Kitobni o'qish: «Бесчеловечно. Психология охранников концентрационных лагерей»

«Все они были коммунистами. Грязные свиньи, вот они кто. Я и сам сидел в тюрьме, но мы старались следить за собой, поддерживать чистоту. А за этими следом идти невозможно было, так от них воняло. Я всё время старался идти сбоку. Отвратительное сборище. Естественно, это, может, от изнурения. Ну уж умыться-то по крайней мере можно, ведь в лагере был водопровод. Конечно, исключения тоже были».

* * *

«С чистоплотностью дела обстояли плохо, но заключенных нельзя в этом винить. Они ведь в одних и тех же лохмотьях ходили, да и жили в тесноте.

– И норвежцы?

– Да, точно так же. Так что сербов винить не в чем.

– Но ведь у них же был водопровод?

– Триста человек в таком маленьком лагере, и постоянно в одних и тех же лохмотьях. Тут уж ничем не поможешь. И они были совершенно измотаны после дорожных работ целыми днями, да и отчаялись уже. В таком положении, где уж чистоту поддерживать».

* * *

«До них все очень медленно доходит, как до жирафа. Анекдот приходилось два-три раза рассказывать. Соображают гораздо хуже норвежцев и шведов. Итальянцы чуть смекалистее сербов, но большой разницы, я думаю, нет».

* * *

«Угрызения совести были им совершенно чужды. Они хоронили своих товарищей, сбрасывая тело с тачки в яму. Потом Бесманн спрыгивал вниз и укладывал трупы в ряд, хватая их за половые органы. Потом он открывал им рты и выбивал золотые зубы, отрезал пальцы, если не мог снять с них золотые кольца. Когда его застрелили, у него нашли два килограмма золота. Я сам этот мешок доставлял в Осло курьерской почтой. Все поступали бы так же, как он, если бы у них была такая возможность».

* * *

«Положиться на них? Конечно, нет. Если мы им говорили, что они должны хорошо работать и ставили кого-то в пример, то они этого человека избивали».

* * *

«С точки зрения гигиены, просто ужас. Юноша и жестянщик всегда были выбриты, и руки у них были чистые, остальные были грязные. Они просто не хотели мыться, как говорил юноша. Раса у них такая… У них культура такая. Возьмем норвежских босяков, летом можно видеть, как они на берегу залива в лошадином корыте с водой бреются. Здесь не условия важны, а раса. Нордическая раса чистоплотнее других».

Из воспоминаний охранников концентрационных лагерей в Норвегии

Суровость наказания в историческом аспекте

Введение

Историю уголовного наказания обычно изображают как ряд прогрессивных шагов, направленных на его постепенную гуманизацию. Отмена смертной казни, пыток и членовредительства, отказ от цепей и других мер, причиняющих физические страдания, все это может, конечно, рассматриваться именно в таком свете, равно как сокращение случаев назначения одиночного заключения и вообще приговоров к лишению свободы, отбываемому в тюрьме. Мы пришли к более мягкой системе уголовных наказаний. Быть может, мы стали добрее. Хотелось бы так думать. Это, несомненно, помогло бы в борьбе за новые реформы. Тем не менее, исходя из целей исследования, отнюдь не ясно, не является ли подход, свободный от заранее принятых, оценок, более эффективным.

В историческом плане трудно, если это вообще возможно, определить, какое наказание наиболее гуманно. В крайних случаях можно с некоторой долей уверенности утверждать, что то или другое конкретное наказание, применявшееся в одном столетии, мягче другого конкретного наказания, применявшегося в другом столетии. Жизнь всегда была самым большим благом, которого можно лишиться. Но было ли это благо всегда одинаково большим? В большинстве случаев правильное сравнение должно выглядеть так: являлось ли в 1703 г., учитывая представления того времени, отсечение пальцев более суровым наказанием, чем Х лет тюремного заключения в 1827 г. (также с учетом представлений того времени) или, соответственно, У крон штрафа в 1967 г.

Более плодотворным, и в большей степени отвечающим требованиям нормальной научной процедуры, было бы использование модели, которая не содержит никаких предположений относительно прогресса в деле гуманизации уголовного наказания В таком случае борьба за уголовно-правовые реформы может трактоваться как ряд усилий, направленных на то, чтобы привести уголовное наказание в соответствие с ценностями, которые в каждую конкретную эпоху политически влиятельные круги данного общества считают основными. Ценности со временем меняются, и не следует заранее строить какие-либо предположения относительно усиления либо ослабления гуманистического начала. В пенологии, как и в экономике, ценности, по-видимому, представляют собой переменные эмпирического характера. Наказание есть причинение ала и, соответственно, это есть лишение благ. Таким образом, изучение карательной практики дает весьма убедительную информацию относительно того, что считается желательным, а что нежелательным. Изучение карательной практики обнаруживает также, какие ценности имеют преобладающее значение в ту или иную эпоху для тех, кто располагает реальной властью в том или ином обществе.

Глава 1. Некоторые сведения из истории уголовного права Норвегии

Для того чтобы составить конкретное представление по вопросу, являющемуся предметом нашего рассмотрения, целесообразно кратко остановиться на истории уголовного права Норвегии.

Уголовное наказание в XVII и XVIII веках в основном сводилось к причинению физической боли и завершалось смертной казнью. В королевском указе от 16 октября 1697 г. «О наказании отвратительных убийц» устанавливалось, что палач должен без милосердия пытать виновного раскаленными щипцами сначала возле дома или иного места, где было совершено убийство, затем, если это происходило в торговом городе, на всех городских рынках и во всех общественных местах, а если в деревне, то трижды между местом преступления и местом казни и, наконец, па месте казни. После этого отсекалась топором правая рука, а затем голова виновного. Для еще более отвратительных убийц предусматривались еще более суровое наказание. Смертная казнь назначалась также за изгнание плода, кровосмешение, разбой, подделку денег и поджог с намерением совершить убийство.

За крупную кражу, то есть за кражу лошади или коровы либо чего-нибудь другого стоимостью в 20 мер серебра, наказанием за впервые совершенное преступление были порка и выжигание клейма «вор» на лбу, а за повторное преступление пожизненная каторга в кандалах. За мелкую кражу, совершенную в четвертый раз, назначались порка, клеймение н пожизненная каторга. Если кто-либо разбил кандалы н бежал из тюрьмы, а затем совершил кражу, то он в любом случае должен был быть казнен через повешение.

Но к концу XVIII века в силу разных причин власти стали все чаще избегать применения описанных телесных наказаний. Сначала они с этой целью прибегали к помилованию. Уголовные преступники в порядке помилования освобождались от увечащих наказаний и смертной казни и вместо этого помещались в крепости. Но помилование было сложной процедурой и к тому же могло создавать трудности в том плане, что помилованный понимал его по-своему. Некоторые преступники отказывались от помилования, предполагавшего лишение свободы. Настаивая на применении увечащих наказаний, наказаний, которые власти во все большей степени считали неприемлемыми, осужденные могли избежать и длительного тюремного заключения, и физических страданий. Законодательный комитет, отменивший в 1815 г. увечащие наказания, сформулировал проблему следующим образом: «Вполне может случиться, что уголовный преступник, предполагая, что Корона не желает применять увечащие наказания, может злоупотребить этим, дабы добиться для себя большего снисхождения, чем то, которое соответствует требованиям безопасности общества. Это последнее обстоятельство делает настоятельно необходимым, чтобы такие наказания были отменены безотлагательно» (Парламентские отчеты за 1815 г., т. I, с. 218).

Порядок пересчета физических мук в годы лишения свободы был определен Законом от 15 октября 1815 г.: «Когда действующий в настоящее время закон предусматривает в случае совершения преступления отсечение двух пальцев, суд должен в будущем назначать виновному пожизненное тюремное заключение; вместо отсечения руки тюремное заключение сроком 10 лет; вместо пробивания и расщепления руки? тюремное заключение сроком в 2 года; вместо пробивания руки один год тюрьмы».

Переход от причинения физических страданий к лишению свободы породил, однако, новые проблемы. Прежде всего это привело к перегрузке тюремной системы. Тюремное заключение, являвшееся прежде одной из многих мор карательного воздействия, теперь стало главным средством решения проблемы преступности. Пенитенциарии и другие учреждения для исполнения наказания оказались переполненными. С 1814 по 1843 г. среднедневное число заключенных увеличилось с 550 до 2325, или от 61 человека до 179 человек в расчете на сто тысяч населения; иными словами, за тридцать лет оно утроилось.

Но снова произошло нечто такое, что оказало влияние на норвежское общество. Целая серия поправок к уголовному законодательству, принятых за период с 1842 г. до конца столетия, была направлена на сокращение сроков тюремного заключения либо на полный отказ от пего. От пика, которого достигло число заключенных в 1843 г., Норвегия через 60 лет пришла к уровню 1814 г. С тех пор в Норвегии сохраняется приблизительно одно и то же число заключенных.

Глава 2. Аналогия с экономикой

Позвольте мне провести некоторую аналогию с экономикой, которая поможет глубже понять изменения, происходящие с наказанием.

Стоимость денег уменьшается либо увеличивается в результате инфляции, либо дефляции. Но то же самое происходит и с карательным воздействием или ценой различных видов наказания. Когда ценность существования, свободного от физической боли, увеличивается, вследствие повышения общественной гигиены, улучшения медицинского обслуживания, распространения анестезии, то, вероятно, для искупления того же самого преступления можно причинить несколько меньше боли. Когда увеличивается ценность человеческой жизни, мы реже платим жизнью за то же самое преступление. И поскольку жизнь и смерть представляют собой дихотомию, которая в шкале наказаний отражается неадекватно, преступления, совершение которых карается смертной казнью, должны быть соответственно тяжелее, когда ценность жизни возрастает. Если повседневное существование характеризуется большей защищенностью от нужды, большим досугом, большими возможностями для саморазвития личности, то тогда совершение тех же самых преступлений может быть искуплено меньшей степенью лишения этих благ. Карательное воздействие одного дня в тюрьме увеличивается. Но, с другой стороны, когда цепа денег падает, для возмещения тех же самых преступлений следует платить штраф большого размера.

Еще одну аналогию такого рода можно провести между условиями, существующими в сфере экономики, и условиями функционирования судебной системы. В судебной системе участвующие стороны, преступники и, скажем, судьи также не всегда согласны в оценке различных видов наказания. Для лица, приговоренного к смертной казни, жизнь, вероятно, значит больше, чем для тех, кто находится на безопасном расстоянии от смерти. Это утверждение справедливо и в отношении той жизни, которая протекает в условиях крайнего однообразия и скудости. Вместе с тем существуют некоторые признаки того, что то, кто претерпевает соответствующее наказания, придают меньше значения физическим страданиям, чем те, кто эти наказания назначает. Отдельные преступники предпочли бы порку пребыванию в хорошо оборудованной тюрьме. Есть п такие, которые предпочли бы порку даже психотерапии. Но снова точно так же, как в сфере торговли, это не только вопрос рационального взвешивания величины страданий, причиняемых различными видами наказания. Некоторые из этих видов приобрели такую цену, что их больше нельзя применять. Как нельзя торговать священными предметами. Жизнь и физическая неприкосновенность в определенные периоды и при определенных обстоятельствах приобретают такое значение, что это делает невозможным использовать в качестве наказания лишение жизни или пытку. Даже разнообразная пища и удобная постель могут приобрести такую ценность, что хлеб, вода и жесткая койка не смогут использоваться в качество альтернативы лишению свободы.

Однако в одном важном пункте аналогия с экономикой невозможна. Причинение боли представляет собой, конечно, более автократическое занятие, нежели торговля в условиях рыночной экономики. Уголовному преступнику иногда удается осуществить небольшие маневры с целью изменить условия обмена в свою пользу, но мы видели на примере 1815 г., что такого рода возможности быстро перекрываются поправками, вносимыми законодателем. Если назначение наказания может, таким образом, рассматриваться как разновидность обмена, то это такая разновидность, при которой одна ив сторон контролирует процесс путем назначения надлежащей цены. Решающее значение при этом имеют представления законодателей и судей о том, какая цена является разумной. Здесь открываются большие возможности для изучения совпадений либо расхождений между мнениями противоположных сторон по поводу сделки, то есть по поводу того, является ли применяемая санкция разумной. В обществе, разделенном на слои, в значительной степени отличающиеся друг от друга, следует, вероятно, ожидать меньше согласия, чем в обществе более эгалитарным.

Одна из сторон этого взаимодействия занимает особо сильную позицию, поскольку именно она решает, какой критерий следует применить для оценки того, является ли санкция разумной. Эта сторона может решить, что другая сторона должна получить за свое преступление больше, чем это требуется, исходя из соображений простого возмездия пли задач удержания. Смертная казнь подлежит оценке не только как средство возмездия либо удержания других от совершения преступления. Соображения о спасении пропащей души воздействие с потусторонней целью могут послужить порой серьезным дополнительным основанием для принятия решения. Соответствующее обоснование может получить и пытка. Физические страдания, которые следовало бы назвать пыткой, могут причиняться также под видом терапии, что хорошо демонстрирует метод так называемой аверсивной терапии.

То же самое мы обнаруживаем, когда обращаемся к вопросу об использовании в качестве наказания тюремного заключения. Предполагается, что с 1840 г. до наших дней карательное воздействие одного дня в тюрьме постоянно увеличивается. Поскольку жизнь вне тюрьмы изменилась к лучшему, а физические страдания отошли в прошлое, пребывание в тюрьме становится постепенно все большим злом. Рассуждая обычным образом, не трудно прийти к выводу, что и небольшой размер этого наказания является достаточным искуплением за совершение некоторых преступлений. Однако когда перед тюремным заключением ставятся другие цели, кроме простого возмездия и удержания, то это действует нейтрализующим образом.

В хорошо организованной системе юстиции тюрьмы во должны быть всего лишь заменой смертной казни в увечащих наказаний. Мало-помалу перед тюремным заключением ставится задача исправления преступника.

Тюрьма одиночного заключения в Осло (Botsfengselet) тюрьма пенсильванского типа, построенная в 50-х годах прошлого века, представляет собой яркую демонстрацию этих идей. Скоро появились и другие идеи. Заключенный должен получать не только образование, но и лечение. Правонарушителя наделяют новым статусом сначала человека невежественного, а затем больного. Все это служит дополнительными основаниями для назначения тюремного заключения и тем самым увеличивает вероятность более длительного пребывания в тюрьме. Но такие решения возможны, конечно, лишь в том случае, когда условия сделки определяет только одна из сторон. Другая сторона располагает небольшими возможностями или вообще их не имеет, чтобы избежать продления срока пребывания в заключении. По аналогии с торговлей можно сказать, что фирма, обладающая монополией на производство шоколада, отказывается снизить его цену, несмотря на падение цены соответствующего сырья, и вместо этого чтобы не выглядеть уж совсем неразумной прилагает пару карамелек к каждой плитке шоколада, продаваемого по прежней цене.

И снова открываются широкие возможности для исследования. Предполагается, что общество, разделенное на слои, в значительной степени отличающиеся друг от друга, будет меньше нуждаться в дополнительных основаниях для применения тюремного заключения, чем более эгалитарное общество. Жалобы на несправедливость менее эффективны, если жалобщик далеко. Но эгалитарное общество постоянно будет добавлять к первоначальным простым соображениям возмездия и удержания новые соображения и расширять официальные основания для назначения наказания в виде тюремного заключения, включая сюда оказание помощи, образование и лечение. На последней стадии первоначальные соображения возмездия полностью исключаются и новые, дополнительные основания для применения тюремного заключения получают значение единственных оснований. На этой стадии заключенного обычно начинают называть обитателем, тюрьму учреждением, совет по делам тюрем v попечительским советом. На этой же стадии проявляется также тенденция передавать право назначать лишение свободы учреждениям, находящимся вне судебной системы. Сравнительное изучение официальных оснований для лишения свободы в современном индустриальном обществе, вероятно, было бы весьма плодотворным.

Исходя из этого, полезно рассмотреть данные статистики. Имевшее место с 1814 по 1840 г. увеличение числа заключенных, по-видимому, свидетельствует о том, что жизнь и физическая неприкосновенность приобрели в тот период времени такую ценность, что перестали быть объектами карательного воздействия. Затем следует новый период, в течение которого карательное воздействие одного дня в тюрьме, по всей вероятности, неуклонно возрастало. Эта последняя тенденция была, однако, нейтрализована в конце прошлого века появлением целого ряда дополнительных оснований для назначения тюремного заключения. По-видимому, нет надобности подчеркивать, что такое толкование событий. требует подтверждения с помощью независимого показателя, показывающего, что жизнь и физическая неприкосновенность на протяжении рассматриваемого периода действительно поднялись в цене. Интуитивно представляется, что это должно быть так. Но следовало бы пойти дальше и собрать надежные статистические данные, касающиеся таких областей, как здравоохранение, досуг и т. п.

Глава 3. Альтернативные объяснения

Даже если согласиться с тем, что предложенное объяснение обладает интуитивной вероятностью, следует искать альтернативные объяснения. Простейшее и, следовательно, самое первое из таких объяснении состоит в том, что тенденции в изменении числа заключенных установлены неправильно или, уж во всяком случае, не имеют большого значения. Возможно, например, что иные формы лишения свободы так пли иначе заменяют собой тюремное заключение. Это относится прежде всего к психиатрическим больницам и спецшколам, которые также могут использоваться как места лишения свободы. Таким образом, в любом случае сокращение числа заключенных с начала 40-х годов прошлого века могло фактически и не иметь места. Однако предварительное изучение соответствующих данных показало, что названные учреждения в тот период, о котором идет речь, не могли в сколько-нибудь значительной степени заменить собой тюрьмы.

Другое предположительное объяснение отмеченных тенденций в изменении числа заключенных состоит в том, что эти тенденции совпадают с тенденциями зарегистрированной преступности. Изменению в числе преступников соответствовало изменение в числе заключенных. Это объяснение уже подвергалось проверке, и его следует отвергнуть.

Однако в любом случае остается одна важная и сложная проблема. Не обязательно, чтобы за рассматриваемый период изменилось именно карательное воздействие, пли цепа, наказания. За этот период мог измениться сам характер преступлений с точки зрения цены объектов, на которые они посягают; она могла снизиться.

Возможно, и в этом случае было бы полезным снова обратиться к экономическим аналогиям. Экономистам уже пришлось столкнуться с подобными проблемами при анализе динамики экономических ценностей на протяжении длительного периода времени. Если вас интересует, например, определение цены лошади в течение известного отрезка времени, вы должны найти независимый показатель. В качестве такового, вероятно, можно было бы взять цену на золотые часы. Известно, что в 1750 г. цена лошади равнялась цене четырех золотых часов, а 50 лет спустя цене 8 золотых часов. Это может означать одно из двух: либо выросли в цене лошади, либо упали в цепе золотые часы. Болезни лошадей могли вызвать их дефицит, а расширение возможностей для изготовления золотых часов могло привести к падению их цены, в результате чего требовалось больше золотых часов, чтобы уравновесить лошадь. Только тщательное исследование изменения цен на лошадей и на золотые часы в сопоставлении с ценами на другие предметы, включая в первую очередь, быть может, цену денег, может показать, что изменилось на самом деле.

В 1803 г. кража лошади, возможно, стоила клейма на лбу и 10 лет каторжных работ в кандалах, или, иными словами, клеймо на лбу и 10 лет каторжных работ в кандалах стоили лошади. Если, следовательно, мы сможем доказать, что в 1803 г. и в 1853 г. цепа лошади независимо от того, измерять ли ее, например, работой, часами или деньгами, была той же самой, тогда как кража лошади в 1853 г. каралась только тремя годами тюремного заключения, то это позволит утверждать, что изменилось карательное воздействие, или цена, наказания.

Но здесь криминолог оказывается в столь же трудном положении, что и многие жертвы преступлений. Мы в настоящее время не в силах определить, изменилась ли ценность объектов, на которые посягает преступление, больше она теперь или меньше, чем прежде, и в особенности намного ли она больше или меньше.

Нас ждут интересные исследовательские проекты. Однако можно, конечно, и поразмышлять. С того времени, когда мы начали располагать статистическими данными, преступность в Норвегии имеет в основном корыстный характер. В процветающей стране относительная тяжесть имущественных преступлений могла постоянно уменьшаться, в связи с чем должны были смягчаться и наказания. С другой стороны, рост материального благосостояния, по-видимому, привел к тому, что добыча корыстных преступников постоянно увеличивалась. Жертвы становились богаче, но то же самое, вероятно, происходило и с ворами. Я полагаю, что все эти возможности уравновешивают друг друга и поэтому преступления с точки зрения их тяжести и теперь и прежде рассматриваются примерно одинаково. Из этого следует, что изменилась не цена преступления, а цена наказания.

