Kitobni o'qish: «Три рассказа»

Shrift:

Обоз

По большой дороге ехал обоз; темнело; до деревни оставалось не более двух верст. В поле крутилась сильная метель; ветер рвал с возов рогожи и веретья; лошади ныряли в ухабах, под полозьями сердито ревел снег. На переднем возу закутанный лакей, чтобы согреться, пел песни, то и дело переменяя их. Отставший от обоза мужик с занесенным лицом отпрягал лошадь, а в стороне от него другая лошадь сидела в сугробе, не зная, что с собою делать; между тем возки перегоняли обоз, ямщики покрикивали; вьюга как будто все усиливалась. Обоз иногда останавливался и опять трогался; вдали раздавались понуканья или тянулась с переливами песня, относимая ветром, звенел колокольчик и уходил вместе с мчавшейся тройкой; раздавались крики: «Далеко до деревни?» Ветер по-прежнему выл, и метель заносила дорогу. Много было в эту погоду порвано заверток, побито лошадей и пролито слез…

Вечером вьюга начала затихать; колокольчики слышались яснее. Обоз въехал в деревню.

Около одиннадцати часов ночи в избе одного постоялого двора, при свете ночника, сидели за столом хозяин (дворник) и мещанин в красной рубахе; они собирались спать и лениво пересыпали из пустого в порожнее. Работница стирала со стола. На полатях и на хорах лежал ряд человеческих голов, и раздавалось храпение; некоторые из недавно приехавших мужиков разувались; иные лежа толковали про дорогу, завертки, сломанные оглобли и пр. На печи лакей жаловался, что он отморозил ноги.

– А что, я полагаю, Митрий Егорыч, простуда ведь губит здоровье… – говорил хозяину мещанин, зевая и стуча ножом по столу.

– Губит… Вы про простуду говорите?

– Да… А то раз, я вам не сказывал, мы с Антипом кур ездили покупать: ну, приехали мы к барыне одной, и я ей сейчас начал доказывать, что все мы созданы из одной глины; а нам у ней хотелось подцепить сотенку цыплят…

– Ну, что же она?

– Ничего: обошлось отменно; а что, как вы полагаете, завтра будет метель?

– Господь знает…

– А гудёт шибко! Наступило молчание.

– Что, вы продали своего сивого мерина-то?

– Продал, на Никитской ярмарке.

Снова наступило молчание. Мещанин продолжал стучать по столу и зевать.

– Ах, господи помилуй!.. Так-то живешь, живешь, да и умрешь.

– Недаром смерть пишется – с косой, – прибавил хозяин.

Хозяин и мещанин стали вслушиваться, как на печи кто-то рассказывал:

– У него, я тебе говорил, была только жена, мать да три лошади. И ездил он, этот извозчик, по большим дорогам один, ни с кем в общество не вступал и никого не боялся… Лошади у него были такие, цены нету! Сила у извозчика была непомерная: воз ежели взвалился на косогоре, взял, ухватил и поднял! Грудь была около пяти четвертей в ширину, и добрее человека поискать: нищенка сидит, – сейчас подаст копеечку; а поехал – божественное на уме; всякой Дворник, мужик за один вид его уважали. Деньги он имел; но главное имущество были лошади; сказываю, животам цены нету!

– А давно это было? – спросил рассказчика лакей.

– Да недавно, тебе говорят.

– Ну, до свидания, – сказал мещанин хозяину, вылезая из-за стола, – пора спать…

– До свидания, – сказал хозяин. Мещанин начал располагаться под святыми, а хозяин пошел за перегородку.

– А вы, Митрий Егорыч, – крикнул мещанин хозяину, кладя себе под голову полушубок, – не знаете, сколько веков прошло от Адама?

– Должно быть, много, – ответил хозяин, – без счет трудно догадаться, надо на счетах это выложить.

– Веков, я думаю, сто двадцать будет?

– Это будет.

