими, а не просто исполнителями. Поэтому, несмотря на острую нужду в живописцах под Азовом и в Воронеже, где создавался флот и украшались первые корабли, под Нарвой и Нотебургом, где нужно было поновлять и писать заново горевшие в огне сражений полковые знамена, Петр держал Чоглокова в Москве. Здесь нет ни одного «Триумфа», который бы создавался без участия живописца, нет ни одной иллюминации, которую бы он не рисовал.

Что же касается Сухаревой башни, то ее история, как известно, складывается из двух совершенно самостоятельных частей. В первом своем варианте башня была построена в 1692–1695 годах. Затем, когда Петру понадобилось помещение для математических школ, он распорядился о надстройке. Именно тогда Сухарева башня приобрела второй этаж и собственно башню с курантами, делавшую ее такой похожей на стены Кремля. В первом случае никаких свидетельств об участии Чоглокова не удалось найти, во втором – он был, несомненно, единственным руководителем строительства и, значит, собственно архитектором.

Есть достаточное основание считать, что именно в этом промежутке времени М. Чоглоков принял участие в так называемом Великом посольстве вместе с Петром, скрывавшимся под видом «десятника Михайлова». Там он мог приобрести необходимые навыки в строительном деле, которые позволят Петру сразу же по возвращении в Россию поручить М. Чоглокову две ответственные московские стройки.

Шведская война помешала строительству Арсенала. В 1706 году, когда огромное здание едва поднялось выше фундаментов, он было приостановлено. После возобновления работ Кшиштоф Конратович остался один: Чоглокова уже не было в живых.

Архивные документы позволяют восстановить, чем занимался Конратович в эти годы: работал в Петербурге, строил Александрово-Невский монастырь – лавру. Петр имел возможность удостовериться в знаниях польского мастера. Поэтому, когда в 1722 году возобновляется строительство Арсенала, новый договор с Конратовичем предусматривает для него в пять раз увеличенное жалованье. Да и именовать в документах его начинают архитектором.

И любопытная деталь: уже оконченное вчерне и оштукатуренное здание Арсенала Конратович предлагает расписать колоннами, перевитыми виноградом. Такого приема и мотива не знала ни Польша, ни Саксония. Вообще он чужд стилю барокко, влияние которого заметно сказалось на архитектуре Арсенала, зато этот прием широко применялся в гражданских зданиях на Руси XVIII века. В предложении Конратовича могли сказать свое слово впечатления от русской архитектуры, но могло ожить и воспоминание о замыслах Чоглокова, который, как живописец, особенно охотно обращался к приему росписи.

«Дабы стало уроком потомкам нашим…»

Первый салют в честь побед русского оружия. Первая иллюминация. И первый фейерверк – знаменитые, так поражавшие воображение иностранцев «огни победных викторий». 1696 год. Москва. Место действия – Замоскворечье. Каменный мост. Украшавшие его со стороны Царицыного луга въездные башни. Сам Царицын луг.

Москва и раньше встречала своих возвращавшихся после ратных трудов воинов колокольным звоном всех церквей, высыпавшими на улицы толпами москвичей. Но теперь это было сложнейшее действо, показывавшее и разъяснявшее смысл одержанных армией побед. Побед «потешных» – новой армии, нового военного мастерства и обновленной России, иначе сказать – трудов и планов молодого Петра. Закрывавшая выход державы к морю принадлежавшая в то время туркам крепость Азов сдалась не сразу. Осада 1695 года кончилась неудачей. Нужен был флот, и его удалось создать в Воронеже за одну зиму – прамы, галеасы, брандеры, которые обеспечили успех нового приступа. Чудо и должно было завершиться чудом.

Описания очевидцев не отличаются многословием: «На Каменном мосту Всехсвятском, на башне сделана оказа Азовского взятия, и их пашам персуны написаны живописным письмом, также на холстине было левкашено живописным же письмом как что было под Азовом, перед башнею по обе стороны». Тут же раздавался «гром трубных и мусикийских гласов» – у огромных картин певчие и музыканты исполняли специально сочиненные кантаты. Петр думал не о простой пышности торжества. Его цель гораздо сложнее – познакомить людей со смыслом преобразований, убедить в их правомерности, увлечь порывом перемен, сделать происходящее доступным и понятным каждому. И едва ли не главное – «дабы стало уроком потомкам нашим» то, что совершало его поколение.

Проходят годы. Уже не Азовское море, а Балтика занимает мысли Петра. Выход на Север – выход в Европу. Москва все на том же Царицыном лугу (нынешняя Болотная площадь) с еще большей пышностью празднует одну из побед в войне со шведами – взятие крепости Нотебург, будущего Шлиссельбурга. Случайно оказавшийся в древней столице путешественник не может прийти в себя от развертывавшегося перед его глазами зрелища. Звучат оркестры, призрачно вспыхивают и гаснут «потешные огни», и перед заполонившей Царицын луг словно завороженной толпой нескончаемым рядом сменяют друг друга живописные декорации.

«Около шести часов вечера зажгли потешные огни, продолжавшиеся до 9-ти часов. Изображение поставлено было на трех огромных деревянных станках, весьма высоких, и на них установлено множество фигур, прибитых гвоздями и расписанных темною краскою. Рисунок этого потешного огненного увеселения был вновь изобретенный, совсем не похожий на все те, которые я до сих пор видел. Посередине, с правой стороны, изображено было Время, вдвое более натурального росту человека; в правой руке оно держало песочные часы, а в левой пальмовую ветвь, которую также держала и Фортуна, изображенная с другой стороны, со следующею надписью на русском языке: «Напред поблагодарим Бога!» На левой стороне, к ложе его величества, представлено было изображение бобра, грызущего древесный пень, с надписью: «Грызя постоянно, он искоренит пень!» На 3-м станке, опять с другой стороны, представлен еще древесный ствол, из которого выходит молодая ветвь, а подле этого изображения совершенно спокойное море и над ним полусолнце, которое, будучи освещено, казалось красноватым, и было с следующею надписью: «Надежда возрождается». Между этими станками устроены были малые четырехугольные потешные огни, постоянно горевшие и также с надписями… Кроме того, посреди этой площади представлен был огромный Нептун, сидящий на дельфине, и около него множество разных родов потешных огней». Это был яркий многочасовый спектакль, хотя и без слов и без актеров. «Триумфы», как иначе назывались прибавления на Царицыном лугу, становились частью московской жизни.

Празднование Полтавской победы в Москве в 1709 году потребовало уже тысячи картин, расставленных по всему городу, причем некоторые из них достигали колоссальной величины – три на три сажени. С ними по-прежнему согласовывалась великолепная иллюминация, сочинявшаяся для данного случая музыка. И, как всегда, центром празднества оставались Каменный мост и Царицын луг.

Для иностранцев «московские триумфы» – настоящая сказка. Датский посланник Юст Юль пишет о поразившем его световом спектакле в канун нового, 1710 года: «В 10 часов начался в высшей степени затейливый и красивый фейерверк. Замечательнее всего в нем была следующая аллегория: на двух особых столбах сияло по короне, между ними двигался горящий Лев; сначала Лев коснулся одного столба, и он опрокинулся, затем перешел к другому столбу, и этот тоже покачнулся, как будто готовясь упасть. Тогда из горящего Орла, который словно парил в вышине, вылетела ракета, попала во Льва и зажгла его, после чего он разлетелся на куски и исчез; между тем наклоненный Львом столб с короною поднялся и снова стал отвесно».

Представленная аллегория имела в виду поражение Польши в войне со Швецией и последующую победу над Швецией России. Юст Юль отмечает, что Петр обязательно находился среди зрителей и любил давать пояснения по ходу «зрелища».

Под впечатлением этих московских празднеств на Царицыном лугу, ставших народной легендой, Ломоносов будет писать:

 
Тогда от радостной Полтавы
Победы Росской звук гремел,
Тогда не мог Петровой славы
Вместить вселения предел.
 