Глава 4. Сравнительные данные по Скандинавским странам

В подтверждение своей точки зрения, хотя такое подтверждение нельзя принимать безоговорочно, я собрал определенный материал для сравнения по трем странам, которые близки Норвегии по уровню материального благосостояния. Кроме того, две из этих стран очень близки Норвегии по тем показателям, которые должны иметь решающее значение для определения величины карательного воздействия, пли цены, наказания. Третья страна в течение определенного периода была в этом отношении весьма сходна с двумя остальными, но затем стала резко от них отличаться. С этого времени в этой стране начала применяться совершенно иная шкала наказания.

Речь идет о Дании, Швеции и Финляндии. Я сопоставил данные о числе заключенных в пересчете на сто тысяч населения по каждой из названных стран, а также по Норвегии за максимально возможный период времени начиная примерно с 1810 г. Донные за первые годы, естественно, не столь достоверны, как данные за годы последующие, отчасти потому, что они базируются на результатах исследований, имевших случайный характер, отчасти из-за отсутствия уверенности в том, что действительно были учтены все лица, находящиеся в заключении, в том числе и в местных тюрьмах. По Норвегии данные вполне надежны с 1850 г., по Швеции с 1862 г., по Дании с 1863 г., по Финляндии с 1886 г. Я не решаюсь использовать финские данные за более ранний период, поскольку здесь имели место специфические обстоятельства: с 1826 по 1888 г. значительное число заключенных ссылалось в Сибирь. Всего за этот период в Сибирь было сослано 3236 человек. Из них 880 составляли лица, приговоренные к смертной казни, которую царь заменил на пожизненные каторжные работы в рудниках. Еще 1193 заключенных были сосланы в Сибирь по их просьбе в качестве колонистов. Такой же была судьба и 1168 осужденных за бродяжничество (В. Хьелман).

Данные по Дании за 1945–1950 гг. включают лиц, находившихся в заключении в связи с изменой; однако данные о лицах, осужденных за эти преступления, исключены. Данные о числе заключенных, учитываемых по Норвегии, не включают обе эти категории. Число заключенных в Швеции к 60-м годам нашего века было бы несколько выше, чем в Дании и Норвегии, если бы были учтены те заключенные, которые в Швеции числятся в статистике Советов по борьбе за трезвость и Советов охраны детства. Норвежские данные включают лиц, приговоренных к принудительным работам; соответствующие дела в Швеции рассматриваются Советами по воздержанию от употребления спиртных напитков и не нашли отражения в данных о числе заключенных. Вероятно, по сравнению с Норвегией в Швеции большое число детей было направлено для исправления в специальные школы, но это также не нашло отражения в данных о числе заключенных.

Сравнение собранных данных позволяет сделать некоторые важные выводы.

С точки зрения показателя, о котором идет речь, между Норвегией, Данией и Швецией наблюдается поразительное сходство. В первой половине рассматриваемого периода число заключенных в этих странах в пересчете на сто тысяч населения почти полностью совпадает. Затем сначала Швеция, а потом Дания выходят вперед. Дания сохраняет лидерство по этому показателю вплоть до 1962 г. Уместно отметить, что в Дании и Швеции, как и в Норвегии, наблюдается резкое увеличение числа заключенных в 40–50-е годы прошлого века. Эти страны являются соседями, и величина применяемого в них наказания поразительно одинакова. Ссылка в Сибирь осужденных финнов, по всей вероятности, имела целью ответить на аналогичный рост числа заключенных в Финляндии. Предложение использовать ссылку, вероятно, было связано с теми трудностями, которые, как писал в 1893 г. В. Хельман, возникли при размещении в имеющихся в стране учреждениях тюремного типа (замках и крепостях, как они называются в современных описаниях) постоянно растущего числа лиц, заключенных пожизненно.

Теперь обратимся к стране, показатели которой существенно отличаются от соответствующих показателей Норвегии, Дании и Швеции, к Финляндии. Вплоть до 1918 г. такого отличия практически не наблюдалось. Однако с 1918 г. число заключенных в Финляндии увеличилось со 100 человек в расчете на сто тысяч населения до 250 и в дальнейшем составляет 200 человек с небольшими отклонениями в ту или другую сторону, тогда как число заключенных в остальных скандинавских странах стабилизируется на довольно скромном уровне.

Нельзя предположить ничего иного, кроме того, что эти финские показатели отражают иную точку отсчета при оценке степени страдания, чем та, которой пользуются в других скандинавских странах. Если бы Финляндия имела столь высокий показатель числа заключенных на протяжении всего рассматриваемого периода, то можно было бы полагать, что неуклонно дает о себе знать другое отношение к использованию лишения свободы в качестве наказания. Но тот факт, что финские показатели до 1918 г. совпадают с показателями других скандинавских стран, делает более естественным другое предположение. Вероятно, более высокий уровень использования в виде наказания тюремного заключения является результатом отделения Финляндии от России в декабре 1917 г., кровопролитной гражданской воины, которая нанесла еще не полностью залеченные раны, а затем и двух других войн против превосходящих сил противника. Вполне разумно предположить, что это создало специфичную для Финляндии шкалу измерения страдании. Одному году тюремного заключения в Норвегии соответствуют три года тюремного заключения в Финляндии. Сокращение числа заключенных в пересчете на сто тысяч населения, происходившее в Финляндии на протяжении последующих 20 лет, является важным показателем перемен в других сферах жизни финского общества.

Глава 5. Перспективы на будущее

Позволяет ли проведенный анализ сделать какие-либо практические выводы?

Статистические данные, во всяком случае, показывают, насколько трудно составить правильное представление о развитии событий в будущем. В 40-х годах прошлого столетия норвежский Комитет по делам тюрем обсуждал, в частности, на своих заседаниях необходимость обращения к парламенту по поводу их расписания. Заседания происходили как раз тогда, когда тело заключенных достигло своего пика. Но комитет не знал об этом и на основе данных за прошлые годы рассчитывал, что рост числа заключенных будет продолжаться. В связи с этим предлагалось создать больше тюрем, чем фактически понадобилось впоследствии.

Таким образом, прогноз того, в какой мере тюремное заключение будет использоваться как вид наказания, не может исходить из тенденций, имевших место прошлом. Решающее значение окажет такой фактор, так изменение карательного воздействия, пли цены, одного дня в тюрьме, а также наличие возможности использовать в качестве наказания какие-либо другие меры. Проведенный анализ позволяет утверждать, что не существует заранее предустановленного на любой данный момент максимума или минимума числа заключенных. Это число оставалось весьма стабильным на протяжении последних 75–80 лет. Нет оснований ожидать особых изменений и в будущем. Однако можно выделить пять обстоятельств, которые могли бы привести к, несомненно, более ограниченному использованию такого вида наказания, как тюремное заключение.

1. В обществе, где население пользуется благами расширяющейся сферы досуга, тюремное заключение будет представляться все большим злом, его карательное воздействие, или цена, будет резко увеличиваться и, следовательно, к нему будут реже прибегать как к средству искупления преступления.

2. Все будут обеспечены минимумом материальных благ, и этот минимум будет постоянно увеличиваться. Лишение этих благ посредством штрафа или конфискации станет более приемлемым видом наказания, чем теперь, когда у многих единственная вещь, которую можно отнять, это время.

3. В век электроники появится возможность осуществлять эффективный контроль за осужденными преступниками, находящимися вне тюрем. Более дешевыми, более простыми и, по мнению многих, более гуманными заменителями тюремных стен станут радиопередатчики, прикрепленные к осужденным, радиолокаторы, телефонные аппараты, снабженные устройством для распознавания голоса, и т. п. Контроль за тем, чтобы преступник находился после осуждения в строго определенном районе, будет настолько действенным, что можно будет обойтись без тюремного заключения.

4. Государство всеобщего благоденствия сможет в будущем, не прибегая к использованию тюрем, оказывать более эффективную помощь том, то создает трудности и причиняет беспокойство общине.

5. Изучение результатов пребывания в заключении покажет, как мало оснований надеяться па то, что день пребывания в тюрьме может иметь еще какой-либо эффект, кроме чисто карательного. Дополнительные основания для применения тюремного заключения такие, как потребность в лечении, образовании и т. п., станут менее убедительными.

Часть I. Охранники концентрационных лагерей
Норвежские охранники «Сербских лагерей» в Северной Норвегии в 1942–1943 гг.
Социологическое исследование

От редактора

В 1942 году нацисты отправили около 4,5 тысяч югославских заключенных в концентрационные лагеря в Северной Норвегии. Когда война закончилась, в живых оставалась лишь одна треть. Некоторые ужасы концентрационных лагерей стали общеизвестны. Обнаружились непостижимые вещи. Геноцид. Массовые уничтожение людей. Нацистские монстры. И не только нацистские. Охранниками в этих лагерях служили и норвежцы. Многим из них были после войны осуждены за жестокое обращение и убийство заключенных.

Как это оказалось возможным? Может быть, эти люди были психически ненормальными, монстрами? Или это результат действия ненормальных социальных систем и отношений? Нильс Кристи подробно разбирает это в своей магистерской диссертации, вышедшей в виде книги в 1952 году. Сегодня, спустя еще более полувека, ответ на эти вопросы предстает в еще более мрачных тонах.

Явления в духе Холокоста многими считаются закономерными результатами развития нашей цивилизации.

Предисловие автора к переизданию

Эту работу я написал в очень ранней молодости и хочу, чтобы она осталась такой же. Я сделал несколько сокращений и изменил некоторые слова, но ничего не добавил. У меня не было ни времени, ни желания для более значительных изменений. За прошедшие двадцать лет ничто не поколебало моей уверенности в сути этой работы, а именно, что очень большое количество людей (собственно говоря, большинство) могут совершать самые ужасные поступки в отношении других людей – в случае, когда внешняя ситуация становится достаточно экстремальной. Истинность этого утверждения была позднее подтверждена экспериментально американским психологом Стэнли Милгрэмом¹, а также много раз на практике, в том числе, массовым убийством мирных жителей вьетнамской деревни в Сонгми.

Сопротивляемость у разных людей различная. Однако перед лицом самых тяжелейших испытаний мало кому удается сохранить обычное поведение и осознать, что своими действиями ты причиняешь вред обычным людям.

Это не означает, что все эти люди были чудовищами. В рамках данного исследования мне довелось узнать больше норвежцев, осужденных за крайние формы нечеловеческого обращения и/или убийства, чем кому бы то ни было в Норвегии. И я осмелюсь сказать, что лишь за небольшим исключением эти люди были и остаются такими, как мы с вами.

Осознание этого подводит нас ближе к проблеме, но делает ее еще трудней.

Вопрос здесь не в том, чтобы изменить людей, которые не такие, как остальные, а в том, чтобы изменить условия и формы общения, – социальные системы, которые заставляют большинство людей проявлять экстремальное поведение. Чтобы предотвратить насилие такого типа, требуются иные формы общества, дающие людям максимальные возможности относиться к другим людям как к себе подобным.

* * *

Моя диссертация была размножена в нескольких экземплярах на ротаторе в 1952 г., и я вручил их своим друзьям и коллегам. Резюме было опубликовано в журнале Nordisk Tidsskrift for Kriminalvidenskap² (Норвежский журнал уголовного права). Нельзя сказать, что моя работа получила широкий отклик. За исключением прокурора Нильса Парелиуса³, которого эта проблема интересовала в силу его должностных обязанностей, я почти не получал вплоть до недавнего времени никаких отзывов – ни письменных, ни устных. И несмотря на то, что исследование есть вообще дело одинокое, тишина вокруг именно этой работы была столь глубокой, что навела меня на размышления о том, что написанное мной просто-напросто невыносимо. Возможно, мне несмотря ни на что, удалось сказать именно то, что я хотел. Это не просто рассказ о страданиях, а рассказ о страданиях, причиненных обычными людьми. Не нацистами, не сумасшедшими и не психопатами.

Однако в самое последнее время я получаю множество писем именно по поводу этой работы. Я испытываю определенный скепсис насчет этого интереса – ведь вопросы исходят от поколения, которое отделяет от описываемых событий весьма длительный период времени. И все же я рад, что могу вновь вернуться к этой теме.

Я чрезвычайно благодарен норвежскому академику Нильсу Петтеру Гледичу за инициативу издать мою диссертацию в виде книги, а также за ценные советы по упрощению изложения. Также хочу выразить благодарность Норвежскому исследовательскому совету за подготовку работы к печати.

Нильс Кристи

Осло, апрель 1971 г.

Из авторского предисловия к первому изданию

Данное исследование предпринято по инициативе профессора Юханнеса Анденэса, он также помог мне получить доступ к необходимым источникам. Большую помощь оказали мне полиция, в особенности полицейский Клиффорд Ульсен, служба исполнения наказаний, в особенности Биргит Беркенхофф из Отдела регистрации лиц, привлекавшихся к уголовной ответственности, и прокуратура, – в особенности прокурор Нильс Парелиус. Я им всем чрезвычайно благодарен.

Я хотел бы также поблагодарить многих наших собеседников, – бывших лагерных охранников за их терпение к нам и нашим многочисленным вопросам.

Я благодарен также Фонду Нансена и Норвежскому исследовательскому совету за полученную финансовую поддержку, без которой исследование было бы невозможно.

* * *

Первоначально с предложением провести такое исследование профессор Анденэс обратился к кандидату психологических наук Рагнару Кристенсену, а Кристенсен уже обратился ко мне. Я очень рад, что мне представилась возможность принять участие в такой интересной работе⁴.

Я также хотел бы поблагодарить своих однокурсников за добрые советы, – прежде всего, Улава Скордала, в настоящее время магистра, а также преподавателей кафедры социологии. Я благодарен Вигдис Кристи за помощь в проведении интервью и обработке материала.

Осло, весна 1952 г.

Введение

Перед началом работы у нас имелись лишь неясные гипотезы относительно ее целей. Мы не питали особых надежд на то, что обычные методы криминологического исследования окажутся приемлемыми в этом чрезвычайно особом случае.

В связи с трудностями подобного рода понадобилось довольно много времени для ознакомления с материалом, чтобы составить общую картину и наметить основные направления в хаотичном наборе данных. Часть осени 1948 г. и весна 1949 г. ушли на ознакомление с уголовными делами, возбужденными против норвежских охранников, на неформальные беседы с некоторыми из них, а также на беседы с полицейскими и другими людьми, имевшими отношение к лагерям. На основании проведенной работы возник ряд предположений, которые требовалось либо подтвердить, либо опровергнуть, как это принято в социологическом исследовании. Осенью 1949 г. начались первые интервью и более систематические беседы. Весной 1950 г. была осуществлена попытка глубже проникнуть в более общие проблемы концентрационных лагерей, а весной 1951 г. мы провели интервью и систематические беседы с контрольной группой. Было бы идеально, если бы социологическое исследование, и в особенности проведение интервью, изначально базировалось на знаниях, полученных осенью 1950 г. Однако это оказалось невозможным, так как было важно провести интервью с рядом бывших норвежских охранников, прежде чем они выйдут из заключения. Именно поэтому некоторые интервью были подготовлены недостаточно тщательно.

Изложение результатов проделанной работы разделено на девять глав. Мы предпочли начать не с охранников и их ситуации, а рассмотреть сначала феномен концентрационных лагерей в общем плане: их цели, отличие от обычных пенитенциарных учреждений, и в особенности, какие физические, а также психические последствия они имели для тех, кто туда попадал. Первая глава основывается на обширной литературе, которая отчасти была мало известна в нашей стране в то время и вообще мало систематизирована.

В следующей главе работы основное внимание уделяется сербским лагерям⁵. Мы попытались установить фактический ход событий, а также, какое воздействие эти события оказали на югославов. Далее мы попробовали показать связь между сербскими лагерями и концентрационными лагерями вообще, чтобы применить данные общего характера, изложенные в первой главе, к условиям в сербских лагерях. Сделанные выводы, вероятно, имеют право на более пристальное внимание. Поместив этот материал в начало книги, мы стремились обрисовать среду, в которой впоследствии увидим норвежских охранников. Кроме того, мы уже здесь закладываем основы для последующего описания различий и сходства в восприятии заключенных охранниками-норвежцами.

Лишь после освещения условий жизни заключенных мы обращаемся к ситуации, в которой оказались охранники. Начав с изложения методов исследования, мы предпринимаем попытку разделить охранников на две группы с точки зрения заключенных, – хороших и плохих, соответственно. Мы описываем поведение охранников, показываем, как они попали на эту службу, какое давление на них оказывалось, и как действовал сам факт их пребывания в должности охранников. Мы рассматриваем различные факторы, связанные с их прошлой жизнью, различные личностные черты и, в конце концов, пытаемся сопоставить эти две группы – а иногда и представить всех охранников в совокупности – с точки зрения их отношения к заключенным и другим феноменам концлагеря.

Что касается последнего, то здесь возникает следующая проблема. Разве нельзя допустить, что существовали или существуют определенные различия в отношении охранников к заключенным, за которыми они надзирали? Может быть, мы могли бы лучше понять сам феномен концентрационных лагерей, если бы сначала посмотрели на эти лагеря глазами заключенных и нейтральных наблюдателей, затем глазами хороших охранников и, наконец, глазами «плохих»? Если бы мы взяли некий феномен, встречающийся в большинстве концлагерей, и сначала спросили бы заключенных или нейтральных наблюдателей, что он означает, а затем попросили бы истолковать этот феномен «хороших» и «плохих» охранников, не получилось бы так, что их ответы обнаружили бы различия, которые помогли бы нам лучше понять концлагеря?

Положить начало изучению этих проблем имеет первостепенное значение, что служит главным оправданием масштабности данного исследования. Система концентрационных лагерей и относящееся к ней систематическое уничтожение нежелательных групп населения представляют собой один из важнейших и наименее исследованных социальных феноменов двадцатого столетия. Может быть, это исследование, несмотря на его несовершенство, заставит людей понять, что с этим непременно что-то надо делать.

На семинаре, посвященном методологии социальных наук, профессор Арне Нэсс⁶ назвал три важных принципа в выборе темы исследования:

1) практическое значение исследования;

2) укрепление теоретической базы больших систем;

3) осуществимость исследования с помощью имеющихся в наличии средств.

Мы полагаем, что наша работа с таким блеском выдерживает испытание по первому пункту, что с остальными можно и подождать.

Глава 1. Концентрационные лагеря

В данной работе мы будем придерживаться представлений о концентрационных лагерях в том виде, к каком они существовали в Германии и на оккупированных территориях. Мы рассматриваем временной период с 1933 г., когда были созданы первые немецкие концлагеря, вплоть до весны 1945 г., когда большинство из них в одночасье прекратили свое существование. Мы не касаемся концентрационных лагерей в Советском Союзе и на территориях, впоследствии попавших в сферу его влияния, так как знаем о них слишком мало, и они не относятся к основной цели нашего исследования – изучению феномена «сербских лагерей». Мы также исключили из исследования японские концлагеря на основании тех же аргументов. Кроме того, различия в климате придают японским концлагерям несколько иной характер, нежели то, что представляет интерес с точки зрения наших целей.

Литература

О немецких концентрационных лагерях написано очень много, и охватить весь этот материал достаточно сложно. В данном исследовании мы затрагиваем лишь небольшую часть имеющейся литературы. Особый интерес для нас представляют работы, в которых концлагеря рассматриваются с социологической и психологической точки зрения. Мы попытались сопоставить сведения, почерпнутые из этих работ, с личными воспоминаниями людей, переживших концлагерь. В основном мы используем материал, полученный от бывших заключенных, судей или нейтральных наблюдателей, но не охранников. Описание источников дается в Приложении.

В самом конце книги приводится полный список использованной литературы.

Цели создателей концлагерей

Если попытаться очень поверхностно воссоздать мотивы руководителей высшего звена СС, то цели концентрационных лагерей и лагерей военнопленных типа концлагерей можно сформулировать по пяти направлениям:

1. Лагеря должны были способствовать нейтрализации или уничтожению нежелательных индивидов или народностей. Если не считать отдельных лозунгов и заявлений типа «труд освобождает», их «воспитательная цель» не просматривается или не кажется доминирующей.

2. Лагеря должны были иметь общее предупреждающее воздействие, наводя ужас на немецкое население и в особенности на население оккупированных территорий.

Некоторые цитаты из приговоров Нюрнбергского трибунала иллюстрируют оба этих пункта.

Управление на территориях, оккупированных Германией, производилось в нарушение правил ведения войны. Подавляющие своей убедительностью доказательства говорят о существовании системы насилия, зверств и террора. 7 сентября 1941 г. Гитлер издал директиву, которая впоследствии получила известность под названием «Нахт унд небель эрлас» (приказ «Мрак и туман»); согласно этому приказу, лица, совершившие действия, направленные против империи или германских войск на оккупированных территориях, за исключением тех случаев, когда данное лицо вне всякого сомнения должно было быть подвергнуто смертной казни, подлежали тайному увозу в Германию и передаче в руки Зипо и СД⁷ для суда над ними и наказания их в Германии. Этот приказ был подписан подсудимым Кейтелем. После того, как эти гражданские лица привозились в Германию, ни одно слово о них не должно было доходить до страны, откуда они были вывезены, или до их родственников; даже в тех случаях, когда они умирали в ожидании суда, их семьям не сообщалось об их судьбе; это делалось с целью вызвать беспокойство у семей арестованных лиц. Подсудимый Кейтель в сопроводительном письме, датированном 12 декабря 1941 г., следующим образом изложил те цели, которыми руководствовался Гитлер при издании этого приказа: «Эффективное и продолжительное устрашение может быть достигнуто либо суровым наказанием, либо путем проведения мероприятий, при которых родственники преступников и остальное население остаются в неведении относительно судьбы этих преступников. Эта цель достигается при увозе преступников в Германию»⁸.

