Kitobni o'qish: «Бешеный волк (сборник)»
На обложке картина автора из серии: «Дороги начинаются с вопросов.
Но, самый главный вопрос каждой дороги – это вопрос о том, куда эта дорога может привести?
Дорога – ведущая к свету…»
С творчеством автора, с его статьями и статьями о нем, Вы можете ознакомиться на персональном сайте Николая Удальцова
Udaltsovn@yandex.ru
Повести и рассказы написаны о разных временах и подразумевают разную и экономическую, и социальную обстановку вокруг меня, хотя я и понимаю, что – о чем бы не писал – я все равно остаюсь заложником своего времени…
– О чем твоя книга? О нас?
– Эта книга не о том, какие мы.
Эта книга о том, какими мы хотели бы быть…
…Знаешь, многое остается в прошлой жизни.
На днях я гулял по Москве, в районе Тверской, и увидел, что двухэтажный кирпичный дом возле самого большого кинотеатра столицы снесли. Мне стало жаль.
Не потому, что я грущу по прошлому. Просто на этом доме когда-то чьей-то неизвестной рукой была оставлена чугунная надпись:
«Вся наша надежда покоится на тех людях, которые сами себя кормят…»
Так вот, моя книга о тех людях, которые это понимают.
И еще – эта книга о том, какими бывают нелишние люди.
И написана она для нелишних людей…
– Написать хорошую книгу совсем не сложно.
Достаточно делать это так, чтобы каждая написанная тобой страница, становилась открытием для читателей.
Дальше, остается только найти читателей, желающих делать открытия.
И дело в шляпе…
Один день из жизни художника
С людьми, о которых рассказано в этой истории, я знаком давно. И знаю их очень хорошо.
Или совсем не знаю.
С теми, кто знает что-то очень хорошо, такое случается довольно часто…
…Наступило утро…
Эти слова одинаково подходят и для начала, и для окончания рассказов.
Только рассказов совсем разных.
Если рассказ заканчивается такими словами – это рассказ о ворах, или о любовниках.
Если такими словами рассказ начинается, он может быть о чем угодно…
Есть такое явление – приговор.
Если хорошенько перемешать все оттенки его синонимов и антиподов, дать этой смеси настояться, то получится явление совершенно иное.
Вывод.
Выводы – это то, что мы называем своим опытом, сыном мудрости, внуком глупости. То, на что мы опираемся в нашей жизни, то, чем мы пользуемся от рассвета до заката.
То, чему мы хозяева, у чего мы заложники.
Одним из первых выводов, которые я сделал, а может, просто запомнил, был вывод, сделанный мной еще во время службы в армии.
Возможно, все дело в том, что в те годы я был молодым, занимался спортом, и понятия не имел о том, что такое снотворное, потому, что сон у меня был прекрасным. И сны, кстати, полностью соответствовали моему здоровью и моему возрасту…
…Недавно одна моя двадцатипятилетняя знакомая – прелестное, между всем остальным, явление – спросила меня о том, как можно отличить молодого человека от старого.
– Молодым снятся сны о том, что еще не сделано. Старым – о том, что сделано уже много раз.
– Значит я старая, – задумавшись на миг, проговорило явление – Потому, что сегодня ночью мне снился ты…
…В те годы команда:»Подъем!» – была чем-то вроде выстрела в спину здоровому организму.
Предательством естества.
И, как всякое предательство, эта команда вызывала во мне чувства омерзения и ненависти, слегка приправленные страхом – вполне естественным набором отношений незрелого организма к зрелой реальности.
Но очень скоро я заметил, что уже через пять секунд, мне приходилось активно к чему-то подключаться. Кого-то толкать, получать чьи-то толчки в ответ, что-то кричать и выслушивать чьи-то крики. Проблемы сна очень быстро уступали место проблемам бодрствования, и становились незначительными.
Уходили в невспоминаемость.
Что такое – пять секунд? Не много, даже в пределах минуты, а в пределах суток – это такая ерунда, что даже на ерунду не тянет…
С тех пор, просыпаясь по звонку будильника, я сразу встаю.
Правда, с годами, я начал пускаться на хитрости – ставлю будильник на шкаф. И вставать мне приходится хотя бы для того, что бы его выключить.
В постель я уже не возвращаюсь – не стоит дважды входить в одну и ту же реку. Для человека однажды дважды сошедшегося с одной женой – такой вывод совсем не плох.
Впрочем, этот случай – уже не река.
Это грабли…
Включив телевизор и увидев рекламу, я подумал о том, что если жизнь так легка и приятна, как показано в рекламе, то я совершенно напрасно встаю так рано и ложусь так поздно.
Многие люди рассказывают о том, что первым делом, проснувшись, они обращаются к Богу. Я никогда этого не делаю, и сегодня я встал рано не потому, что Бог подает рановстающим – хотя идея о том, что Бог идет к тем, кто его не дожидается, освоена мной уже давно – а просто для того, чтобы пройти по холстам еще одним слоем грунта.
В таких мелочах, как грунтование холста, мне вполне удается обойтись своими силами, не призывая Бога в помощники. Вообще, чем реже человек отвлекает Бога по мелочам, тем больше времени для занятия делом.
У обоих.
И еще, мне хорошо известно, что у Бога нет для меня других сил, кроме моих собственных.
Я редко использую готовые худфондовские холсты и стараюсь всегда грунтовать их сам.
И уже на этом этапе между мной и холстом возникает дружба. Каждый узелок становится приятелем, и, иногда, даже помогает формировать композицию.
Узлы развязывают руки.
Вещи имеют цель…
В еде я, вообще-то, не притязателен – чашка кофе и бутерброд с сыром вполне достаточно для того, чтобы курить не натощак.
При этом, я, едва ли не единственный среди моих знакомых, курильщик, осуждающий курение.
Говорят, что сигарета помогает при стрессах.
Ерунда.
Ни в чем она не помогает; просто после сорока начинаешь кашлять по утрам и постоянно ощущать зависимость от табачного ларька.
Много лет назад, мой старший сын, Александр – он тогда еще учился в школе – подарил мне на день рожденья антиникотиновые мундштуки:
– На следующий год будет пластырь «Никотинел», только курить ты все равно не бросишь.
– Почему, сынок?
– Ты бросишь курить, только когда станешь ненавидеть себя за это. Как стал ненавидеть себя за пьянство…
…Бывают такие дни, когда ты успеваешь сделать то, что запланировал еще до того, как все пойдет так, как и должно пойти – наперекосяк.
Загрунтовать холсты никто не помешал – мне бы насторожиться – к чему бы это?
Когда все идет по плану нужно быть особенно осмотрительным, или, по крайней мере, задуматься о цене такого плана.
А, может, жизнь тогда и начинается, когда все начинает идти не по плану.
Мне бы насторожиться, а я просто налил вторую чашку кофе.
И в это время позвонила моя первая жена Ольга:
– Ты спишь?
Я давно заметил, что многие вопросы обладают одним свойством: они становятся бессмысленными, как только на них находится конкретный ответ. Впрочем, те вопросы, на которые не находится конкретных ответов – становятся бессмысленными еще раньше.
– Нет, – ответил я. Что еще я мог сказать?
– Это звонит твое прошлое.
– Все рано или поздно становится прошлым, – соврал я. Мне отлично известно, что очень многое вообще ничем не становится.
– Как твои дела?
– Нормально, – вновь соврал я, а потом сказал правду, – Хотя я не всегда понимаю, что означают эти слова.
Таким образом, мне удалось сохранить связь с истиной, и оказаться лжецом всего на шестьдесят семь процентов.
Для художника это совсем не плохо.
Для писателя – просто замечательно…
…Вообще-то женат я был трижды, и с женами мне повезло. Первые две были очень красивыми женщинами, а третья – такой красивой, почти как чужая жена.
Я никогда не говорил о них плохо, и не обижен за то, что они оставляли меня – какая женщина выдержит ежедневное пьянство мужа, имевшего одну перспективу – спиться до конца. Да еще, клявшего на всех перекрестках строй, при котором жил.