«Люминатский театр», как называли его в XVIII веке, становится неотъемлемой частью народных торжеств. Со временем для него будут строить особые огромные помещения, чтобы предохранить зрителей и само зрелище от капризов погоды, дождя и снега. Один из таких театров сохранялся до конца XVIII века в Кремле, около Потешного дворца.

И вот еще три столетия русской истории. Рубеж третьего тысячелетия и одна из самых суровых годовщин – 60 лет со дня начала Великой Отечественной войны. Двадцать семь (сорок?) миллионов погибших. Все еще не похороненных. Не названных поименно. Не почтенных памятью. 22 июня 1941-го…

Случайное совпадение? 22 июня 2001-го, а тремя днями раньше очередное заседание Комиссии по монументальному искусству при Московской городской думе: какие очередные памятники ставить и какие не ставить в Москве. Из семи представленных к обсуждению проектов ни одного связанного с наступающим Днем памяти и скорби. Ни одного! Предложение «о возведении скульптурной композиции в действующем фонтане у Большого Московского государственного цирка» (пять фигурок акробатов и клоунов), «о возведении памятника народному артисту СССР С. В. Образцову» (по инициативе директора Центрального театра кукол), о возведении на пересечении улиц Люблинской и Перервы «памятника воинам-россиянам, погибшим в XX веке в локальных войнах и военных конфликтах», а «в зеленой зоне напротив дома 40 по Боровскому шоссе» – «памятника воинам, погибшим при выполнении воинского долга в республике Афганистан, Чеченской республике и других военных конфликтах» (с указанием имен погибших и места их гибели). Другой перечень задуман точно напротив памятника Пушкину на Пушкинской площади – «монументальная композиция, посвященная лауреатам премии «Легенда века», учрежденной правительством Москвы. Имя каждого отмеченного московским правительством должно заноситься в мраморные анналы, навечно оставаться перед лицом великого поэта.

И, наконец, еще одна «позиция», ставшая предметом двухчасового обсуждения. Главного, вызвавшего самые острые и противоречивые чувства. «О возведении 15-фигурной скульптурной композиции «Дети – жертвы пороков взрослых». Вопрос внесен – Комитетом по культуре. Место возведения – сквер на Болотной площади. Источник финансирования – скульптурная композиция предлагается в дар городу автором, скульптором М. Шемякиным, гранит и строительные материалы передаются от спонсора – компании «Роснефть». Иными словами – хоровод пороков на Царицыном лугу. Именно на нем, в виду Кремля и едва ли не единственной по красоте его панорамы, олицетворение всех видов мерзостей, которыми способны отравить детскую жизнь взрослые – родители, учителя, предки, солдаты, отдававшие и продолжающие отдавать им все свои силы и само существование.

С москвичами эту тему никто не стал обсуждать. Они сами добивались информации и прорывались с письмами. Президиум Центрального совета «Всероссийского общества охраны природы»: «Как всему скверу, так и памятнику И. Е. Репину с севера естественным фоном служат святыни Московского Кремля: Успенский, Благовещенский и Архангельский соборы, церковь Иоанна Лествичника и колокольня Ивана Великого. Появление на их фоне всякого рода монументальных упырей и вурдалаков может быть негативно воспринято православными москвичами и трактоваться даже как кощунство… Надеемся, что глубокоуважаемые члены комиссии по монументальному искусству не допустят авторитарного решения данной проблемы».

Депутаты Московской городской думы И. Ю. Новицкий, И. М. Рукина, Е. Б. Балашов, И. И. Москвин-Тарханов, Г. Лобок: «Разделяем позицию жителей района Якиманка по поводу возможной установки в сквере на Болотной площади скульптурной композиции М. Шемякина «Дети – жертвы пороков взрослых». Сквер возведен в честь 800-летия Москвы. Это единственное место, где могут гулять дети близлежащих домов. Столь экстравагантная композиция едва ли полезна для детской психики, что подтверждается психологами». Из обращения к мэру заместителя председателя Московской городской думы А. Н. Крутова: «Кто-то считает, что если М. Шемякин – известный художник и скульптор, то и новая работа талантлива; другое мнение – М. Шемякин совершенно не московский художник, и его скульптура будет выглядеть в нашем городском ландшафте инородным телом; кто-то уверен, что сама мысль «Дети – жертвы пороков взрослых» странная. Возникает также вопрос: есть ли у города возможность финансирования подобных проектов?» И как вывод – необходимость широкого обсуждения и не менее широкой публикации его результатов, что «покажет сегодня действие демократических принципов».

«Мнения отдельных москвичей. Коллективное письмо, подписанное в том числе главным врачом 20-й детской больницы заслуженным врачом России М. Бухрашвили: «Не обсуждая ни идеи, ни художественной ценности скульптурной композиции известного мастера, обращаем ваше внимание на то, что детям противопоказан эмоциональный контакт с трагедийным содержанием данной скульптурной группы, что подтверждают медицинские психологи 20-й детской больницы, находящейся поблизости». И. Рогова: «Наши дети и так видят слишком много ужасов, пороков, жестокости. И воспитывать их надо на красоте, а с пороками бороться другими способами».

Из почты газеты:

«В парке, где люди отдыхают, вы решили им устроить шоковую терапию. Что эти уродцы будут формировать в душах детей, как повлияют на беременных?.. Не хотелось, чтобы появились дети – жертвы градоукрашателей». Л. А. Иванова: «Какой это отдых, если перед глазами такие страшные монстры? Согласна с позицией депутатов, которые считают, что увековечивать надо доброту и порядочность, а не пороки». 22-летний Михаил Туманов: «Мы не против перемен, но не таких, которые изначально вызывают неприязнь у детей и взрослых… Если Михаил Шемякин еще не понял, что его произведение не вызывает у зрителей даже нейтральных чувств, то я говорю это вслух. Говорю не потому, что хочу его обидеть. А потому, что не хочу видеть его творение в сквере своего детства. По-хорошему не хочу».

Необходимое для решения вопроса заключение Художественно-экспертного совета по монументальному искусству Министерства культуры от 1 июня отошло от прямого ответа: «При определенной спорности образных характеристик фигурной композици, ХЭС считает, что предложенная М. М. Шемякиным в дар г. Москве композиция может быть рассмотрена на заседании Комиссии по монументальному искусству». Зато на обсуждении Комиссии начальник ГлавАПУ А. Р. Воронцов подвел черту: композиция должна быть установлена, и судить о нашем времени будут именно по ней, а не по мнению Комиссии. И тем не менее Комиссия единогласно высказалась против установления «Жертв пороков взрослых» на Болотной площади, порекомендовав как место ее размещения парк около Центрального дома художника на Крымском валу. Не помогло вполне практическое предложение начальника Отдела охраны художественного наследия Комитета по культуре А. С. Тантлевского огородить композицию забором, на ночь закрывать вообще, а днем допускать туда посетителей только в сопровождении «компетентных экскурсоводов». На вопросы членов Комиссии, учитывались ли и почему вообще не были приняты во внимание мнения москвичей, ответа не последовало.

Сегодня Москва переживает настоящий скульптурный бум. Предложения об установке монументов следуют десятками, если не сотнями. Без учета не то что художественной, но и, что не менее существенно для наших дней, финансовой стороны. Средства, которые могли бы пойти на обустройство школ, улучшение жизни, хотя бы минимальное, малообеспеченных семей, почему-то предназначаются на памятники, которых никто не считает, не охраняет и даже количества не знает. В течение года своего существования, несмотря на неоднократные запросы, Комиссия по монументальному искусству не смогла добиться от Комитета по культуре общего списка уже существующих монументов. Такого учета не велось, и никто пока еще не собрался заняться этим стихийным хозяйством. Учреждения, общественные организации, каждый на свой лад (и небезуспешно) лоббируют свои проекты. В результате напротив старой Третьяковской галереи появляется работа французского скульптора, едва ли не любительницы, судя по профессиональному уровню, – бюст Ивана Шмелева, никак не вписывающийся в городское пространство. В сад «Эрмитаж» почему-то буквально втискивается голова Данте, тоже подарок из Италии, явно камерного характера. Около гостиницы «Космос» оказывается необходимым установить памятник Де Голлю, потому что его портрет работы З. Церетели (а речь идет именно о нем) единственный понравился родственникам генерала. И как-то можно пренебречь позицией генерала в отношении Советской армии, французского движения Сопротивления – важен факт подарка городу, лучший путь занять место на его улицах. Сиюминутные страсти – как же они разменивают и снижают смысл «памяти в бронзе».

