Kitobni o'qish: «Укротитель. Зверолов с Юга. Книга 4»

Глава 1

Топот затих у самых ворот — всадники спешивались.

Я поднял руку, и Кара с Нойсом отступили к флигелю. Шип бесшумно встал сбоку от створок, у самой стены, где его с дороги не разглядеть. Серый прижался к моей ноге и молчал, как на тренировке.

Пальцы до хруста сжали рукоять тесака. Я ждал наемников Тэрия, ждал штурма. Но что-то не сходилось. Прищурился, вглядываясь в щель между досками ворот.

Анализ.

Перед глазами развернулся привычный интерфейс. Я сфокусировался на ездовых дрейках. Пульс ровный, дыхание спокойное, мышечный тонус расслаблен. Никакого боевого стимулятора в крови или предстартового мандража, свойственного зверям перед атакой. Мышцы грудного отдела не напряжены для рывка.

Это не карательный отряд.

Меч плавно опустился. Адреналин отступил, уступая место холодному расчету.

В ворота трижды ударили. Потом раздался молодой звонкий голос:

— Городская стража! Именем Совета — отворить ворота!

Я отвёл смотровую заслонку. Снаружи в свете двух факелов стояли пятеро — четверо в форменных куртках, с короткими копьями, и старший, с бляхой на груди и свёрнутым листом в кулаке.

— Двор закрыт, — сказал я в щель. — Кто такие и по какому делу среди ночи?

— Старший дозора Арон, городская стража! — Бляха качнулась к самой заслонке. — Предписание Совета о карантинных проверках подворий! В связи с угрозой эпидемиологической безопасности города — досмотр зверей и помещений! Открывай, Смотритель!

Вот оно что.

Тэрий был ни при чём — он попросту не успел бы. Эти выехали задолго до смерти Искры, с заранее выписанной бумагой. Формулировку про эпидемиологическую безопасность я слово в слово слышал от Мельсы — из той самой карантинной писанины Гордея. Значит, обычный обход подворий, и до моих ворот он добрался именно сегодня, по чистому совпадению.

Смешно. Я ждал от старика удара посерьёзнее, а получил пятерых сонных стражников. Сам Гордей, надо думать, даже не знает, куда этой ночью доехали эти люди.

Но тревога всё же проступила на секунду… и тут же сгинула.

Когда в зоопарк являлись люди с папками, глупее всего было оправдываться — такие комиссии жрали первыми. Работало лишь одно: знать правила лучше проверяющего. И так уж вышло, что этой ночью правила как раз играли за меня — оставалось повернуть их нужной стороной.

— Досмотра не будет, — сказал я. — Двор под карантинным затвором.

За воротами запнулись.

— Чего?.. — Старший дозора поднёс лист к щели, будто я мог прочесть его в темноте. — Ты, Смотритель, не путай! Карантин — это мы тебе объявляем, если найдём…

— Уже поздно. Сегодня в моём изоляторе пал зверь с признаками заразной болезни. Труп изолирован, изолятор заперт. — Я отвечал скучным голосом, будто вслух читал документ, и слышал, как по ту сторону створок становится тихо. — По карантинному уложению двор с подтверждённой заразой закрывается для посторонних. Вплоть до осмотра чиновным дознавателем. Любой, кто войдёт раньше — переносчик. Ты грамотный? Слово «переносчик» знаешь?

Спасибо, Мельса, что когда-то сказала мне учить правила.

Факел потрескивал. Кто-то из четверых переступил, и копьё звякнуло о пряжку.

— Какая… — Голос растерял всю уверенность. — Какая болезнь-то?

— Это я скажу дознавателю Канцелярии. Ему слушать как раз по чину, тебе — рано.

Я выждал и добавил ровно на полтона мягче, но голосом старшего, который отчитывает нерадивого стажёра:

— Арон, я тебе сейчас помогаю, если ты вдруг не понял. У тебя предписание на досмотр здоровых дворов, с целью выявления эпидемии. Про заражённые в нём ни строки, потому что для них другое уложение и совсем другие люди. Войдёшь — нарушишь оба. И унесёшь заразу в казарму на сапогах. С тобой люди, дрейки. Нет, если ты настаиваешь — заходи. Только потом уже лекарь Совета будет решать, где вам пятерым сидеть целый месяц под карантином.