Вторая жена, Ирина, мне так и сказала в день развода: «Твой враг не власть, а ты сам! Вернее, твоя водка!» На что я довольно безответственно попытался отшутиться:
– Может, я люблю водку, как своего врага. Я ведь православный.
– Знаешь, Христос конечно сказал: «Кто сам безгрешен, пусть первым бросит в меня камень», – но боюсь, он не всегда задумывался над тем, к каким последствиям могут привести его слова…
Насчет своего православия, я, конечно, загнул. Не то, чтобы я не верю в Бога, я просто не знаю, к чему его приставить.
В то, что земля и природа на ней, созданы по некоторому умственному велению, я не верю потому, что уж больно неразумно она создана. Простой вопрос – зачем людей разделили на расы? – приводит в тупик.
Должна же была мудрейшая система, да еще и имеющая вечность для того, чтобы совершенствоваться, предусмотреть такие очевидные проколы в своем детище.
Что же касается нравственности, то мне кажется, что порядочный человек вполне может позволить себе быть атеистом.
Что с Богом, что без бога – я все равно не стану ни убивать, ни воровать.
Так, что Бог здесь, вроде, как-то и нипричем…
…Наверное, оставляя меня, жены вздыхали с облегчением, а я просто храбрился.
Храбрость – это не мужество.
Мужество – это храбрость плюс мудрость.
И, наверное, хорошо, что они до сих пор не знают, почему я не выл волком. Всякий раз тоска была такой, что сил даже на вой не было.
Я никогда не пытался вернуть своих бывших жен, потому, что хорошо понимал, что, если за все, что угодно нужно бороться до конца, то за женщину только до начала.
В некоторых делах, начало – это и есть конец…
После развода со мной, каждая из моих жен с большей или меньшей успешностью устраивала свою жизнь, но вот судьба – их нынешние мужья – страшные выпивохи, а я уже давно не пью.
Ни по праздникам, ни по будням.
Не думаю, что это вызывает у них раздражение, но одна из подруг моей третьей жены, Людмилы, рассказала мне, что однажды, на вопрос о том, что обо мне слышно, та просто ответила:
– Не пьет теперь, мерзавец…
А вообще-то, такую неприятность, как сожительство с пьяницей, мои жены мне со временем простили.
– Ты знаешь, зачем ты мне понадобился? – спросила Ольга.
– Я думаю, что мужчины нужны женщинам затем же, зачем женщины нужны мужчинам…
– Ну, ты и хам, – она также стала отступать от истины.
Женщины и проститутки отступают от истины, когда ищут выгоду, мужчины и политики – когда находят. Когда я говорю о женщинах и мужчинах, я имею в виду женщин и мужчин по отдельности, когда о политиках и проститутках, иногда – тоже.
Впрочем, я не стал вступать в дискуссию, и просто сказал:
– Извини, – и сразу получил возможность выкупить индульгенцию:
– А помнишь, ты хотел купить мне кожаный плащ?
Меня легко застать врасплох. Наверное, поэтому я ответил:
– Помню, Оля.
– Еще в семьдесят втором.
Теперь было бесполезно спорить. Тем более напоминать о том, что мы познакомились в семьдесят третьем. К тому же, мне уже все стало ясно – оставалось только выяснить цифру.
– И сколько не хватает?
– Двести долларов. У тебя есть двести?
– Есть, – в третий раз соврал я. Таким образом, в разговоре с женой, мне удалось победить в забеге по лицемерию. С остальными людьми я обычно иду на равных.
А некоторым проигрываю в пух и прах.
– Тогда я заеду завтра, – сказала она, а потом зачем-то добавила, – А знаешь – ты, вообще-то, хороший человек. Я подругам и раньше это говорила.
Уточнять то, что все ее подруги со временем перебывали и моими подругами, и мне было отлично известно, что именно она обо мне говорила раньше, я не стал.
Эволюцию от хама до хорошего человека я проделал за несколько секунд, и мне было приятно, что такой близкий человек, как бывшая жена, это признала…
…Кофе уже остыл, холсты еще не высохли.
Закуривая очередную сигарету, я совсем не думал о том, что через несколько минут мне придется попытаться совместить неприятное с бесполезным – поиски денег с поисками справедливости…
В отличие от большинства моих современников, сотрясающих воздух клятвами в том, что каждым своим прожитым днем они вынуждены гордиться, и только христианское смирение позволяет им молча сносить бремя своей праведности, мне есть чего стыдиться в своей жизни. Однажды мне задали вопрос, о том, что бы я переделал, если бы у меня была такая возможность, и я ответил: «Все…» – чем, кажется, разочаровал тех, кто спрашивал.
Легким утешением является то, что мне есть чего стыдиться и в жизни своих современников. И почему-то за своих современников мне бывает стыдно почти так же часто, как за самого себя.
А иногда, значительно чаще.
Следующий звонок, прозвучавший в моем доме, напомнил мне об одной истории, за которую мне не то, чтобы стыдно, скорее неловко, что впрочем, не меняет сути.
Суть вообще изменить трудно…
Несколько лет подряд я устраивал что-то вроде благотворительной выставки в одном из детских фондов. Благотворительность заключалась в том, что цены на картины в этом фонде совсем маленькие, да еще я говорил девчонкам из фонда, ведущим всевозможные кружки и секции с утра до вечера за такие не серьезные деньги, что их и деньгами назвать трудно:
– Половину возьмите себе…
В последний раз, я получил пакет с деньгами, и, не пересчитывая, положил его в карман.
Я был уверен в том, что девчонки все сами поделили – там действительно была совсем не большая, даже по моим меркам, сумма. А через месяц прошел слух о том, что некоторые художники не брезгуют тем, чтобы нажиться на детях.
С тех пор, то там, то тут всплывает мысль о том, что я рвач.
Вот и теперь мне позвонил мой старинный приятель, художник Гриша Керчин, и рассказал о том, что выходит статья о коммерции в живописи. И намеки на меня в ней, очень ясные. Даже фамилия называется.
– Может тебе написать открытое письмо этому Майорову, – предложил Гриша.
– Оно будет состоять из одной фразы, – ответил я: «Не стоит судить обо всех людях по себе…»
Григорий полно и в красках, на то, он и живописец, передал мне содержание, и очень ясно высказался по поводу автора этой статьи Ж. Майорова, продемонстрировав при этом безграничные возможности русского языка:
– Хочешь, я этой заднице рожу начищу?
«Это не аргумент», – хотел ответить я, но ничего не ответил, потому, что иногда это – является аргументом.
К сожалению.
Я позвонил Жоресу Майорову, когда-то бывшему моим товарищем.
Когда-то бывшему художником.
Которому я, кстати, или совсем наоборот, когда-то помогал.
С которым, мы разошлись по одной причине – кроме национализма, я не люблю в людях жадность, и неблагодарность. А Жорес был жадным и неблагодарным человеком. И не насиловал себя лицемерием.
Лицемерие не рождает самозабвенности ни в чем. Если есть самозабвенность – это уже зов сердца. Во всем, и в сволочизме, в том числе.
Когда-то в юности я мог сказать: «С такими людьми я ни за что не стану общаться!» – теперь, с годами, я убедился в том, что приходится общаться с самыми разными людьми.
Только восторга во мне – это не вызывает…
И очень жаль, что иногда мы настолько несовершенны, что нас задевает даже то, что о нас говорят совершенно безразличные нам люди.
Статья была нечестной, как почти всякая борьба за правду.
В ней, например, говорилось, что за деньги некоторые художники готовы писать копии.
Не знаю, как «некоторые», а я не писал копий даже во время учебы. Если получал задание, все равно, брал и переворачивал картину известного мастера справа налево. И потом, когда какое-то время у меня были собственные ученики, я учил их так же: «То, как писал мастер, вы почувствуете, но поработаете и своими мозгами».
Даже однажды высказал мысль, принявшую может не очень красивую, но очень верную форму:
– Много раз возвращаться к своей теме – это как много раз быть со своей женой. А писать копии – это заниматься маструбацией у портрета кинодивы…
Я позвонил Жоресу, чтобы задать один-единственный вопрос, но, к сожалению, перед этим мне пришлось поздороваться – интеллигентность не шило, в мешке не утаишь:
– Здравствуй, а лучше нет.
– Ты все шутишь, – ответил он, явно пересаливая в радушии.
– Зачем ты это сделал?
– А знаешь, какие у них гонорары?
– А знаешь, какой ты человек?
– Какой?
– Мелкотравчатый… – может я зря так разозлился не Жореса, ведь он наверняка завидовал мне. А по большому счету – зависть – это тоже лесть…
Потом я позвонил к журналистке Анастасии и спросил:
– Тебя можно разбудить?
– Попробуй только – убью, – ответила мне Анастасия, и я отправился к ней.
…Мне не нравятся разговоры о том, что все женщины делают карьеру через постель. По-моему, такие разговоры ведут мужчины, завидующие этой возможности женщин.
Конечно, я не ханжа, и отлично понимаю, что судьба дала женщинам оружие, мощность которого и не снилась североатлантическому блоку. Даже, усиленному Эстонией.
Просто не верю, что это – все, что может женщина.
И потому мне безразлично, что говорят об Анастасии.
А еще я помню, то лохматое создание, которое явилось на мою первую экспериментальную выставку и довольно нагло заявило:
– Я – профессиональный художник.
– Пока еще – нет, – ответил я, – Станешь им, когда заработаешь на первую горбушку хлеба…
С живописью у Стаськи не сложилось, и, не смотря на ее сказки о «потрясающих успехах», мне достоверно известно то, что у нее купили одну картину.
Ту, которую окончил за нее я.
Анастасия стала журналисткой, притом, что она, кажется, до сих пор уверена, что холодная война, это война между моржами и тюленями, экватор, это страна, борющаяся за независимость, а Менделеев – это легендарный комдив времен Гражданской войны.
Хотя, вполне возможно, она думает, что Менделеев, это отважный белогвардейский генерал.
Наглость у нее осталась – утро, по ее мнению, наступает только тогда, когда она встает с постели.
Это терпимо, и однажды я сказал ей:
– Ты мне очень нравишься.
– Одного у тебя, Петя, не отнимешь – вкус у тебя хороший…
И все-таки, если примириться с ее самомнением или просто не обращать на него внимания, Анастасия – отличная девчонка.
На столько отличная, что даже не хочется вспоминать о том, сколько лет мы с ней знакомы.
Во всяком случае, мы с ней такие старые друзья, что она позволяет себе не отказываться от своих привычек из-за моего появления. А привычки у нее самые разные, и некоторые из них вводят в заблуждение тех, кто мало с ней знаком.
Одна из ее привычек – разгуливать по квартире обнаженной с утра до того момента, пока ей не надо куда-нибудь собираться. Не буду скрывать, иногда я пользовался этой ее привычкой. Впрочем, в основном как некая помесь посетителя музея с ученым-теоретиком, так, как уложить Анастасию в колыбельку совсем не просто – что бы о ней не говорили.
В свое время я в этом убедился. Тогда же я стал принимать ее такой, какая она есть.
– Кофе будешь? – спросила Анастасия, открывая мне дверь.
– Конечно. Я даже купил его по дороге…
В определенном смысле, для Анастасии, я – отдушина. И это наша маленькая тайна. Дело в том, что она очень любит поесть, сидя при этом на очередной диете. Такое она может делать только при мне, поэтому, я купил сыр, ветчину и банку «Макконы».
– Ты – человек. Жаль только, что ты не мой брат.
Вообще-то сыр делит животных на людей, и нет – тут я согласен.
А вот в отношении остального, то я помнил о том, что несколько раз Анастасия замирала в моих объятиях, и сожаления о том, что она не моя сестра, никогда не испытывал.
В доме Стаськи одно единственное кресло. Его притащил ей я еще много лет назад, когда мой брат покупал новую мебель. И креслу этому почти столько же лет, как и мне. Так, что у нас с ним что-то вроде родства, что дает мне право занимать его каждый раз, когда я появляюсь у Анастасии.
Сама Анастасия с чашкой в руках сидела на диване:
– Петь, я не знаю чем тебе помочь со статьей. Я ведь давно не пишу. Я теперь менеджер.
– Что это означает?
– Посредник, представитель.
– Ясно.
– Что тебе ясно?
– Мне ясно, что главный менеджер на земном шаре это папа Римский…
– Я теперь не пишу, а общаюсь с банкирами, депутатами, бизнесменами.
– Понимаю. Мне тоже иногда приходиться заниматься черт знает чем.
– Вот сейчас я должна договориться о встрече с советником спикера. Он, между прочим, входит в первую десятку самых умных людей.
– В первую десятку от начала или от конца?
– Ты меня злишь.
– Значит, я еще жив…
Мне нужно было сказать, что я добрый, но я не сказал этого, потому, что мне вдруг стало очевидно: то, что я делаю – ненормально.
Передо мной обнаженная красивая женщина, а я раздумываю, о том, как мне насолить какому-то совершенно безразличному мне прохвосту.
– Я очень глупый, – сказал я, вставая с кресла, и еще успел услышать в ответ, переходящий в шепот:
– Иногда – не очень. …
Когда мы поднялись с дивана, Анастасия стала одеваться:
– Знаешь, я все-таки подумаю, чем можно тебе помочь. Позвоню тебе вечером. А сейчас мне пора.
– Не думай.
– Почему?
– Просто я вспомнил одну вещь.
– Какую?
– Я вспомнил, что мне плевать на то, что обо мне пишут…
Потом я хотел извиниться за те глупости, что наговорил ей, прося помочь мне в борьбе с Майоровым, но успел произнести лишь одно слово: «Извини…»
– У тебя в этот раз все получилось совсем не плохо, так, что извиняться не за что. На днях можем повторить.
Вот и попробуй найти общий язык с журналистом…
Кстати, журналистка она, совсем не плохая. Об этом я слышал и от ее друзей, и от ее врагов. Хотя какие могут быть враги у журналистов?
– Только у журналистов и бывают настоящие враги, – сказала Анастасия мне однажды…
Как и еще очень многие, я, случается, говорю: «Все бабы – дуры,» – но когда задумываюсь – сразу обнаруживаю, что процент умных женщин, встречавшихся мне в жизни, оказывался выше, чем процент умных мужчин.
Может, мне просто повезло с женщинами.
А, может, мне повезло с жизнью…
При этом, я давно убедился в том, что умная женщина – это не проблема, а решение.
Умная женщина может изобразить из себя дуру, для того, чтобы влюбить в себя умного мужчину. Глупая – всего лишь представить себя умной, чтобы выскочить замуж за дурака…
…Нина, к которой я отправился, уйдя от Анатасии, настолько умная, что перед ней никогда не нужно оправдываться. И еще, у Нины есть одна черта – она очень любит помогать своим друзьям. Так любит, что я обращаюсь к ней только в крайнем случае.
Притом, что для помощи друзьям, у нее есть возможности. Нина довольно большой начальник в московской областной телефонной сети – той сети, в которую попадают все владельцы коттеджей и особняков.
– Привет! – сказала мне она, открывая дверь. И сказала это так, что сомнений в приветствии не возникло, – А я только проснулась. Я ведь в отпуске.
– Тогда – доброе утро.
На ней был необозримо пушистый белый халат и босоножки. Хотя Нина высокая женщина – она всегда носит обувь на длинноногом каблуке, и от того ее собственные ноги кажутся еще длиннее. И никогда не сутулится, как многие высокие женщины.
– Знаешь, какой у нее вид? – спросил меня один из художников в ЦДХ, после того, как я познакомил его с Ниной.
– Какой?
– Достойный…
Человек делает очень много лишних движений. Хотя вопрос о том, на сколько эти движения оказываются лишними конечном итоге – это очень спорный вопрос.
Пропуская меня в комнату, Нина что-то поправила на вешалке, и ее халат распахнулся. Лишь на мгновение, но его хватило для того, чтобы я увидел ее грудь, а она увидела то, что я – ее увидел.
У Нины очень красивая грудь, и она отлично это знает.