3. Лагеря составляли важную часть экономической основы эсэсовского государства.

Расходы на одного заключенного были незначительны, а использование рабочей силы практически неограничено. Так, важная в военном отношении работа стоила немного.

4 октября 1943 г. Гиммлер, говоря в Познани о русских военнопленных, захваченных в первые дни войны, сказал следующее:

«В то время мы не ценили массы людей так, как мы ценим их сейчас, – как сырье, как рабочую силу. То, о чем в конечном счете с точки зрения будущих поколений нам будет нечего жалеть, в настоящее время должно вызывать сожаление, что пленные умирали от истощения и голода, и из-за этого происходила потеря рабочей силы»⁹.

4. Лагеря служили центрами обучения для молодых эсэсовцев.

«Начиная с 1934 года, СС несли ответственность за охрану концентрационных лагерей и управление ими. Представленные доказательства не оставляют сомнения в том, что постоянное зверское обращение с заключенными концентрационных лагерей являлось результатом общей политики, проводимой СС и состоявшей в том, что заключенные лагерей рассматривались как представители низших рас, на которых следовало смотреть с презрением. Имеются доказательства того, что в тех случаях, когда это позволял наличный состав членов СС, Гиммлер стремился к тому, чтобы состав охраны батальонов постоянно сменялся с тем, чтобы все члены СС прошли инструктаж по поводу тех методов, которые необходимо применять по отношению к представителям низших рас»¹⁰.

«В серии речей, произнесенных в 1943 году, Гиммлер выражает свою гордость по поводу способности СС проводить эти преступные мероприятия. Он побуждал своих подчиненных быть „грубыми и безжалостными“; говоря о расстреле „тысяч видных поляков“, он благодарил членов организации за оказанное ими содействие и за отсутствие с их стороны слабости при виде сотен и тысяч трупов их жертв. Он превозносил безжалостность при истреблении еврейской расы, истреблении, которое было названо им впоследствии процессом „санобработки“. Из этих речей явствует, что общие настроения, преобладающие внутри СС, соответствовали тем преступным деяниям, которые совершались этой организацией»¹¹.

5. Лагеря поставляли также человеческий материал для медицинских экспериментов.

Отличие от тюрем

Существуют четыре основных отличия концентрационных лагерей от тюрем в том значении этого слова, какое мы употребляем в Норвегии, когда говорим, к примеру, об окружной тюрьме.

1) Большинство заключенных отправлялись в концентрационные лагеря без судебной процедуры или приговора. В лагерях они были полностью лишены всяких прав и отданы во власть лагерного руководства, охранников или нелагерных властей. Жестокое обращение – без причины или за малейшую провинность – было в порядке вещей. То же самое относилось к ликвидации больных заключенных, в которых не было надобности или для которых не было места, а также к использованию заключенных для экспериментов.

Так, в правилах об обращении с советскими военнопленными во всех лагерях, говорилось следующее:

«Неподчинение, активное или пассивное сопротивление должны быть сломлены немедленно силой оружия (штыки, приклады и огнестрельное оружие)… Каждый, кто при проведении этого приказа не прибегнет к своему оружию или сделает это недостаточно энергично, подлежит наказанию… В военнопленных, пытавшихся бежать, следует стрелять без предварительного оклика. Никогда не следует делать предупреждающего выстрела. Использование оружия против советских военнопленных является, как правило, законным»¹².

17 июля 1941 г. гестапо издало приказ, предусматривавший убийство всех советских военнопленных, которые были или могли быть опасны для национал-социализма.

Приказ гласил:

«Задачей командиров Зипо и СД, находящихся в шталагах¹³, является политическая проверка всех заключенных лагеря, устранение и дальнейшая „обработка“: а) всех политически преступных или по каким-либо другим причинам нежелательных элементов, находящихся среди них; б) всех лиц, которые могут быть использованы для восстановления оккупированных территорий… Далее, эти командиры должны с самого начала приложить усилия для выявления среди заключенных тех элементов, которые кажутся надежными, независимо от того, являются ли они коммунистами или нет, для того чтобы использовать их в целях разведки внутри самого лагеря или, если это окажется целесообразным, позднее также на оккупированных территориях. Путем использования таких информаторов и путем использования всех других существующих возможностей должно продолжаться шаг за шагом обнаружение всех элементов среди заключенных, которые должны быть уничтожены…¹⁴»

В лагерях царило полное бесправие по сравнению с общей ситуацией в Норвегии в мирное время.

2) Узников помещали в концентрационные лагеря на неопределенное время, и они находились в полном неведении относительно своей будущей судьбы.

3) Кроме вышеупомянутого жестокого обращения, узники испытывали чрезвычайные физические и психические страдания, и смертность среди них была очень высокой. Из-за большой продолжительности рабочего дня и перекличек оставалось часто не более шести часов на сон в переполненных бараках.

«Гигиеническое состояние было ужасным повсюду», – говорится в датском исследовании истощения и его последствий. – «Речь идет о состоянии туалетов, уборке помещений, как общих, так и индивидуальных… Пища часто была испорченной или загрязненной… В основном лагерная еда состояла из супа из корнеплодов и бутерброда из грубого ржаного хлеба с примесью соломы с маленьким кусочком маргарина и колбасы. Пища содержала в среднем около 1000 калорий и 30 г протеина (из них только 2 г животного протеина). В санчасти не было даже самого необходимого для оказания медицинской помощи – ни лекарств, ни инструментов, ни перевязочных материалов, ни коек, ни персонала. К этому следует добавить абсурдную точку зрения руководства СС на болезнь как саботаж против труда в концлагере»¹⁵.

Организация лагерей носила особый характер. Сформулированные выше «цели концентрационных лагерей» оказывали воздействие, как на заключенных, так и на охранников.

а) на ОХРАННИКОВ: в силу возложенных на них задач у них складывались более дистанцированные отношения с заключенными, чем в норвежских тюрьмах в мирное время. Их главная задача состояла не в руководстве рабочим процессом или подаче примера для заключенных, а том, чтобы заставить их как можно больше работать. Этому способствовала также огромная численность узников.

Охранники в концлагерях держались в стороне от общей массы заключенных и старались иметь прикрытый тыл. Система охраны и администрации имела авторитарную организацию.

б) на ЗАКЛЮЧЕННЫХ: ряд вышеупомянутых моментов и «цели концлагеря» способствовали упрочению внутреннего самоуправления в лагере. Почти везде заключенные имели лагерный актив – старшего надзирателя, старшего по кухне, по санчасти, старшего каждого барака, бригадиров рабочих отрядов, начальников лагерной полиции и т. д. Такая специфическая организация немцами лагеря открывает интересные перспективы и вполне могла бы стать темой отдельного социологического исследования.

Возникает вопрос о том, какое воздействие такая система оказывала на заключенных. Мы попытаемся сначала воссоздать физические последствия, а затем более подробно остановимся на последствиях психологических.

Смертность

Ойген Когон¹⁶ в своей книге пытается определить примерное число погибших в немецких концентрационных лагерях. С рядом оговорок на невозможность установить точное число погибших, он приходит к выводу, что их минимальное число составляет около семи миллионов 125 тысяч человек¹⁷. Как полагает Когон, около 200 тысяч погибло еще до войны, а остальные – во время войны. До войны уровень смертности в обычных лагерях составлял примерно 10 %, а концу войны вырос до 35–40 % в лагерях среднего типа. В лагерях уничтожения, таких как Освенцим, уровень смертности был, разумеется, гораздо выше.

Одд Нансен и Тим Греве пишут по этому поводу следующее:

«Во время Нюрнбергского процесса были приведены цифры, показывающие, что в концентрационных лагерях в Германии побывало, по меньшей мере, 19 миллионов человек. Около 12 миллионов – людей всех национальностей и народностей – погибли в газовых камерах, были расстреляны, повешены или умерщвлены иным способом. Позднее французская правительственная комиссия пришла к выводу о том, что погибло 26 миллионов заключенных, однако это количество представляется завышенным»¹⁸.

В датском исследовании истощения и его последствий подсчитана смертность среди датчан в концентрационных лагерях. Следует, однако, учитывать, что датчане, наряду с норвежцами, находились в лагере на привилегированном положении и имели больше шансов выжить, чем остальные. Немцы считали их «арийцами» и относились к ним поэтому гораздо лучше, а самое важное, большинство из них получали посылки от Красного Креста и из дома. Авторы пишут по этому поводу следующее:

«Смертность в лагерях была различной, в зависимости от условий содержания и в особенности от питания. Для датчан она является в некотором смысле показателем степени достаточности питания. Для шести тысяч датчан, отправленных в Германию по различным причинам и пробывших там различные сроки, смертность составила в целом 10 %…

В лагерях типа Порта и Хусум, куда не поступали посылки, а продолжительность содержания составляла всего семь месяцев, смертность достигала соответственно 44 и 25 %. В лагере Заксенхаузен смертность была только 3 %, несмотря на более длительный период пребывания – 10–18 месяцев. Большое значение имели также виды работ: в лагерях Порта и Хусум работы были тяжелыми. В трудовых колониях с таким же питанием, но с более легкой работой смертность составляла всего 3 %. Смертность полицейских в возрастной группе 21–30 лет составляла 3 %, в группе от 31–45 лет – 5 %, а старше 45 лет – 9 %. При более суровых условиях содержания эти цифры составляли соответственно 14, 31 и 43 %.

Что касается причин смерти, то по приблизительным данным, около одной трети людей умерло просто от голода и истощения без осложнений, еще одна треть – от голода и туберкулеза легких, и одна треть – от прочих инфекционных осложнений истощения и голода»¹⁹.

Болезни

В данном исследовании мы не делаем попытки дать медицинское описание болезней, преобладающих в концлагерях. Гораздо важнее проследить, какое воздействие эти болезни оказывали на внешний вид и поведение заключенных. Нас интересует картина, представавшая перед глазами охранников, так как позднее мы познакомимся с их версией событий.

Четыре фактора приводили к частым случаем заболеваний среди заключенных. Прежде всего, это недоедание и перенапряжение. Далее большое значение имели антисанитарные условия, температура воздуха и жестокое обращение.

НЕДОЕДАНИЕ приводило, прежде всего, к сильной потере веса. Четвертая часть выживших датских политических заключенных весили менее 45 кг²⁰. Снижение веса объяснялось скорее условиями содержания в различных лагерях, нежели продолжительностью нахождения там. Исхудание было в некоторой степени скрыто или не так заметно по причине голодных отеков, то есть накопления жидкости в тканевых щелях, ведущее к их увеличению и опуханию ткани. Этим страдали 36 % выживших датских политических заключенных.

Другой результат недоедания – так называемая диарея от голода, а также частое и сильное мочеиспускание. Пища в лагере была чаще всего жидкая, а кроме того, заключенные пили много воды, чтобы заглушить чувство голода. 78 % датских заключенных концлагерей страдали от диареи во время пребывания в лагере²¹.

«Несмотря на плохие гигиенические условия, диарею в большинстве случаев следует рассматривать как симптом истощения, а не его инфекционное осложнение», – говорится в датском исследовании. И далее: «Диарея от голода появлялась эндемически. Более „привелигированные“ заключенные, получавшие лучшее питание и жившие в „райских“ условиях, обычно не заражались. Чаще всего симптомы наступали постепенно, среди политических заключенных через один-два месяца недоедания… Число испражнений составляло в легких случаях от 5–10 в день, а в тяжелых случаях опорожнение кишечника происходило практически непрерывно…»²².

«Человек-скелет», или «доходяга», известный нам из большинства описаний концлагерей, находится на последней стадии недоедания. В датском исследовании о нем говорится следующее:

«Конечный результат истощения при данных условиях – это взрослый человек весом 35–40 кг, исхудавший до состояния скелета. У людей, дошедших до такого состояния, возрастные границы стираются. Недостача калорий и протеина поражает в равной степени мускулатуру и кожу. Кожа становится неэластичной, сухой и серой. Малейшие повреждения нагнаиваются. Волосы и ногти почти не растут. Губы и полость рта становятся сухими и покрываются струпьями, однако без признаков авитаминоза.

Характерные черты такого человека – сутулость и адинамия (полный упадок сил), его движения – пока он еще может двигаться – характеризуются брадикинезией (замедленность движений). Он ходит медленно, с опущенной головой и согнутыми коленями, волочит ноги и спотыкается на неровностях поверхности. Часто он без всякой на то причины останавливается, роняет предметы. На линейке он валится с ног. Апатия, как уже говорилось, первый признак наступления стадии человека-скелета…

Известно, что выжили 80 политических заключенных (14 %), достигших стадии человека-скелета со всеми ярко выраженными признаками: emaciato (кахексия или исхудание), адинамия (упадок сил) и апатия… Исхудание не является решающим фактором для данного диагноза. Определяющие факторы – потеря сил и в особенности апатия. Для достижения этой стадии достаточно и трех месяцев… Причем большее значение, как и для всех видов недоедания, имеет характер заключения, нежели его продолжительность… В какой-то момент – как правило, внезапно, – человек перестает есть и пить. Диарея продолжается и приводит к прогрессирующей дегидрогенизации, все более заметному день от дня спадению отеков и обнаружению реальной потери веса. Эта конечная стадия человека-скелета есть выражение освобождения в последний момент жизни»²³.

САНИТАРНЫЕ УСЛОВИЯ во многом способствовали ухудшению положения заключенных. И если ослабление организма в результате недоедания приводило к разрушению сопротивляемости, то отсутствие гигиены нередко способствовало заражению в местах мелких порезов и царапин.

«Наши мучения начались очень скоро», пишет Лисе Бёрсум. «Прежде всего, мы стерли себе ноги деревянными башмаками, на ногах образовались ранки, в которые проникала инфекция. Любая ссадина или царапина на пальцах кончалась воспалением… У Сулу и у меня было множество воспалений, у каждой из нас был кусочек бинта, который мы стирали каждый вечер и в мокром виде снова завязывали»²⁴.

Все очень страдали от вшей. Вот что пишет Лисе Бёрсум:

«Из-за множества блох мы не сразу осознали, что стали также и жертвами вшей. Как-то в воскресенье к нам зашла Ракель, встала в прачечной и начала проверять нас на наличие вшей. Большинство согласилось на проверку. На мне в тот день был красивый белый шерстяной свитер. В этом свитере она нашла семерых… В тот же вечер я нашла в том же свитере еще шесть штук… Постепенно поиск вшей стал для нас важнее мытья и занимал почти все свободное время… Нам, обитавшим в третьем бараке, найти вшей было нетрудно, так как у нас была лампочка. Затем к нам стали заходить соседи, и каждый вечер у нас собиралось небольшое общество искателей вшей. Пока мы ели, вокруг нас сидели раздетые догола женщины и обыскивали свою одежду… А еще нам досаждала сильная чесотка, которая появлялась у всех рано или поздно… Болячки были общими. Начинались абсцессы. У Ингрид и Мари постоянно возникали большие нарывы. Мы даже думали, что это зараза, потому что они спали в одной постели. У Астрид вскоре появились ужасные раны на ногах…»²⁵.

В датском исследовании о тех же болячках написано следующее:

«Отсутствие гигиены и частые травмы приводили к многочисленным кожным инфекциям, прежде всего на месте укусов паразитов, ранок от плохой обуви и инфекционным нагноениям. Так, в лагере Хусум из тысячи содержащихся там заключенных в ноябре 1944 г. не менее 470 „лечились“ от различных ран, причем у 242 из них были абсцессы или флегмоны (гнойные нарывы)… Флегмоны в значительной степени способствовали повышению смертности в концлагерях. Они редко вызывали температуру или метастазы, затрагивали в основном нижние конечности, распространяясь от ран на подошве вверх по отечной ткани, и часто охватывали всю ногу. При разрезе вытекало несколько литров отечной жидкости. Половина больных, выживших после флегмоны, одновременно имели также и ярко выраженные отеки»²⁶.

Встречался и ряд других инфекционных заболеваний. Так, 13 % заключенных датчан заболели желтухой, и у многих была скарлатина. Эпидемии сыпного тифа унесли жизни огромного количества заключенных. Из 60 тысяч заключенных лагеря Дахау в период с января по март 1945 г. умерло 11 300. Как следует из датского исследования, 75 % из них умерло от сыпного тифа²⁷.

ТЕМПЕРАТУРНЫЕ УСЛОВИЯ. Этот фактор зависел от места расположения лагеря. В некоторых местах жара и недостаток воды в значительной степени усиливали страдания заключенных. В других местах наибольшую опасность представляли холод и заморозки. Тысячи заключенных замерзли насмерть во время многочисленных перевозок.

ЖЕСТОКОЕ ОБРАЩЕНИЕ. В качестве иллюстрации приведем отрывок из дневника Одда Нансена, датированный 12.2.1945 г.:

«Но самое страшное было то, что беспрестанно на них обрушивались удары резиновых дубинок. Молодые парни SAW²⁸ колотили их изо всех сил. Кровоточили лицо, руки, ноги. Большинство заключенных были босые, одеты в отрепья, а сквозь дыры в одежде просвечивали тяжелые раны от ударов… Жертвы побоев валились на землю десятками, однако нацистских молодчиков это лишь вдохновляло, и они продолжали колотить лежачих и пинать их ногами. У заключенных кровь лилась изо рта, из ран и ушей»²⁹.

Психическое воздействие

Арест и пребывание в концлагере воздействовали и на психику заключенных. Для наших целей упомянем и проанализируем лишь наиболее «видные» и «заметные» изменения. Анализ проведем с нескольких точек зрения. Мы посмотрим, как заключенные реагировали на различной степени тяжести истязания и экстремальные ситуации, рассмотрим отдельные психические изменения, которые были характерны, по-видимому, для большинства узников концлагерей, а также попытаемся проследить, как реагировали на события заключенные из разных мест и с различной биографией. В самом конце рассмотрим психическое воздействие на человека в стадии человека-скелета. Все эти процессы, разумеется, тесно связаны, и материал разделяется нами на различные категории лишь с целью анализа.

Трагедия и обыденность

Бруно Беттельгейм отмечает и основательно исследует одно своеобразное различие в реакции заключенных на различные степени издевательств или экстремальные ситуации. Создается впечатление, что заключенные гораздо больше возмущались и даже приходили в ярость от довольно незначительных оскорблений, чем от серьезных истязаний и совершенно экстремальных ситуаций, как например, массовые казни. Охранник, давший оплеуху заключенному, ударивший или обругавший его, вызывал большую ненависть, чем охранник, нанесший ему тяжелую рану, подчеркивает Беттельгейм. Об этом свидетельствуют также и сны:

«У многих агрессия против гестаповцев находит свое выражение в снах, когда заключенный во сне мстит им. Интересно отметить, что причиной мести заключенного – если оказывалось возможным найти определенную причину, – чаще всего было какое-то маленькое издевательство и никогда не чрезвычайное переживание. Автор записей… с удивлением обнаружил, что наиболее шокирующий опыт не попал в сны. Он спрашивал многих заключенных, не снился ли им транспорт, и не оказалось ни одного, кому это приснилось. Отдельные гестаповцы, совершившие незначительные прегрешения, вызывали гораздо более глубокую и сильную агрессию, чем те из них, кто проявил особую жестокость»³⁰.

Причина такой различной реакции на трагичные и обычные события заключается, по мнению Беттельгейма, в следующем: События, которые могли бы вписаться в нормальный опыт заключенных, то есть в их прежний жизненный опыт, вызывали обычную, вполне нормальную реакцию. На эти события они реагировали так же, как бы сделали это в своей жизни на свободе. Когда же событие полностью выходило за рамки их прежнего жизненного опыта, то есть было не только более оскорбительным, а чем-то совершенно новым и немыслимым, то заключенные реагировали по-иному.

Нам нет необходимости размышлять о том, правильно ли Беттельгейм объясняет причину различной реакции. Для нас важно само указание на различия в реакции, а верно ли его объяснение, не имеет значения. Следует отметить, что, согласно Беттельгейму, после длительного пребывания в концлагере разница в реакции исчезала.

