Kitobni o'qish: «Три рассказа»
Обоз
По большой дороге ехал обоз; темнело; до деревни оставалось не более двух верст. В поле крутилась сильная метель; ветер рвал с возов рогожи и веретья; лошади ныряли в ухабах, под полозьями сердито ревел снег. На переднем возу закутанный лакей, чтобы согреться, пел песни, то и дело переменяя их. Отставший от обоза мужик с занесенным лицом отпрягал лошадь, а в стороне от него другая лошадь сидела в сугробе, не зная, что с собою делать; между тем возки перегоняли обоз, ямщики покрикивали; вьюга как будто все усиливалась. Обоз иногда останавливался и опять трогался; вдали раздавались понуканья или тянулась с переливами песня, относимая ветром, звенел колокольчик и уходил вместе с мчавшейся тройкой; раздавались крики: «Далеко до деревни?» Ветер по-прежнему выл, и метель заносила дорогу. Много было в эту погоду порвано заверток, побито лошадей и пролито слез…
Вечером вьюга начала затихать; колокольчики слышались яснее. Обоз въехал в деревню.
Около одиннадцати часов ночи в избе одного постоялого двора, при свете ночника, сидели за столом хозяин (дворник) и мещанин в красной рубахе; они собирались спать и лениво пересыпали из пустого в порожнее. Работница стирала со стола. На полатях и на хорах лежал ряд человеческих голов, и раздавалось храпение; некоторые из недавно приехавших мужиков разувались; иные лежа толковали про дорогу, завертки, сломанные оглобли и пр. На печи лакей жаловался, что он отморозил ноги.
– А что, я полагаю, Митрий Егорыч, простуда ведь губит здоровье… – говорил хозяину мещанин, зевая и стуча ножом по столу.
– Губит… Вы про простуду говорите?
– Да… А то раз, я вам не сказывал, мы с Антипом кур ездили покупать: ну, приехали мы к барыне одной, и я ей сейчас начал доказывать, что все мы созданы из одной глины; а нам у ней хотелось подцепить сотенку цыплят…
– Ну, что же она?
– Ничего: обошлось отменно; а что, как вы полагаете, завтра будет метель?
– Господь знает…
– А гудёт шибко! Наступило молчание.
– Что, вы продали своего сивого мерина-то?
– Продал, на Никитской ярмарке.
Снова наступило молчание. Мещанин продолжал стучать по столу и зевать.
– Ах, господи помилуй!.. Так-то живешь, живешь, да и умрешь.
– Недаром смерть пишется – с косой, – прибавил хозяин.
Хозяин и мещанин стали вслушиваться, как на печи кто-то рассказывал:
– У него, я тебе говорил, была только жена, мать да три лошади. И ездил он, этот извозчик, по большим дорогам один, ни с кем в общество не вступал и никого не боялся… Лошади у него были такие, цены нету! Сила у извозчика была непомерная: воз ежели взвалился на косогоре, взял, ухватил и поднял! Грудь была около пяти четвертей в ширину, и добрее человека поискать: нищенка сидит, – сейчас подаст копеечку; а поехал – божественное на уме; всякой Дворник, мужик за один вид его уважали. Деньги он имел; но главное имущество были лошади; сказываю, животам цены нету!
– А давно это было? – спросил рассказчика лакей.
– Да недавно, тебе говорят.
– Ну, до свидания, – сказал мещанин хозяину, вылезая из-за стола, – пора спать…
– До свидания, – сказал хозяин. Мещанин начал располагаться под святыми, а хозяин пошел за перегородку.
– А вы, Митрий Егорыч, – крикнул мещанин хозяину, кладя себе под голову полушубок, – не знаете, сколько веков прошло от Адама?
– Должно быть, много, – ответил хозяин, – без счет трудно догадаться, надо на счетах это выложить.
– Веков, я думаю, сто двадцать будет?
– Это будет.