Не так давно Москва была городом трех памятников. Великих памятников, к тому же сооруженных на народные средства. Минин и Пожарский, Пушкин, Гоголь – с ними приезжали знакомиться, их знали наизусть во всех уголках России. Сегодня глаз равнодушно скользит по густой толпе изваяний, любым путем просачивающихся на все кажущиеся свободными, пригодными и, главное, престижными места. «Надо!», «Надо!», «Надо!» А может быть, как раз не надо? Обманчивое безразличие взгляда в действительности не спасает от воздействия псевдолетописи. От былого ощущения ценности и значительности памятника не остается и следа. Пример тому – аналогичная мода в Нью-Йорке и других американских городах, кстати сказать, сорокалетней давности и давно изжившая себя.

Опаздывать в культурном развитии плохо. Однако здесь речь не о культуре – о масскультуре, по счастью, так трудно совместимой с нашей ментальностью, тем более московской. И то, что «Дети – жертвы пороков взрослых», уже отлитые в США, уже доставленные в Москву, должны быть установлены к началу сентября 2001 года (по уверенным словам автора), к началу учебного года и празднику города, именно на 60-ю годовщину начала Отечественной войны, заставляет горько об этом задуматься.

Папе римскому посвящается

Улица Пятницкая, начинавшаяся от моста и кончающаяся «У Климента», дальше тянулись поля – «всполье», по которому и продолжила новую улицу дорога на Рязань. Еще в XV веке вся земля эта называлась Заречьем и превратилась со временем в разговорном языке в Замоскворечье, потому что уже появились в городе и Занеглименье, и Заяузье.

На первой по времени карте Москвы, о которой идет речь в пушкинском «Борисе Годунове» и которая получила название «Годунов чертеж», на Пятницкой улице обозначены три церкви. И хотя названия их не определены, расположение достаточно точно соответствует поныне существующим храмам: Черниговских Чудотворцев Федора и Михаила в Черниговском переулке, Троицы в Вишнякове и Климента. Климентовская церковь была посадской. Кругом селились торговые люди, тянулись харчевни и лавки. На луг татары пригоняли для продажи табуны коней, и торгу помогали особые переводчики, жившие по соседству с Климентом – в Толмачах.

Любопытно отметить само по себе посвящение храма Клименту, папе римскому. Климентовские церкви обычны в Новгороде Великом и Пскове, где к покровительству святого особенно охотно прибегали жители «концов» – улиц, в складчину возводившие свои храмы и для молитвы, и для сбережения всем снопом своих трудно нажитых богатств. В Москве посвящение Клименту встречалось редко, и то кончая первой третью XVII века. В 1621—1625 годах были выстроены Климентовская церковь за Петровскими воротами, у стрельцов приказа Михаила Рчинова в 1628–1639 годах еще две: «на Трубе у Яру, в Стрелецкой слободе» и в «Михайлове приказе у Баскакова».

Среди приходных и расходных книг Патриаршего Казенного приказа ружная книга 7133–7144 годов содержит записи о постоянном взносе причтом Климентовской церкви оклада, что дает основание считать – крупнейшие московские пожары 1626 и 1629 годов ее не коснулись, и она сохранялась в неизменном виде до 40-х годов XVII столетия. Именно на это время приходится важный поворот в ее истории, если раньше оклад вносился за церковь Климента, то теперь один тот же причт вносил деньги то за Климентовскую, то за Знаменскую церковь. В некоторых случаях название совмещается, хотя нетрудно проверить, что нового, Знаменского, придела в старом храме не появилось.

В 1650-х годах очередной климентовский священник Варфоломей Леонтьев хлопочет о «патрахельной грамоте», разрешавшей совершать богослужение вдовым священникам. «Патрахельные грамоты» на основании свидетельства прихожан о добропорядочном поведении пастыря полагалось выправлять раз в год, а то и в полгода. Правда, отец Варфоломей Леонтьев отправляется на «службу с государем» – уходит в Ливонский поход Алексея Михайловича, закончившийся после осады Риги перемирием 24 октября 1656 года. Но никакие «служебные» заслуги не избавляют отца Варфоломея от необходимости по возвращении в Москву снова хлопотать о грамоте на свой былой климентовский приход.

К следующему году относится землемерная – Строельная книга церковных земель, уточнявшая размеры «монастыря» или собственно к церкви приписанной земли. Ее при Клименте числилось всего около двенадцати соток: 12 сажен по Климентовскому и 14 по отходящему от него Голиковскому перевяжу. Именно от тех далеких лет и сохранился замысловатый изгиб нынешнего Голиковского переулка, и ширина Климентовского, и расстояние от церкви до ближайших домов.

Можно ли предположить, что на таком небольшом «монастыре» помещались две церкви или что одна из них осталась неописанной? В обоих случаях ответ будет отрицательным. Разгадка двойного названия прихода крылась в одной из хранившихся у Климента икон. Согласно многочисленным путеводителям по московским святыням прошлого века, Климентовская церковь была известна двумя чудотворными иконами: Николая Чудотворца и Знамения Пресвятой Богородицы. Обе они составляли вклад думного дьяка Александра Дурова, причем вторая несла на обороте подробную запись его семейного предания.

Записанное полууставом XVII века предание гласило, что в 1636 году Александр Степанович Дуров был оклеветан, безвинно осужден и приговорен к смертной казне. В канун исполнения приговора Дурову было видение от его домовых икон Знамения и Миколы Чудотворца, взятых с собой в темницу, что казни не будет и он останется жив. Подобное видение было в ту же ночь и царю Михайлу Федоровичу, который тут же затребовал дело дьяка к себе, пересмотрел его заново и оправдал Дурова. Дуров же, согласно данному в темнице обету, «устрои на том месте, где же бысть его дом, церковь каменну, украсив ю всяким благолепием в честь Божия Матери Честнаго Ее Знамения с приделом святителя Николая. А сии святые иконы, яко его домовнии, постави в том святом храме». Фактический год основания Знаменской церкви неизвестен, закончена же она была в 1662 году, как свидетельствует «Реестр церквей, находящихся в Москве с показанием строения лет, приходских дворов и расстояния от церкви до церкви места» 1722 года. В том, что ее не учли материалы церковных переписей, нет ничего удивительного.

Двор дьяка находился «в смежестве» – по соседству с церковным участком, и новая обетная Знаменская церковь была сооружена именно на нем. Ее отделял от приходской, Климентовской, примерно метровый проход, благодаря чему с точки зрения землемеров оба храма составляли единое целое, а по разумению церковных властей, учитывая малые размеры прихода, не было возможности обременять прихожан содержанием второго причта. Обе церкви обслуживались одним клиром, и за них вносился по-прежнему общий оклад, тем более что состояние А. С. Дурова первоначально не было велико. Родоначальник будущего дворянского рода Дуровых, он начинал с приказной службы. В качества подьячего ему довелось побывать посланником в Крыму в 1630 году, затем в должности дьяка Ямского приказа отправиться в поход под Смоленск «в большом полку» с боярином Михайлой Борисовичем Шеином. Участие в неудачном для русских войск походе действительно едва не стоило А. С. Дурову жизни – надпись на иконе была не совсем точна только в отношении года: 1634-й, а не 1636-й.

Первые месяцы похода прошли благополучно. Сдалось царю много городов. Готов был сдаться после семимесячной осады и Смоленск. Осажденным не хватало провианта, на что и рассчитывали московские воеводы Шеин и Измайлов. Но начавшиеся действия крымцев побудили многих дворян устремиться на юг – защищать собственные владения. Подошедший с подкреплением король Владислав перерезал осаждавшим дорогу на Москву. Теперь недостаток продовольствия стали испытывать московские части. Воеводы пошли на переговоры, и здесь-то переломилась их судьба: слишком велики были уступки московских военачальников, на слишком большой позор они согласились. Врагу доставались обоз, артиллерия, но еще к тому же отступали наши войска, по-рабски склонив знамена перед Владиславом.

С таким унижением примириться было невозможно. Возмутились бояре, возмутился Михаил Федорович, и в 1664 году казнены были Михаил Шеин и Артемий Измайлов и сын последнего Василий Артемьевич. За семейный позор пришлось поплатиться даже его родственникам, не говоря о помощниках по походу. По всей вероятности, разбирательство вины каждого продолжалось, но А. С. Дуров и в самом деле оказался непричастным к решениям воевод.

Оправданный перед царем, А. С. Дуров успешно продолжал свою службу. За службу в Астрахани получил «у государева стола шубу, атлас золотный, кубок и в придачу к окладу» – было это в конце 1643 года. Участвовал в отражении татарского набега на Тулу и в походе государя на Вязьму в 1654 году. Вместе с князем И. А. Трубецким был допущен к переписыванию «всяких дел» разжалованного патриарха Никона, состоял в приказах – Стрелецком, Большого Прихода, Конюшенном и Устюжской чети.

Существует и еще одно обстоятельство Смоленского похода, которое могло быть вменено в вину оборотистому приказному: А. С. Дуров «безденежно» купил у некоего Е. Гвоздева вотчину. Продавец в 1634 году обратился с жалобой к царю, в результате чего сделка была расторгнута, вотчина возвращена первоначальному владельцу, и впредь такие «безденежные» купли строго-настрого запрещены.

Смерть А. С. Дурова в 1671 году положила конец заботам его семьи о Знаменской церкви, которая оказывается на попечении прихода. Очередной обмер земель в 1679–1681 годах показывает, что никаких коренных переделок обе церкви за это время не претерпели. Не пострадали они и от Большого пожара 1688 года, сохранив свой первоначальный вид, насколько можно судить по регистрации антиминсов до 1710 года.

Расположение их было оговорено в летописи Климентовской церкви. Знаменская находилась на месте придела Знамения в нынешнем Преображенском (Климентовском) храме, те есть слева от главного престола, Климентовская – на месте позднейшего придела Климента, в правой части трапезной. Основное богослужение содержалось в Знаменской церкви, тогда как Климентовская использовалась исключительно как кладбищенская – следы древнейшего погоста и надгробий со стороны Пятницкой улицы сохранялись до конца 1940-х годов.

Указ Петра от 1714 года запретил строить в Москве, как и повсюду в Российском государстве, всякое каменное строение. Нарушение указа каралось возведением виновным в принудительном порядке постройки такого же размера в Петербурге, в котором Петр сосредоточивает все строительные силы России. Отмена указа последовала только в конце января 1728 года. Приход Климента немедленно обращается за разрешением произвести частичный ремонт хотя бы одной из обветшавших церквей. В Замоскворечье приход относился к числу самых бедных. Тем удивительнее было появление в нем дошедшего до наших дней великолепного храма.

Его необычную историю содержал в себе помеченный 1754 годом рукописный сборник, обнаруженный сто лет спустя в городе Верхнеуральске. По обычаю тех лет, сборник содержал пеструю смесь занимательных рассказов, сведений о лекарствах, планетах, травах, минералах, образцы стихов и в заключение – обстоятельное «Сказание о церкви Преображения Господня между Пятницкой и Ордынской, паки рекомой Климентовской».

Согласно «Сказанию», в последние годы царствования Анны Иоанновны в приходе находились палаты А. П. Бестужева-Рюмина. По предположению автора, пребывал «боярин» постоянно в Петербурге. За оставленным хозяйством доглядывал его управляющий Иван Данилович Монастырев. Ввиду сильного обветшания Климентовской церкви ее давний настоятель и управляющий решились просить вельможу о вспомоществовании. В письме они просили деньгах на ремонт и – чтобы подсластить пилюлю, поскольку А. П. Бестужев-Рюмин щедростью не отличался, – о лекарствах. Граф увлекался их составлением. В ответ лекарства пришли, деньги – нет.

Зато когда дворцовый переворот привел на престол Елизавету Петровну, Бестужев припомнил свою московскую церковь, престольный праздник которой приходился как раз на день восшествия новой императрицы на престол. «Боярин» выделил на строительство нового храма 70 тысяч рублей, заказал придворному архитектору проект и отправил в Москву для ведения строительных работ надворного советника Воропаева.

Воропаев начал с разборки Знаменской церкви, чтобы освободить место для строительства. Закладку новой Климентовской церкви предполагалось приурочить к коронационным торжествам в Москве. Воропаев поручение выполнил. На закладке Климента священнодействовал один из наиболее влиятельных членов Синода, одинаково любимый императрицами Анной Иоанновной и Елизаветой Петровной епископ Вологодский и архиепископ Новгородский Амвросий Юшкевич.

Впрочем, прижимистый по натуре Бестужев-Рюмин с выдачей денег не спешил. Здание удалось вчерне кончить – основной объем и внешние фасады только к 1754 году. Между тем прихожанам приходилось пользоваться для своих нужд все более ветшавшей старой Климентовской церковкой у основания красавца храма. С большим трудом им удалось набрать денег на пристройку к нему в 1756 году поныне существующей трапезной в качестве теплого храма. Бестужев-Рюмин оказался к тому времени в ссылке и помогать своему детищу не мог. Внутреннюю отделку закончить по первоначальному проекту вообще не удалось. А в 1812 году Климент и вовсе разделил судьбу большинства московских церквей: выгорела вся его внутренняя отделка, как и все приходские дворы. Потери были так велики, что после ухода наполеоновской армии не оказалось возможным освятить ни одного придела, ни в холодном храме, ни в теплой трапезной.

Московское епархиальное управление включило Климента в список 14 московских церквей, которые получили единовременное денежное вспомоществование. Откликнулись на его беду и дворяне Костромы, добавившие от себя значительную сумму. В результате в мае 1813 года удалось освятить наиболее чтимый Климентовский придел.

С остальными дело затянулось. Средства продолжали собираться по крохам. В таком стесненном положении храм продолжал оставаться вплоть до октября. Но самый интересный для Климента вопрос – вопрос о его зодчем. Справочники традиционно называли несколько имен московских архитекторов, впрочем, никак не подтвержденных документами. Между тем найденное в Верхнеуральске «Сказание» говорило о «некоем придворном архитекторе». И если так расчетливо выбирал будущий канцлер факт соответствия посвящения храма знаменательному для новой императрицы дню, то, скорее всего, должен был примериться ко вкусам Елизаветы Петровны и в выборе зодчего.

Будучи цесаревной, Елизавета Петровна не располагала ни средствами, ни возможностями для строительства. Необходимые поделки, в частности, в Александровой слободе (ныне г. Александров), где у нее на Торговой площади был дом, выполняли Иван Бланк, поплатившийся за это ссылкой в Сибирь, и Петр Трезин, сын первого архитектора Петербурга, строителя Летнего дворца, Петропавловского собора и одноименной крепости – Доменико Трезини, к тому же, согласно легенде, крестник Петра I.

Сразу же после переворота в ее пользу Елизавета Петровна издает указ о строительстве в петербургских слободах Преображенского полка соименного полку храма Преображения с приделом в честь Климента, папы римского, на день памяти которого пришлось «счастливое восшествие на отеческий престол». Это была благодарность дочери Петра I гвардейскому полку, который первым принес ей присягу на верность.

Новый собор должен был стать семейной святыней возвращенного к власти «гнезда Петрова». Поэтому такое значение придает Елизавета каждому из проектируемых нем алтарей. Но самое показательное – те же алтари были предусмотрены и в московском Клименте Бестужевым-Рюминым. Отныне официальное название храма – церковь Преображения, «паки рекомая Климентовская». Так она названа и автором «Сказания».