Инфантильность

Долговременное пребывание в концентрационном лагере вызывало, очевидно, у очень многих заключенных регрессию к более инфантильному поведению. Здесь Бруно Беттельгейм использует тот же самый принцип для объяснения, как и выше – с заключенными обходились как с детьми, и поэтому они возвращались к инфантильной реакции. Однако и здесь важно изложить само наблюдение:

«Уже указывалось на то, что даже во время транспорта заключенных мучали так же, как жестокий и деспотичный отец мог бы мучить беспомощного ребенка. Следует также добавить, что заключенных подвергали унижению с помощью методов, характерных для ситуаций с детьми. Зачастую им ничего больше не оставалось, как наделать в штаны. В лагере процесс испражнения и мочеиспускания строго регулировался. Этот процесс был одним из важнейших событий и довольно подробно дискутировался. Если кому-то из заключенных надо было в туалет в течение дня, они должны были спрашивать разрешения охранника. Создавалось впечатление, что обучение правилам туалетной гигиены повторяется еще раз. Видимо, охранники забавлялись и упивались своей властью давать или не давать разрешение на посещение уборной… Заключенные жили, как дети, в моментальном настоящем. Они как бы не ощущали хода времени и не были в состоянии планировать свое будущее. Они не могли отказаться от моментального удовлетворения потребностей, чтобы получить более сильное удовлетворение позднее. Они были не в состоянии устанавливать продолжительные отношения. Дружба возникала так же быстро, как и исчезала. Подобно подросткам, заключенные дрались друг с другом, говорили, что больше не хотят видеть друг друга или разговаривать друг с другом, а через минуту вновь были закадычными друзьями. Они хвастались, рассказывали истории о своих достижениях в прежней жизни, о том, как им удалось обмануть начальников или охранников, или как они прогуливали работу. Подобно детям, они нисколько не стыдились, когда оказывалось, что они соврали о своих подвигах»³¹.

Бруно Беттельгейм пишет также, в чем он видит связь между этим пунктом и различной реакцией на «пустяки, обыденность и трагедии»:

«… Создается впечатление, что когда заключенного ругали, били и изводили „как ребенка“, а он, подобно ребенку, не был в состоянии защищаться, то данная ситуация способствовала пробуждению у него образцов поведения и психологических механизмов, характерных для ребенка. Подобно ребенку, он был не в состоянии связать обращение, которому подвергался, с гестапо в целом и ненавидел отдельных гестаповцев. Он кричал „уж я ему покажу“, хотя сам прекрасно знал, что это невозможно. Он не мог выработать объективной оценки, которая позволила бы ему рассматривать свои страдания как незначительные по сравнению с другими переживаниями»³².

В статье «Some aspect of concentration camp psychology» («Некоторые аспекты психологии заключенных концлагеря») Пол Фридман отмечает, что инфантильная зависимость оставалась характерной чертой заключенных в течение долгого времени после их освобождения³³. Лисе Бёрсум также затрагивает эту тему:

«Все это действовало на нас подобным образом. Все люди, весь шум и крик, передергивания плечами и отрывистые движения. Когда мы вышли из бани, то почувствовали себя как бы голыми и беззащитными. Я не знаю, было ли это ощущение у остальных, но я чувствовала себя неуверенно, как будто снова стала школьницей, глупой, некрасивой и несчастной. Все надо мной смеялись и издевались, а я попадалась на удочку. Как будто вся уверенность, которой я добилась в течение всей жизни, вдруг исчезла, и я осталась стоять ненакрашенной и раздетой. Одежду у меня отобрали, надели униформу с нашитым номером. Куда-то пропали мои знания немецкого языка, и я не могла связать и двух слов. Когда меня спрашивали, я не могла дать ясный ответ. Возможно, то была реакция на содержание в битком набитой камере. У меня будто крыша поехала, и я побила все рекорды, теряя самые важные вещи – зубную щетку, мыло, мочалку и полотенце. Впрочем, другие тоже на это жаловались»³⁴.

Следующий пассаж из статьи Бруно Беттельгейма подтверждает предположение о том, что подобная регрессия не была единичным случаем, а поразила многих. Вот что он пишет:

«Автор выдвигает мнение о том, – частично основанное на самонаблюдении, частично на беседах с некоторыми другими узниками, осознавшими, что с ними происходит, – что подобная регрессия не могла бы произойти, если бы она не поразила всех узников. Заключенные не посвящали друг друга в свои грёзы и мечтания или семейные дела, просто одни заключенные утверждались как группа, противостоящая другой группе – людей, протестовавших против отклонения от нормального поведения взрослого человека. Тех, кто не хотел впадать в инфантильную зависимость от охранников, обвиняли в том, что они есть угроза общей безопасности. Это обвинение не было беспочвенным, ибо за непослушание отдельных членов гестапо наказывало обычно всю группу. Поэтому регрессия к инфантильному поведению была неизбежна и более вероятна, чем другие типы поведения, навязываемые заключенным жизненными условиями лагеря»³⁵.

Психоаналитик Эдит Якобсон утверждает то же самое:

«Внезапно и совершенно неожиданно человек воспринимает самого себя всеми покинутым, он чувствует себя маленьким беспомощным ребенком, который цепляется за остатки своего Я, чтобы бежать от угрожающих примитивных реакций. Неизбежно происходит частичная или более обширная регрессия к ранней инфантильной стадии развития. Генитальная организация рушится, и у всех заключенных в первые дни содержания в тюрьме происходит прорыв анального или особенно орального импульсов… Унизительное обращение, тот факт, что у тебя отобрали все твои личные вещи, особенно очки, усиливает ощущение страха и ускоряет регрессивные процессы… В первый день заключения некоторые женщины беспрестанно плакали по своим матерям, другие взывали к своим покинутым детям, зачастую явно не осознавая трансформацию собственного инфантильного желания получить защиту…»³⁶.

Как считает Якобсон, охранники способствовали обострению такого развития:

«Об этой женщине-капитане были наслышаны во всех тюрьмах, она прослыла маньячкой и садисткой с дурацким стремлением все время разговаривать. Она отличалась двойственным отношением к заключенным. Своим тираническим поведением она доводила их до отчаяния, и в то же время относилась к ним как к „детям, забота о которых на нее возложена“. Она постоянно заступалась за них, как будто думала, что они подвергаются несправедливому обращению со стороны других. Ее отношение к заключенным напоминало отношение матери-тирана, стремившейся доминировать над детьми, и эта черта за долгие годы работы стала характерной чертой ее личности»³⁷.

Некоторая регрессия к инфантильности наблюдалась, по-видимому, даже у заключенных, живущих в относительно благополучных материальных условиях. Так, Одд Нансен, находившийся в 1942 г. в лагере в Северной Норвегии в сравнительно хороших материальных условиях, писал в своем дневнике следующее:

«… Некоторые недовольны порученной им работой: они смотрят на тех, у кого работа легче, и их охватывает зависть. Иного не дано. Почему у него это есть, а у меня нет? Они совсем как малые дети. Даже те, которым уже за шестьдесят. Кто-то недоволен своей койкой – у других койки лучше, а к тому же, у других одеяла и простыни лучше.

Все жалуются старшему по бараку. Я проклинаю свою работу много раз в день. А ведь я считал себя таким терпеливым. Оказалось, что это не так. Как-то нам выделили несколько дополнительных шерстяных одеял, и мы отдали их тем, кому за пятьдесят, исходя из практических соображений. Тут же раздалось недовольное бурчание, послышались крики и вопли, посыпались оскорбления. Все это выплескивалось на старшего по бараку. А еще надо было придумывать что-то для организации досуга – игры и состязания, какие обычно устраивают для детей, когда их много и надо их чем-то занять, чтобы они ничего не натворили»³⁸.

Защитные механизмы

«Теперь нами овладел инстинкт самосохранения. Мы научились смотреть на страдания других, не реагируя. Мы спокойно ели свою еду, не обращая внимания на жадные и голодные глаза, устремленные на нас. Как-то ночью я пошла в туалет и переступила там через человека, лежащего без сознания. Я и пальцем не пошевелила, чтобы помочь. Мы до того очерствели, что на линейке спокойно смотрели на тех, кто падал навзничь. Видимо, только так можно было поддерживать себя».

Эта цитата из воспоминаний Лисе Бёрсум³⁹ наводит нас на мысль о другой стороне проблемы. Люди пытались защититься – как физически, так и морально, – и результатом стали формы реакции, совершенно необычные для жизни вне концлагеря. Надо было как-то приспосабливаться, найти Normalität des Abnormalen⁴⁰. А это выражалось двояко: человек становился апатичным, а с другой стороны, достигал высокой степени эгоизма или, во всяком случае, группового эгоизма.

Безразличие

«Концлагерь давил на души своих жертв как мельничный жернов. Как можно остаться невредимым в подобных условиях? Никто не оставался таким, как прежде. Изменение душевного состояния ни в коей мере не означало изменение соотношения ценностей добра и зла, было и то, и другое. Главным характерным признаком становилась примитивизация ощущений. Разнообразие оттенков чувств почти автоматически исчезало. Душа создавала себе защитную скорлупу, своего рода панцирь, куда больше не проникали сильные чувства. Боль, сострадание, печаль, страх, ужас, одобрение – все эти чувства в своей обычной непосредственности взорвали бы восприимчивость человеческого сердца: ужас, подстерегающий тебя везде, без труда привел бы к его остановке. Кто-то становился жестким, многие отупевали. Это был такой же процесс, как и во время войны. Варварский смех и зверский анекдот были часто ничем иным, как защитным средством для людей, души которых подвергались угрозе помрачения сознания или истерии»⁴¹.

Одд Нансен пишет на ту же тему:

«Когда мы построились, чтобы маршировать на плацу с виселицой, меня поразило, до чего мы стали бесчувственными. Вот мы стоим – более четырехсот норвежцев (наш барак) – и сейчас будем смотреть, как вешают одного из заключенных. Можно было бы предположить, что в такой момент у всех будут серьезные лица, что даже будет царить гнетущее молчание! Не тут-то было! Мы оказались в шумной толпе смеющихся мужчин и подростков, которые чертыхались, сталкиваясь в тесноте или наступая друг другу на ноги. Всеобщее оживление казалось неприличным по отношению к одному человеку, стоявшему позади и украдкой курившему, готовому через некоторое время прошествовать к виселице. Здесь даже во время самой казни не наблюдалось угнетенного настроения. „Műtzen ab“ (Шапки долой – нем.) – во время чтения приговора и перевода его на несколько языков. „Műtzen auf“ (Шапки одеть – нем.) – когда палач приступает к работе. Осужденный насмерть не достоин, чтобы товарищи почтили его смерть обнажив головы! Наконец мы можем вернуться в наш барак – к еде и нашим делишкам. И толпа равнодушно бредет обратно. Мало кого интересует, кто был повешен и за что. Сейчас важно скорей занять место за столом, чтобы поесть. Или же встретиться с кем-то, у кого договорился купить хорошую куртку или брюки…»⁴².

Пол Фридман пишет на основе своего опыта наблюдения за заключенными в концентрационном лагере на Кипре:

«Приходилось только удивляться тому, насколько поверхностными были их чувства, и это касалось всех, кто постоянно подвергался опасности, независимо от того, в концлагере или вне его. Эта поверхностность особенно ярко проступала, когда они хладнокровно пересказывали жестокие переживания, как будто речь шла о чем-то совершенно безразличном, произошедшим не с ними, а с другими. Такая модель поведения называется либо безразличием, либо „аффективной анестезией“, как окрестил ее французский психиатр Е. Минковски, и она является, несомненно, результатом сильнейшего вытеснения страха, вытеснения, которое позволило этим людям противостоять множеству ежедневных травматических переживаний» ⁴³.

Ойген Когон приводит описание проведения линейки на плацу: «Сколько мы смеялись на плацу, рассказывая анекдоты про крематорий! По характеру дыма, выходящего из трубы крематория, заключали, кого там сожгли! „Смотри, вон к небесам взметнулся иеговист!“ или „Иностранный легионер никак не может высвободиться из болота земных грехов!“, „Тебя точно так же сожгут!“ или „Ты скоро тоже пролетишь через дымовую трубу!“» – подобные шутки можно было услышать в лагере постоянно⁴⁴.

Эгоизм был еще одним защитным механизмом. Повсюду царили нужда и бедность. Все голодали и страдали. И каждый заботился о себе или, по крайней мере, о своей группе. Курт Бонди рассказывает о том, что сплоченной группе было легче выжить, приводя пример из жизни лагеря Бухенвальд. Двадцать школьников-подростков были арестованы вместе с преподавателем. К этому моменту они были сплоченной группой. С самого начала они решили, что должны, во что бы то ни стало, сохранить жизнь всех членов группы. И это им удалось. Бонди пишет, что ради этого им пришлось отказаться от особых, чрезвычайно важных для них моральных принципов. Они ясно видели свое положение, в особенности осознавали свою слабость, и это вынудило их к поведению, направленному на осуществление их цели, которая заключалась в том, чтобы все члены группы вышли из лагеря невредимыми. В школе их учили помогать людям и брать на себя ответственность. В лагере им пришлось сознательно ограничить эту ответственность. Они систематически пополняли и организовали свои ресурсы… Каждый из них имел шерстяное одеяло. Это было очень важно, так как дело было в ноябре и бараки не отапливались. Они решили, что никто не должен давать свое одеяло тем, кто не был членом их группы, хотя с помощью даже одного из своих одеял они бы конечно могли спасти жизнь нескольким старым заключенным. Однако они с радостью отдавали свое одеяло членам своей группы, если кто-то заболевал⁴⁵.

В исследовании, посвященном Миннесотскому эксперименту, приводится цитата из статьи Ф. М. Липскомба⁴⁶:

«Среди психологических аномалий особенно бросалось в глаза падение моральных устоев. Оно приводило к усилению эгоизма и было более или менее пропорционально степени недоедания. На первой стадии забота о других ограничивалась личными друзьями, затем круг сузился до родителей и детей, а под конец осталось только чувство самосохранения. Эмоциональный отклик постепенно уменьшался и половое самосознание пропадало. В конце концов, исчезло и самоуважение, и единственным интересом заключенных осталось раздобыть себе еду, пусть даже человеческое мясо. У самых голодных притуплялась чувствительность к жестокости и смерти».

Одд Нансен пишет по этому поводу следующее:

«Каждый думает о себе и старается урвать что-то себе, мало кто делится с другими. Норвежец относится к украинцу хуже, чем к собаке. Он знает, что украинец голодает, все это знают, ибо украинцы не получают посылок из дома. Однако он просто об этом не думает, а гонит этого украинца, как отгоняют назойливую муху или букашку. Больше всех попрошайничают русские и украинцы, и это понятно. Для них это вопрос жизни или смерти. Они голодны, а кто не будет унижаться, когда дело обстоит таким образом, что возможно появится шанс выжить. Норвежцы тоже так делали, когда речь шла об их жизни – до того, как они начали получать посылки. За несколько сигарет, которые норвежцы получают больше других, они могут выменять целый рацион хлеба у истосковавшегося по табаку русского или кого-нибудь другого… Некоторые не стесняются торговать объедками от селедки, которые они все равно бы выбросили, и которые подобрали бы доходяги… Неудивительно, что наш друг Альфред с горечью и определенной долей презрения говорил, что норвежцы „хуже армянских евреев“. Это слова иностранца, который в течение длительного времени ежедневно находился вместе с норвежцами и наблюдал их вблизи среди тысяч других заключенных»⁴⁷.

Ярким контрастом звучит, однако, пассаж из воспоминаний Ханса Каппелена:

«Дружба была потрясающей. Норвежцы помогали друг другу. Весной 1944 я был в очень плохом состоянии… Я буквально умирал с голоду. Мне помог друг, Эрик Клепциг. Он был по профессии каменщиком и получил работу вне лагеря. Каким-то удивительным образом он раздобывал хлеб и иногда другую еду, которую давал своим товарищам, мне в том числе. Тогда это спасло мою жизнь. Если кто-то был на грани гибели, остальные давали ему часть своей порции, и многие спаслись таким образом от неминуемой смерти»⁴⁸.

Противоречие между высказываниями Каппелена и Нансена возможно кажущееся, поскольку Нансен говорит об отношениях между норвежцами и ненорвежцами, а Каппелен – об отношениях между норвежцами. Ойген Когон указывает на некоторые светлые стороны групповой принадлежности:

«В таких группах человек снова становился человеком, снова и снова, несмотря на то, что ежедневный труд и наказания, линейка, барак и все остальное в концлагере унижало человеческое достоинство. Несмотря на полосатую одежду и стриженый затылок люди видели лица друг друга и выпрямлялись. Они видели такие же страдания, такую же гордость и у них возникала надежда… Группа была в лагере, пожалуй, лучшим и прекраснейшим феноменом»⁴⁹.

Однако тот же автор указывает на то, что группа таит в себе и определенную опасность. Это становится ясно, когда речь идет о политических группировках:

«Левые партии были единственным феноменом, который в неизменном виде перешел из социальной структуры внешнего мира в концентрационный лагерь, и таким образом, сторонники левых взглядов нашли в лагере уже известный им духовный мир, на который могли опереться. Результатом были лучшие исходные позиции, более быстрое обретение своего самосознания. Однако возникала также опасность безудержной примитивизации и слишком сильного приспособления, которое было уже не защитным механизмом, а настоящей погибелью. Получило развитие такое явление как своего рода партия узников концлагеря, которые и духовно, и материально полностью приняли лагерную жизнь, не знали иного мира и не хотели знать его. Концентрационный лагерь с его механизмом власти и эксплуатации стал их миром»⁵⁰.

Это высказывание Когона подводит нас к третьему ментальному изменению у многих «нормальных» заключенных, возникшему в результате пребывания в концлагере. Это изменение необходимо рассмотреть несколько подробнее.

Усвоение идеологии охранников

Бруно Беттельгейм пишет об этом так:

«Один заключенный достиг последней стадии приспособления к лагерю, когда изменил свою личность таким образом, что принял ценности гестапо, так что они стали его собственными… Положение заключенных было невозможным, так как в их личную жизнь постоянно вторгались то охранники, то другие узники. У них накапливалась агрессия. У новеньких эта агрессия проявлялась так же и вне лагеря. Однако постепенно заключенные усваивали для выражения своей агрессии слова, которые определенно не относились к их прежнему лексическому запасу, а, напротив, принадлежали к вокабуляру, перенятому у гестапо. От копирования устной агрессии гестаповцев оставался один шаг до копирования их физической агрессии, однако на прохождение последнего шага требовалось несколько лет. Случалось, что именно старые лагерники, которым поручали надзирать за другими, вели себя хуже гестаповцев. Это происходило в отдельных случаях потому, что они таким образом пытались втереться в доверие гестапо, а чаще потому, что считали это нормальным отношением к заключенным в лагере»⁵¹.

Беттельгейм продолжает, утверждая, что практически все заключенные, пробывшие в лагере длительное время, усвоили отношение гестапо к так называемым «unfit prisoners» (непригодные заключенные – англ.), иными словами, к новым узникам, людям неуклюжим и беспомощным. Эти узники становились проблемой для лагерных ветеранов. Их жалобы ухудшали положение в бараке и мешали им приспособиться. Плохое поведение во время работы подвергало опасности всю группу. Слабые обычно быстро умирали, если не становились доносчиками. Предателей уничтожали, как только обнаруживали, их пытали и медленно убивали, причем методы были переняты у гестапо. Как пишет Беттельгейм, ветераны пытались также раздобыть отдельные части униформы охранников и использовать их для украшения. Если это не удавалось, они пробовали сшить себе похожую униформу, хотя их за это и наказывали. Подражание целям и ценностям охранников проявлялось также и иным образом:

«То удовлетворение, которое чувствовали некоторые лагерные ветераны, когда стояли по стойке смирно на утренней и вечерней линейке, можно объяснить лишь тем фактом, что они полностью восприняли ценности гестапо как свои собственные. Заключенные хвастались, что они такие же крутые, как гестаповцы. Подобная идентификация со злодеями заходила настолько далеко, что они перенимали у гестаповцев и их привычные занятия в свободное время. Так, охранники часто развлекались игрой, которая заключалась в том, чтобы выяснить, кто может дольше всего терпеть побои, не жалуясь. Лагерные ветераны копировали их жестокую игру, а ведь их самих били так часто и долго, что, казалось бы, нет нужды еще раз проживать эту ситуацию в виде игры»⁵².

Одд Нансен:

«Вряд ли найдется много норвежцев, которые в тот или иной момент не были бы готовы наброситься на евреев по лучшим немецким рецептам. Ругать их за обман, мошенничество, жадность, эгоизм и все остальные качества, которыми любят награждать евреев. Им даже в голову не пришло бы, что они сами не лучше – такие же жадные и эгоцентричные, и что они пали очень низко. Как будто они переняли и сознание немецкой высшей расы – мы германцы. Один норвежец даже сказал мне как-то раз, когда мы говорили о конце войны и о том, что будет, когда мы вернемся в Норвегию. „О нас, о германцах позаботятся в первую очередь“. Я согласился с ним, и он счел это вполне разумным. Вот как яд медленно просачивается в мозги. Имя этому яду – немецкий менталитет, и если мы от него не освободимся, то многие из нас станут такими»⁵³.