Видимся мы с ней не часто, иногда по делу, реже – без дела, и совсем не каждая наша встреча происходит именно так, но когда происходит так – так получается каждый раз:
– Наказание ты мое. Мы же с тобой просто друзья, – прошептала Нина.
– Быть с тобой просто другом – это и есть наказание…
…Потом, когда сердечные ритмы и дыхание уже стали приходить в норму, Нина, немного смущенно, немного грустно, но при этом, прямо глядя мне в глаза, сказала:
– Я замуж выхожу.
Вот бывает так, идешь по улице, знакомой, но не связывающей ничем, и ни на что не обращаешь внимания. Но стоит тебе подумать, что видишь эту улицу в последний раз, так сразу ощутишь приступ нетяжелой тоски.
Прощальной.
Не от слова «прости», а от слова «прощай».
То же самое, я почувствовал в этот момент. И мне нечего было больше сказать, кроме:
– Я завидую твоему будущему мужу.
– Он генерал.
– Не смотря на это, я ему все равно завидую…
Я еще попытался что-то промямлить вроде: «Все в божьей воле,» – но Нина остановила меня:
– Не люблю я всей этой библейщины: «Ударили по одной щеке – подставь другую,» – это не для меня, да и не для тебя тоже.
– Для меня – раз ты выходишь замуж за генерала.
Ведь это про удары судьбы…
– Знаешь, почему я не попыталась выскочить замуж за тебя?
– Не рассказывай. Я расскажу сам.
Иногда видишь какую-нибудь старую вещь, даже держишь ее в руках, но не можешь представить того, кто ее сделал. Был тот человек высоким или малорослым, толстым или худым, лысым или мохнокудрым, молодым или старым, ленивым или трудолюбивым, умным или глупым, счастливым или несчастным, и даже – талантливым или бездарным. Так и со мной.
И дело в том, что я сам о себе всего этого не знаю…
Однажды мне пришлось разговаривать с психологом:
– Не могу определить род ваших занятий, – сказал он мне.
– Я тоже…
Одевание вдвоем, если оно не переросло в семейную привычку – довольно пресное действие, и Нина оказалась серьезней меня:
– Только не ври. Ты ведь зашел по делу.
Иногда честность утаить трудно. Почти так же трудно, как лицемерие, и я бросил взгляд на постель.
– Я получил больше, чем, то – зачем шел, – я ведь и вправду ни разу не вспомнил о том, что шел за деньгами.
– Не обманывай. И не путай разные вещи.
– Да ладно. Не хочу тратить слова на ерунду.
– Говори, – спокойно сказала Нина, и я уступил перед ее безлукавостью:
– Жена звонила. Хочет купить плащ. Просила помочь деньгами.
– Много нужно?
– Двести баксов.
– Тебе надолго? А-то ведь у меня скоро свадьба.
– На неделю. Не больше.
Нина такой умный человек, что когда у нее спрашивают деньги, она никогда не предлагает советов. Вот и теперь она встала, открыла дверцу стенки, постояла, что-то разглядывая внутри, вытащила откуда-то и протянула мне четыре пятидесятидолларовые бумаги.
– Я не подведу тебя, – я знал, что Нина все понимает, но какой-то дискомфорт для меня все-таки был.
– Знаю. Ты честный.
– Как-то не ловко.
– Перестань. Увидимся в этой жизни.
– Конечно. Тем более, что другой жизни у нас не будет.
И тут в глазах у Нины появился крошечный, совсем секундный чертик.
Такой, какой может появиться в глазах только у настоящей женщины:
– Кто знает…
… Город, в котором я живу, маленький, пристоличный, сытенький.
Зеленая, я бы сказал, зона, если бы не депутаты-коммунисты, которые с удивительным постоянством проходят по нашему округу. Впрочем, и на красный пояс наш городок не тянет – уж больно он удобный. И от Москвы, н6е то, чтобы далеко, но, все-таки, не под боком – минут пятнадцать, если не попасть в пробку. Может, потому олигархи, мафиози, поп-дивы и депутаты любят его окрестности с одинаковой прилежностью.
И одинаковой безразличностью.
Так как городок не большой, то все близко, и от Нининого дома до моего всего два шага.
Нечего удивляться тому, что, сделав первый шаг, я увидел машину своего младшего сына Сергея у подъезда моего дома…
…Когда моя первая жена хочет меня уколоть, она говорит:
– Ты никогда не занимался воспитанием своих детей.
И я не спорю с ней, потому, что отлично понимаю, что, в сущности, хорошо устроился: она одевала, кормила, растила наших сыновей практически одна. Ей было очень трудно на этом пути, а я находился где-то на обочине – совмещал в одном лице звание отца и должность блудного сына.
И дети – это наша общая радость, и мой личный стыд.
Хотя, они и не держат на меня зла.
Они. Но – не я сам.
Кстати, то, что я не пытался заниматься воспитанием своих сыновей, не то, чтобы неправда, скорее неистина.
Эти две меры адекватности, в данном случае не дополнения, а самостоятельные безличные предложения.
Или, наоборот, очень личные.
Когда-то давно, когда мой старший сын учился в десятом или одиннадцатом классе, я позвонил ему и сказал:
– Ты растешь, сынок, и пора нам поговорить о вещах, о которых ты можешь поговорить только с папой.
Вряд ли можно догадаться о том, какого цвета были мои уши, когда я это говорил. Но я честно проштудировал «1001 вопрос про это» и «Половое воспитание ребенка в школе». И, когда сын зашел ко мне, я, нацепив очки – сам не знаю, зачем это сделал, потому, что в очках только читаю, но я был достаточно подготовлен для того, чтобы не пользоваться шпаргалками – собрался для начала рассказать сыну о том, что у девушек бывают разные периоды, как сын остановил меня:
– Папа, мне Анька на компьютере отпечатала все свои циклы до конца двадцать первого века. А в остальном, знаешь, нормальные люди пользуются контроцептивами.
Все-таки я не зря надел очки.
Мне пришлось только один раз прервать дальнейший рассказ сына:
– Не так быстро, сыночек, я не успеваю записывать…
– Ну, что, – спрашивали меня потом, – Выяснил, откуда берутся дети?
– Да. Осталось выяснить главное.
– Что?
– Откуда берутся взрослые…
Одно жалко. Я не успел сказать сыну главного: каждая женщина – первая и последняя в жизни. Только так нужно относиться к женщине, если ты мужчина. Может быть, я скажу это сыну потом. А может, он сам поймет это…
Не только у такого родителя, как я – наверное, у всех родителей – время постепенно уводит детей. Дети растут, и у них начинается своя жизнь, а с ней и свои проблемы. А родители остаются со своим снобизмом – уверенностью в том, что они знают, как решать проблемы своих детей. Возможно, это происходит оттого, что свои проблемы родители, как правило, решить так и не сумели. Зато, уверились в то, что своих детей они знают хорошо.
История короля Лира – история не про детей, а про родителей. Да и то, прожил старик со своими дочерьми жизнь, и так и не понял, кто из них, что из себя представляет.
Мои сыновья выросли. Старший, Александр, окончил консерваторию, поет в музыкальном театре, ездит на гастроли за границу, вот и сейчас он где-то толи в Австрии, толи в Германии. Младший, Сергей, несмотря на то, что совсем молод – уже довольно крупный юрист, адвокат.
Такой крупный, что берет напрокат автомобиль «Линкольн». Старший сын пока обходится «четверкой».
Они оба современные, образованные ребята, говорящие на английском языке, не хуже, чем по-русски их родители.
А думающие – еще лучше.
Они, люди совсем другой эпохи, хотим мы этого или нет. Я не говорю о том, какая эпоха лучше, просто их время – другое. И по большому счету, наше время им так же безразлично, как эра динозавров, только экзотикой оно стать еще не успело, а, следовательно, безразлично вдвойне.
А, может, и тут мы – страна особенная. Везде природа отдыхает на детях, а у нас природа отдохнула на родителях.
Невероятная и веселая история о Маринке, деньгах и многих других вещах
В своем философизме, я, возможно, приближаюсь к классикам этой науки. Во всяком случае, мне не раз приходилось убеждаться в том, что я, как и отец диалектики, Гегель, ничего не понимаю в материализме, и, так же как основоположенник материализма Фейербах, совершенно не смыслю в диалектике…
– Есть две вещи, которые не перестают меня поражать, – сказал мне как-то Андрюша Каверин, подающий большие надежды художник, – Закат на реке теплым вечером и моральные принципы Маринки.
Ну, что же, художнику нужно верить, даже тогда, когда он говорит правду…
…Я зашел в аптеку потому, что меня замучила бессонница. Такое со мной случается, когда я работаю слишком много или слишком мало. Первое происходит оттого, что совести не хватает моим заказчикам, второе – оттого, что мне.
Зачем в аптеку зашла Маринка, менеджер по продажам в Художественном салоне-на-Киевской, я, честно говоря, так и не понял:
– Да так, хотела посмотреть что-нибудь по женским делам. А-то муж не доволен.
– Что-нибудь возбуждающее? – зачем-то спросил я.
– Петр, ты что? Возбуждающее – мне? Успокаивающее.
В твои годы, ты должен лучше знать женщин, – хотя она завершила свое удивление довольно спорным утверждением, мне пришлось ей открыть главную мужскую тайну:
– Чем больше узнаешь женщин, тем меньше их знаешь…
– Ну и нашла что-нибудь? – спросил я.
– Вообще-то нашла. Только у меня денег нет. Одолжи двести, – я так и не понял – это был завуалированный вопрос или откровенное указание к действию. И потому ответил:
– На, – сказал я, чувствуя, что она легко заявляет свои права на все подряд.
Возможно, женщинам давно уже так же глупо говорить о своем бесправии, как мужчинам – о своих правах…
– А художники, вообще, много получают? – спросила Маринка, глядя на деньги, полученные от меня.
– Хватает…
…Чтобы обмыть гонорар…
– Хороший ты, Петя, человек. И денег тебе хватает. А у меня их никогда нет. Если бы я не была влюблена в Каверина, я бы обязательно в тебя влюбилась. Только Каверин влюблен в жену генерала, а ты – в журналистку Анастасию.
Я не удивился ее осведомленности, хотя и несколько искаженной.
Так, как все мы бродим по одному полю, то все про всех говорят, и все про всех слушают.
О самой Маринке я слышал и то, что она не способна понять главного и вообще не умеет жить. То, что она отлично умеет делать и то, и другое, мне тоже приходилось слышать.
А однажды мне сказали:
– Маринка очень красивая, и просто претворяется, что глупая.
– Это не тоска, – ответил я, – Тоска, когда кто-то притворяется, что он умный.
– Почему?
– Потому, что для того, чтобы притвориться глупым – нужно море ума.
А для глупости и моря мало…
Потом я убедился в том, что Маринка не только красивая, но и умная, на столько, что может убедить любым способом. Просто ее ум доказывал преимущества разума, а красота – бессмысленность этих преимуществ…
– …Может, – спросил я, чтобы как-то остановить мыслеизлияния Маринки, – Может тебе денег одолжить?
– Зачем? – удивилась она.
– Ну, если ты такая бедная…
– Петя, я не бедная, – перебила меня Маринка, – . Бедные те, кто думает, что деньги могут решить все проблемы…
– …Кстати, был со мной недавно такой случай: иду я как-то, никого не трогаю. Идей нет, денег, как ты уже догадался, тоже, – Маринка рассказывала толи мне не, толи самой себе:
– Смотрю, у Каверина окна настежь.
Ну, я и зашла.
Каверин обрадовался, и набросился на меня без всяких разговоров, будто я ему не любовница, а жена.
Когда я уходила, он подарил мне картину.
Пришла домой, говорю мужу: «Вот картину купила. Нужно Светке деньги отдать…»
Муж обрадовался, и набросился на меня без всяких разговоров, будто я ему не жена, а любовница.
А потом говорит: «Вот тебе деньги. И поблагодари Светку…»
Так и получилось. Ничего не было, а вышло, что: Каверин получил меня. Муж получил меня и картину. А я получила Каверина, мужа, картину и деньги.
А еще говорят, что из ничего, ничего не выходит.
– Ты сделала то, что пока не удалось человечеству.
– Что? – удивилась Маринка, видимо впав во всеобщее заблуждение о том, что просвещенному человечеству удается все.
– Опровергла Ломоносова…
Маринка посмотрела на меня чуть внимательнее, чем обычно, и в этой внимательности, как мне показалось, проскользнула ирония, а потом сказала:
– Я еще и подтвердила Эйнштейна.
– Ты это о чем? – спросил я, несколько озадаченный не столько возможным опровержением гения, сколько тем, что фамилия Эйнштейн Маринке оказалась знакомой.
– Совместила пространство и время.
– А это – как?
– На даче у свекрови копала грядку от забора до одиннадцати часов…
Шутка – так себе. С бородой, по крайней мере, с тех времен, когда у меня самого еще бороды не было. Новизна была в том, что в моем представлении о природе вещей Маринка и Эйнштейн раньше как-то не пересекались.
За разговорами, мы добрались до моего дома. Хотя я и не уверен в том, что изначально Маринка планировала оказаться именно в этом месте.
– Зайдешь? – спросил я, – Перекусим. У меня есть сыр с плесенью. И за жизнь поговорим.
Маринка отреагировала глубокомысленно:
– А-то…
– …Межу прочим, ты, Петя, знаешь, что у древних римлян обед состоял из двух частей.
Во время первой части, обедающие разговаривали. Потом поднимались с лежанок и делали хотя бы один шаг для улучшения пищеварения. А во время второй части обеда появлялись женщины для развлечений.
– Ну и что? – посводничал я с историей, но Маринка опустила меня на асфальт:
– То, что первая часть называлась симпозий, а вторая – оргий.
Так, что от симпозиума до оргии всего один шаг…
…Маринка устроила мне настоящий праздник в координатах мироздания, даже с элементами баловства.
Причем безкондомно:
– Зачем он? Не надевай. Я тебе доверяю…
Никогда не думал о том, что презерватив может быть еще и мерой доверия.
Впрочем, с иной стороны, совсем не плохо: доверяю средствам массовой информации на четыре презерватива, совмину – на восемь, а президенту на целую дюжину…
Потом она сказала:
– Тот, кто думает, что секс существует только для продолжения человеческого рода – понятия не имеет, почему человеческий род так хочется продолжать…
– …Петь, а у тебя есть кто-нибудь еще? – Маринка одевалась очень прогрессивно, пританцовывая, но ее прогрессивное любопытство натолкнулось на мое консервативное лицемерие:
– Никого… Кроме тебя.
– Ты когда-нибудь будешь говорить только правду?
– Если я буду говорить только правду, разве ты не сочтешь меня сумасшедшим?..
Уже уходя, Маринка повторила:
– Хороший ты человек, Петя. Даже жаль, что я влюблена в Каверина…
Потом она ушла, легкая, как человек и как его утренний сон.
Не как корабль или поезд, а как почтальон, приносивший из-за окоема доброе письмо.
А я остался и задумался над вопросом:
– Что же все-таки лучше?
Когда женщина, находясь с тобой, думает о другом, или, находясь с другим, думает о тебе?..
Совсем не плохая история о том, как я думал, что я умный
Папа, тебе, что трудно написать какой-нибудь простой, не очень большой рассказ?
Не трудно. Потому, что рассказ – это кратчайшее расстояние между двумя разными взглядами…
…Лучше отрицать правду, чем ее компрометировать собой…
…Год проходил так себе, вполне нормально. Мне мало и редко приходилось платить за свои ошибки, и довольно регулярно и хорошо платили мне за мои удачи.
Меня любили женщины и не завидовали мужчины, и выходило так, что, не смотря на то, что у меня почти не осталось просто друзей среди первых, это не привело к тому, что у меня появилось много врагов среди вторых.
Я часто занимался тем, что люблю – работал, и редко – тем, чем терпеть не могу заниматься – бездельничал.
После заполнения очередной налоговой декларации, мне ничего не оставалось, как почесать затылок – я не знал, что мои дела идут так хорошо.
Пришлось даже усомниться в собственной интеллигентности – какой я, к черту, интеллигент, если получаю такую кучу денег.
Кстати, в налоговую мы ходили вместе с моим другом-поэтом Иваном Головатовым. Это очень интересный человек. С ним мы даже скучаем как-то слишком образованно: он – с Хэмингуэйем, я – с Воннегутом.
Правда, на мой взгляд, ему иногда изменяет чувство юмора.
У меня декларацию приняли, а него нет: в графе «иждивенцы», – он написал: «Совет Министров», – а я проставил прочерк. В налоговой инспекции оказались сплошь невеселые люди, причем, как выяснилось со всременем, по обе стороны барьера.
Удивительная мы страна – одинаково не любим и свои налоги, и свои дороги…
Были, конечно, и неприятности, но они оказывались мелкими, хотя и неподатливыми – как застежки на лифчике желанной женщины.
А вообще, жизнь складывалась на столько удачно, что даже не потребовала постановки вопроса: нужен ли успех любой ценой? – оставляя мне довольно приемлемое: все для успеха!..
Пофигизм, охвативший страну, и затронувший, казалось, даже ангелов на небе, лентяев, кстати сказать, изначальных, прошел мимо меня стороной. Трудно в это поверить, но мне ни разу не предложили стать холуем для того, чтобы заработать денег.
Да и то – деньги не стоят того, чтобы быть холуем…
И с «патриотами» приходилось спорить очень редко, и я примирительно говорил: «Да, мы, конечно, великая страна», – хотя один раз не удержался и добавил:
– Правда у нас никто не знает, что такое биде…
Удалось по стране поездить, правда, не обошлось без некоторых казусов – гостиницу в Воркуте мне бронировала ФСБ.
– А что ФСБ делает на краю земли? – удивленно спрашивали меня мои знакомые.
– А что она делает во всех остальных местах? – удивленно отвечал моим знакомым я.
Моя самоуверенность была такой, что я ни в мелочах, ни в больших мелочах не пошел бы на поводу ни у одного человека. Исключение мог составить только мой бывший учитель Эдуард Михайлович Плавский.
Просто он лицемерил так редко, что можно было сказать и никогда. Я же позволял себе говорить: «Буду отчитывать за всю жизнь в целом, а не за каждый день в отдельности», – или наоборот. В зависимости от обстоятельств.
Честно говоря, я вообще уверен, что если приходится выбирать между ложью и подлостью, нужно выбирать ложь…
Художник Эдуард Михайлович Плавский заслуживал уважения уже тем, что во времена, когда власть – уверенно декларировавшая, что никто обязательно кем-то станет именно с ее помощью – требовала от художника быть непременно кем-то, выбрал для себя самую непрезентабельную, с точки зрения обывателя, позицию – он стал никем.
Эдуард Михайлович не ушел в диссиденты, и его не мучили гебешные допросчики и не лечили в спецбольницах КГБ. Поэтому о нем не шумела западная пресса.
Он не писал строгих ликов вождей и радостных лиц вождимых. Даже поганую даму с веслой или кривоного конармейца с саблем он рисовать не стал. И поэтому, о нем не писали ни наши, ни ненаши наши газеты.
Но на всякий случай его не выпустили в Болгарию, где даже «да» и-то изображается, как нет.
Таким был тот, застойный мир, что было не понятно, нужно ли гордиться заслугами перед ним. А вот отсутствием заслуг перед застоем, гордиться можно было точно.
Хотя он этого никому не говорил, но, наверное, у него были принципы даже в те времена, когда я так о многом не задумывался, что меня ни на что больше не оставалось.
Зато, теперь ему удается то, что мне самому удается не всегда – прямо смотреть в глаза своим сыновьям. Компенсация – так себе, для людей, которые так себе люди. То есть, для большинства из нас.
Он не выдвинулся в «народные», а так и застопорился на «заслуженном» – мечте провинциалов.
А еще он стал таким умным, что ему даже иногда не хватает ума.
Наверное, вообще, умный – это тот, кто способен что-то не понимать…
И то, что он не понимает, Эдуард Михайлович не считал странным:
– Странным, Петр, – сказал он мне однажды, – Странным было бы, если б люди понимали все…
– Почему вы один, Петр? – довольно часто спрашивал он меня.
– Я не один, – отвечал я, и мы оба знали, что это правда и не правда, одновременно, – Я не один. Вокруг меня много хороших женщин.
– Не понимаю, почему вы не женитесь?
– Я бы женился, – улыбался я, хотя кошки на душе и поскребывали, – Только все, кого я мог бы «ощастливить», уже замужем.
– Не все, – проговорил Эдуард Михайлович.
И на этом, наш разговор закончился.
…Однажды Плавский предложил мне съездить на его машине в салон на «Щукинской» – в некую столичную провинцию, время от времени поставляющую художникам деньги и получающую взамен околопередовые идеи от таких, как я.
Думающих, что они эти идеи имеют.
Мне там причитался небольшой гонорар, и я решил попользоваться машиной метра.
Знал бы я, чем это закончится – интересно, поехал бы я с ним или нет?…
…От «Щукинской», проехав эстакаду над двумя затонами, в которых одинокие рыбаки состязались с рыбой так активно, что забирались в воду по пояс, мы свернули не налево, к салону, а направо.
– Не удивляйтесь, Петр, я просто хочу познакомить вас с одной женщиной.
Мне нечем было ответить на эту незамысловатую уловку, и я просто промолчал.
В конце концов, мне не пришло в голову стать женоненавистником, даже после знакомства с очень многими женщинами…
– …Я вам вот, что хочу сказать, Петр, – Эдуард Михайлович, на моих глазах превращался из нормального человека в доброжелателя. Впрочем, это его не портило.
Видимо, в этом деле существует самое универсальное оправдание – желание сделать лучше:
– Она, женщина нашего круга. Критик,…
Я промолчал потому, что никогда не считал критиков людьми моего круга, если, конечно, не иметь в виду геометрию Данте, потому, что критика – это месть разума чувствам, но слушал молча:
– Кроме того, сейчас она очень успешный менеджер, – беззантенчиво пользуясь моим молчанием продолжил Плавский, – Так, что, в любом случае, знакомство будет полезным.
– В любом случае, – подтвердил я, совсем не думая в этот момент о том, какими именно бывают случаи.
– Между прочим, – продолжал Плавский, – Она не берет ни каких «откатов».
И вообще, взяток не берет.
– А почему она не берет взяток? – спросил я.
– Ничего себе, страну мы создали, если один интеллигент спрашивает другого, почему его знакомые не берут взяток?..
Виктор Михайлович замолчал, перестраиваясь из левого ряда в правый, а перерестроившись, переменил тему:
– Она не замужем, хотя весьма симпатична, и у нее очень красивые ноги.
Правда, довольно сложный характер.
– Если симпатичная, красивые ноги, и не замужем, то о том, что у нее сложный характер, я и сам догадался…
Вообще-то, мне нужно было быть готовым к чему-то подобному, но когда дверь нам открыла Галкина, мне ничего не оставалось, как открыть рот.
Мы, три человека, составляли на лестничной клетке некий треугольник, стороны которого несли в себе такое равенство, что это уже был не треугольник, а какая-то опора демократии.
Вряд ли Эдуард Михайлович подстроил нашу встречу умышленно, и, потому, мое удивление было оправданным. А то, что сама Галкина не удивилась, было лишь небольшим довеском к непредсталяемому. Она сделала шаг в сторону, приглашая нас в дом, и в это не сложное движение, Галкина уложила и «здравствуйте», и «проходите» – одновременно.
– Дай хоть вблизи на твою седину посмотреть, – проговорила она, глядя на меня, пропуская нас в комнату, – И зубы у тебя поредели.
– Ничего, – вздохнул я, – Рогами восполняю…
…Много лет назад у меня с Галкиной был какой-то уж слишком вялотекущий роман. Без начала, и почти без конца, так, одно продолжение.
Я не раз изменял ей, а ее встречали в ЦДХ с какими-то маринистами, баталистами и прочими инструкторами ЦК ВЛКСМ.
Последний раз мы с ней были в какой-то творческой командировке на Урале. Поехали после какого-то дурацкого спора по поводу толи фона в роли пейзажа, толи по поводу золотого сечения в пропорциях вертикали и горизонтали в натюрмотре. Мы были не то, чтобы в состоянии войны, скорее, в мирном противостоянии – так уж бывает: двое громко любят одного бога и тихо ненавидят друг друга.
Помню, нам пришлось долго уговаривать дежурную администраторшу гостинцы дать нам один номер на двоих, и когда мы ее уломали, та выдала нам какую-то книгу, в которой мы должны были расписаться за то, что обязуемся выполнять правила поведения.
– А где можно прочесть эти правила? – довольно глупо спросил я.
– А вы, что сами не знаете, как нужно вести себя в гостинице?..
Впрочем, это был мой не последний глупый поступок, если учесть, что на этюды в горы я поехал один.
Когда я вернулся, очередным дежурным администратором был мужчина.
– Скажите, моя спутница у себя?
– У себя, – ответил он, но посмотрел на меня довольно странно. И тогда я задал совсем уж неуместный, казалось, вопрос:
– А она одна? – и администратор замялся:
– Кажется… Не очень…
– Тогда, закажите мне билет на ближайший поезд до Москвы.
– Ближайший поезд до Москвы через шесть часов.
Но через два часа есть самолет.
Хотя, это дороже.
– Заказывайте на самолет. Для моей души это дешевле…
После этого мы с Галкиной виделись от случая к случаю, то есть, можно считать, совсем не виделись; правда, до меня доходило, что она стала секретарем по идеологии в Архитектурном институте. Безвстречность наша продолжалась до тех пор, пока мы не оказались в одном отделении Союза художников.
Здесь уж не проходило ни одного заседания, без того, чтобы мы с ней не сцепились.
А потом, она организовала в «желтой» прессе небольшую, но противную компанию против меня.
Хорошо еще, что какой-то олух из прибалтов за меня начал заступаться, потому, что вступать в спор с Галкиной на страницах «Частной жизни» или «Ох! И Ах!» я бы не стал все равно.
Не знаю, за что она мне мстила; ведь даже денег в уральской гостинице я оставил ей вполне достаточно. Правда, это чем-то напоминало оплату услуг, хотя, официально, мы ездили не любовниками, а коллегами по творческой командировке.
Впрочем, я думаю, что понимаю, почему Галкина обижена на меня – как и всякая женщина, она никому не может простить своих ошибок…
И то сказать, вся суета в газетах пришлась на то время, пока я был в Ухте. Так, что ей достался не утопленник, которым Галкина хотела меня сделать, а только пузыри от него.
Вообще, здоровый нормальный человек должен сносно переносить нездоровую критику в газетах до тех пор, пока осознает, что не пресса существует для него, а он для прессы.
И еще, представляю, как Галкина скрипела зубами, когда, в результате этой шумихи цены на мои картины ненадолго поднялись. А число заказчиков увеличилось.
Впрочем, большее количество заказчиков делает художника не лучше, а, просто, богаче…
– Так уж выходит: всем интересно, за что дураки ругают дураков, – сказал мой друг Ваня Головатов. А потом, сам же и ответил, не знаю, имея ввиду толи мои картины, толи не мою Галкину:
– За то же, за что умные ругают умных.
За ошибки…
– …Вы, кажется, и без меня знакомы, – проговорил Эдуард Михайлович несколько озадачено, видимо ощущая, как не легко знакомить знакомых людей. А потом, решив взвалить эту озадаченность на меня одного, добавил, – Тогда я поехал.
«Не уезжайте!» – хотел крикнуть я, но промолчал, и мое молчание выступило не поддерживающим согласием, а рукоподнятием перед обстоятельствами.
Хотя откровенно и на духу – оставаться с Галкиной один н на один, я не хотел, потому, что понимал, что ничего хорошего, кроме хорошей свары у нас не выйдет.
Так я в очередной раз продемонстрировал себе полное отсутствие настродамусовских способностей…
– …Ты не удивилась моему приходу? – спросил я, чтобы хоть что-то спросить.
– Конечно, удивилась.
– А ведешь себя так естественно.
– Самое неестественное, это естественность не к месту, – разговаривая друг с другом, мы испытывали неловкость, словно каждый смотрел в замочную скважину…
Наступило то, что и должно было наступить – молчание, а молчу я еще хуже, чем отвечаю на вопросы.
И я не видел из него выхода. А Галкина нашла выход, и довольно простой:
– Ты есть хочешь?
«Нет», – хотел ответить я, но вместо этого зачем-то сказал:
– Хочу, – и, кажется, облизнул пересохшие губы.
– Садись к столу – устроим скатерть самобранку на скорую руку.
Или маленькое поле чудес.
– Да, – покорно проговорил я, – Во-всяком случае, буду знать, как оно выглядит.
А то, раньше я знал только то, как выглядит страна дураков…
Перед тем, как сесть за стол, мне пришлось отправиться в ванную для того, чтобы помыть руки.
Я давно заметил, что мерой состоятельности жилища является количество полотенец над раковиной. У Галкиной их было четыре: розовое, голубое, салатовое и канареечное.
Кстати, это все довольно сложно составляемые на палитре цвета.
Никаких мужских приборов вроде бритвы, помазка или геля для бритья на стеклянной полке над ванной не было – это я отметил чисто автоматически, но оказавшаяся у меня за спиной Галкина, сказала:
– И бритва, и пена есть в шкафчике.
Я брею под мышками.
Меня удивило то, как быстро Галкина «вычислила» мои мысли, и я попробовал оправдаться:
– Просто когда мы поднимались к тебе, твоя соседка довольно ехидно на нас посмотрела.
– Сейчас я живу так, что, не только перед соседями опозорить – до слез довести, и-то – некому…
– …Как ты думаешь, Петр, нам с тобой поговорить или помолчать лучше?
– Нам и говорить поздно, и молчать рано. Ты одно скажи: почему ты на меня все время наезжаешь? – не могу сказать, что люблю и часто использую современный сленг, но выражение «наезжаешь», показалось мне самым подходящим, в данный момент.
– Да разве это наезды? Ты наездов настоящих не видел.
– Ну, ладно. Не наезжаешь, а постоянно споришь. И ругаешь меня в газетах зачем? Ведь то, что написано пером, асфальтоукладчиком не заровняешь.
На какое-то время Галкина задумалась. При этом, ее глаза не переставали смотреть в мои, а в выражении лица появилось толи сомнение, толи какая-то ирония. Так учитель смотрит на неправильного ученика, зарывающегося в ответе, но упорствующего в этом.
А ее зрачки постоянно меняли цвет радужной оболочки.
Эта заминка дала мне возможность обратить внимание на то, что одета Галкина, даже на мой, не знакомый с ценами в бутиках взгляд, достаточно дорого.
И с большой любовью к себе.
И еще я, естественно, заметил очень тонкий, чтобы не выдавать ничего лишнего, но достаточно глубокий, чтобы продемонстрировать отсутствие лифчика, разрез на груди ее платья.
Вырез на платье женщины – это уже не материя, а энергия…
Правда, красивой женщине со вкусом идет все.
Впрочем, ничего – идет ей еще больше…
Незаметно, без всякой суеты, на столе появилась икра, красная рыба с ломтиками лимона, буженина и ветчина – все те, не слишком великодорогие, но все же, для таких людей, как я, закуски свойственные скорее праздникам, чем ежедневным полдникам.
За приоткрытой дверцей бара виднелось винное многообразие.
– Ты часто пьешь?
– Нет.
– Для чего же ты держишь столько вина? – задал я довольно глупый вопрос, словно вино существует только для того, чтобы его непрерывно пили.
Кстати, я давно заметил, что вино постоянно есть только в доме трезвенников.
– На всякий случай, – ответила Галкина, И мне не пришло в голову, что такое безобразие, как «всякий случай» в жизни бывает всегда.
Подозревать Плавского в потенциальном лицемерии, то есть в том, что он предупредил Галкину о нашем приходе, не имело смысла, хотя определенные сомнения стали пробираться в меня.
– Я никого не ждала, – вздохнув, проговорила Галкина, – Поэтому все очень скромно.