– Раз летом, – продолжал рассказчик, – в полдень извозчик этот выехал на крутую гору и отпрег лошадей – кормить. Задал им корму и стал варить кашу. Вскоре к нему подъехали два мещанина и тоже отложили лошадей. Извозчик сидит и говорит мещанам: «Вот, говорит, хорошо бы теперь выпить вина, да поблизости кабака нету». Один мещанин отвечает: «Давай, я привезу водки!» Извозчик дал ему денег, и водка явилась тотчас. Извозчик угостил мещан, съел на доброе здоровье котел каши и лег под телегу спать; жарко было. Мещане трубочки покуривают, лежат, а всё дивуются на лошадок извозчика. Только на другой горе вдруг, мещане увидали, показалась пыль… едет карета шестериком; так катит под гору-то!
Немного годя из-под горы к мещанам бежит кучер с кнутом, а сам кричит: «Эй, эй, братцы! пособите… давайте лошадей».
Мещане разбудили извозчика. Говорят: «Пойдем-ка, любезный, посмотрим, что там такое? должно, с каретой что случилось». А извозчик пожался так-то и говорит: «Как было я соснул крепко!»
Приходят к мосту, под гору. Стоит большая карета, и спереди и сзади нагруженная; а лошади стоят, повеся головы, и не отдохнут, будто овцы. У экипажа стоит толстый господин; усы до пояса, глаза черные; вокруг пояса у него струменты, а подле него ходят два маленькие баюрченочка.
Зимний вечер
Были сумерки. Голопятовка с своими сараями, закопченными избами и овинами утопала в сугробах. На реке у почерневшей проруби стояли бабы с толстыми, завернутыми в тряпки ногами: мимо них, с граблями через плечо, шел мужик, осыпанный мякиной; вдали тихо гудел побелевший лес.
Среди крестьянского двора, во многих местах разрушенного, стояли занесенные снегом, шершавые клячи и овцы, подбирая солому; под навесом жались воробьи, колыхалось замерзлое белье, валялись обледенелые колеса, плетушки и разная рухлядь. Баба в худеньком кафтане, высоко подпоясавшись тряпкой, несла вязанку хворосту; шла метель; с поветей валил снег и крутился по двору.
В голопятовскую улицу въезжал с хриплым криком торгаш. Он остановил лошадь и вошел в темную избу задолжавшего ему мужика. Сняв шапку, торгаш крикнул:
– Кто дома?
На печи раздался удушливый кашель больной старухи; на земляном полу чавкал поросенок.
– Бабка! дома Митрей?
– Чего-о? Нетути его, кормилец… – шурша соломой, ответила старуха, – четырнадцатый денек уехал в Москву.
И старуха опять закашляла.
Пробираясь сугробами мимо плетней, шла птичница к скотнице посумерничать и застала ее сидевшею с подойником под коровою в кухне, в которой было так тихо, что, кроме сверчка и шумевшего подойника, ничего не было слышно.
– Здорово живешь, Митревна, касатка, – сказала птичница.
Становилось темнее и темнее. Торгаш с заиндевелой бородой все ходил по дворам, отыскивая должников; в избах окна были запушены снегом и «царствовал совершенный мрак.
– Эй, кто здесь? – спрашивал мещанин, пригибаясь под дверью.
Никто не откликался.
– Михей! Ишь, словно всех выбило…
– Анисим! – кричал он в другой избе; но, кроме жевания коровы у печи, ничего не получал в ответ, – чтоб вас совсем!..
Торгаш уходил.
Кое-где в окнах появились огоньки; время от времени по реке, темной полосой, пробегали порожние сани и слышались замиравшие голоса…
В широкой избе, с ручьями на стенах, с снегом на окнах, горела лучина; на лавках сидело несколько баб и старух за пряжей, опуская чуть не до земли жужжавшие веретена; лицом к стене стоял пасмурный, худой шерстобой, громыхая толстой струной; на полатях виднелась черная голова; на печи лежали два солдата, один лицом вверх, другой – вниз; у стола вил веревки парень, часто бросая работу и потирая локтями свои бока. Шел разговор:
– Уж и стыдь, бабы…
– Федосья! ты, чай, уж выткала свои кросна-то?