Утвердив рисунок Преображенского полкового собора архитектора Михайлы Земцова, Елизавета Петровна вместе с тем привлекает к строительству и Петра Трезина. Земцов умер осенью 1743 года, 10 декабря устным распоряжением Елизавета Петровна передала все его функции по собору Петру Трезину, который уже, как свидетельствуют недавно обнаруженные документы, имел заказ от А. П. Бестужева-Рюмина.

Но интерес Елизаветы Петровны к крестнику отца оказался очень недолгим. Императрицу увлекает дарование В. В. Растрелли, которому Елизавета Петровна поручает даже внутреннюю отделку Преображенского собора. Он же делает рисунок иконостаса, заказ на исполнение которого получают на торгах московские резчики. К 1754 году все работы в Преображенском солдатском соборе были закончены. В первых числах августа состоялось освящение в присутствии самой императрицы. Скорее всего, постигшая Петра Трезина неудача побудила расчетливого дипломата воздержаться и от ставших необязательными трат.

Существовало еще одно обстоятельство, препятствовавшее вмешательству Петра Трезина в судьбу своих проектов: несколькими годами раньше ему пришлось оставить Россию. Вслед за Преображенским собором у него было отобрано строительство Аничкова дворца, также переданное В. В. Растрелли. Новых заказов не было. Последняя отчаянная попытка архитектора – отъезд под видом командировки в Италию. Под влиянием И. И. Шувалова Елизавета Петровна склонялась к восстановлению петровского института государственных пенсионеров.

Петр Трезин должен был за рубежом выяснить устройство подобной системы. Но вместо этого он присылает руководству так называемой Канцелярии от строений, ведавшей всеми государственными работами, ультиматум – условия, на которых может сам согласиться продолжать строить в России. Именно строить – то, в чем ему отказывал двор. Ответа не последовало. Петр Трезин остается в Италии. О последних годах его жизни сведений не сохранилось.

Даже все ученики П. Трезина переводятся в помощники к В. В. Растрелли и теряют связь со своим настоящим учителем. А среди них и ставший строителем Ораниенбаума П. Ю. Пажон, и родоначальник известной семьи крепостных художников Федор Леонтьевич Аргунов.

Конец XIX – начало XX века приносят Клименту известное финансовое облегчение. Ему начинает покровительствовать очень состоятельная купчиха Лямина, на средства которой сооружается водяное отопление, производится внутренний ремонт храма, выпускается брошюра с его историей, автором которой выступает настоятель и единственный священник церкви отец Алексей Сергеевич Парусников, один из наиболее высокопросвещенных московских священников тех лет. Отец Алексей налаживает живую связь с епархией и Обществом церковных древностей. О высокой оценке его знаний говорит сам факт, что он работает законоучителем в гимназии О. А. Виноградской (на Покровском бульваре), где руководит педагогическим советом приват-доцент Московского университета В. Дейнега, а среди преподавателей находится хормейстер Большого театра Авранек.

Между тем приход продолжает оставаться маленьким и малосостоятельным, содержит всего одного священника, одного дьякона и двух псаломщиков. Церковный староста последних предреволюционных лет – всего лишь содержатель располагавшегося в соседнем доме драпировочного заведения А. В. Максимов. Тем не менее отец Алексей добивается открытия при церкви богадельни и церковного попечительства, державшегося главным образом на необычайной энергии настоятеля. Ко времени закрытия храма (в начале 1930-х годов) место настоятеля занимал А. Галунов, продолжавший даже после Великой Отечественной войны ютиться в церковной колокольне.

Между тем закрытие храма сопровождалось уничтожением почти всего его архива и главным образом собранной последними настоятелями богатой библиотеки. Вместе с иконами книги из нее грузились на возы, рвались, терялись, образа раскалывались. Тогда же были сброшены с колокольни и колокола. Но по счастью сам храм оказался в ведении Ленинской библиотеки, которая разместила в нем хранение так называемых седьмых т. е. практически никому не нужных из числа советских библиотекарей экземпляров. Книги были свалены перевязанными пачками. Главный храм не топился. Окна его барабанов годами оставались выбитыми, открывая дорогу снегу и дождям. Когда-то автору с величайшим трудом удалось попасть внутрь Климента, работая над посвященной ему дипломной работой. Позже – через посредство Союза писателей – один раз во время работы над посвященной этой церкви книгой «Ошибка канцлера». Не удалось добиться главного – внимания власть предержащих к замоскворецкому чуду, теперь уже медленно восстанавливаемому среди стремительно растущих безликих архитектурных монстров наших дней.

Татьянин день

Кто не знает этого веселого студенческого праздника и кому из студентов не знакомы обстоятельства его появления – день подписания императорского указа об основании Московского университета! Таких, конечно, нет. Но вот только история рождения нашего нынешнего МГУ совсем не так проста и начиналась много раньше – 12(25) января 1755 года, которое сегодня шумно празднуется.

Еще во времена Петра I первые же молодые специалисты, вернувшиеся из заграничных поездок, стали представлять царю необходимость создания высшего учебного заведения широкого профиля, со многими факультетами. Писал об этом сын дьяка Петр Васильевич Курбатов, сопровождавший государя в поездках по Европе – он стал впоследствии советником Посольской канцелярии. Интереснейший проект принадлежал талантливому кораблестроителю Федору Салтыкову.

Петр колебался – осуществление любого проекта предполагало немалые траты. Убедил его простой расчет. Пребывание так называемых «государевых пенсионеров» за рубежом из-за их недостаточной подготовленности и, главное, незнания языков слишком затягивалось. Петр понимал, что Россия нуждается в техниках-специалистах и учителях. В 1724 году он утвердил соответствующий доклад Блументроста об учреждении при Академии наук «университета».

Но приглашенные по контракту европейские ученые стали съезжаться в столицу на Неве уже после смерти Петра. Кстати сказать, среди них было немало знаменитостей, вроде астрономов братьев Делиль, математиков Бернулли, Гольдбаха и других. Всего приехало 17 профессоров и… 8 студентов. Из Германии. Русских слушателей с необходимой подготовкой еще попросту не существовало. Со временем эти же приглашенные студенты остались в России в качестве педагогов.

Год за годом университет требовал от Сената именно студентов. В 1731 году речь идет хотя бы о 75 человеках, но только спустя 5 лет московская Заиконоспасская академия (первое высшее гуманитарное учебное заведение России) оказывается в состоянии предложить десятерых. В результате регулярные занятия в университете налаживаются в 1738 году. А при вступлении императрицы Елизаветы Петровны на престол университет имеет 12 профессоров и столько же студентов.

Выход оказывается совершенно неожиданным – назначение стипендий (раньше их не существовало), или, как говорилось, «пенсий». Единственным условием для их получения становилось достаточно свободное знание латыни. Дело в том, что преподавание в университете велось на латинском языке, который считался международным языком науки. В 1753 году состоялся первый выпуск, пусть и не слишком удачный: из 20 окончивших курс «государственный экзамен» выдержали девять.

Но так или иначе система образования начала действовать, и под этим впечатлением во время пребывания царского двора в Москве в начале 1754 года принимается решение об устройстве Московского университета. Представить обоснование взялись М. В. Ломоносов и И. И. Шувалов, пользовавшийся исключительным расположением императрицы Елизаветы Петровны.

Сегодня трудно поверить, какие чисто бытовые соображения позволили ученому и его другу придворному убедить царицу. Первым шло соображение, что в Москве имеется «великое число» дворян и разночинцев, которым для получения образования слишком далеко и неудобно ехать в Петербург. Вторым – центральное географическое положение Москвы в Российском государстве, благодаря чему в нее молодежи удобно из любого уголка страны добираться. Третьим – дешевизна содержания здесь каждого студента.

Четвертое соображение трудно не привести в подлиннике – настолько выразителен язык середины XVIII столетия, речь идет о том, что «почти всякий имеет у себя родственников или знакомых, где себя квартирою и пищею содержать может». И в заключение Ломоносов и Шувалов говорили о прямой экономии родителей молодых людей, которым все равно приходится содержать множество учителей: «Великое число в Москве у помещиков на дорогом содержании учителей, из которых большая часть не только учить науки не могут, но и сами тому ни какого начала не имеют, и только чрез то младые лета учеников и лучшее время к учению пропадает». Для вящей же убедительности предлагалось выпускнику университета давать офицерский чин.

Доводы подействовали. Проект Шувалова – Ломоносова был утвержден 12 января 1755 года, в день памяти великомученицы Татьяны. Но торжественное открытие Московского университета состоялось лишь 26 апреля 1755 года в здании на месте нынешнего Государственного исторического музея, по словам современников, «в казенном доме у Воскресенских ворот», и сопровождалось оно пышнейшим фейерверком.

В самом же здании Воскресенских ворот расположилась первая русская гражданская типография, где университет начал с 1756 года выпускать газету «Московские ведомости». Первоначально факультетов было всего три – юридический, медицинский и философский, но уже в 1758 году занималось в университетских стенах около ста студентов.

Положение Московского университета было совершенно особым. Подчинялся он назначаемому правительством куратору (первым был И. И. Шувалов). В свою очередь, профессора университета и учителя открывшейся при нем гимназии подчинялись только университетскому суду. В общежитии же, которое имелось при университете, студенты и гимназисты жили вместе. Дело было не в стесненных жилищных условиях, а в надежде привить младшим интерес к наукам от общения со старшими и более продвинутыми в занятиях товарищами.

Но, конечно, здание, служившее в недавнем прошлом Земским приказом, не могло удовлетворять требованиям нового учебного заведения. Уже в 1757 году для университета покупается дом князя П. И. Репнина на углу Моховой и Большой Никитской улиц. Один из красивейших в Москве дворцов, он войдет в центральную часть так называемого «Старого университета», перед которым стоят сегодня фигуры Герцена и Огарева работы великолепного скульптора Н. Андреева. Архитектор М. Ф. Казаков, которому будет поручено строительство университетского здания, начнет осуществлять свой проект с боковых крыльев в 1782 году и приступит к основному зданию только в 1786-м. В правом (восточном) крыле расположится церковь Святой Татьяны. Освящение ее состоится в 1791 году.

Нельзя не вспомнить, что весь ансамбль университета ориентировался на огромную просторную площадь, которая была намечена здесь по плану реконструкции Москвы 1776 года. Нескольким таким площадям предстояло окружить Кремль и подчеркнуть значение народной святыни.

Другой угол Большой Никитской и Моховой занимала в конце XVIII века усадьба Пашковых. Главный усадебный дом вошел в нынешнее здание «Нового университета», у которого стоит памятник М. В. Ломоносову. Вдоль главного дома, по Большой Никитской тянулся длинный жилой корпус, превращенный владельцами в манеж. Именно в этом манеже в течение 1805–1808 годов, после пожара Большого Петровского театра, шли оперные спектакли, собиравшие всю Москву. В 1833 году усадьбу приобрели для университета, а спустя 4 года в переделанный манеж была перенесена Татьянинская церковь. Вот с ней-то преимущественно и связан веселый студенческий праздник.

Великий граф

Гр. Чернецов. Вид на Смольный монастырь. Архитектор В. В. Растрелли

Это был один из самых знаменитых строивших в России архитекторов – граф Франческо Бартоломео, или по-русски Варфоломей Варфоломеевич, Растрелли. Его имя одинаково гремело в столице на Неве, губернских и даже уездных городах. Ему был обязан своим неповторимым обликом блистательный Петербург – Зимний дворец, Царское Село, Петергоф. И в каждом уголке России сколько-нибудь напоминавшее о стиле барокко интересное сооружение непременно связывалось с его именем, иногда обоснованно, чаще от естественного желания приобщиться к необычному таланту любимца императрицы Елизаветы Петровны. Хотя, к стыду нашему следует признаться, никто из исследователей не разобрался по-настоящему ни в его творческом наследии, ни тем более в биографии, хотя последняя чрезвычайно показательна для культурной истории России.

Итак, Италия конца XVII столетия. Милан. Флоренция. Отсюда с незапамятных времен коренные жители разъезжались на заработки по всей Европе, живописцы, скульпторы, архитекторы, инженеры становились желанными гостями во всех странах, в том числе сначала в Московском государстве, позднее в России. Несмотря на нелегкую дорогу, в наши края привлекали не только высокие заработки, но главным образом широкие творческие возможности при меньшей, чем где бы то ни было, конкуренции.

Род Растрелли не представлял исключения. Древность не спасала от необходимости заботиться о хлебе насущном, приобретать профессию и искать применения своим способностям и умению. Дед знаменитого архитектора сумел оказать своим потомкам немалую услугу еще и тем, что в 1670 году добился дворянского герба. Отныне его фамилия могла пользоваться мнозначительным щитом с изображением кометы и двух восьмиконечных звезд с золотой перевязью на голубом поле. Отца архитектора учили, как подобало дворянину, французскому языку, хорошим манерам и, по его собственному выбору, скульптуре. В 1698 году 23-летний Бартоломео Карло Растрелли с очень незначительной суммой денег отправился в Рим, где познакомился с самым широким кругом художников, подобно ему, мечтавших о профессиональных заказах, которых на всех и не могло хватить.

Новое решение Бартоломео Карло – искать счастья при дворе французского «короля-солнце» Людовика XIV. Тем более что в Риме он женился на местной дворянке с небольшим приданым. Венчание происходило в родной Флоренции, откуда супруги выехали, чтобы больше никогда не увидеть своей родины. Все свои надежды скульптор возлагал на обретенного им покровителя – старого французского дипломата аббата Атто Мелани, близкого приятеля покойного кардинала Мазарини. В Париже в 1700 году родился его единственный сын, названный в честь деда Франческо Бартоломео.

Шестнадцать лет, проведенные в Париже, не оправдали надежд флорентийца. Единственный полученный им за это время заказ – на пышнейшее надгробие бывшему королевскому министру Симону Арно, маркизу де Помпонну, – был резко раскритикован придворными и газетами. Единственным утешением становится знакомство через вдову-маркизу с папским нунцием, епископом Филиппом Антонио Гуалтерио, соотечественником и к тому же заядлым нумизматом. По-видимому, на почве этого увлечения епископ оказывает скульптору услугу – достает ему титул графа Папского государства и орден Иоанна Латеранского. Что же касается денег, семье приходится проживать приданое графини Растрелли.

Неожиданное избавление приходит из России. Сразу после смерти Людовика XIV, осенью 1715 года Петр I пишет в Париж русскому резиденту Конону Зотову: «…понеже король французский умер, а наследнику зело молод, то, чаю, многие мастеровые люди будут искать фортуны в других государствах для чего наведывайся о таких и пиши, дабы потребных не пропускать…» Скульптор Растрелли по счастливой случайности попадает в поле зрения резидента.

19 октября 1715 года был подписан договор между Иваном Лефортом и Растрелли, согласно которому «помянутый господин Растрелли обязуется ехать в Санкт-Петербург с сыном своим и учеником своим и работать там в службе его императорского величества три года». Причем, явно преувеличивая свои профессиональные возможности, Растрелли-отец обещает даже создавать искусственные мраморы разных цветов и машины для театров в опере и комедиях.

Петр встречается с Растрелли-отцом на полпути в Петербург – в Кенигсберге и за время часовой беседы подробно растолковывает свои замыслы в отношении строительства дворца в Стрельне. Скульптор готов выступить и в роли архитектора. Он в восторге от открывающихся перед ним возможностей, но когда он попытается выставить Петру счет за проведенные в Берлине ввиду сильных морозов лишние недели, то тут же получает: «…а что в Берлине жил лишних пять недель для своих прихотей и за это ему платить не надлежит. Платить как… договаривался по гривне за ливр, а не по полтора…» Счет деньгам царь умел вести, и современники готовы были его обвинять в прижимистости, если не в прямой скупости: кто, кроме него, стал бы носить носки до семи штопок.