Эту горечь ближнего, вернее ближней, я снес с христианским смирением, с которым мы обычно сносим все горести ближних.
И далеких, кстати, тоже…
Если она и вправду никого не ждала и не готовилась к нашей встрече, мне оставалось пообывательствовать:
– Хорошо живешь. Поделись опытом.
– Ладно.
Я расскажу тебе одну притчу:
– …Однажды юноша пришел к мудрецу и попросился в его дом: «Я буду помогать вам. А, заодно, обучаться мудрости…»
Через год мудрец призвал его к себе и сказал: «Я научил тебя всему, что знаю сам. И пришло нам время расстаться.
Ты много и хорошо работал у меня, и теперь решай, что ты предпочтешь за свой труд: мудрый совет или деньги?»
– Конечно, мудрый совет, – ответил юноша.
– Так вот, слушай: «За честно выполненную работу всегда бери деньгами, а не добрыми советами…»
– Только помни, – улыбнулась Галя, – Эта истина – всего лишь, притча.
И к правде они имеет только косвенное отношение.
– Истина, по-твоему, не совпадает с правдой?
– Да.
Истина может быть абстрактной, правда – всегда реальна.
Я промолчал, не задумавшись над тем, что еще сегодня мне придется в этом убедиться…
– …Ты получила все, о чем мечтала: квартиру, машину… – попробовал позанудствовать я, но Галя прервала меня:
– Когда получаешь все, о чем мечтаешь, то понимаешь, что мечтаешь совсем не об этом…
– Мои дела действительно идут хорошо. А как твои дела? – не то, чтобы Галкина перехватывала инициативу. Наверное, просто пришел ее черед задавать вопросы.
– Нормально, – захотелось ответить ей, но перед Галкиной было одинаково глупо и жаловаться на жизнь, и хвастаться ей; и я зачем-то сказал:
– Как все в этом мире, – тем самым, демонстрируя симптомы самой распространенной и безопасной болезни – стремление ставить диагноз эпохе.
– Ну, что же, говорят, что мир замечателен. Кстати, я и сама, как критик, часто повторяю это.
Ссориться может любой дурак.
Жаль, что большинство умных только этим и занимаются.
И первый повод для свары появился точно по расписанию, как только мы заговорили на «свободную тему», и я не удержался:
– Говорящие, что мир прекрасен, либо лицемеры, либо идиоты. И еще неизвестно, что хуже, хотя и то, и другое плохо.
Мир мерзок. То дождь на весь день, то Лукашенко приедет, то в автобусе нахамят, то энерготарифы унифицируют, то на кухне гора грязной посуды, то Говорухин в телевизоре…
Всю эту чушь я мог бы нести еще довольно долго, но Галкина меня прервала совсем неожиданно:
– Знаешь, кто сопричастен? – на такую постановку вопроса я промолчал, а она сказала то, что, наверное, я мог бы сказать себе сам.
Только наедине.
– Тот, кто среди всего хлама, может тратить часть себя на поиск гармонии…
– Ты женат? – вопрос был задан очень просто, и я почему-то не подумал, что просто такие вопросы не задают.
– Разведен. Трижды.
– Никогда не задумывался над тем, почему так произошло?
– Задумывался.
– Ну и что?
– Просто, каждый раз, когда я убеждался, что сделал ошибку, я уже оказывался женатым.
А когда я становился достаточно разумным, чтобы жить настоящим, оно становилось уже в прошлом…
– Кстати, сколько тебе лет?
– Я в расцвете. На пенсию идти еще рано, а браться за ум уже поздно.
О том, что я уже подхожу к тому возрасту, когда вполне можно устраиваться в детскую школу по фигурному катанию – во всяком случае, песок из меня начинает сыпаться, и дети падать на льду не будут, я рассказывать не стал.
Как не стал рассказывать о том, что не вполне понимаю – что ждет меня впереди?
После зрелости.
Сбор урожая или затаривание и отправка к месту хранения…
– Говорят, что ты еще ухаживаешь за молоденькими девочками?
– Все реже и реже.
– Почему?
– Только я начинаю ухаживать, как они уступают мне место в общественном транспорте…
…Я посмотрел на бутерброды с икрой:
– Знаешь, что меня удивляет? Ты ешь икру, а говоришь об учителях. Как ты тогда сказала, – продолжал злиться я, – «Ужасно, что учителя бедные!»
– Зато, как прекрасно ты меня оборвал: «Ужасно не то, что учителя бедные, а то, что к этому привело.»
– Ну а нищие в переходах, чем тебя достали? – не унимался я: «Реформы привели к тому, что во всех переходах стоят нищие!» Ты, что, специалист по реформам для нищих?
– Теперь – да. Ты ведь всем нам так красиво все объяснил: «Реформы могут привести к нищете, а к нищенству приводит отсутствие самоуважения.»
Тебе даже зааплодировали.
– Для чего ты сказала, что богатые должны платить за бедных?
– Чтобы ты мог ответить: «Да, должны. Если хотят, чтобы бедные остались бедными навсегда.»
– А про памятник Дзержинскому? Что это просто скульптура?
– Должна же я была дать тебе возможность показать то, какой ты истинный демократ. Ну, и ты оказался во всем блеске своего гражданского свободомыслия: «Если памятник тирану для нас просто скульптура, значит, мы – рабы!»
– А капитализм в искусстве ты к чему приплела?
– Чтобы ты мог сказать: «Капитализм – это то, чем занимаются люди, когда им не задуряют голову всякими глупостями»
– Зачем была Библия, учащая любить людей?
– Когда ты сказал, что любить людей учит камасутра, а не Библия, любуясь своим остроумием, ты даже не заметил восторженных взглядов женщин.
А я не просто дала тебе возможность блеснуть остроумием, но и женские взгляды заметила.
– Ты, Галкина, серьезный противник, – прошептал я, и Галя вздохнула почти безразлично:
– Скажи мне кто твой враг, и я скажу, кто ты…
Наш спор переставал быть спором, а превращался в какую-то вольную борьбу за то, кто прав:
– Скажи мне, кто твой друг, и я скажу, кто ты, – не к месту поправил я, но она и здесь переиграла меня:
– Интересно, к Иуде Искариоту это тоже относится?..
Наш спор переставал быть спором, а превращался в какую-то вольную борьбу за то, кто прав:
– Почему мы все время ссоримся?
– Потому, что у нас нет общих врагов…
– Мы выдумываем своих врагов.
– Своих друзей мы тоже выдумываем…
Вопросы появлялись разные, как карты, но было очевидно, что они все из одной колоды. Хотя мы как будто бы и не играли, а все время только расставляли фигуры или тасовали фишки.
За всеми этими вопросами я даже как-то забыл, что хотел спорить с Галкиной.
Она вдруг посмотрела на меня серьезно:
– Скажи, Петр, когда ты споришь со мной, ты часто думаешь, что все бабы – дуры?
– Иногда, – честно признался я. И если бы я этого не сделал, получилось бы не только не честно, но и глупо.
– Петя, бабы – дуры, не потому, что они дуры, а потому, что большинству мужчин хочется так думать.
– Большинству умных мужчин?
– Где ты видел, чтобы умные были в большинстве?..
– Зачем же были газетные статьи? Ведь на них я точно не мог ответить тем же. Если художник станет заниматься опровержениями, ему не останется времени не только на работу, но даже на отдых.
– Отвечал другой человек. Профессор П. Алкинас.
– Ты бы меня с ним познакомила. Поблагодарить надо.
– Познакомишься. Кстати, как меня называют в союзе?
– Не знаю, – соврал я, хотя мне отлично было известно, что Галкину обзывают Палкиной.
И даже сам делал это не раз.
– Меня называют Палкиной.
– Ну, это – дураки, – вяло пролицемерил я.
– А ты, умный, прочти инициал и фамилию профессора, выступавшего против критика Галкиной, по буквам.
Я сделал это.
И мне стало стыдно.
Потому, что я понял все:
– П-А-Л-К-И-Н-А-с.
Я понял все.
Если все можно понять…
Bepul matn qismi tugad.