– Не все… много остачи…
– Посмотрю я на тебя: завистлива прясть, девка… шутка ли, три холста напряла! да и прядево у тебя… Бабушка! погляди-ко у ней холстину-то…
– Ну-ко, – досучивая нитку, отвечала старуха, – сударики мои! миткаль, как есть…
В избу вошла баба с донцем и посиневшим мальчиком. Она подняла вверх руку и проговорила:
– У вас тепло таки! а я пришла посидеть… дома-то у нас никого нет. Что, ваши мужики не приезжали?
– Нет, Антоновна; ждем не дождемся.
– А я сейчас шла – такая-то несет!.. у ваших ворот снегу набило, – никак не пролезешь… да и сиверко!
Баба вздрогнула и стала усаживаться.
– Так-то думаешь, думаешь – господи! хоть бы уж скорее помереть… – говорила одна старуха, – что живешь? ни тебе радости, ни тебе покою…
– А молиться небось не любишь! – подхватил шерстобой, – охать охаем, а душе помину нет! Вот осуждать – наше дело!
Шерстобой сильно забил струною; один из солдат приподнял голову и посмотрел на него с печи.
Две молодые бабы тихонько говорили между собой:
– Ну, что же золовка-то?
– А золовка-то ей и баяла: ты тепереча в тягостях, ты бы подумала о себе: век жить – не поле перейти.
Рассказчица сняла с нити кострику.
– Ну, а деверь-то?
– Деверь, голубчик ты мой милый, так гонит ее, со света сжил! Уж что: не жизнь – сокруха одна…
– Здравствуй, спешна работа! – заговорила входившая баба с горшком, – а я за огнем к вам… все ждем мужиков… сейчас бежала, глянула туда, к городу-то, не едут ли наши? нет!.. только буря стонет…
– Что прядешь, Марья?
– Да что прясть-то? ни былинки нет… видно, так останемся…
Баба начала зажигать огонь.
– А что-то, я шла, погластилось мне, будто у вас в закуте пищит ровно… отробь взяла; а после подумала: дескать, не поросята ли?
– Эй, эй, Ефим! встань! – заговорила одна баба, тряся за волосы мужика на полатях, – встань, говорят, сходи в закуту!
– Что там еще выдумала!.. – сказал мужик и спрятал голову.
Один солдат спокойно рассказывал своему товарищу:
– Вот и говорит нам: «Выучите вы, удальцы, песню:
Ребята! слава впереди,
Душа кипит в восторге…
У каждого верно на груди
Зависит Георгий…
Потому, давно в вас сугубая готовность к жертвам и насчет отечества дух Минина!» Мы тут как грянем:
Что под дождиком трава,
То солдатска голова!
– А что, бабка, не пора ли нам ужинать? – спросил другой.
– Сейчас, родимой.
– А-их, господи!.. жизнь-то человеческая… Сергевна, посмотрю я…
– Да!.. – насаживая на гребень намычку, сказала одна из старух.
Бабы начали хлопотать об ужине. Компания стала расходиться.
– Пойду, Еремеевна, домой; завтра на барщину надо.
– Пойду и я. Прощайте!
Буря не утихала; на деревне лаяли собаки, и где-то далеко сквозь снежные вихри звенел колокольчик. Все в деревне спало под жалобную голосьбу ветра; разве где-нибудь мерцал огонек и за пряжей сидела бессонная старушка.
Пропажа
Был зимний вечер. В крестьянской избе горела лучина; на конике сидел ветхий старик высокого роста, в одной рубахе, с расстегнутым воротом; он плел лапти и сурово посматривал на баб, хлопотавших близ печки. Старуха и одна молодая баба вынимали из лубочных сундучков рубахи, онучи, нитки и запихивали их в мешок, в который прежде положена была вареная каша и коврига хлеба.
Бабы собирали в дорогу мужика Антипа, который на дворе насыпал два воза муки. В избе было тихо, только слышался шепот баб:
– Хресточек-то не забудь, а портки-то положь вниз… под хлеб-то пихни.
– Лапти положите пуще всего, – заговорил старик.