– Раз летом, – продолжал рассказчик, – в полдень извозчик этот выехал на крутую гору и отпрег лошадей – кормить. Задал им корму и стал варить кашу. Вскоре к нему подъехали два мещанина и тоже отложили лошадей. Извозчик сидит и говорит мещанам: «Вот, говорит, хорошо бы теперь выпить вина, да поблизости кабака нету». Один мещанин отвечает: «Давай, я привезу водки!» Извозчик дал ему денег, и водка явилась тотчас. Извозчик угостил мещан, съел на доброе здоровье котел каши и лег под телегу спать; жарко было. Мещане трубочки покуривают, лежат, а всё дивуются на лошадок извозчика. Только на другой горе вдруг, мещане увидали, показалась пыль… едет карета шестериком; так катит под гору-то!

Немного годя из-под горы к мещанам бежит кучер с кнутом, а сам кричит: «Эй, эй, братцы! пособите… давайте лошадей».

Мещане разбудили извозчика. Говорят: «Пойдем-ка, любезный, посмотрим, что там такое? должно, с каретой что случилось». А извозчик пожался так-то и говорит: «Как было я соснул крепко!»

Приходят к мосту, под гору. Стоит большая карета, и спереди и сзади нагруженная; а лошади стоят, повеся головы, и не отдохнут, будто овцы. У экипажа стоит толстый господин; усы до пояса, глаза черные; вокруг пояса у него струменты, а подле него ходят два маленькие баюрченочка.

Зимний вечер

Были сумерки. Голопятовка с своими сараями, закопченными избами и овинами утопала в сугробах. На реке у почерневшей проруби стояли бабы с толстыми, завернутыми в тряпки ногами: мимо них, с граблями через плечо, шел мужик, осыпанный мякиной; вдали тихо гудел побелевший лес.

Среди крестьянского двора, во многих местах разрушенного, стояли занесенные снегом, шершавые клячи и овцы, подбирая солому; под навесом жались воробьи, колыхалось замерзлое белье, валялись обледенелые колеса, плетушки и разная рухлядь. Баба в худеньком кафтане, высоко подпоясавшись тряпкой, несла вязанку хворосту; шла метель; с поветей валил снег и крутился по двору.

В голопятовскую улицу въезжал с хриплым криком торгаш. Он остановил лошадь и вошел в темную избу задолжавшего ему мужика. Сняв шапку, торгаш крикнул:

– Кто дома?

На печи раздался удушливый кашель больной старухи; на земляном полу чавкал поросенок.

– Бабка! дома Митрей?

– Чего-о? Нетути его, кормилец… – шурша соломой, ответила старуха, – четырнадцатый денек уехал в Москву.

И старуха опять закашляла.

Пробираясь сугробами мимо плетней, шла птичница к скотнице посумерничать и застала ее сидевшею с подойником под коровою в кухне, в которой было так тихо, что, кроме сверчка и шумевшего подойника, ничего не было слышно.

– Здорово живешь, Митревна, касатка, – сказала птичница.

Становилось темнее и темнее. Торгаш с заиндевелой бородой все ходил по дворам, отыскивая должников; в избах окна были запушены снегом и «царствовал совершенный мрак.

– Эй, кто здесь? – спрашивал мещанин, пригибаясь под дверью.

Никто не откликался.

– Михей! Ишь, словно всех выбило…

– Анисим! – кричал он в другой избе; но, кроме жевания коровы у печи, ничего не получал в ответ, – чтоб вас совсем!..

Торгаш уходил.

Кое-где в окнах появились огоньки; время от времени по реке, темной полосой, пробегали порожние сани и слышались замиравшие голоса…

В широкой избе, с ручьями на стенах, с снегом на окнах, горела лучина; на лавках сидело несколько баб и старух за пряжей, опуская чуть не до земли жужжавшие веретена; лицом к стене стоял пасмурный, худой шерстобой, громыхая толстой струной; на полатях виднелась черная голова; на печи лежали два солдата, один лицом вверх, другой – вниз; у стола вил веревки парень, часто бросая работу и потирая локтями свои бока. Шел разговор:

– Уж и стыдь, бабы…

– Федосья! ты, чай, уж выткала свои кросна-то?