За воротами надолго замолчали. Старший дозора думал. По предписанию ему полагалось войти, но после моих слов желание отпало, а спросить совета среди ночи было не у кого.

Выход у него оставался один, и я ему его подсказал.

— Сделаем по уставу. Ты доложишь в Канцелярию — подворье «Соляной», смотритель объявил карантин, сообщил о заражённой твари и требует дознавателя. Утром бумага будет у госпожи Мельсы, она моё подворье ведёт. Пусть она и решает, кого слать. Всё по регламенту. Никто не виноват.

— Никто не виноват… — повторил Арон, и ему заметно полегчало. Он свернул лист, отступил от заслонки и махнул своим. — По сёдлам! А ты, Смотритель… чтоб к утру была бумага! Я доложу, что ты сам потребовал дознавателя, понял? Сам!

— Слово в слово так и доложи.

Топот мускулистых дрейков простучал по тракту и стих в стороне города.

Я привалился спиной к створке и с полминуты просто дышал. Ноги держали, но в коленях гуляла мелкая дрожь — ситуация была напряжённая.

— Рик. — Кара первой подошла ко мне. — Они уехали?

— До утра. — Я оттолкнулся от ворот. — Потом сюда приедет уже Канцелярия. И я сам её позвал.

— Сам?! — Сестра уставилась на меня. — Ты только что сам позвал сюда проверку?!

— Экспертизу. — Теперь я специально говорил громко, на весь двор, чтобы услышал каждый. — Смотрите. Труп не спрятать. Тэрий уже кричит на весь Верхний квартал, завтра здесь так и так будут чужие. Весь вопрос — как я их встречу.

— Не как, а «каким». Виноватым, — хмыкнул Шип от створок. — Как ни встречай.

— Если труп найдут сами — да. Тогда я укрыватель, и что бы я ни говорил, слушать меня будут как виноватого, тут ты прав. А так я предъявлю труп первым, с заявлением. Смотритель обнаружил заразу и доложил по уложению — вот как это будет называться. Труп тот же, а ситуация уже изменилась.

Кара помолчала, что-то прикидывая, и по её лицу я видел, как до неё доходит.

— Нападение вместо обороны, — проговорила она. — Как ты когда-то говорил.

— Вроде того. — Я кивнул на дом. — Неси чернила. Писать будем долго.

И я опять не спал ночь, и держался только на злости и остатках отвара.

В кабинете горели две свечи.

Кара взялась за перо — за месяцы с накладными её почерк стал твёрже моего — а я расхаживал от стола к окну и диктовал. Слова подбирались легко: подобных документов раньше писал чуть ли не сотни, а здешняя канцелярия, как выяснилось ещё при подписании договора с Корфом, любила те же обороты, что и наши конторы.

— Пиши. «Сегодня, после заката, на подворье „Соляной“ пал зверь — мантикора, самка, восьми лет, собственность купца Тэрия из Верхнего квартала». Точка. «Зверь принят на подворье в тот же день для лечения от истощения. Со слов владельца, хворал несколько месяцев и наблюдался лекарями Верхнего квартала. Диагноза лекари не назвали».

Кара подняла голову от листа.

— Зачем про лекарей?

— Затем, что этот срок болезни Искры — их ответственность, а не наша.

Я остановился у окна. За стеклом чернел двор, у изолятора горел фонарь Шипа.

— Тэрий будет орать, что зверь сдох у меня всего за пару часов. Пусть. В нашем отчёте всё будет как надо. Что ни один лекарь не разобрался, что со зверем было не так. Дознаватель сам сравнит сроки, опросит свидетелей и сделает вывод. Такому выводу поверят, а моему слову — нет.

Она хмыкнула и снова заскрипела пером. Дальше пошло главное — то, что убило бедную мантикору. Те же чёрные мокнущие пятна с белёсым плотным валиком по краю, серая кайма вокруг — признаки заразной болезни. Труп изолирован, изолятор заперт на оба засова, инвентарь обработан щёлоком, подворье закрыто на карантин. Прошу направить чиновного дознавателя для осмотра и составления бумаги.