Лагерный актив

Как уже указывалось ранее, в лагерях повсеместно существовало сильное внутреннее самоуправление, наделенное определенной властью. Идеология охранников оказывалась особенно заразительной для людей, составляющих лагерный актив. Ойген Когон пишет об этом следующее:

«Blockältester (старший по бараку) и Stubendienst (дневальный), которые нередко были людьми ущербными, часто злоупотребляли своей властью. Они, правда, подвергались нажиму со стороны СС, но многие из них еще не созрели, чтобы противостоять соблазну коррупции и тирании по отношению к своим сотоварищам, будь-то красные, зеленые, черные или иные. Даже в еврейском бараке нередко имели место такие печальные обстоятельства. Психологически это можно так или иначе объяснить, если знать человеческую природу и понимать, каково это, когда сотни различных подневольных людей годами живут в тесном помещении в невыносимых условиях. Впрочем, ответственность за эти нечеловеческие условия также несет национал-социалистическая система.

Лишь в самых необходимых случаях СС назначали на должность капо54 специалистов. Обычно это были – особенно в первые годы – крепкие парни, бывшие штурмовики, иностранные легионеры и уголовники, которые знали, как применять кнут, ибо неоднократно ощутили его на собственной шкуре благодаря СС. В некоторых подразделениях, в особенности, занятых на строительстве, в шахтах или на канализационных работах, у обычного заключенного не оставалось иного средства выжить, кроме как дать взятку»⁵⁵. К счастью, многие лагерные ветераны были выше этого, – добавляет Когон.

Бенедикт Каутский отмечает то же самое и пишет следующее: «Для постороннего человека совершенно непонятно, как заключенные могли так вести себя по отношению друг к другу. СС систематически использовали преступные инстинкты заключенных-уголовников в качестве средства в своей работе по уничтожению. Предоставляя наихудшим экземплярам среди заключенных – уголовным и асоциальным элементам, – и отчасти политическим, вернее так называемым „политическим“, – различные материальные и социальные преимущества, они заставляли их принимать участие в управлении бараками в качестве „старшего по бараку“, „дневального“ или бригадира. Бригадиров по примеру итальянских дорожно-строительных колонн называли „капо“. СС стремились противопоставить „капо“ остальным узникам. Когда это удавалось, то страх потерять все преимущества, стремление самоутвердиться и нечистая совесть автоматически расширяли пропасть между заключенными. „Социальные“ противоречия в лагере по остроте сравнимы с жестокостью преступлений, совершаемых заключенными в отношении друг друга. Лагерь, который сегодня рассматривается как ад для всех заключенных, давал многим из них возможность жить гораздо лучше, чем они могли бы мечтать, будучи свободными»⁵⁶.

Одд Нансен и Тим Греве также касаются этой темы:

«Самым главным человеком в лагере был Lagerälteste (lägeräldsta, lägerålderman) – староста, которого назначали СС. Когда число заключенных увеличивалось, в некоторых лагерях приходилось назначать нескольких старост. Это были важнейшие люди для заключенных, подчиненные напрямую СС. В случае, если на эти посты назначали людей, не понимавших, как использовать любую предоставившуюся возможность на благо заключенным, дело могло обернуться катастрофой. Однако, к сожалению, довольно часто старосты добровольно становились палачами. У заключенных, как и у SS-Rapportfűhrer (СС-раппортфюрера – нем.), была своя Schreibstube (канцелярия, нем.). Из нее осуществлялось все внутреннее управление, что естественно имело для заключенных очень большое значение. Персонал канцелярии на протяжении нескольких лет спасал жизни тысячам узников благодаря нелегальной работе – подделывал списки фамилий, способствовал исчезновению приказов о наказании, когда они касались тех, кто не смог бы их выдержать, и так далее.

На рабочих местах так называемые капо определяли, в конечном счете, темп работы. Им подчинялись несколько бригадиров, и все вместе они фактически распоряжались жизнью и здоровьем на рабочих местах.

В связи с характером системы коррупция и мошенничество процветали среди лагерного актива, однако следует признать, что быть связующим звеном между заключенными и охранниками было трудной задачей. Те, кто входил в лагерный актив, должны были защищать заключенных, не обижая в то же время „расу господ“. Случалось, что они в некоторых отношениях оказывались на побегушках у преступников, возможно, чтобы достичь преимуществ, которые они считали важными. Они балансировали по висячему канату – с риском для жизни. Есть какая-то убийственная ирония в том факте, что заключенные сами несли большую часть ответственности за поддержание ужасных условий в лагере. Немцы правильно рассчитали, что если условия существования будут достаточно мучительными и смертельно опасными, всегда найдется кто-то, кто для достижения личных преимуществ начнет прислуживать угнетателям. Особое жестокосердие проявляли члены актива из бывших уголовников.

Согласно большинству описаний лагерной жизни значительную роль в ней играли капо и Vorarbeiter (бригадир – нем.). Имеется множество примеров того, что эти бригадиры – из среды самих заключенных – не отставали от эсэсовцев по жестокости, и у многих на совести жизни огромного числа заключенных. В то же время, не следует забывать о том, что встречались и такие, кто завоевывал уважение, как начальников, так и подчиненных благодаря своей прямолинейной и принципиальной позиции, честности и пониманию»⁵⁷.

Ханс Каппелен пишет следующее:

«Как-то раз приказали явиться всем цыганам, и их всех увели. Их было много, однако насколько я помню, обратно вернулся только один из них, а он был жестоким капо. Его жестокость по отношению к таким же заключенным, как и он, спасла ему жизнь – на этот раз. Однако большинство капо не ушли от своей судьбы – рано или поздно они попадали в транспорт заключенных и тогда их убивали. Так случилось и с этим цыганом.

Когда нас переводили из одного лагеря в другой, то в новом лагере обычно уже ожидали прибытия жестоких капо. Несмотря на все старания СС, слухи о капо распространялись, и если капо удавалось пережить транспорт, то его сразу отправляли к праотцам в новом лагере. Эсэсовцы это конечно понимали, но я полагаю, что они рассуждали следующим образом: если он так слаб, что не может защититься от своих подчиненных, то это самый практичный способ от него избавиться. Не следует забывать, что капо нередко знали об эсэсовцах несколько больше, чем те считали нужным»⁵⁸.

В другом месте Каппелен приводит описание деятельности капо:

«Условия гигиены были совершенно невозможными. Нельзя было раздеться и помыться. Все страдали от жажды. Попасть в туалет также было проблемой – только две дырки на четыре тысячи человек. Была постоянная очередь, и здесь капо также проявляли свою власть. Использование воды было запрещено. В первые дни нам раздали немного хлеба с маргарином. Однако большинство из нас не смогли съесть свои бутерброды – они не жевались. Жажда становилась все сильнее. Капо не замедлили воспользоваться случаем и стали разносить кружки с водой в обмен на пайку хлеба. За половину пайки хлеба давали полкружки воды. Это они называли „организацией“. Так капо получали дополнительные порции хлеба для себя и своих друзей. Ведь им тоже полагалась всего одна пайка»⁵⁹.

Лисе Бёрсум пишет следующее:

«Нашу Stubenälteste (дневальную, нем.) звали Ханси. Она была австрийкой и работала в концлагере очень давно. За это время она очень ожесточилась. Она была мощная женщина, и мы ужасно боялись ее на линейке и в бараке. Она постоянно тиранила нас вместе со своими помощниками. У нее был очень громкий голос, и она постоянно орала. Она научилась бить заключенных и колотила всех, кто ее не слушался. Собственно говоря, она постоянно кого-то колотила… Иногда она держала речи перед новичками – становилась на табуретку, рассказывала историю лагеря, о том, как лагерные ветераны строили бараки и дома для эсэсовцев, прокладывали улицы, как они своими руками возводили кирпичную кладку. Им тогда даже спину не давали выпрямить, ибо на них сыпались удары палками. Они голодали, мерзли и страдали. Она говорила, что теперь в лагере все выглядит красиво, и нам следует вести себя примерно и слушаться. Ханси казалась нам совершенно невыносимой, однако она была типичным представителем лагерного актива. Таких, как Ханси, в лагере было немало. Позднее у нас была дневальная по имени Релли, которая рассказала нам, что познакомилась с Ханси в тюрьме и полюбила ее за то, что Ханси часто рисковала своей жизнью ради других»⁶⁰.

Последнее, наверняка, правда, ибо похожие описания можно найти во многих воспоминаниях бывших заключенных. Некоторым членам лагерного актива удавалось устоять и не воспринять идеологию охранников, но многие сдавались, когда условия становились тяжелыми. Сопротивляемость идеологии охранников находилась, по всей видимости, в довольно сильной зависимости от прошлой жизни заключенных. Особенно важны были две вещи – во-первых, социальное происхождение и, во-вторых, степень политического сознания. Что касается немцев в концентрационных лагерях, то особенно подверженной была та часть среднего класса, которая не обладала политическим сознанием или обладала им в очень незначительной степени. Мы упоминаем здесь это для создания полноты картины, хотя строго говоря, такие наблюдения не входят в поставленную нами задачу – обрисовать ощутимое воздействие концлагеря на заключенных.

Человек-скелет

Перед нами конечный продукт, речь больше уже не идет о регрессии, об эгоизме или восприятии идеологии охранников. Речь идет о человеке на грани между жизнью и смертью, и как он себя ведет в такой ситуации. В данном случае уже нет различия между придирчивым анализом и осторожными формулировками.

Профессор Герберт А. Блох излагает свою беседу с хорошо образованной англичанкой. В своей прежней жизни она была известна щедростью и гуманитарными интересами. Вот что она рассказывает о пребывании в концентрационном лагере:

«Я решила, что должна выжить любой ценой, и больше ничего не играло для меня никакой роли. Чтобы выжить, я могла украсть у мужа и у ребенка, у родителей и друзей. С тихим и диким рычанием я приучила себя каждый день использовать все мои силы, каждое волокно моего тела, чтобы делать то, что способствует достижению моей цели. Каждый день я ставила перед собой новую цель или продолжала осуществление вчерашней цели. Цели эти были – украсть свитер или подраться из-за одеяла, украсть набор нижнего белья, который я страстно хотела заполучить, или лишнюю булочку к супу. Я все время ставила перед собой какую-то цель, чтобы выжить. Я держалась поближе к тем, кто был сильно истощен и слишком слаб, чтобы съесть свой жалкий паек эрзац-кофе или супа. Вместо того, чтобы уговорить их поесть ради сохранения сил, я спешно отбирала у них еду и заглатывала ее, если они только делали малейший намек на то, что для них это слишком большое усилие. Я считала, что день прошел даром, и огорчалась, если мне не удавалось сделать что-либо для осуществления моего безумного желания остаться в живых. Таким образом, мне удалось выжить, и для меня цель жизни состояла как раз в том, чтобы найти средства для этого»⁶¹.

Ойген Когон приводит еще один пример того, до чего может довести человека очень сильный голод. Речь идет о лагере, в котором продовольственное снабжение было совершенно недостаточным:

«Возникшая во время раздачи пищи привычка поведения показывает, какие варварские методы вызывали условия лагеря: если в палатке кто-то умирал, то это скрывалось. Двое других брали его под руки, взваливали на спину и тащили к раздаче хлеба. Там „помощники“ получали пайку умершего. А труп бросали на плацу»⁶².

Одд Нансен сделал 1 ноября 1943 г. следующую запись:

«Ну и зрелище это было бы для наших близких – видеть, как мы „обедаем на природе“,… с чавканьем хлебая ужасные щи, такие мы дома вряд ли бы дали и скотине. Нас плотным кольцом окружают голодные русские и украинцы, доходяги, и выпрашивают у нас картофельную кожуру и, если повезет, окурок. Жадными голодными глазами следят они за каждым нашим движением, потом будто затягиваются с нами каждым нелегально добытым окурком. Они как мухи, их не отгонишь, они снова тут как тут, – всегда начеку, высматривают, не перепадет ли им что от нашего роскошного обеда. Бедолаги! Иногда они пытаются обменять мундштук на кусочек или потроха селедки, на табак, хлеб или картошку. Русские доходяги обнаружили, что с нами выгодно иметь дело. С нашего стола падает столько объедков, что они как верные псы ложатся у наших ног и смотрят в оба. Если мы чистим картошку, то они подкладывают бумажку, чтобы собрать кожуру… Ничто не должно пропасть. Нехорошо так говорить, но они прямо как звери. И привыкаешь так на них и смотреть. Иногда они ругаются из-за объедков или дерутся за них – как собаки. Они рычат, шипят и скалят зубы, и виляют всем телом, чтобы получить от нас еще что-нибудь – как животные»⁶³.

В августе 1942 г. Нансен наблюдал, что такие вещи случались и с норвежцами, так, например, во время транспорта в Северную Норвегию:

«… Тем временем на передней палубе происходило удивительное представление. Несколько заключенных бегали друг за другом или стояли с протянутыми руками, хватая то, что им кидали. Несколько немцев бросали им кусочки испорченной колбасы и страшно веселились. В своем диком желании получить еду любой ценой – еду! – достопочтенные норвежцы забыли о своем достоинстве. Они вели себя как морские львы в цирке. Потребности желудка полностью лишили их рассудка – они не только принимали это жалкое подаяние, они дрались за него как дикие звери, а немцы стояли и смеялись до упаду, держась за свои животы – животы, набитые едой»⁶⁴.

Х. У. Свердруп Тюгесон-мл. в «Книге о Грини» вспоминает о лагере Хафт:

«В лагере Хафт голод в некоторые периоды представлял собой серьезную проблему. Новички в первый месяц еще держались, пока позволяли физические резервы тела, однако потом им приходилось тяжко. Наступал полный упадок сил, и они испытывали страстное желание поесть, которое порой настолько снижало умственные способности, что все мысли вертелись только вокруг еды. Еще хуже становилось от того, что у нас не было работы и обязанностей. В такие периоды многие боялись потерять человеческое достоинство. Как звери мы завидовали всем и каждому»⁶⁵.

Бенедикт Каутский пишет:

«Достигая крайних границ человеческого существования, человек опускался до животного уровня и даже ниже. Все сдерживающие центры исчезали. Утверждается даже, что в это время были случаи каннибализма. Я не верю, что это доказано в отношении нас, однако это кажется возможным, и это достаточно характерно»⁶⁶.

Или в другом месте:

«С этих пор оставался лишь животный инстинкт самосохранения. Стать ли заключенному вором или нет зависело скорее от его физического состояния, нежели от морального. Обычно на это хватало энергии у наименее безразличных. Самые ослабевшие погибали, медленно угасали, умирали буквально на дороге или же их отправляли на тот свет другие. Нацистская мораль господствующей расы праздновала свою победу. „Моя польза важнее твоей пользы“ – так звучал несколько измененный девиз нацистов. Проявилась доля садизма, дремлющая в каждом человеке. К этому добавилась общечеловеческая черта быстро забывать свои страдания. Видный лагерный ветеран забывал о том, что он, будучи новичком, пережил то же самое, что теперь переживали заключенные, находящиеся сейчас в его власти, а если он не забывал этого, то ему казалось справедливым, что и они должны нести свой крест. А то, что он теперь стоит над ними, он воспринимал как свою заслугу. Почему другие не стараются возвыситься? Тот факт, что у иностранцев или евреев нет на это никаких шансов, он, казалось, не замечал.

Однако понять чужой менталитет ему мешал, прежде всего, его сытый желудок. „Сытый голодного не разумеет“, поговаривал один из моих еврейских товарищей, и он, разумеется, был прав… Существовала непреодолимая пропасть между вечно голодными заключенными низшего звена, доходягами, которые едва волочили свои усталые и опухшие ноги и которым любое физическое напряжение давалось с трудом, и сытыми узниками „среднего звена“ или „знатью“. Эти люди просто-напросто не могли осознать, что определенные психические качества в очень сильной степени объяснялись физиологическими причинами, они видели лень и злобу там, где должны были видеть голод и усталость, и у них всегда наготове были обобщения типа „евреи“ или „русские“…

Каждый безжалостно защищал собственные интересы, используя свои возможности. Многие образованные люди многое увидели в лагере и многому научились. Они больше узнали, стали умнее, но лучше никто не стал. Жизнь в лагере была слишком суровой»⁶⁷.

М. Ниремберски обобщает обычную реакцию на лагерные трудности, например, в лагере Бельзен, следующим образом:

«Было заметно, что все пациенты обнаруживали ослабление или полное отсутствие социальной приспособляемости, они утратили стадное чувство, и каждый жил целиком и полностью для себя. Даже семейные узы потеряли почти всякое значение. Освобождение из лагеря улучшило их состояние. Характерной чертой заключенных было безразличие или отсутствие ответственности по отношению к смерти, жестокости, унижениям. Моральные ценности заметно ослабели. Считалось нормальным красть у немцев и друг у друга, лгать тоже было будничным занятием. Обычными качествами стали жадность и страсть делать запасы еды, даже если ее было достаточно (после освобождения). Короче говоря, налицо было полное отсутствие личных и моральных норм в борьбе за существование. Апатия по отношению к событиям в лагере, у некоторых – страх за будущее цивилизации, у других апатия ко всему. Постоянный страх и подозрения, которые усиливались с годами, – воспоминания о внешнем мире становилась слабее и постепенно исчезали из внутреннего сознания. Все это ограничивало инициативу и объяснялось жизненными условиями в лагере и почти невероятной концентрацией интереса и внимания к еде.

Физические привычки – их уровень соответствовал самым низким лагерным меркам…»⁶⁸.

В другом месте он пишет:

«Инстинкт самосохранения определял все взгляды и точки зрения заключенных, за исключением малых детей, с которыми в лагере Бельзен обращались более или менее прилично. Я понял это из историй, рассказанных теми, кто давал интервью. Даже материнский инстинкт мог полностью исчезнуть, в некоторых случаях матери предпочитали посылать своих детей на смерть, а сами не шли с ними… Человеку, впервые посетившему такой концентрационный лагерь, как Бельзен, было бы трудно понять, как люди могли так страдать и так низко пасть, что выглядели не людьми, а какими-то низшими существами. Он подумал бы, что эти люди больны и душой, и телом, и он спросил бы…»⁶⁹.

В приложении Ниремберски приводит в качестве примеров краткие резюме двадцати различных случаев. Один из примеров – 31-летний поляк, о котором Ниремберски говорит следующее:

«Недостаток еды и хроническое недоедание вызвали апатию и депрессию. Психомоторное торможение было очень характерно: исчезли страх перед смертью (смотри раздел под названием „Трагедии и обыденность“), чувство стыда и чувство ответственности перед другими людьми. Поляк чувствовал себя униженным – „он был политическим заключенным, а с ним обходились как с преступником!“ У заключенных сохранился лишь один-единственный интерес – интерес к еде. Они были постоянно голодны, и в последние годы существования лагерей наблюдались случаи каннибализма.

У заключенных была одна главная забота, одна идея фикс – как раздобыть (украсть) еду. Больше ничего не имело для них значения»⁷⁰.

Исследование Ниремберского было предпринято после освобождения. Совершенно очевидно, что он использует специальную терминологию, к которой мы должны относиться так же, как к терминологии Бруно Беттельгейма. Учитывая эти два обстоятельства, наблюдения Ниремберского могут быть гармонично приобщены к другим наблюдениям, которые мы использовали.

Профессор Давид П. Бодер пишет следующее во вступлении к сборнику интервью с бывшими узниками концлагерей, записанному на магнитофонную пленку:

«Многие личные документы, собранные здесь, дают именно такую картину обратного развития – постепенное съёживание человека до таких размеров, чтобы он вместился в концентрационный лагерь уничтожения. Для описания этого процесса я должен был придумать новое слово – противоположность аккультурации, ибо то, с чем я имею дело – это декультурация личности в массовом масштабе, причем акция эта запланированная и не знающая себе равных»⁷¹.

Имеет смысл закончить описание доходяги, приведя небольшой отрывок из датского исследования феномена истощения.

«У многих развивалось – зачастую еще до соматической редукции – невольное чувственное безразличие, вначале осознанное и неприятное, а затем чисто импульсивное, и лишь у немногих как целенаправленный цинизм. Обычные „сдерживающие центры“ цивилизованного человека быстро исчезали, и проступали черты инстинкта самосохранения. Социальное приспособление не действовало…

Главной ментальной чертой изголодавшегося человека было безразличие. Объективные проявления начинающейся апатии были единообразны и в своем развитии первыми признаками общего упадка. Они появлялись, как правило, до соматических симптомов доходяги, но предвещали наступление этой стадии. Заключенный капитулировал перед всякими усилиями, хотя осознавал их значение для собственного здоровья. Он переставал умываться, ходить за своим пайком, не обращался к врачу при появлении абсцессов, пил воду без удержу, несмотря на предостережения, не пытался согреться с помощью движения, возможно, даже не вставал ночью, чтобы испражниться. Эти предапатичные формы выражения прогрессировали равномерно в течение недель или месяцев, пока не достигали такой степени, которая характеризует конечную стадию истощения при этих условиях, именуемую „доходяга“, психопатологическая картина которого характеризуется, прежде всего, ярко выраженным снижением и торможением умственных процессов вообще, а также чисто внешней кинетической активности. Рефлекторные реминисценции инстинкта самосохранения сохраняются вплоть до конечной стадии, однако носят случайный и нецеленаправленный характер.