– Положили, положили… – сказали бабы… – не забудь, матушка, сольцы…
Старик начал стучать по лаптю кочатыгом и говорит:
– Дорога дальняя, обужа первое дело; на дороге бог знаешь за что отдашь полтину али семь гривен…
Уставшие бабы завязали мешок и сели друг против друга:
– Не забыть бы чего?., дай бог память…
– Кажись, не забыли…
Старик перестал стучать и исподлобья посмотрел на баб, желая сделать им выговор, если они что-нибудь забыли.
На дворе под навесом Антип таскал из амбара муку и говорил стоявшему у саней другому мужику, соседу:
– Старик одно слово! иной раз пужанет чем ни попадя; однова ошарашил меня – шесть недель пролежал… Семая! – заключил он, бросив меру муки в сани.
– Семая! – повторил другой мужик, разравнивая муку.
– Однова дыхнуть, – говорил Антип, нагибаясь в за-корм, – не чаю, коли он помрет… хоть и отец… Кабы я был сам хозяин-то, да один в доме-то!.. а то всякое дело из рук валится… шкалик, шкалик, братец ты мой, иной раз и то боишься выпить.
– Известное дело…
– Уж и постыла эта жизнь, подумаешь!..
Мужики зашпилили веретья и увязали воз веревкой; в углу двора фыркали лошади.
– В ночь поедете?
– В ночь…
Антип и его сосед пришли в избу.
– Насыпал? – спросил старик. Антип бросил у печки шапку и, потирая руки у печурки, неохотно произнес:
– Насыпал…
– Скоро мужики-то поедут? – опять спросил старик.
– Кто их знает… хотели в ночь…
– Тогда, чай, скажут, – проговорила баба. Сосед присел на хоры и, искоса поглядывая на старика, начал:
– А небойсь теперь в Москве дорог хлеб-то?
– Вестимо, небойсь дороже здешнего… так было спокон веку, – сказал старик, – наше дело – тем кормимся.
– Точно, – продолжал сосед, – пропитание, стало быть, наше… ведь он, батюшка, хлебушек-то, как походишь за ним да постараешься, он тебе и отплотит, а будешь лежать, ни рожна не будет!..
– Видно, так надо сказать, – возгласил старик, намереваясь сказать помудренее, – часто и от глупости нашей не бывает ничего.
– А то что же? – заметил сосед, – от глупости и есть!
– Тоже от гордости, – продолжал старик, – иной, прости меня господи, кричит: «Я богат!» – а что, мол, ты богат? что в тебе есть? – У старика слегка задрожали руки.
– Стало быть, богатство-то наше не под нужду, – заметил сосед.
– А завсегда надо богу молиться! – возопил старик, – еще от дедов идет история…
Старик потащил из угла лыки и сказал:
– Без бога не до порога.
– Да! – отвечал сосед, – видно, что попросишь бога, то и есть.
Кто-то постучал в окно и крикнул:
– Эй, Антип! запрягай лошадей!
Через четверть часа вся семья стояла перед образами.
– Зажгите, бабы, свечи Флору, Лавру, – сказал старик, – надо об лошадях помолиться… Ну, Антип! – простившись с сыном, воскликнул он, – смотри денег попусту не трать да лошадей береги: ежели что случится, прямо говорю: лучше не показывайся на глаза! Ступай с богом!..
Ночь была не лунная, но видная; по деревне ехал большой обоз. Антип съехал со двора и вскоре смешался с обозом.
– Тппрру!! куда тебя занесло? куда в бучило идешь? – раздавались голоса.
Через несколько времени обоз выехал на большую дорогу; мужики шли кучами близ лошадей, разговаривая про то, сколько кто насыпал хлеба, не взял ли кто с собой лишней оглобли, хомута; иногда мужики толкали друг друга и подсмеивались, у кого какая жена. Всех мужиков в обозе было человек до двадцати.
– Уж и чудна Андронова жена! – говорил один, – бой баба! Надысь, когда у нас стояли солдаты, муж ее приколотил, а она приходит к нам и говорит: «Хоть без ребрышка быть, да солдатика любить!»