– Не все… много остачи…

– Посмотрю я на тебя: завистлива прясть, девка… шутка ли, три холста напряла! да и прядево у тебя… Бабушка! погляди-ко у ней холстину-то…

– Ну-ко, – досучивая нитку, отвечала старуха, – сударики мои! миткаль, как есть…

В избу вошла баба с донцем и посиневшим мальчиком. Она подняла вверх руку и проговорила:

– У вас тепло таки! а я пришла посидеть… дома-то у нас никого нет. Что, ваши мужики не приезжали?

– Нет, Антоновна; ждем не дождемся.

– А я сейчас шла – такая-то несет!.. у ваших ворот снегу набило, – никак не пролезешь… да и сиверко!

Баба вздрогнула и стала усаживаться.

– Так-то думаешь, думаешь – господи! хоть бы уж скорее помереть… – говорила одна старуха, – что живешь? ни тебе радости, ни тебе покою…

– А молиться небось не любишь! – подхватил шерстобой, – охать охаем, а душе помину нет! Вот осуждать – наше дело!

Шерстобой сильно забил струною; один из солдат приподнял голову и посмотрел на него с печи.

Две молодые бабы тихонько говорили между собой:

– Ну, что же золовка-то?

– А золовка-то ей и баяла: ты тепереча в тягостях, ты бы подумала о себе: век жить – не поле перейти.

Рассказчица сняла с нити кострику.

– Ну, а деверь-то?

– Деверь, голубчик ты мой милый, так гонит ее, со света сжил! Уж что: не жизнь – сокруха одна…

– Здравствуй, спешна работа! – заговорила входившая баба с горшком, – а я за огнем к вам… все ждем мужиков… сейчас бежала, глянула туда, к городу-то, не едут ли наши? нет!.. только буря стонет…

– Что прядешь, Марья?

– Да что прясть-то? ни былинки нет… видно, так останемся…

Баба начала зажигать огонь.

– А что-то, я шла, погластилось мне, будто у вас в закуте пищит ровно… отробь взяла; а после подумала: дескать, не поросята ли?

– Эй, эй, Ефим! встань! – заговорила одна баба, тряся за волосы мужика на полатях, – встань, говорят, сходи в закуту!

– Что там еще выдумала!.. – сказал мужик и спрятал голову.

Один солдат спокойно рассказывал своему товарищу:

– Вот и говорит нам: «Выучите вы, удальцы, песню:

 
Ребята! слава впереди,
Душа кипит в восторге…
У каждого верно на груди
Зависит Георгий…
 

Потому, давно в вас сугубая готовность к жертвам и насчет отечества дух Минина!» Мы тут как грянем:

 
Что под дождиком трава,
То солдатска голова!
 
 
 

– А что, бабка, не пора ли нам ужинать? – спросил другой.

– Сейчас, родимой.

– А-их, господи!.. жизнь-то человеческая… Сергевна, посмотрю я…

– Да!.. – насаживая на гребень намычку, сказала одна из старух.

Бабы начали хлопотать об ужине. Компания стала расходиться.

– Пойду, Еремеевна, домой; завтра на барщину надо.

– Пойду и я. Прощайте!

Буря не утихала; на деревне лаяли собаки, и где-то далеко сквозь снежные вихри звенел колокольчик. Все в деревне спало под жалобную голосьбу ветра; разве где-нибудь мерцал огонек и за пряжей сидела бессонная старушка.

Пропажа

Был зимний вечер. В крестьянской избе горела лучина; на конике сидел ветхий старик высокого роста, в одной рубахе, с расстегнутым воротом; он плел лапти и сурово посматривал на баб, хлопотавших близ печки. Старуха и одна молодая баба вынимали из лубочных сундучков рубахи, онучи, нитки и запихивали их в мешок, в который прежде положена была вареная каша и коврига хлеба.

Бабы собирали в дорогу мужика Антипа, который на дворе насыпал два воза муки. В избе было тихо, только слышался шепот баб:

– Хресточек-то не забудь, а портки-то положь вниз… под хлеб-то пихни.

– Лапти положите пуще всего, – заговорил старик.