Характер и развитие описанного психического синдрома одинаковы у всех изголодавшихся узников концлагерей. Этот синдром следует считать психическим проявлением общего синдрома голода и выражением функциональных и морфологических изменений мозга наравне с общим упадком жизненных сил организма»⁷².

Контроль результатов исследования с помощью одного эксперимента

Источники и результаты изложенного выше материала имеют множество слабых сторон. Мы можем проконтролировать их в некоторой степени при помощи сравнения со знаменитым Миннесотским экспериментом⁷³. В лабораторию физиологической гигиены в Миннесоте поместили группу людей в 36 человек, отказавшихся нести военную службу, и подвергли их шестимесячному недоеданию. 32 человека из них прошли эксперимент до конца. Вначале в течение контрольного периода в три месяца группа жила в лаборатории, где все ее члены группы подверглись различным исследованиям и измерениям. После этого их в течение шести месяцев подвергли постепенному голоданию. В следующие три месяца они пережили реабилитационный период – также в лаборатории с ограничениями. 12 человек были оставлены в лаборатории еще на два месяца – без ограничений. Еще через 8 и 12 месяцев более половины испытуемых снова прошли исследования. Их средний возраст составлял 25 лет – от 20 до 33-х, рост – 178, 8 см, средний вес – 69,39 кг – от 62,0 до 83,6 кг. Уровень умственного развития группы был очень высоким – примерно как у выпускников факультета статистики в Колумбийском университете в Нью-Йорке, – и намного превосходил средний уровень призывников. Личные тесты показали, что группа находится на нормальном уровне.

Физическая активность, тренировки и исследования занимали у каждого члена группы 48 часов в неделю. Воскресенье и свободное время они проводили обычным образом. Начиная с 10-й недели голодания, никто не мог покинуть лабораторию без сопровождающего, который следил за тем, чтобы участники эксперимента не впали в соблазн купить себе еду.

Потеря в весе составляла в среднем 24 % с вариациями от 19 до 28 %, в зависимости от первоначального уровня до начала исследований. Диета представляла собой в контрольный период обычную американскую еду. В период голодания – в основном картофель, грубый хлеб и большое количество турнепса и капусты кольраби. Цель диеты – максимально приблизить ее к еде, типичной для районов, подверженных голоду в Европе. Вот резюме основных результатов:

Глава 36. Психологические проблемы голодания:

«Миннесотский эксперимент касался воздействия диеты, а не диеты плюс различных факторов, сопровождающих голодание. Исследование только одной независимой переменной в идеале имеет смысл, несмотря на то, что сопутствующие переменные не могут поддерживаться в биологии на таком же постоянном застывшем уровне, как в физике или химии»⁷⁴.

Очень важно отдавать себе отчет в том, что результаты вышеупомянутого эксперимента имеют для нашего исследования сравнительно ограниченную ценность. Кроме того, Миннесотский эксперимент лишен социально-психологической проблематики. А тот факт, что участники эксперимента в течение почти целого года прожили в группе, остался почти незамеченным. Тем не менее, стоит вкратце осветить наиболее интересные результаты:

Глава 37. Поведение и жалобы в условиях естественно голодания:

Рассматриваются различные случаи голодания и наблюдаются общие черты: безразличие, равнодушие, распад семейных уз, продажа дочерей, оставление детей, рост преступности. Даже среди самых изголодавшихся было много таких, кто предпочел бы хлебу табак, и кто обменивал на него свою хлебную пайку.

Глава 38. Поведение и жалобы в условиях экспериментального голодания и в течение реабилитационного периода:

Раздражительность выросла у участников эксперимента до таких размеров, что превратилась в проблему для тех, кто проводил исследование. Развитие тенденции делать запасы ненужных вещей в качестве компенсации потребности в пище. Усталость и пассивность. Сильное снижение эффективности труда.

Глава 39. Умственные функции:

Существует различие между умственными способностями и умственной активностью. Первое определяется как уровень умственной отдачи при наличии максимальных факторов, включая мотивацию, но исключая экспериментальную переменную:

«Согласно нашим клиническим впечатлениям, умственные способности остались в основном неизменными⁷⁵. На них не повлияло уменьшение количества пищи и снижение веса»⁷⁶.

С другой стороны:

«Жалобы на умственную неэффективность в период голодания увеличились, а затем во время реабилитационного периода уменьшились. Спонтанное умственное напряжение и его результаты во время голодания уменьшились, сохранялись на низком уровне в начале реабилитационного периода, а затем постепенно „нормализовались“» ⁷⁷.

Глава 40. Личность:

Социальная интроверсия, депрессия, нервозность, циклоидальные тенденции выросли в высокой степени. Самоуверенность, социальные лидерские качества уменьшились. Характерные черты – усталость, отсутствие работоспособности и инициативы.

Глава 42. Психологическое воздействие, интерпретация и синтез:

При естественном голодании индивидуальное поведение и личностные черты характеризуются большей вариабельностью от индивида к индивиду, чем в обычной обстановке. То же самое наблюдалось и во время Миннесотского эксперимента. Фасад был разрушен, и отчетливо проявились индивидуальные сильные стороны и слабости. Вновь подчеркивается, что голодание вызывает повышенную раздражительность и апатию.

Итак, результаты Миннесотского эксперимента подтвердили результаты нашего анализа.

Резюме

Давайте попробуем дать краткий обзор материала, затронутого нами в первой главе. Мы рассмотрели цели концентрационных лагерей и разницу между такими лагерями и обычными тюрьмами, отметили царящие в них полное бесправие и неуверенность и особо разобрали вопрос о воздействии на заключенных физических и психических страданий.

Мы констатировали чрезвычайно высокий процент смертности в лагерях и проследили за постепенным распространением болезней. Мы видели, как быстро увеличивались и осложнялись раны и повреждения, и какие муки приносила практически всем заключенным диарея. Заключенные страдали от вшей, избавиться от которых было почти невозможно. Ловить на себе вшей было важнее, чем мыться.

С психологической точки зрения пребывание в концентрационном лагере приводило к более инфантильному поведению, вступал в действие ряд защитных механизмов, а у лагерных ветеранов отмечалось восприятие идеологии охранников. Для новичков среди заключенных еще существовало различие в реакции на трагедии и обыденность. Образовался своего рода рубеж между отдельными «привилегированными» заключенными и остальными. Человек-скелет, или доходяга – это конечный результат, когда способность аналитически мыслить распадается. Остается только единственная цель – остаться в живых. Все только воруют и все только едят, пока человек еще в состоянии что-то делать. Усиливается безразличие. Эксперимент, проведенный в Миннесоте, подтверждает развитие подобных тенденций.

Глава 2. Сербские лагеря

В этой главе мы изложим историю возникновения так называемых «сербских лагерей» в Северной Норвегии. Мы попробуем выяснить, кто были югославы, попавшие в эти лагеря, откуда они взялись и сколько их было. Мы проследим их путь из Югославии в концентрационные лагеря в Норвегии, а затем попытаемся дать как можно более полное описание этих лагерей. Затем мы сопоставим условия жизни в сербских лагерях с условиями в концентрационных лагерях вообще, о которых мы писали ранее. Наш труд охватывает в основном временной период с лета 1942 г. – когда сербы попали в нашу страну – вплоть до апреля 1943 г., когда норвежских охранников отозвали из лагерей.

Источники

Давая общую характеристику концентрационным лагерям, мы используем либо сообщения нейтральных наблюдателей, либо воспоминания бывших заключенных и не касаемся мнения охранников. При описании сербских лагерей мы последуем тому же принципу и будем использовать материалы, предоставленные гражданским населением, а также воспоминания югославских узников и не будем затрагивать позиции норвежских охранников. Таким образом, будет соблюден принцип одинакового подхода к использованию источников.

Большую часть материала для данной главы мы нашли в судебных протоколах по делам норвежских охранников. Мы изучили множество приговоров, в которых подробно описывались условия жизни в лагере. Кроме того, мы ознакомились со свидетельскими показаниями норвежского гражданского населения и югославов. С этой целью мы изучили в общей сложности 30 или 40 судебных дел. (Позже нам потребовалось изучить гораздо большее количество дел).

Тем не менее, по многим пунктам налицо прямо противоречивые сведения об условиях существования в сербских лагерях. Большая часть югославов погибла, а те, кто выжил, находятся в Югославии, и во время судебных процессов удалось опросить лишь немногих. Языковые различия лишь усложняют картину. Что касается свидетельских показаний норвежских жителей, то на них вряд ли можно положиться, так как лагеря обычно находились далеко от поселков, и люди мало что знали о том, что там происходит, да и немцы старательно скрывали все это.

В результате осталось множество неясностей, выяснить которые со временем – задача историков. Мы не будем касаться этих неясностей или спорных мест, разве что возникнет подобная необходимость для нашего анализа. Мы остановимся здесь лишь на тех фактах, которые нам понадобятся в дальнейшем.

Начало

Летом 1942 г. немцы начали отправлять в Норвегию югославских заключенных для размещения в лагерях. Большая часть югославов была первоначально собрана в немецких концлагерях, а затем доставлена морем в Берген или Тронхейм. Те, кто прибыл в Берген, оставались там несколько недель, в то время как прибывшие в Тронхейм тотчас же отправлялись дальше, к месту назначения – в лагеря, построенные немцами в Северной Норвегии.

Почему они стали заключенными?

На этот счет существуют противоречивые мнения, как и о том, что это были за люди. Позднее мы ближе коснемся различных мнений об этом. Все указывает, однако, на то, что большинство югославов были политическими заключенными, такими же, как и норвежцы, попавшие в немецкие концентрационные лагеря. Об этом говорят три обстоятельства. Во-первых, очень маловероятно, что немцы стали бы везти так далеко обычных заключенных. Во-вторых, имеется ряд свидетельских показаний югославов, данных во время судебных процессов против норвежских охранников, в которых они объясняют, почему и как они оказались в Норвегии. В-третьих, после войны почти все оставшиеся в живых югославы захотели вернуться на родину. Вряд ли они выразили бы такое желание, будь они не политическими заключенными, а, к примеру, уголовниками.

Отдельные случаи

А. А., родившийся в А. в Югославии, дал в 1947 г. следующие показания, которые были ему зачитаны и им одобрены:

«Немцы взяли меня 16 февраля 1942 г. – я был партизаном и попал в плен после боя с немцами. Семь дней я провел под арестом в городе Обреновац, потом меня отослали в Шабац. Там я сидел до 26 апреля, когда меня отправили в Австрию. Я провел 12 дней в лагере Адемархофф, после чего меня отправили в Мелинг в Германии. В этом лагере я пробыл месяц, а затем меня послали в Норвегию. Мы прибыли в Тронхейм, оттуда нас повезли на поезде в Корген, куда мы прибыли 23 июня 1942 г. На этот момент там не было норвежских охранников, только немцы. Норвежские охранники появились 27 или 28 июня…»

В. В., 30-ти лет, дал на допросе в марте 1947 г. следующие показания:

«16 февраля 1942 г. немцы арестовали меня в моем доме в Высоке. Оттуда меня отправили в лагерь в Ясеновац, а затем в немецкий лагерь Замли недалеко от Белграда. Оттуда отправили в Штеттин, а из Штеттина на пароходе в Тронхейм…»

Примерно так начинаются почти все свидетельские показания, которые нам удалось прочитать. Они очень похожи на истории многих норвежских узников – с той разницей, что норвежцы ехали в противоположном направлении.

Количество заключенных

Очень трудно выяснить, сколько всего югославов попали в нашу страну в интересующий нас период или до него – то есть, когда в лагерях были норвежские охранники. Югославы прибывали отдельными группами на пароходах в различные порты, а кроме того, их постоянно, вплоть до самого освобождения, перебрасывали из лагеря в лагерь. На большинстве процессов против норвежских охранников фигурируют количественные данные, однако они чрезвычайно противоречивы. Большинство сходится на том, что общее количество югославских заключенных в Норвегии во время войны составляло от трех до пяти тысяч человек. По нашим собственным подсчетам, произведенным на основе документов и судебных дел, получается, что норвежские охранники надзирали, по меньшей мере, за 2717 югославами. Это абсолютный минимум, и мы не учитываем здесь те группы югославов, которые приехали в Норвегию уже после того, как норвежских охранников убрали из лагерей.

Для нашей цели не так уж важно, что мы не можем с большой долей точности подсчитать общее количество югославов, с которыми имели дело норвежцы. Неважно также и то, что позднее мы столкнулись с еще большей трудностью, когда попытались подсчитать общее количество погибших югославов в течение периода, когда в лагерях были норвежские охранники. Конечно, было бы интересно узнать, сколько всего югославов попало сюда и сколько погибло, пока в лагерях были норвежские охранники, однако, и не зная этого, мы все равно можем составить общее представление о большей части сербских лагерей.

Лагеря

Пять различных лагерей в Северной Норвегии были первым местом назначения для югославских узников. Лагерь в городе Карашок был самым северным, затем – Бейсфьорд вблизи Нарвика и лагерь Бьёрнефьелль, куда несколько позднее был переведен весь целиком лагерь Бейсфьорд. Южнее, в коммуне Салтдал находился лагерь Рогнан, а еще южнее – лагеря Корген и Усен в поселке Эльсфьорд. Позднее югославов переводили и в другие лагеря. Однако к этому времени норвежских охранников уже убрали, и поэтому мы не изучали эти новые лагеря.

В общем и целом, возникает впечатление, что эти пять лагерей были весьма похожи друг на друга, что касается условий жизни и поведения охранников. Несколько из них подчинялись одному и тому же коменданту. Мы не смогли выяснить, все ли лагеря подчинялись ему. Что касается немецких офицеров, то они перемещались из одного лагеря в другой. То же самое происходило и с норвежскими охранниками. Описания лагерей производят такое же общее впечатление. Поэтому мы основательно изучим несколько лагерей, а затем приведем ряд примеров из других.

Карашок

Начнем с самого северного лагеря – в городе Карашок. Он особенно хорошо годится в качестве исходного пункта, поскольку этот лагерь находился рядом с церковью, и поэтому имеется целый ряд свидетельских показаний об условиях содержания там заключенных. В противоположность многим другим лагерям, здесь мы довольно точно знаем, сколько югославов прибыло в лагерь, и сколько из них оставалось в живых, когда лагерь через некоторое время был закрыт.

В конце июля в Карашок поступило 374 или 375 югославов. Первоначально из Бергена было отправлено 400 заключенных, говорит в своих показаниях бывший секретарь югославской миссии в Осло, Мемейл Йесиц, который сам находился среди заключенных. Когда заключенные прибыли из Бергена в Тромсё, их спросили, нет ли среди них больных. 26 человек сказались больными, и немцы их сразу же расстреляли.

В течение первого месяца, а может и чуть дольше службу несли только немецкие охранники. Позднее, очевидно в середине августа, появилось 20 норвежцев, служивших ранее в Бейсфьорде и Бьёрнефьелле. Лагерь был закрыт во второй половине декабря того же 1942 года, а оставшиеся в живых переведены в лагерь Усен в поселке Эльсфьорд. В приговоре норвежскому охраннику номер 31⁷⁸, вынесенном окружным судом Холугаланна, сообщается, что при закрытии лагеря в живых оставалось только 104 или 105 из 375 человек, прибывших в Карашок летом того же года. «Остальные погибли из-за болезней, умерли от голода или плохого обращения, а некоторые были расстреляны», значится в приговоре. Эти данные совпадают с тем, что показали югославы. Уже упомянутый секретарь миссии сообщает, что во время транспортировки на юг их оставалось 100 человек. С другой стороны, в приговорах норвежским охранникам из лагеря Усен в поселке Эльсфьорд сообщается, что туда из лагеря Карашок прибыло 150 югославов. Достоверность этой цифры вызывает сомнения. Однако, какая бы цифра ни была истинной, ясно одно – почти две трети югославов погибли за несколько месяцев пребывания в лагере Карашок. Вполне вероятно, что погибших было и больше.

Попробуем дать описание того впечатления, которое производили на гражданское население сами югославские заключенные, и того, что происходило в «сербских лагерях». Мы будем в основном следовать копии доклада, содержащего показания тридцати трех различных свидетелей из числа гражданского населения, которые эти свидетели дали различным следователям. Данные показания создают почти однородную картину того впечатления, которое произвели лагеря на население. Что же касается интересующих нас моментов, то значительных расхождений в показаниях свидетелей не обнаруживается.

Работа

С. С., возраст – 30 лет, проживающий в г. Карашок, был допрошен в конторе ленсмана 2 мая 1946 г., ознакомлен с материалами дела, осознал свою ответственность как свидетеля и дал добровольно следующие показания:

«Осенью 1942 г. я работал на дороге между городом Карашок и финской границей. На той же дороге работало несколько групп сербов. Каждая группа состояла из 15–20 человек с охранниками. Охранники были вооружены, а кроме того у них были палки, которыми они били и кололи заключенных. Охранники были преимущественно солдатами Вермахта и О. Т.⁷⁹, но были среди них и норвежцы. Охранники обращались с сербами жестоко – они били и кололи этих несчастных палкой, так что те под конец даже не реагировали на удары. Безразличие заключенных объяснялось мучениями, которым их подвергали, и не в последнюю очередь недостатком пищи.

Сербы выполняли обычную дорожную работу и рубили лес. Охранники следили за тем, чтобы те не отдыхали и носили бревна к рабочей площадке. Бревна были очень большие, и, как правило, одно бревно, прилагая нечеловеческие усилия, несли всего три или четыре человека.

Сербы приходили на работу каждое утро в семь часов. Чтобы успеть к семи, они выходили из лагеря около шести. Они работали без перерыва до 12 часов. С 12.00 до 13.00 был перерыв, однако еды сербам не давали. Немцы-охранники приносили еду с собой из лагеря, или им привозили еду на машине. Затем сербы работали с 13.00 до 18.00. В шесть вечера приезжала машина из Карашока и забирала их. Вечером на этих людей глядеть было больно. Они поддерживали друг друга, а тех, кто не мог идти, буквально волокли за собой остальные».

D. D., возраст – 50 лет, проживающий в г. Карашок, был допрошен в конторе ленсмана 14 мая 1946 г., ознакомлен с материалами дела, осознал свою ответственность как свидетеля и дал добровольно следующие показания:

«Я работал на строительстве дорог в различных местах вокруг Карашока. В 1942 г. – время пребывания сербов в лагере – я работал на каменоломне около Риденярга. Здесь работали также и сербы под охраной немецких и норвежских охранников. Я был бригадиром группы, состоящей из норвежских рабочих, и мы занимались своим делом, в то время как немцы заставляли сербов работать на себя…

Работа на каменоломне начиналась в семь часов утра и продолжалась до 12 без перерыва. С 12.00 до 13.00 был часовой перерыв. Сербам давали только по кусочку сухого хлеба. Прежде чем получить этот кусочек, они должны были лечь на живот и сделать до десяти отжиманий. На них было жалко смотреть.

После часового перерыва „на обед и отдых“ они работали до 17.00. Обратно до лагеря, которых находился на расстоянии двух километров, заключенные шли пешком. Эти колонны в лагерь были плачевным зрелищем. Охранники свирепствовали как дикие звери, и тех, кто от истощения не мог идти, стегали плетьми. Те, кто еще держался на ногах, помогали остальным».

Мы видим, что между этими свидетельскими показаниями имеются незначительные расхождения в указании длительности рабочего дня. Возможно, была такая разница между дорожными работами и работой в каменоломне. Из других источников также известно, что немцы давали небольшие поблажки – так, например, кусочек хлеба – тем, кто был занят на особо тяжелой работе.

Еда и одежда:

Как мы видели выше, заключенные проводили целый день без еды или получали один кусочек хлеба. Целый ряд других свидетельских показаний также говорит о том, что югославы получали очень мало еды:

Е. Е., возраст – 16 лет, проживающий в г. Карашок, был допрошен в конторе ленсмана 7 мая 1946 г., ознакомлен с материалами дела, осознал свою ответственность как свидетеля и дал добровольно следующие показания:

«Я могу назвать еще один эпизод, когда охранники развлекались, заставляя сербов драться из-за куска хлеба. Перед пекарней Исаксена постоянно работали сербы, и им выбрасывали старый хлеб. За этот кусок хлеба они дрались друг с другом. На один кусочек хлеба могла броситься целая куча заключенных. Когда кому-то все же удавалось заполучить этот кусок, и он пытался его съесть, остальные бросались на него и пытались отобрать. Еду бросали не для того, чтобы накормить несчастных, а чтобы развлечься таким образом».