Оказывается, Растрелли-отец рассчитывал в отношении архитектуры не на себя – на своего сына, который со временем признается: «Я составил генеральный план всего расположения мызы Стрельна, а также приступил к изготовлению модели большого сада с видом на море». План был одобрен Петром, но общее руководство работами строительными в Петербурге он предпочитает передать приглашенному им из Парижа действительно знаменитому зодчему Леблону. Растрелли-отца ставят в известность, что в дальнейшем ему следует во всем согласовывать свою работу именно с Леблоном. Попытка итальянца отстоять свои права, несмотря на поддержку самого Меньшикова, кончается полным крахом. Резолюция Петра не оставляет сомнений. Растрелли-отцу (то есть сыну) разрешается закончить начатую модель, но в дальнейшем заниматься исключительно скульптурой, в частности «медной персоной государя», и для этой цели переселиться в дом умершей царицы Марфы Матвеевны, супруги старшего брата и в прошлом правителя царя Федора Алексеевича. Единственным преимуществом такого переселения стало то, что семья Растрелли оказалась в непосредственном соседстве с матерью и дядей будущей императрицы Анны Иоанновны.

Скульптор знал цену личным связям и умел их заводить.

Между тем срок контракта истек, и Петр не пожелал его продлевать. По его распоряжению «графу Расстрелию» следует «работы подряжаться делать о торгу, а не за жалованье». Работ в строящемся Петербурге для специалистов предостаточно.

До сих пор остается неустановленным, какие работы производил отец и какие сын. Сам архитектор признает, что строил дворец молдавского господаря Кантемира, о котором с большой похвалой отзовется его сын поэт Антиох, деревянный летний дворец царицы Прасковьи Федоровны и постоянно занимается дворцами особенно благоволившего к нему Меньшикова. Теоретически историки считали, что Растрелли-младший должен был выезжать из России на учебу, фактически времени на заграничные занятия у него не было. Оторваться от уже начатых работ означало по возвращении остаться без дела. Зодчие беспрерывно приезжали в город на Неве. Вокруг семейства Растрелли их образовалась целая колония, но никто бы не стал делиться своими заказами.

Вместе с юным императором Петром II оба Растрелли перебираются в Москву. Растрелли-сын строит дворцы для царского любимца Ивана Долгорукова. Вернее – начинает строить: царь слишком быстро умирает. И опять на выручку приходит знакомство с семейством вступившей на престол Анны Иоанновны. «Царица престрашного взору», как ее называли, поручает Растрелли-сыну строить для себя дворец – Анненгоф в Кремле, а у Никольских ворот – огромный Театр на Красной площади, многоярусный, на 3 тысячи мест. Это была первая московская опера, где гастролировали так любимые новой императрицей итальянские певцы и артисты комедии дель арте. Летний Анненгоф Растрелли возводит в Лефортове и там же разбивает парк по образцу версальского.

О таком размахе работ можно было только мечтать, и тем не менее Растрелли-сын без колебаний принимает предложение фаворита императрицы Бирона построить ему дворец в Курляндии. Ненавидевший русских, никогда не пользовавшийся русским языком, фаворит явно симпатизирует итальянскому графу, который, кстати сказать, также находится в неладах с местным языком.

И снова заложенный в 1736 году дворец в Рунтале, годом спустя позже подведенный под кровлю, в 1738-м оказывается брошенным. Дело в том, что Бирон становится герцогом Курляндским в буквальном смысле на русских пушках и сразу же решает строить новую резиденцию на реке Лиелупе. Заказ получает, конечно, Растрелли-сын, но довести его до завершения не может с приходом к власти вместо императрицы Анны Иоанновны ее племянницы правительницы Анны Леопольдовны. Бирон оказывается в ссылке. Все начатые ими и Растрелли стройки останавливаются. Не случайно зодчий со временем признается: «Служба архитектора в России изрядно тяжела. Ему недостаточно сделать проект здания…» К этому времени Растрелли уже женат, имеет троих детей и содержит в своем доме сестру жены и тещу – баронессу Елизавету Уоллес. Из тесного дома царицы Марфы Матвеевны он вместе со своей большой семьей перебирается ближе к Летнему саду, в просторный дом сенатора Ю. Ю. Трубецкого.

Но Растрелли нужен и новой правительнице. Анна Леопольдовна не только вызывает графа в Петербург – она назначает его придворным архитектором, благодаря чему он получает жилые комнаты во дворце. На верхнем этаже Зимнего дворца Петра I Растрелли достаются две комнаты рядом с жильем скорняка, гранильщика камней и итальянских комедиантов. Именно здесь он располагает для работы своих «гезелей» – помощников, производящих необходимые чертежи.

Приход к власти Елизаветы Петровны неожиданно для самого Растрелли принес зодчему настоящую удачу. Елизавета наблюдала за его работами и сразу же откликнулась на предложение графом своих услуг. Свое представление о царской роскоши она соединяла только с любимцем своей предшественницы.

У Растрелли немало недругов при дворе, которые пытаются приостановить его продвижение, но резолюция императрицы раз и навсегда решает вопрос: «Обер-архитектору де Растрелли к тысячи двумстам рублям прибавить тысячу триста Рублев». А смерть отца, которую зодчий пережил очень тяжело, побуждает его полностью отдаться строительству. Растрелли много работает сам и не знает никакой пощады к своим помощникам. Незадолго до кончины отца Растрелли получает еще один заказ – на этот раз на Андреевский собор в Киеве. Это должен быть подарок императрицы матери русских городов. Шел 1744 год. В 1749-м последовал заказ на Смольный монастырь в Петербурге. Колокольне Смольного предстояло стать вдвое выше Ивана Великого в Московском Кремле и на треть – шпиля Петропавловского собора.

Смелому решению обер-архитектора не пришлось осуществиться. Через три года началась война с Пруссией, поглотившая все необходимые для строительства деньги.

Растрелли почти одновременно работает над отливкой вылепленного отцом памятника Петру I на коне и строит большой Петергофский дворец. С 1749 года начинаются сложнейшие работы по строительству Большого Екатерининского дворца в Царском Селе, разбивке царскосельского парка. Растрелли не отказывается от заказов и на частные дома, а впереди у него Зимний дворец и решение ряда сложнейших градостроительных задач в столице.

Драма зодчего назревает постепенно. Императрице кажется недостаточно быстрым строительство, которое он ведет. Старея, Елизавета Петровна становится все более капризной и требовательной, но готова обвинять в «преклонном возрасте» 55-летнего Растрелли. Вместе с тем у зодчего разрастается за счет появляющихся внуков семья, растут расходы, но растут и цены в столице, тогда как его жалованье остается неизменным. Судя по газетным объявлениям, ему приходится продавать своих великолепных лошадей, кареты, картины, предметы обстановки, даже «канареек, попугаев и маленькую обезьяну». Но настоящим крахом становится кончина Елизаветы Петровны и вскоре наступивший переворот в пользу ее невестки – Екатерины II, которая не признает творчества Растрелли.

Теперь события развертываются с немыслимой стремительностью. 27 июля 1762 года уезжает навсегда в Италию зять Растрелли, архитектор Франческо Бартолиати. 2 августа «С.-Петербургские ведомости» сообщают о предстоящем отъезде на родину самого Растрелли. 7 августа увольняется в отставку Бартолиати, 10 августа Екатерина указ об увольнении Растрелли в связи с его болезнью и желанием побывать на родине.

Но оставить Россию оказывается для зодчего не так просто. Ровно через год он возвращается в Петербург вместе с семьей в надежде продолжить службу и на этот раз получает категорический отказ.

«По всеподданнейшему Нам прошению обер-архитектора графа Растрелли, в рассуждении его старости и слабого здоровья, всемилостивейше увольняем мы его от службы Нами и при том за 48-летнее усердное и добропорядочное оной продолжение повелели Нашей придворной конторе производить ему, по смерть его, пенсиону по тысяче рублей в год». В такой ситуации получить какие-либо заказы даже от частных лиц оказывается невозможным. Ни один из вельмож не пожелает принять «бывшего» обер-архитектора. Из Петербурга надо было уезжать.

Попытка предложить свои услуги прусскому королю Фридриху тоже тщетна. Даже гостеприимный дом вернувшегося из ссылки Бирона не ждет зодчего: сын фаворита приглашает к себе на службу другого архитектора. В 1767 году умирает жена зодчего, всего-навсего в 56 лет.

Последняя попытка: в начале 1769 года Растрелли отправляется в Италию, чтобы закупить там картины итальянских живописцев и открыть торговлю ими в Петербурге. Годом позже картины действительно оказываются в Петербурге, но осуществить свое первое и единственное коммерческое предприятие зодчему не удалось: в апреле 1771 года его не стало. Семьдесят один год жизни, из этих долгих лет сорок восемь в России, с которой он не хотел расстаться и не расстался, похороненный в Петербурге, который стал великолепным во многом благодаря его таланту и редкому трудолюбию.

Правнучка Петра Великого

Это было почти нарушением дипломатического протокола: королева Нидерландов, встречающая президента России у трапа его самолета. Конечно, первый русский правительственный визит за очень долгие годы, но не только. СМИ поспешили сообщить о родственных связях королевы Беатрикс с былым царствующим домом Романовых, в частности с императором Николаем I, которому она приходилась праправнучкой, хотя и двоюродной. Никакие иные связи проявлены не были, а между тем они не только существовали, но и сказались на судьбах всей Европы.

Анна Павловна – младшая дочь Павла I, родившаяся за год до вступления отца на престол. Она почти не помнит отца, которого ей заменяет старший брат Александр I. Начало XIX столетия оказывается очень сложным в дипломатическом отношении для России. Молодой император старается поддерживать отношения с Наполеоном. Наполеон в свою очередь стремится порвать со своим революционным прошлым. Он думает о том, чтобы оформить развод с Жозефиной и жениться на русской великой княжне, породниться именно с российским царствующим домом.

Чтобы выбор французского императора не пал на его любимую сестру, Александр I спешно выдает замуж великую княжну Екатерину Павловну за находившегося на русской службе принца Георга Ольденбургского. Принц становится генерал-губернатором Эстлянским, Нижегородским, Ярославским и Тверским, молодые поселяются в Твери.

Теперь речь может идти о единственной незамужней сестре русского императора – Анне Павловне. Ей еще нет 14 лет, но ранние браки обычны в семьях монархов. Пока Наполеон оформляет развод с Жозефиной, французский посланник Коленкур, пользовавшийся, кстати сказать, едва ли не одинаковым доверием Наполеона и Александра I, внимательно наблюдает за великой княжной, которая представляется ему идеальной императрицей Франции. В одном из донесений он пишет: «Она высока для своих лет. У нее прекрасные глаза, нежное выражение лица, любезная и приятная наружность, и хотя она не красавица, взор ее полон доброты. Нрав ее тих и, говорят, очень скромен. Доброте ее отдают предпочтение перед умом. Как все великие княжны, она прекрасно воспитана и образована. Она уже умеет держать себя, как подобает принцессе, и обладает тактом и уверенностью, необходимыми при дворе».

Анна Павловна, королева Голландии. 1816 г.

16 декабря 1809 года развод Наполеона оформлен, и он может делать формальное предложение. Государственные советники Александра I понимают, как много может означать подобный родственный союз, особенно в условиях усложняющихся отношений двух императоров. Явно ничего не имеет против возможного брака невеста. Но в дело вступает вдова Павла I, мать невесты. Вдовствующая императрица Мария Федоровна категорически отказывает «корсиканскому людоеду», по ее выражению. Всякие разговоры с ней оказываются бесполезными. Через месяц русский двор вынужден дать отрицательный ответ Наполеону, мотивируя отказ юностью невесты и предлагая отложить брак по крайней мере на два года.

Взбешенный Наполеон обращается к венскому двору и тут же получает руку дочери императора Марии-Луизы. Поход на Москву обретает реальные черты.

Дальше была Отечественная война 12-го года, и только после Венского конгресса Александр I определяется с возможным претендентом на руку сестры. Им станет принц Оранский, наследник престола Нидерландов, будущий король Биллем II. Принц учился в Берлинской военной академии, Оксфорде, воевал под испанскими знаменами и под Ватерлоо получил тяжелое ранение руки.

Сватовство потребует немало времени, и самое удивительное – за эти несколько месяцев великая княжна Анна Павловна овладевает голландским языком и фундаментально знакомится с историей страны, куда ей предстояло ехать. Она сама говорит, что это должно быть наследием прадеда: как известно, Петр Великий свободно владел голландским (еще до первой поездки в эту страну), причем одинаково легко вел разговорный перевод с русского на голландский и наоборот. Великая княжна действительно повторяет деда.

В начале 1816 года в Петербурге, а затем в Павловске с необычайной пышностью празднуется свадьба венценосной четы. И именно на этих празднествах было широко обнародовано имя поэта Александра Пушкина.

Вдовствующая императрица непременно хотела, чтобы в Павловске прозвучали стихи в честь молодых. Заказ был поручен известному поэту Ю. А. Нелединскому-Мелецкому, но по какой-то причине он затруднился с его выполнением. Тогда Н. М. Карамзин посоветовал ему обратиться к лицеисту Пушкину. Нелединский отправился в Царское Село и через два часа вернулся с пушкинским посланием «Принцу Оранскому», которое имело очень шумный успех.

Европейские монархи не могут не обратить внимания на молодую принцессу Анну, которая «приносит с собой в Нидерланды блеск и великолепие больших королевских дворов». Анна Павловна привозит с собой для обучения певчих – вероисповедания великая княжна не меняла – молодого певца, инструменталиста-исполнителя и композитора Александра Варламова, чьи произведения, а главным образом романсы до наших дней остаются в репертуаре вокалистов («Не шей ты мне, маменька, красный сарафан», «Что отуманилась, зоренька ясная». «Белеет парус одинокий» – всего более 100 сочинений).

Анна Павловна дает музыканту возможность впервые начать выступать с сольными концертами при своем дворе, в других странах и даже в Париже, где Варламов знакомит публику с незнакомым для них инструментом – гитарой. Композитор впоследствии рассказывал гостившему у него в Москве Ференцу Листу, что именно голландской королеве был обязан тем, что состоялся как музыкант и композитор.

Первые же годы пребывания в Нидерландах делают Анну Павловну необычайно популярной среди местного населения. Совершенное владение голландским языком, да еще и большинством его наречий, знание истории, уважение к ее ценностям и широкое занятие благотворительностью. Для небольшой страны 50 созданных ею детских приютов составляли огромную цифру.

И еще – привязанность к своей собственной родине. Культ Петра Великого всегда поддерживался в стране. Анна Павловна придала ему еще больший вес. В 1818 году, в связи с рождением второго сына, она получает от мужа самый дорогой для нее подарок – тот самый скромный домик в Заандаме, который в 2005-м посетит президент России. Анна Павловна превратит его в настоящий музей.

Уже имея пятерых детей, Анна Павловна станет по титулу королевой: ее свекор уступит свой престол принцу Оранскому. Это произойдет в 1840 году. Но век королевской четы был недолгим. Попытки короля Виллема II улучшить финансовое положение страны, обостренное огромными долгами, оставленными отцом, оказываются тщетными. Наступающие революционные события 1848 года окончательно подрывают здоровье короля – обожаемая королева Анна, как ее теперь станут называть, останется вдовой. На престол вступит под именем Виллема III ее старший сын.

Чтобы как-то сократить государственный долг, королева Анна решает расстаться с собранием голландской живописи, которое они с мужем коллекционировали всю жизнь. Королева была редким знатоком национальной школы. Она обращается к брату, императору Николаю I, с предложением приобрести собрание для Эрмитажа, и притом по самой низкой цене. Ей было важно, чтобы их сокровища оказались на ее родине. И Николай I покупает коллекцию сестры за 138 тысяч гульденов.

Между тем королева Анна проживет долгую жизнь. Ее не станет лишь в 1863 году. Сегодня посещение гробницы королевы в Гааге обязательно для каждого голландца – дань уважения и памяти правнучке Петра Великого.