– Положили, положили… – сказали бабы… – не забудь, матушка, сольцы…

Старик начал стучать по лаптю кочатыгом и говорит:

– Дорога дальняя, обужа первое дело; на дороге бог знаешь за что отдашь полтину али семь гривен…

Уставшие бабы завязали мешок и сели друг против друга:

– Не забыть бы чего?., дай бог память…

– Кажись, не забыли…

Старик перестал стучать и исподлобья посмотрел на баб, желая сделать им выговор, если они что-нибудь забыли.

На дворе под навесом Антип таскал из амбара муку и говорил стоявшему у саней другому мужику, соседу:

– Старик одно слово! иной раз пужанет чем ни попадя; однова ошарашил меня – шесть недель пролежал… Семая! – заключил он, бросив меру муки в сани.

– Семая! – повторил другой мужик, разравнивая муку.

– Однова дыхнуть, – говорил Антип, нагибаясь в за-корм, – не чаю, коли он помрет… хоть и отец… Кабы я был сам хозяин-то, да один в доме-то!.. а то всякое дело из рук валится… шкалик, шкалик, братец ты мой, иной раз и то боишься выпить.

– Известное дело…

– Уж и постыла эта жизнь, подумаешь!..

Мужики зашпилили веретья и увязали воз веревкой; в углу двора фыркали лошади.

– В ночь поедете?

– В ночь…

Антип и его сосед пришли в избу.

– Насыпал? – спросил старик. Антип бросил у печки шапку и, потирая руки у печурки, неохотно произнес:

– Насыпал…

– Скоро мужики-то поедут? – опять спросил старик.

– Кто их знает… хотели в ночь…

– Тогда, чай, скажут, – проговорила баба. Сосед присел на хоры и, искоса поглядывая на старика, начал:

– А небойсь теперь в Москве дорог хлеб-то?

– Вестимо, небойсь дороже здешнего… так было спокон веку, – сказал старик, – наше дело – тем кормимся.

– Точно, – продолжал сосед, – пропитание, стало быть, наше… ведь он, батюшка, хлебушек-то, как походишь за ним да постараешься, он тебе и отплотит, а будешь лежать, ни рожна не будет!..

– Видно, так надо сказать, – возгласил старик, намереваясь сказать помудренее, – часто и от глупости нашей не бывает ничего.

– А то что же? – заметил сосед, – от глупости и есть!

– Тоже от гордости, – продолжал старик, – иной, прости меня господи, кричит: «Я богат!» – а что, мол, ты богат? что в тебе есть? – У старика слегка задрожали руки.

– Стало быть, богатство-то наше не под нужду, – заметил сосед.

– А завсегда надо богу молиться! – возопил старик, – еще от дедов идет история…

Старик потащил из угла лыки и сказал:

– Без бога не до порога.

– Да! – отвечал сосед, – видно, что попросишь бога, то и есть.

Кто-то постучал в окно и крикнул:

– Эй, Антип! запрягай лошадей!

Через четверть часа вся семья стояла перед образами.

– Зажгите, бабы, свечи Флору, Лавру, – сказал старик, – надо об лошадях помолиться… Ну, Антип! – простившись с сыном, воскликнул он, – смотри денег попусту не трать да лошадей береги: ежели что случится, прямо говорю: лучше не показывайся на глаза! Ступай с богом!..

Ночь была не лунная, но видная; по деревне ехал большой обоз. Антип съехал со двора и вскоре смешался с обозом.

– Тппрру!! куда тебя занесло? куда в бучило идешь? – раздавались голоса.

Через несколько времени обоз выехал на большую дорогу; мужики шли кучами близ лошадей, разговаривая про то, сколько кто насыпал хлеба, не взял ли кто с собой лишней оглобли, хомута; иногда мужики толкали друг друга и подсмеивались, у кого какая жена. Всех мужиков в обозе было человек до двадцати.

– Уж и чудна Андронова жена! – говорил один, – бой баба! Надысь, когда у нас стояли солдаты, муж ее приколотил, а она приходит к нам и говорит: «Хоть без ребрышка быть, да солдатика любить!»

3,5
2 baho
Yosh cheklamasi:
12+
Litresda chiqarilgan sana:
01 dekabr 2016
Yozilgan sana:
1863
Hajm:
16 Sahifa 1 tasvir
Mualliflik huquqi egasi:
Public Domain
Yuklab olish formati: