Kitobni o'qish: «Эдгар По, как психолог»

I

Тяжелое, давящее впечатление производят рассказы Эдгара По. Вы чувствуете, что в них нет сказки, нет ничего фантастического и выдуманного, и в то же время они вас давят и пугают. Сцены убийств и бесчеловечия, рассказы об уголовных происшествиях возбуждают тоже тяжелое чувство и чувство ужаса; но эти страх и ужас как бы внешние, как бы входящие в вас извне, и в вашей душе происходит не тот процесс, который возбуждают в вас рассказы По.

Чувство, возбуждаемое Эдгаром По, в сущности, вовсе и не чувство страха. Вам бояться, по-видимому, нечего: вы сидите спокойно у себя, вокруг вас не совершается никаких ужасов, ваше воображение молчит и не рисует вам ни привидений, ни разбойников, ни убийц; но вами овладевает что-то давящее, вы чувствуете в себе «что-то», чего в вас не было, и это «что-то», начинаясь меленькой болью в сердце, затем растет, растет и вырастает во что-то щемящее, болевое, разрешающееся глубоким вздохом. Вы радуетесь, что освободились от своего кошмара, и довольны, что все кончилось одним внутренно пережитым. Если вы читали сказки Шехеразады, страшные рассказы Ратклиф и немецкие баллады с привидениями, мертвецами, саванами и воздушными конями, вы помните, что все эти страхи действуют только на воображение. Воображение развертывает перед вами устрашающие картины, и если вы верите в домовых и привидения, вы, может быть, проведете бессонную ночь, будете кутаться крепко в одеяло, но с утренним светом ваши страхи кончатся. Эдгар По действует совсем не так. Он возбуждает в вас целую область живых, действительных чувств, целую ассоциацию представлений, не фантастических и фиктивных, вызываемых суеверным страхом или средствами воображения, а чувств реальных, которые в вас есть, которые живут в вас в зародыше, которые, быть может, вы даже и переживали. Эдгар По создает в вас известное психологическое состояние и поднимает на ноги весь ваш внутренний мир. Может быть, Э. По подействует на вас тяжелым кошмаром, а может быть, вы освободитесь от него легко, и, прочитав его рассказы, отложите их в сторону, не задумываясь над душевными процессами, которые они в вас вызвали.

Но вы сделаете лучше, если отдадитесь анализу своих ощущений и захотите понять, отчего По овладел вашей душой; отчего вы, не убийца и не злодей, не галлюцинатор и не сумасшедший, были как бы и тем, и другим, и третьим, и пережили внутри себя те самые процессы, которые совершаются и в героях Эд. По.

Эдгар По психолог, и психолог именно в новейшем понимании этого слова, – вот почему он, лично сам, как писатель и художник, представляет любопытный предмет для исследования. Сказать, что Э. По пьяница, что наследственность и излишество возбуждали в его душе только мрачные, давящие ощущения и что только поэтому ему мерещились всякие страхи – не значит сказать ничего.

По, как писатель, любопытен именно в том отношении, что умеет необыкновенно тонко анализировать свою душу в те ее страшные моменты, когда ею овладевает чувство разрушения. По умеет выследить во всех мелочах болевое, ненормальное состояние своей собственной души и все это ненормальное, болевое, ужасное и уголовное воссоздать с такою живостью и яркостью в душе читателя, может быть, самого скромного и добродетельного.

Если вы умеете читать писателя, для вас в его произведении раскрывается весь его творческий процесс. Конечно, вы не дойдете до основ его души и не узнаете ее состава, потому что узнать состав, значит овладеть химическим секретом изготовления Шекспиров и Байронов. Но, оставив слишком гордую попытку открыть основной узел души, вы можете заняться наблюдением над процессом творчества, который будет совершаться перед вами как бы в стеклянном футляре.

Э. По ясно переживал умственные факты, которые он, описывает. Они для него не выдуманные, а реальные образы, хотя в то же время они и образы воображения. Красную Смерть, опустошающую землю, Э. По не воображает; он ее видит. Он видит и замок Проспера, с его страшной черной залой, с черным потолком, с черными драпировками и с его красными, как кровь, окнами и с его наводящим ужас длинным, медленным маятником. Э. По, как глубокий наблюдатель своей собственной души, знает, какую ужасную роль в смутной, бессознательной любви человека в жизни играет все то, что напоминает ему смерть. И зная все эти подробности, зная, как каждый цвет, как каждый звук действует на представления, Э. По рисует перед вами в мельчайших подробностях то голову скелета с кровяными пятнами па лбу и на щеках, то разлагающийся, стоймя стоящий труп и на его черепе черную кошку с окровавленною, разинутой пастью и с сверкающим единственным глазом; то он переносит вас в тишину темной ночи и заставляет слышать шорох подвижных обоев или видеть движение фантастических, шевелящихся фигур. Эдгар По необыкновенно тонко выследил и изучил все движения и отливы чувства страха, этого самого мучительного и беспокоящего чувства, которое каждому из нас достается готовым по наследству и совершенно независимо от тех или других понятий, которые сообщают ему потом цвет, характер и направление. Э. По потому только и силен в области чувства страха, что изучал и наблюдал его в себе в разные моменты, в разных состояниях души, в разных комбинациях случайных и неслучайных фактов. Посмотрите, как его сумасшедший крадется осторожно и терпеливо, чтобы убить старика, как он поворачивает ручку двери, как он отворяет ее тихо, тихо; как он сначала просовывает медленно свой фонарь, а потом еще медленнее и осторожнее свою голову, и как он из часу в час проделывает все это в продолжение семи ночей! Подробности поведения так точны и верны, как будто бы Э. По сам проделывал все это, сам был убийцей и изучил весь механизм предосторожностей. Но вот старик, испуганный светом, проснулся, окликнул «кто тут?» и застонал. Стон этот слабый, подавленный вздох; но Э. По знает этот вздох. Он знает, как чувство страха, появившееся ночью, все растет и растет; как человек старается успокоить себя разными вымышленными объяснениями и как, по-видимому, успокоительные вымыслы не ведут ни к чему. Э. По – положительный специалист в чувстве страха, во всех его видоизменениях – лицом к лицу с живыми людьми, с покойниками, с образами расстроенного воображения, перед лицом смерти, перед страхом правосудия, перед мучащей совестью.

И намек на это мы находим у Эдгара По в его восклицании: «Какое бедствие может сравниться со страстью к вину!» В этом восклицании слышится вся скорбь его благородной, нежной души, разрываемой непримиримым противоречием между доброжелательным психическим строем души и чисто-внешними физическими причинами, вызывающими мрачное, злобное настроение. И несчастный мученик непримиримости отдается фаталистически злому движению, зная, что оно злое, и мучась им, и в то же время ощущает какое-то наслаждение в своем собственном страдании, в своем собственном осуждаемом поведении. Эдгар По заставляет своего героя сделать следующее признание: «Раз утром я совершенно хладнокровно надел петлю на шею кошки и повесил ее на сучок дерева. Я повесил кошку со слезами на глазах, с горьким раскаянием в сердце. Я повесил ее потому, что знал, что она любила меня, и потому, что я чувствовал, что она не была передо мною виновата; я повесил ее потому, что знал, что делая это, я совершаю преступление, – преступление настолько страшное, что оно ставит мою бессмертную душу, если только это возможно, вне бесконечной милости всепрощающего и карающего Судьи». Необходимый момент подобного раздвоения и его нравственной мучительности есть беззащитность предмета нашей злобы. Иначе произойдет не противоречие психических процессов, а борьба с единственным преобладанием злого чувства… Мне больше нечего прибавлять к уяснению этого странного, непостижимого и страшного чувства, с которым иногда невозможно бороться никакими доводами рассудочности и против которого не помогают никакие нравственные страдания в минуты нейтрального состояния души.

Каким образом Эд. По, этот странный и односторонне мрачно настроенный человек, вечно рывшийся в самых черных тайниках своей души, мог явиться в Америке? Но именно в Америке скорее, чем где-либо, мог явиться подобный писатель-психолог, потому что и сама Америка наиболее любопытная психологическая задача. Америка не знает европейской одноформенности и силы того связующего обычая, который мало помогает развитию оригинальности и своеобразности. От этого только в Америке могла явиться такая масса разнообразных религиозных сект, только в Америке спиритизм мог создать свой изумительный успех и только в Америке, отдающейся преимущественно внешнему течению жизни, должны являться люди недовольные и подобные Эдгару По. Эдгар По, одаренный необыкновенно впечатлительной душой, способной понимать самые тонкие поэтические оттенки и различия, был, как и все поэтические натуры, расположен к сибаритству, к мирному созерцанию, к физическому покою. При известных условиях это природное предрасположение, зависящее, может быть, от наследственности и слабой физической организации или созданное обеспеченным детством, ведет к мечтательности, идеализации, а следовательно, к неудовлетворению, недовольству, к мрачному настроению, к озлоблению, к стремлению проникнуть причины своего душевного состояния и самонаблюдения. Как только раз явилась эта привычка и человек овладел методом наблюдения – он становится психологом; точно так же, как человек, имевший хоть раз успех в литературе, становится писателем.

II

Если вдуматься поглубже в процесс души Эдгара По, то он становится совершенно вполне понятен; вся история человечества повторяет то, что повторил Эдгар По в себе. Человек, или хочет знать, или воображает, что он знает. Все отношения людей между собою – результаты действительного или воображаемого знания. Но ведь и муравьи знают многое. Человек, может быть, и справедливо гордится тем, что он гораздо выше муравья, но если бы люди были скромнее им бы чаще приходилось быть Эдгарами По, им бы жилось умнее.

Конечно, будут правы те, кто мне заметит с чего в августе 1874 года говорить об Эдгаре По и залезать в его душу? Для вас По или чудак, или пьяница, или человек, израсходовавший свои силы на пустяки. Но вы правы только в том, что По американец. Эдгар По всего живая душа, такая же живая, как и мы с вами. Не оттого вы отворачиваетесь от этой странной и загадочной натуры, чтоб анализ его души не представлял интереса, а оттого, что вы знаете только свою улицу и больше ничего не хотите знать. Вы пройдете равнодушно мимо анатомического стола, на котором лежит распластанная душа Шекспира, но если бы на том же самом столе лежала душа Пушкина, Полевого, Белинского, Добролюбова – вы бы остановились. И вы правы. Но не все ли равно для вас, в каком сосуде горит вечный огонь!

В процессе коллективной души, в том, что переживает теперешнее человечество, нужно уметь различать прошедшее и пережитое от настоящего; отличать процесс кончившийся от процесса продолжающегося. Еще недавно мужчины были очень довольны, когда они узнали, что они думают индуктивно, а женщины дедуктивно. Мужчины очень гордились тем, что они думают таким хорошим способом. А между тем спор заключался не в словах и гордиться, в сущности, было нечем. Если бы каждый человек начинал с Робинзона Крузо – не было бы Европы, и Петербургу не нужно было бы ни городовых, ни актеров, ни академиков. Вы одарены гениальными способностями, ваша душа полна чего-то, но вы и сами не знаете, откуда берутся ваши удивительные песни и ваши удивительные мысли, над Шекспиром и над Гейне расстилается то же голубое небо и даже, может быть, хуже, чем над патагонцем. Перед ними та же природа и то же старое, престарое солнце, которое светило Робинзону и Пятнице, но отчего же ни патагонец, ни Робинзон не поют так, как пели Шекспир и Гейне? И в душе каждого гения, каждого поэта, каждого мыслителя, каждого государственного человека хранится подобный же богатый материал, лежащий где-то глубоко, вне их сознания, и в то же время бьющий вечным ключом горячей воды, как Гейзер. Одна и та же старая штука – солнце действует разно на порох и на камень.

В разнице содержимого – разница и душевных процессов. Мужчина смотрел на женщину с высокомерным презрением, пока не узнал закона тех процессов, какие совершаются в ее душе. Решив, что это дедукция, он признал и тот изумительный процесс скрытого мышления, которого не подозревал и в себе. Только мужчина может быть Рудиным и Гамлетом, мучиться рефлексией и парализующим самонаблюдением. Каждый врач знает, что от женщины можно получить более ясное и отчетливое описание болезни, чем от мужчины. Путешественника между дикарями женщины понимают гораздо скорее и легче, и Фердинанда Аппуна и кавказского пленника спасали женщины. Женщины всегда считались более хитрыми, а хитрость невозможна без проницательности, быстрого соображения и способности импровизированного поведения. Женщину перехитрить мудрено только потому, что ее выводы вернее. В дипломатии женщины обнаруживали более замечательные способности, а в житейских обстоятельствах они всегда лучше устраняют затруднения и распутывают недоразумения. Отчего же это? Только оттого, что в женской душе есть уже готовый материал, который своим собственным внутренним процессом создает более правильный вывод, чем сознательный, но односторонний головной процесс мужчины.