Или еще один пример: F. F., возраст 48 лет, проживающий в г. Карашок, был допрошен в конторе ленсмана 26 апреля 1946 г., ознакомлен с материалами дела, осознал свою ответственность как свидетеля и дал добровольно следующие показания:

«Сербы, которых я видел, были тощими и жалкими. Одежды на них почти никакой не было, головные уборы мало у кого были, и если были – не соответствовали климату. Не будет преувеличением сказать, что на них были сплошные лохмотья, и сплошь и рядом видны были голая рука или нога.

Обуви у них не было. В сильный мороз они шли босяком, завернув ноги в куски мешковины. На руках тоже ничего не было. Я полагаю, что у них не было и возможности как следует помыться и привести себя в порядок. Все, кого я видел, были небритыми и грязными. Но я не думаю, что причиной этого была их нечистоплотность, ведь среди них был врач, насколько я слышал.

Весь сербский лагерь был позорным пятном для всего церковного прихода, и здесь все знали, в каких условиях они живут и как с ними обходятся».

G. G., возраст 40 лет, проживающий в г. Карашок, был допрошен в конторе ленсмана 29 апреля 1946 г., ознакомлен с материалами дела, осознал свою ответственность как свидетеля и дал добровольно следующие показания:

«Как-то раз мы с одним парнем спрятали еду в поленнице. Ее нашли четверо сербов. Еды там было на одного человека, но они ее поделили между собой. Мы стояли невдалеке и наблюдали. Когда они поняли, что еда от нас, то встали на колени, скрестили руки на груди и поблагодарили нас.

Заключенные были одеты в лохмотья, но со временем стало немного лучше. Это объяснялось тем, что они делили между собой лохмотья своих умерших с голоду или убитых товарищей. Во всяком случае, так я это понял. Никак не скрывалось, что это был лагерь уничтожения, и что узников морили голодом и истязали преднамеренно».

Жестокое обращение и холод

Н. Н., возраст 41 год, проживающий в г. Карашок, был допрошен в конторе ленсмана 13 июня 1946 г., ознакомлен с материалами дела, осознал свою ответственность как свидетеля и дал добровольно следующие показания:

«В 1942 г. здесь в городе Карашок были заключенные, и я узнал, что это были сербы. За ними одно время надзирали немцы, но позднее появились и норвежские парни. Жестокое обращение с узниками было обычным делом, и дня не проходило, чтобы кого-нибудь из заключенных товарищи не приносили домой на руках. Все узники были очень плохо одеты, хотя температура в отдельные дни опускалась ниже 25 градусов мороза. Нередко приходилось видеть заключенных с голыми руками или ногами. Можно с уверенностью сказать, что эти люди подвергались нечеловеческим мучениям».

Записано со слов I. I., возраст 65 лет, проживающего в г. Карашок, допрошенного в конторе ленсмана 4 декабря, осознающего свою ответственность как свидетеля:

«Он живет в северной части города Карашок в районе, прилегающем к церкви, под горой, где у немцев был лагерь с бараками. Сербский лагерь был чуть дальше на той же горке. У немцев в бараках тогда не было водопровода, и они заставляли сербских заключенных таскать воду из реки в лагерь, на расстояние в несколько сотен метров.

По дороге узники проходили в восемь часов утра мимо его дома, прямо под окном. Каждый из них нес три баула с водой, по 20 л каждый, – по баулу в каждой руке и один на спине. В гору вела лестница с деревянными ступенями. Каждый раз, когда кто-нибудь из сербов замедлял ход, охранник ударял его тонкой жердью. Свидетель ни разу не видел, чтобы охранник бил их прикладом винтовки. Многих, кто не мог подняться по лестнице, били так, что они уже не вставали. Потом их втаскивали на горку, и свидетель не знает, что с ними делали. Свидетель обратил внимание на одного долговязого серба в караване. Его били, пока он не упал и уже не смог подняться. Потом его втащили наверх, и больше он его не видел.

Иногда заключенных заставляли входить в реку в одежде, и они выходили, насквозь промокшие. Одним холодным сентябрьским днем, когда солнце спряталось и дул сильный ветер, свидетель и еще несколько человек видели, как немцы пригнали к реке несколько сотен сербов. У подножья горки Самюэля Сульбаккен их заставили раздеться донага и зайти в воду. Тех, кто сопротивлялся, стегали кнутом. Сербы пробыли в воде, достигавшей под грудь, около пяти минут. Затем им приказали выйти и одеться, что они и сделали, дрожа и стуча зубами. Свидетель полагает, что „купание“ не преследовало гигиенические цели, а было скорее „наказанием“, частью систематического террора, которому они подвергались. Затем заключенных провели мимо его дома обратно в лагерь.

Однажды осенью, когда земля уже слегка подмерзла, свидетель шел по дороге от Галгебруа мимо участка Йенса Ульсена. На расстоянии тридцати метров от участка он увидел две свежевырытые могилы, каждая размером семь-восемь метров длиной и 3 метра шириной (на дне ширина была 2 метра) и глубиной около трех метров. Охранников рядом не было. Могилы были у подножья небольшой горки, куда спускалась лестница. Когда он проходил мимо этого места через неделю, могилы были засыпаны землей и прикрыты дёрном. Охранников и на этот раз не было».

J. J., возраст – 35 лет, проживающий в г. Карашок, был допрошен в конторе ленсмана 25 мая 1946 г., ознакомлен с материалами дела, осознал свою ответственность как свидетеля и дал добровольно следующие показания:

«Летом 1942 г. в Карашок поступили сербские узники, охранниками были как немцы, так и норвежцы. Нам эти сербы казались странными – они были „кожа да кости“, ходячие скелеты, но некоторые из них были красивыми и статными парнями. У многих были видны следы жестокого обращения, по ним было видно, что они потеряли всякую надежду на то, что в мире еще есть справедливость и милосердие. Я часто наблюдал за этими бедными людьми, идущими через Карашок на работу и обратно. Некоторые из них еще не потеряли надежду и несмотря на перенесенные муки могли сказать доброе слово и улыбнуться. Многие заключенные были уже инвалидами, они едва хромали, однако немцы и норвежские охранники безжалостно подстегивали их ударами палки или приклада. Я много раз видел, как узники падали от побоев и не могли подняться. Тогда другим приказывали отнести их обратно в лагерь. На рабочих местах их доводили до полного изнеможения. Если кто-нибудь хотел минуту передохнуть, на него тотчас же налетал охранник с палкой. У меня сложилось впечатление, что задачей охранников было истязать и убивать как можно больше узников. Их, очевидно, специально этому обучали».

Бейсфьорд

Если продвигаться дальше на юг, то первым лагерем на нашем пути после Карашока будет лагерь Бейсфьорд, расположенный недалеко от Нарвика. Бейсфьорд был самым большим сербским лагерем в Северной Норвегии. Все норвежские охранники из первой партии работали в этом лагере; они принимали участие в его сооружении еще до прибытия сербов. Позднее эту команду разделили. Вечером на Иванов день (24 июня) 1942 г. прибыли югославы. Транспорт в Бейсфьорд насчитывал 900 человек. Несколько человек умерли еще до прибытия. В начале июля многие заболели – у них поднялась температура, но они чувствовали себя неплохо и могли ходить. Немцы подозревали, что у них сыпной тиф, так как несколько немцев умерло, и они решили, что те заразились от югославов. Сербы же утверждали, что их недомогание от перемены климата. В нашу задачу не входит выяснение того, кто был прав. Для нас главное, что в результате 300 человек с температурой были помещены в три отдельных барака. От этих бараков шла колючая проволока к большим канавам, которые, по утверждению немцев, были вырыты для бассейна. В конце июля все триста человек были расстреляны, три барака сожжены, а канавы использованы для массового захоронения. Остальные узники за день до этого были переведены в лагерь Бьёрнефьелль. К ним сумели присоединитья несколько заключенных с температурой из трех бараков, которые вскоре выздоровели.

Вот выдержка из зачитанных и одобренных свидетельских показаний К. К., который жил на расстоянии 50 метров от концлагеря и мог наблюдать за происходящим там:

«Я видел, что в проволочном заграждении были проделаны дыры. От бараков в дальнем конце лагеря было сделано проволочное заграждение до места захоронения. На сторожевых вышках стояло по два охранника вместо одного, как обычно. Заключенных вывели из бараков и провели к вырытым канавам. Каждый отряд состоял из 20–25 человек. Шестеро сопровождающих привели узников к канаве и построили. Потом охранники отошли в сторону, вышел человек с автоматом и пустил очередь по строю. Затем охранники вернулись и сбросили в канаву тех, кто туда не свалился, – как мертвых, так и живых. Я четко видел, как многие поднимали руки и пробовали вылезть из канавы. Шестеро охранников привели тогда новый отряд сербов и заставили их засыпать канавы землей. На тех, кто пытался выбраться, бросали землю, пока они не затихли».

Бьёрнефьелль

Заключенные находились в лагере Бьёрнефьелль до 22 августа. В течение этого времени умерло, по-видимому, десять югославов. L. L. дал в 1947 г. зачитанные и одобренные показания о транспорте и пребывании в лагере Бьёрнефьелль:

«Нас загрузили по 100 человек в каждую барку (из других свидетельских показаний следует, что в каждой барке возможно было до 200 человек). Мы плыли трое суток без еды и воды. Затем нас погрузили в машины, покрытые колючей проволокой, и отвезли в Бьёрнефьелль. Там не было бараков. Нам указали на небольшое пространство, вокруг которого мы должны были прорыть ров, за который не разрешалось заходить. Так мы прожили три дня на земле под открытым небом. Затем мы построили так называемые финские бараки – маленькие и круглые – и разместились по 15 человек в каждом».

М. М., возраст – 43 года, дал аналогичные показания:

«В ночь на субботу 19 июля 1942 г. заключенные прибыли на пристань в Сторвик. Они были размещены в трех барках. Барки были битком набиты, так что люди могли там лишь стоять, и за все время пути им не давали ни есть, ни пить. Они были полуголые в том смысле, что те, кто был в брюках, не имели рубашки, а кто был в рубашке, не имел брюк. Почти все были босые, и только некоторые были обуты в деревянные башмаки без носок. У норвежских охранников, стоявших на пристани, были автоматы и обычные винтовки. Кроме того, у них были специально приготовленные двухметровые доски с острым концом. Около причала стояли парни с зелеными повязками на рукаве и надписью „Патруль“, очевидно перебежчики, хорваты. У них в руках были деревянные палки, которыми они били узников, выходящих из барки. Каждый получал по удару от каждого охранника. Для заключенных подогнали грузовики вместимостью 2–2,5 тонн, покрытые решетками и колючей проволокой. Они вынуждены были сидеть согнувшись, иначе голова упиралась в колючую проволоку. Когда узники подходили к грузовикам, то их били норвежские и немецкие охранники. Затем охранники загоняли их в грузовики и утрамбовывали острыми концами деревянных палок.

Один недостроенный барак достался норвежцам, а другой – немцам. Сербов же разместили в болоте перед лагерем. Возвели проволочное заграждение и поставили вышки. В этом болоте сербы жили, по меньшей мере, 14 дней. В понедельник вечером подул северо-западный ветер с дождем и изморосью. Стало холодно. В это время мы постоянно слышали в лагере выстрелы…

… Когда заключенные добрались до озера Сиркельватн, они должны были пройти полтора километра до озера Йернватн, прежде чем их посадили в барки. По дороге их охраняли норвежские и немецкие охранники. Дорога была покрыта острой гранитной щебенкой. По этой щебенке сербы шли босяком, а охранники хватали камешки и бросали между рядами. Камни попадали сербам в спину, а то и в голову, и охранники смеялись. Так забавлялись и немцы, и норвежцы».

N. N. работал водителем и получил приказ отвезти сербов. Вот его показания:

«… Погрузка заключенных происходила таким образом, что норвежские и немецкие охранники били палками или прикладами тех, кто недостаточно быстро залезал в машины. Чтобы уплотнить, их кололи палками или прикладами. Сербы были в ушибах и ранах с головы до ног. У многих распухли ноги… Всего привезли 600 заключенных. Им не дали ни еды, ни питья, только некоторые грызли куски черствого хлеба. Если кто-либо ронял свой кусок хлеба и пытался поднять его, его били палками или прикладами. Били и немецкие охранники, и норвежцы – кто ближе стоял.

Все норвежские охранники обходились с заключенными грубо и бесчеловечно. Нет слов, чтобы описать их поведение. Я спросил их, что такого совершили эти несчастные, что с ними так зверски обращаются. Один из норвежских охранников ответил, что если бы я знал, что сделали эти парни, то я бы не возмущался. С ними даже слишком мягко обращаются. У меня возникло впечатление, что норвежским охранникам нравилось издеваться таким образом над заключенными. Те, кто сидели сбоку, получали от тряски машины уколы колючей проволоки, хотя я ехал всего на первой или второй скорости… Многие заключенные кричали, когда их били.

Раздавались крики и стоны. Заключенных в барках охраняли норвежцы и немцы. Они их почти все время били. Норвежские охранники получали еду и довольствие, узники же не получали ничего».

О. О., торговец и перевозчик товара, показал следующее:

«Я был на пристани, ждал отправления рейсового парохода и видел, как охранники обращались с заключенными в барках. Когда охранник номер 19 начал гнать меня с пристани, я спросил его, кого они так боятся. Может, этих несчастных людей, которых они загнали в барки? Номер 19 ответил мне, что я и понятия не имею, насколько эти люди опасны. По его словам, они убивали и ели своих соплеменников».

Снова Бейсфьорд

Итак, в конце августа заключенные вернулись в лагерь Бейсфьорд. 300 человек уже были ликвидированы в этом лагере, и согласно нескольким источникам, 100 человек погибли в лагере Бьёрнефьелль. Таким образом, должно было остаться около 500 человек. Эти данные не очень точны. В приговоре окружного суда охраннику под номером 24 говорится, что при отправлении транспорта в Бьёрнефьелль оставалось лишь 400 живых людей, и что только 120 человек вернулись обратно в Бейсфьорд. Видимо, эти цифры преуменьшены. Более правдоподобными кажутся сведения о количестве выживших от октября 1942 г. В это время лагерь Бейсфьорд был закрыт, а выжившие узники переведены в лагеря Усен и Корген. Из 900 человек, поступивших в Бейсфьорд летом, в живых осталось по всей вероятности не более 150 человек. Из них 82 человека были отправлены в Усен, а остальные в Корген.

Югослав Р. Р. показал следующее:

«Во время последнего пребывания в лагере Бейсфьорд многие заключенные были застрелены. Слабых и немощных сбрасывали вниз с горы, а потом их добивали охранники».

К. К. показал следующее:

«Я слышал, как кто-то кричит и стонет в лагере, но разглядеть ничего не мог. Я не мог понять, откуда раздаются стоны. Через некоторое время я увидел серба, который вошел в туалет. Когда он открыл дверь, я увидел, что в туалете за ноги подвешен серб. Его ноги были вывернуты. Видимо, он и стонал. Первый серб вышел из туалета, через некоторое время туда зашел норвежский охранник. Этот туалет был только для сербов. Пока он там находился, снаружи стояли немцы и смеялись… С того времени, когда я увидел висящего серба и до того момента, когда его сняли, прошло четыре часа. Потом его положили на носилки и отнесли на кладбище…»

Рогнан

Что касается лагеря Ботн недалеко от поселка Рогнан, то здесь также трудно получить достоверные сведения о количестве прибывших туда и погибших там заключенных. Известно, что летом 1942 г. туда привезли 472 югославов (согласно информационному бюллетеню Генеральной прокуратуры № 39, 1947, с. 87). Когда лагерь покинул последний отряд норвежских охранников, там оставалось не менее 200 человек. Один норвежский охранник показал, что это число составляло 170, а один югослав сказал, что их было всего 130. По другим свидетельским показаниям, их было еще меньше, однако эти показания кажутся не столь достоверными. Ясно то, что намного больше половины югославов погибло в лагере в период работы там норвежских охранников. Когда норвежские охранники покинули лагерь, в него привезли 300 новых заключенных из Югославии.

Положение в этом лагере весьма похоже на ситуацию в других концлагерях. Заключенные были в основном заняты на дорожных работах. Бригадирами у них были норвежские дорожные рабочие. Свидетельские показания этих рабочих говорят о том, что здесь, как и в других лагерях, царили голод и жестокое обращение. По свидетельским показаниям югослава Q. Q., в январе 1943 г. было застреляно 75 человек. В другой раз увели 33 человек и расстреляли. Заключенные были размещены в двух бараках, обшитых досками и с полом без фундамента. Бараки настолько рассохлись, что снег заметало на нары. Югославаы спали на нарах в 4–5 этажей с узким проходом посередине. Этот же югослав показал в другом месте следующее на ломаном норвежском языке:

«Один батон хлеба давали на четверых или пятерых, полкило маргарина – на 50 человек, один килограмм сосисок на 100 человек, и каждому в день по пол-литра супа. Поначалу мы как-то перебивались, но через несколько месяцев уже страдали от голода… Немцы выбрали из числа заключенных лагерный актив, который должен был поддерживать порядок в лагере. За это члены актива получали столько еды, что не могли съесть. Началась торговля едой – сытый продавал свой суп голодному за порцию хлеба. Получалось, что большинство довольствуется одним литром супа и половиной порции хлеба. Некурящие продавали найденные окурки за кусок сосиски, порцию маргарина и кусочек хлеба, что составляло дневной рацион. И так каждый день. От голода и непосильной работы люди падали, и немцы их убивали. У нас появилась подпольная организация – группа, называющая себя „товарищи“. Они воровали еду и сотрудничали с лагерным активом. Наступили тяжелые времена, и люди мерли как мухи. Я помню, что как-то посреди всеобщего голода эта группа жарила себе мясо с луком, причем в том самом помещении, где на полу лежали голодные люди. Запах был до того хорош, что еще сейчас его чувствую. Мы могли только нюхать, но не пробовать. В этой группе были толстые люди весом более 100 кг, в то время как большинство из нас не весило и 50. 18 марта 1944 г. мы получили первые посылки от Красного Креста, и наша жизнь стала легче».

В приговоре окружного суда Холугаланна охраннику номер 101 говорится следующее об условиях в лагере:

«Заключенных в этом лагере принуждали к тяжелой работе, еды давали мало и плохого качества, и одежды у них почти не было. В результате заключенные голодали и обессиливали. Они страдали также от жестокого обращения со стороны охранников и немцев. Множество заключенных умерло от болезней и голода, и многие были застреляны и повешены немцами. Заключенные подвергались поистине нечеловеческому обращению, и лагерь можно вполне назвать лагерем уничтожения».

Корген

Летом 1942 г. в Тронхейм прибыло около 800 югославов. Примерно половину из них отправили в концлагерь Усен, а остальных – в Корген. Число умерших в лагере Корген точно неизвестно. Из разных источников можно сделать вывод о том, что в течение первых шести месяцев было убито примерно 120–150 человек. Из первой партии в 400 человек всего погибло 220. Доподлинно известно, что 40 человек были казнены вскоре после прибытия в лагерь. Двое югославов убили и изуродовали одного немца, а потом сбежали. В качестве репрессивной меры последовал расстрел. На всякий случай расстреляли еще 20 человек в соседнем лагере Усен. Вот что сообщил в своих показаниях серб R.R.:

«В первые дни нашего пребывания в лагере условия были еще ничего. Массовый расстрел произошел 17 июля 1942 г., и после этого с нами обращались очень сурово. После того как обнаружили, что двое сбежали, всем приказали собраться в лагере. Нас положили на землю лицом вниз и с руками за спиной, и так мы пролежали с 5 часов вечера до 6–7 часов следующего утра. Нам запретили шевелиться, а тех, кто шевелился, тут же расстреливали. Нас охраняли норвежские охранники, пока мы лежали на земле, но были и немцы. Лежавшего рядом со мной заключенного застрелили. Затем застрелили еще одного, и еще одного заколол штыком норвежский охранник. Когда мы вернулись в барак, нам дали скисший гороховый суп, который вызвал расстройство желудка. Затем нас снова выгнали на улицу и заставили стоять на солнце до двух часов дня. Потом разрешили вернуться в барак. Туда пришел немецкий Wachtmeister (охранник, нем.) и отобрал у нас все ценные вещи, а также ножи, которые мы сделали, чтобы резать хлеб. Затем нас вновь построили и отобрали заключенных для расстрела. Расстрел проводили немцы. Они расстреляли 38 человек, так что вместе с теми, кто был расстрелян утром, получилось всего 40 человек. Я не был среди тех, кто закапывал расстрелянных, а сидел в бараке. Мои товарищи рассказали потом, что некоторые были еще живы, но их все равно закопали. Сам я этого не видел».

Усен

Как уже ранее указывалось, 400 человек из одной и той же партии были направлены в лагерь Корген, а 400 – в лагерь Усен. Позднее в Усен прислали еще 82 человек из закрывшегося лагеря в Бейсфьорде недалеко от Нарвика, а в январе 1943 г. сюда поступило еще 150 человек из лагеря Карашок⁸⁰. Свидетель Т. Т., приехавший в Норвегию из Югославии в 1947 г., утверждает, что летом 1943 г. 417 человек из всего этого количества уже были мертвы. Югослав Р. Р. подтверждает эти показания. И все же весьма вероятно, что имеет место недоразумение. Для наших целей, возможно, будет достаточно процитировать приговор Окружного суда Холугаланна охраннику номер 29:

«Когда концлагерь в июне 1943 г. был закрыт, а оставшиеся заключенные переведены в лагерь Корген, несколько сотен заключенных погибли от болезней, голода и жестокого обращения. Кроме того, многие были расстреляны. Узников подвергали жесточайшему обращению. Ругательствами и побоями их заставляли выполнять тяжелую работу и очень плохо кормили. Когда осенью 1942 г. в лагере вспыхнула эпидемия дизентерии, множество заключенных погибло от болезни из-за отсутствия врачебной помощи и лекарств».

В сообщении полиции № 3.1. в феврале 1946 г. излагаются показания крестьянина U. U.:

«Мой хутор находился на расстоянии около 200 метров от концлагеря Усен, который охраняли эсэсовцы и норвежские охранники. Я работал еще с пятью норвежцами на строительстве дороги Эльсфьорд – Корген, и в нашей рабочей бригаде было еще 20 сербов из концлагеря. Я видел собственными глазами, как норвежские охранники застрелили заключенного… Я видел, как норвежские охранники били заключенных и угрожали убить их. Подобное было в порядке вещей… Дорога от стройки к лагерю проходила мимо моего дома. Я видел, как заключенные несли своих товарищей, избитых до такой степени, что те не могли идти. Я видел вещи и похуже. Довольно часто, почти каждый день я видел, как сербы поддерживали друг друга по дороге к стройке. Некоторые были настолько истощены от голода и измучены, что не могли подняться, и тогда охранники пинали их своими подбитыми железом сапогами. Это делали, как норвежцы, так и немцы. У заключенных от пыток и побоев на теле были гнойные раны и нарывы. Тех, кто уже не был в состоянии выйти из лагеря, сажали пилить и рубить дрова… Это была для них последняя пытка, и они там же и умирали. Я видел все это собственными глазами, и не я один. Заключенные прибыли сюда 23 июня 1942 г. и их сразу же загнали в ледяную воду. Немцы взяли у меня лодку, плавали на лодке между заключенными и били их».

Общая картина

Давайте на этом остановимся и посмотрим, что представляли собой сербские лагеря. Что было характерно для них и какое представление мы получаем, прочитав все описания лагерей? Самое главное, пожалуй, как мы видели, – очень высокая смертность. Мы попытались составить общий обзор количества прибывших и умерших в интересующий нас период – со времени прибытия югославов и до того, как норвежские охранники покинули лагеря. Этот обзор составлен на основе изложенной выше информации. Там, где имелись сомнения – в особенности в отношении смертных случаев – мы все время придерживались минимальных показателей. Вот что у нас получилось:

Получается, что количество выживших заключенных за один год из первых партий, приехавших в 1943 г., составляет 800 человек (2547–1747), или 69 %.

После составления данного обзора мы получили возможность сравнить наши данные с отчетом капитана Й. Арнтцена, который был составлен независимо от наших исследований. Этот отчет датируется 15 мая 1950 г. и был направлен в Главное управление военных захоронений при Верховном командовании сухопутными силами. Он составлен на основе результатов предварительных данных поисков могил погибших в Северной Норвегии. Сравнение данных по погибшим югославам обнаруживает достаточно большое сходство.

Лагеря Карашок, Бейсфьорд, Бьёрнефьелль и Усен были закрыты еще до того, как из лагерей убрали норвежских охранников. В лагерях Корген и Рогнан заключенные оставались, по-видимому, и после отъезда норвежцев. Возможно, в этом кроется объяснение того факта, что количество военных захоронений здесь намного больше, чем это явствует из наших расчетов. Как уже указывалось, наши расчеты касаются лишь периода до лета 1943⁸¹ г.

Достаточно лишь одного взгляда на эти таблицы, чтобы понять, что все сербские лагеря в Северной Норвегии в период 1942–1943 гг. представляли собой лагеря смерти. В течение одного года в них всего погибло, по нашим минимальным расчетам, не менее 69 % всех заключенных.

Все условия существования в лагерях были направлены на уничтожение. Работа была зверски тяжелой, а питание скудным. Одежды было очень мало, пока не умерло такое количество людей, что оставшиеся в живых могли как-то прикрыть свое тело. У заключенных не было контактов ни с родными, ни с Красным Крестом. Жили они в скверных условиях. Побои и убийства были обычным делом, а погодные условия для них непривычными и суровыми. Так что картина складывается довольно однозначная. Нам не попалось ни одно описание условий жизни югославов, составленное гражданскими лицами, где бы эти условия представлялись как удовлетворительные. С гигиеной дело обстояло как нельзя плохо. Если начиналась эпидемия, то единственным средством остановить ее была изоляция и уничтожение больных.

Сходство

Нарисованная нами картина сербских лагерей легко позволяет сравнить их с концентрационными лагерями вообще. Мы видим сразу, что смертность в сербских лагерях выше, чем в обычных немецких концлагерях. Хотя в Северной Норвегии масштабы были меньше, процент погибших настолько велик, что их можно сравнить с немецкими лагерями уничтожения. Условия существования в сербских лагерях приближались к условиям в немецких лагерях смерти. Питание минимальное. Одежда в сербских лагерях была, очевидно, еще хуже, гигиена такая же низкая, условия размещения такие же, хотя низкие температуры в Северной Норвегии ухудшали положение. И наконец, что однако немаловажно, – жестокое обращение в Северной Норвегии было таким же, как в Германии. В интересующий нас период сербские заключенные не получали ни посылок, ни писем. Их родные не знали, где они и что с ними.

Из свидетельских показаний норвежского гражданского населения мы можем узнать, каковы были последствия подобного содержания: «У заключенных от пыток и побоев на теле были гнойные раны и нарывы. Тех, кто уже не был в состоянии выйти из лагеря, сажали пилить и рубить дрова… Это была для них последняя пытка, и они там же и умирали». «Когда осенью 1942 г. в лагере вспыхнула эпидемия дизентерии, множество заключенных погибло от этой болезни из-за отсутствия врачебной помощи и лекарств». «Совсем ослабевших выбрасывали из бараков, затем приходил охранник или Schűtzpolizei (полицейский) и убивал их». «Нам эти сербы казались странными – они были „кожа да кости“, ходячие скелеты». «Охранники обращались с сербами жестоко – они били и кололи этих несчастных палкой, так что те под конец даже не реагировали на удары. Апатия заключенных объяснялась мучениями, которым их подвергали, и не в последнюю очередь, недостатком пищи».

Выводы

Все вышеизложенное позволяет нам закончить данную главу следующими выводами: Сербские лагеря в Северной Норвегии вполне соответствовали наихудшим концентрационным лагерям в Германии. Принципиальной разницы между этими лагерями не было. Благодаря свидетельским показаниям мы можем констатировать, что физические последствия для заключенных были в Северной Норвегии такими же, как и в концлагерях в Германии. На этой основе и в силу остального анализа мы полагаем возможным считать, что и остальные последствия были одинаковыми – как в Северной Норвегии, так и в Германии. Поэтому мы полагаем, что собранный материал о последствиях пребывания в концентрационном лагере, изложенный нами в первой главе, распространяется и на сербские лагеря в Северной Норвегии в интересующий нас отрезок времени. В дальнейшем анализе мы будем использовать наравне как материал первой главы, так и второй. Нам представляется, что благодаря такому подходу – указанию на сходство – мы расширили наши знания и понимание различных явлений в сербских лагерях в гораздо большей степени, чем оказалось бы возможным при применении иного практического метода. Мы полагаем также, что результаты подобного исследования могут претендовать на более широкий интерес.

Глава 3. Норвежские охранники

Подготовительная работа

Для того чтобы определить общее количество норвежских охранников в сербских лагерях, а также их имена и фамилии, мы изучили весь имеющийся материал о сербских лагерях. Мы прочитали все судебные дела, возбужденные против бывших норвежских охранников, которые нам удалось получить, а также документы, представляющие интерес из таких источников, как Информационный бюллетень Генеральной прокуратуры и Вестник полиции. Полиция и прокуратура предоставили нам весь материал по этим делам и об условиях содержания пленных в лагерях вообще. Мы побеседовали с одним из главных следователей по делам, связанным с сербскими заключенными, и получили от него списки всех известных ему норвежцев, служивших охранниками в концентрационных лагерях в Северной Норвегии. Полиция предоставила в наше распоряжение свою главную картотеку бывших охранников.

Вся эта работа оказалась трудоемкой и заняла много времени, а результат не очень нас удовлетворил. Стало ясно, что в действительности никто не располагает полными сведениями о количестве норвежских охранников в сербских лагерях и их фамилиях, а имеющиеся сведения неполные, неясные и нередко противоречивые. Так, например, несколько судей окружных судов называли совершенно разные количества норвежских охранников в лагерях Северной Норвегии в один и тот же период времени – 150, 128, 100 и 60 человек. (На самом деле их было, судя по всему, 123 человека). Чтобы составить хотя бы приблизительно общую картину, необходимую для проведения исследования, нам порой приходилось становиться детективами. В результате нам удалось получить информацию о гораздо большем количестве охранников, чем кому-либо другому ранее. Тем не менее, мы полагаем, что это число занижено. Однако в данный момент мы не считаем возможным получить более удовлетворительный результат. Дело в том, что целый ряд норвежских охранников в Северной Норвегии не были осуждены за то, что были охранниками. Мы же считаем правильным включить в наше исследование лишь тех, кто либо был осужден за это, либо признался в этом в беседе с нами или с кем-то еще, что зафиксировано документально.

На основе всей подготовительной работы мы смогли, во-первых, сделать предварительный подсчет общего числа норвежских охранников в лагерях в Северной Норвегии и, во-вторых, попытаться собрать сведения о личности каждого из них. С этой целью мы создали свою собственную картотеку. Каждый раз, когда наша картотека пополнялась новыми именами, мы заносили в нее данные из судебных дел охранников, представлявшие интерес с психологической и социологической точки зрения. Наша цель состояла в том, чтобы количество охранников в нашей собственной картотеке совпало с подсчитанным числом норвежских охранников в лагерях Северной Норвегии. Это нам не удалось – данные не совпали. В разделе «Выборка» мы попробуем остановиться на последствиях этого несовпадения.

Количество и время

С учетом того, что было изложено в предыдущем разделе, мы можем приблизительно сказать, что всего во время войны в разные периоды времени в лагерях для югославских заключенных в Северной Норвегии работало не более 363 норвежцев. Эти норвежцы приехали в три заезда. В начале июня 1942 г. в лагерь Бейсфьорд, расположенный недалеко от Нарвика, приехало 123 человека. Югославов к этому времени в лагере еще не было. Эти охранники пробыли в лагере 14 дней, а затем 80 из них были отосланы на юг – в лагерь Ботн вблизи Рогнана, лагеря Корген и Усен в поселке Эльсфьорд. 43 охранника остались в Бейсфьорде. Позднее их отправили в лагерь Бьёрнефьелль и, наконец, еще через некоторое время 20 человек оказались в лагере в городе Карашок.

Следующая команда состояла из 60 охранников и приехала в Северную Норвегию в начале августа 1942 г. Их распределили по южным сербским лагерям. В конце ноября две первые команды были отозваны и заменены на новую, насчитывавшую 180 человек. В это время действовали только лагеря Рогнан, Корген и Усен. Норвежцев направили в эти лагеря, где они проработали до пасхи 1943 г. После этого в югославских лагерях в Норвегии больше не использовали норвежских охранников. Таким образом, интересующий нас период охватывает время с июня 1942 г. по 9 апреля 1943 г.

Принципы отбора групп

Мы не сочли возможным подвергнуть тщательному анализу всех бывших охранников, попавших в нашу картотеку, и решили сосредоточиться на двух группах – «мучители и/или убийцы» или «экстремальная группа», и «контрастная группа».

1. «Группа мучителей и/или убийц».

Данная группа охватывает всех норвежских охранников из сербских лагерей, которые были осуждены за жестокое обращение с заключенными или за их убийство по 22 статье Уголовного кодекса и которые на момент нашего исследования отбывали наказание в тюрьмах и лагерях. К этой группе относятся еще четыре человека, без сомнения виновные в жестоком обращении с военнопленными или их убийстве. Двое из них бежали, третий оказался душевнобольным, а четвертый находился на таком низком уровне ментального развития, что дело было прекращено с выводом о том, что нет никаких сомнений в его виновности.

2. «Контрастная группа».

Данная группа охватывает всех охранников из нашей картотеки, которые удовлетворяли следующим критериям:

а) были родом из губерний Оппланн и Хедмарк, а также губернской коммуны Осло после ее расширения;

б) не были обвинены или осуждены за жестокое обращение с заключенными или их убийство, а также за доносительство, приведшее к жестокому обращению с заключенным или его убийству;

с) на момент нашего исследования не отбывали наказание за свое поведение во время войны.

А. Юридические критерии.

Это разделение несовершенно по причине ограниченности юридических критериев. Возникают следующие вопросы. Первое – можно ли считать, что люди, осужденные за жестокое обращение с пленными или их убийство, обладают настолько однородными уголовными характеристиками, что их можно рассматривать в совокупности? Второе – можно ли считать, что мы включили в первую группу всех «мучителей и убийц»? Или, иными словами, были ли осуждены все люди, виновные в жестоком обращении с пленными и их убийстве? Конечно же, нет. Из бесед с охранниками и из судебных материалов по уголовным делам становится ясно, что далеко не все, что происходило в сербских лагерях, выплыло на свет Божий, и что если бы открылось все, осужденных было бы гораздо больше. Суды проявляли чрезвычайную осторожность при рассмотрении дел и вынесении приговоров о виновности подсудимых.

Приведем следующий пример. Один из югославских военнопленных выбрал по фотографии норвежца D. и дал относительно него следующие показания:

«Он был жесток и плохо обращался с заключенными, бил их вечером после работы, причем вызвался делать это добровольно… В ноябре 1942 г., будучи членом карательного взвода, он застрелил двоих югославских заключенных. Он был также в числе охранников, надзиравших за нами, когда мы носили дрова из леса, и я подозреваю, что он стрелял в заключенных. Свои злодеяния он совершал ежедневно – на рабочем месте и в лесу. Я не видел, чтобы он бил заключенных прикладом, но при мне он колотил их толстой палкой и не смотрел, куда бьет – по телу или по голове. Я видел, как люди после его ударов не могли подняться. Многие из избитых им узников позже умерли в больнице. Наряду с норвежцем К., который также издевался над заключенными, норвежец D. виноват в смерти многих югославов».

Целый ряд норвежских охранников, дававших показания об условиях в лагере, высказывались о норвежце D. подобным же образом, но более мягко и в более общих выражениях. Так, охранник Е. показал следующее:

«Сразу же после прибытия заключенных в лагерь Бейсфьорд… норвежец D. обломал приклад винтовки, ударив узника… Лично я не видел, как это произошло. Я был в бараке, когда D. вошел, и я видел сломанную винтовку. Я уже не помню сейчас, сам ли D. рассказал о случившемся, или это был кто-то другой, но мне известно, что он получил нагоняй от S. за то, что избил заключенного. Я и сам с ним об этом разговаривал… Я сам видел, как D. избивал заключенных, хотя не могу сказать, где это было». Охранник В. показал следующее: «Я был свидетелем того, как Х, У и D. гонялись за заключенными во время заготовки дров в лесу и кололи их винтовками с насаженными штыками. Узники с тяжелой ношей были вынуждены спасаться бегством, чтобы избежать ударов».

На основании этих показаний D. был обвинен в жестоком обращении с заключенными и их убийстве, однако затем оправдан по обоим обвинениям.

Именно поэтому, учитывая такой фактор, как осторожность суда при вынесении приговора, мы включили в качестве критерия для отнесения охранника к «контрастной группе» требование о том, чтобы ему даже не предъявлялось обвинение в жестоком обращении или убийстве. Таким образом, мы получаем двойную гарантию того, что члены контрастной группы с очень малой долей вероятности оказались бы виновными в жестоком обращении или убийстве. Мы не можем быть уверенными в этом на все сто процентов, однако полагаем, что они вряд ли виновны в таком поведении, а также невиновны в доносительстве, которое приводило к жестокому обращению с заключенными или их убийству.

Осторожность суда создает для нас, таким образом, определенные трудности, однако в то же время дает гарантию того, что мучители и/или убийцы действительно совершали злодеяния, за которые их осудили. По имеющимся у нас сведениям можно с уверенностью сказать, что те, кто был осужден за жестокое поведение или убийство, фактически виноваты в этом.

Еще один недостаток юридических критериев заключается в том, что они не всегда позволяют разделить материал с точки зрения его интереса для социолога. В данном случае это касается не столько «экстремальной группы», сколько «контрастной группы», которая является собирательной группой и которую мы хотели бы разделить по оттенкам. Согласно нашему разделению, принадлежность к «контрастной группе» означает только лишь отсутствие поведения, которое суд называет жестоким обращением или убийством. И ничего более. Идеальным с социологической точки зрения было бы выявить такую контрольную группу, члены которой от всего сердца или хотя бы на практике пытались бы помогать заключенным. Мы сделали попытку выделить такую группу, однако быстро поняли, что это практически неосуществимо.

Б. Критерии местонахождения.

Что касается местонахождения бывших охранников, то мы исходили из того, что на момент нашего исследования мучители и/ или убийцы находятся в тюрьме или трудовой колонии, а остальные охранники уже не отбывают наказание за свое поведение во время войны. Такой подход объясняется целым рядом причин. Прежде всего, мы хотели обеспечить одинаковый в принципе подход к охранникам внутри каждой группы с точки зрения нахождения «в тюрьме» или «не в тюрьме». Интервью с охранниками из экстремальной группы проводились, таким образом, в одних условиях, а с остальными охранниками – в других. Это объясняется, прежде всего, тем, что иной подход был практически неосуществим. Мы стремились к установлению личного контакта со всеми опрашиваемыми охранниками, однако оказалось, что такой контакт невозможно установить с членами экстремальной группы, находящимися вне тюрьмы. Мы попытались установить контакт с отдельными охранниками, совершившими не столь тяжкие преступления и уже отпущенными на волю к моменту нашего исследования, однако в большинстве случаев нам это не удалось.

Что касается контрастной группы, то когда мы захотели установить контакт с охранниками из отобранных нами губерний, оказалось, что все они уже отпущены.

Требование о том, чтобы члены контрастной группы были родом из губерний Оппланд, Хедемарк или Осло, объясняется исключительно практическими соображениями. В этих губерниях хорошо налажен транспорт, что позволило снизить наши расходы на поездки. Кроме того, расследование здесь, по-видимому, ведется лучше, чем в других местах, так что мы предположили, что достаточно большой процент бывших охранников из этих губерний был осужден за свое поведение. Бывшие охранники из этих губерний имеют большей частью такие профессии, которые привязывают их к местожительству. Напротив, попытка включить Берген в исследуемый нами материал полностью провалилась, поскольку преобладающее большинство охранников занимались рыбным промыслом или служили на судах дальнего плавания.

Совершенно ясно, что отбор именно этих губерний повлек за собой определенные недостатки исследования. Данные губернии находятся в Восточной Норвегии, и выбор людей из других губерний носил бы, возможно, иной характер. В следующем разделе мы коснемся этого вопроса в связи с рассмотрением нашей выборки в целом.

Выборка

Все охранники: Наша цель состояла, разумеется, в том, чтобы получить наиболее полные сведения о каждом из 363 охранников, работавших в Северной Норвегии. С этой целью мы изучили материалы судебных дел и другие документы, однако цель достигнута не была. Мы сумели установить фамилии 249 человек и получить личные сведения о них, то есть охватили 68,6 % предполагаемых охранников. О них мы собрали относительно полные данные, прочитав их судебные дела.

Теперь суммируем число охранников, направленных в Северную Норвегию в июне и в августе, и будем считать их первой партией. Охранников, направленных на север в конце ноября – начале декабря, будем считать второй партией. Количество охранников в этих двух партиях составляет соответственно 183 и 180 человек. Нам удалось найти информацию всего лишь о 139 охранниках из первой партии и о 96 охранниках из второй. Кроме того, мы получили сведения еще о 14 охранниках, работавших лагерях в Северной Норвегии, однако мы не знаем, когда это было. Распределив этих 14 человек по двум партиям, мы составили таблицу для сопоставления количества охранников, по общим сведениям, и того количества, о котором нам удалось найти материал.