Я проверил Тила. Мальчишка спал на моей лежанке, рядом на тюфяке посапывал Нойс — точно, я ведь ему приказал «глаз не спускать», и он понял по-своему. Я поправил сползшее одеяло, послушал ровное дыхание и вернулся в кабинет.

— А почему ты не пишешь, что это та самая болезнь? — Кара дописала строку и подняла на меня глаза. — Из порта. Про которую Вороны рассказывали. Ты же знаешь.

— Знаю. А в документах не должен. — Я сел напротив неё. — Смотри. Напишу я «та самая зараза» — и дознаватель первым делом спросит, откуда смотрителю с окраины известна портовая болезнь, о которой молчит Совет. И дальше разговор пойдёт уже про меня. Даже несмотря на то, что Селаний когда-то относил наверх мои заметки, реакции не последовало. Теперь подумай, нужно ли лезть на рожон? Нет уж. Пусть он сам увидит пятна и узнает их. С меня тогда и спроса нет.

Кара смотрела на меня поверх свечи.

— Ты умный человек, Рик.

— Скорее очень усталый человек. Пиши последнее. — Я потёр глаза, в которые будто песка насыпали. — Отдельной строкой. «Аванс за лечение — двенадцать золотых — подворье полностью возвращает владельцу. Деньги будут переданы при составлении документа, под запись».

Перо остановилось.

— Двенадцать?! — Кара выпрямилась. — Рик, у нас мастера, корма, ты сам считал…

— Эти деньги — единственное, за что Тэрий может меня зацепить. — Я накрыл её руку ладонью. — Верну под запись и всё. Считай, что за двенадцать золотых мы сохраняем Соляной. Дёшево вышло.

Сестра тяжело вздохнула и записала.

К концу диктовки у меня уже подрагивали руки, и я убрал их в карманы. К третьему часу Кара начисто переписала оба листа, мы сложили их, и сестра ушла спать, взяв с меня слово разбудить её к приезду чиновников. Мы же с Шипом готовили двор аж до серого рассвета — стелили рогожи от ворот к изолятору, ставили козлы, меняли щёлок в бадье у порога. Ведро над загоном Зары мерно отстукивало капли, и под этот счёт я в последний раз обошёл периметр. Серый проводил меня взглядом из-под навеса и снова уткнул нос в лапы. Я умудрился немного поспать — Шип прикрыл.

Канцелярия приехала к полудню, и выглядело это гораздо серьёзнее, чем я рассчитывал.

По тракту поднялась крытая повозка и двое стражников на дрейках. Первой вышла Мельса — в дорожном плаще поверх серого платья, с прижатой к боку папкой. Следом выбрался незнакомый старик в чёрном одеянии, с костяным ларцом под мышкой.

Первым делом он посмотрел на мой рогожный коридор от ворот к изолятору. Меня оглядел уже после — коротко, как какую-то вещь.

— Старший дознаватель Ольм, — представила его Мельса у ворот. — Ведёт эпидемии и моры тридцать лет, прибыл по жалобе Тэрия. Смотритель Рик.

— Тот самый, что ночью учил Арона уложениям. — Голос у Ольма оказался тихий и звучал без насмешки. — С утра он пересказывал это всей казарме. Показывайте, смотритель.

Я повёл их. У порога изолятора Ольм остановился, качнул носком сапога бадью со щёлоком — полная ли — тронул пальцем свежую рогожу и молча натянул перчатки и обмакнул руки в щёлок по локоть. Мельса замешкалась у порога, и я сам подал ей пару.

— Труп не вскрывался, — доложил, отпирая оба засова. — Лежит как пал. Я касался его в перчатках, перчатки сожжены.

— Грамотно, — сказал Ольм.

В изоляторе я откинул рогожу. Пахло щёлоком и сладковатым душком, который ни с чем не спутаешь.

Дальше действовал дознаватель, а я стоял у стены и смотрел.

Работал он скупо и точно — на моей памяти так вскрывали только старые патологоанатомы, которым давно не вели счёт трупов. Старик раздвинул свалявшуюся шерсть на шее, нашёл чёрное пятно с белёсым валиком по краю — и замер над ним. Провёл специальным щупом к паху, где находилось ещё два пятна. Оттянул мантикоре губу, глянул на дёсны. Пальцами прощупал вздутия по крупным жилам — те самые узлы, что я видел на контуре.

Потом он медленно выпрямился, и я увидел его лицо.

Старик узнал.

Лицо его разом посерело — он посмотрел на Мельсу. Женщина вопросительно глядела на него. Молчание висело секунды три — а потом перстень на её руке коротко стукнул о косяк бокса.

— Пишите, госпожа, — ровно сказал Ольм, стягивая перчатки. — Падёж от скрытой хвори, приобретённой задолго до поступления на подворье. Признаки внутренние, при жизни неразличимые. Вины содержателя не установлено.

Да, чёрт возьми!

Вины нет — ради этих слов я и не спал ночь. Победа. Но пока Ольм диктовал, я понял, что всё подтвердилось.

Вот этот старик увидел заразу… Увидел, узнал и… не назвал. Сказал «скрытая хворь».

Выходит, Совет не просто помалкивает про эту дрянь перед горожанами. Про неё молчат даже здесь — в глухом боксе, над трупом. Старик не рискнул сказать вслух.

Зато оправдание я получил быстрее, чем рассчитывал. Оно и понятно — чем скорее это дело закроют, тем меньше вопросов останется к ним самим.

— Труп сжечь сегодня же, с известью, на месте, — продолжал Ольм. — Пепел закопать. Бокс выжечь серой. Подворью — трёхдневный карантин, дальше месяц наблюдения.

Он покосился на рогожный коридор и спросил уже другим, живым тоном:

— Кто вас учил карантинному делу, смотритель?

— Далеко отсюда.

— Хорошо учили. — Старик убрал щуп в ларец. — Я лишь второй раз вижу двор, где мне не хочется плеваться.

У повозки, пока Ольм с писарской неспешностью составлял документы, я передал Мельсе кошель.

— Двенадцать золотых. Аванс владельца, возвращаю полностью. Прошу принять под запись и передать Тэрию через Канцелярию.

— Под запись. — Мельса взвесила кошель на ладони, и мне показалось, что она почти улыбнулась. — Жалоба Тэрия была у меня на столе сегодня утром, Смотритель. На час позже старшего дозора Арона, которого вы так грамотно напугали. Вы понимаете, что решил этот час?

— Понимаю. Потому и не спал.

Она глянула на Ольма — старик скрипел пером и не мог нас слышать — и понизила голос почти до шёпота.

— Формулировку в архив я перепишу сама. «Скрытая хворь», без подробностей. — Она помолчала. — В Совете запрещено упоминать эту болезнь, Смотритель. Запрет негласный и очень тяжёлый. Ваше заявление — первое, где её признаки зафиксированы, и я похороню её в самом дальнем шкафу. Для вашего же блага. — Перстень коротко стукнул о кошель. — Вы второй раз оказываетесь рядом с этой дрянью. Люди, которые велели молчать, такое замечают. Будьте осторожны.

— Этого разговора не было, — сказал я.

— Учитесь. — Она повернулась к повозке. — Карантин на три дня. Наблюдение — месяц. Всего доброго, Смотритель.

Труп мы сожгли до заката. И это была полноценная ликвидация биологической угрозы. Я заставил всех обмотать лица плотной ветошью, пропитанной отваром полыни. Никаких открытых участков кожи, строгий осмотр на предмет царапин.

Шип выкопал глубокую яму у дальней стены, с подветренной стороны, чтобы дым не шел на вольеры с животными. За всю работу он не проронил ни слова. Нойс таскал известь и морщился — она ела глаза даже сквозь повязку, но я жестко пресекал любые попытки потереть лицо руками.

Тушу перетаскивали баграми.

Следил за каждым движением, чтобы, не дай бог, из пасти не брызнула кровь или сукровица. Когда огонь взялся за пропитанную маслом шерсть, над Соляным поднялся столб жирного черного дыма. Его, надо думать, видели от самых городских стен. Пусть смотрят. Прятать такую проблему — значит расписаться в чувстве вины.

А вот слух Тэрия долетел до города раньше дыма.

Первый посыльный явился ещё до сумерек — от заводчика гончих с северной окраины, который две недели напрашивался ко мне с хромым кобелём. Записка была короткая и вежливая до тошноты. Обстоятельства переменились, осмотр просим отложить. Второй пришёл следом, от рыночного торговца, и этот про вежливость даже не думал — передал на словах, что господин раздумал.

Кара выслушала обоих у ворот, вернулась, села рядом со мной на скамью и зло щёлкнула костяшками.

— Заказы теряем! Золото! И это только первые. — Она покосилась на меня. — Бумага бумагой, а Тэрий языком мелет быстрее, чем Шип сжимает свой эспандер.

— Переживем. — Я устало потер переносицу. — Кара, это естественный отбор клиентов. Отвалились те, кто паникует от первого же слуха. С такими проблем всегда больше, чем прибыли. Завтра у них зверь сожрет тухлятину, а обвинят они нас, потому что Тэрий так сказал.

— Заказы-то уходят прямо сейчас, — упрямо сжала губы сестра.

— Пусть уходят к тем, кто жжёт у носа тварей травы и пляшет с бубном у костра. Вернутся, когда их звери начнут дохнуть, только ценник для них будет уже в два раза выше. Мы не богадельня. А если всё пойдёт совсем плохо, можно будет сделать показательную демонстрацию нашего профессионализма. Выход будет, не переживай.

Кара внимательно посмотрела на меня и медленно кивнула. Хрустнула костяшками пальцев уже спокойнее. Паника ушла, осталась рабочая злость.

В ворота дважды негромко стукнули.

Ну кто там ещё?

За створкой стоял Каэль.

— У нас карантин, — сказал я вместо приветствия.

— Знаю. Я возле ворот постою. — Ворон подошёл к смотровой заслонке — в свете фонаря я различал только серые глаза и бороду. — То золото, что ты мне оплатил, ещё работает, Смотритель, и я пришёл это доказать. У меня информация, которая до завтра не дотерпит. Две новости. Слушаешь?

— Говори.

— Первая. Артемис, Клан Гребня — тот, что спрашивал о тебе у твоей сестры, кстати, спрашивал и у Варга. Он в городе уже месяц. Живёт тихо, в Верхнем городе, комната оплачена до зимы. — Каэль помолчал. — Месяц, Смотритель. Человек проделал путь с Дракона, расспросил о тебе половину рынка — и месяц не подходит к твоим воротам. Мы таких повадок не любим. Тот, кто медлит, либо ждёт приказа, либо момента.

Холодок знакомо тронул спину.

— Вторая новость. — Голос Ворона стал суше. — Барон Тшен. Тот, чей корабль привёз в город первую смерть. Он нанимает людей. Через подставных, на трёх архипелагах разом. Лекарей, знахарей, травников, смотрителей — всех, кто разбирается в звериных болезнях. Хорошие деньги, тёмные условия, вербовщики не говорят, на кого работают.

Ворон выждал.

— С этой недели вербовщики есть и на Семи Хвостах.

Я стоял у заслонки и молчал, почти не понимая, как сопоставить все эти факты. Мысли тяжело ворочались — третьи сутки брали своё.

Человеку, который, возможно, привёз болезнь, зачем-то понадобились люди, понимающие эту заразу? Таких нанимают или лечить болезнь или разводить её.

И ещё одно я понимал теперь ясно. К утру весь город будет знать, что смотритель с южного тракта разбирается в заразе лучше городских лекарей — потому что тварь сгорела, а Соляной продолжил работу.

Вербовщики Тшена слушают те же сплетни, что и все.

— Каэль, — сказал я. — Если начнут спрашивать обо мне — я хочу знать об этом раньше, чем они рот откроют.

— Уже оплачено, Рик. — По голосу было слышно, что Ворон усмехнулся. — Доброй ночи.

Шаги на тракте стихли. Я задвинул заслонку и обернулся.

У изолятора остывала засыпанная яма, над которой Шип ровнял землю. В доме горело окно — Кара поила Тила отваром на ночь. Серый вышел из темноты, сел у моей ноги и уставился на створки, будто видел сквозь них.

— Знаю, малой, — сказал я и почесал ему загривок. — Работы прибавится.

Это правда.

Тэрий ещё неделю будет визжать на весь Верхний квартал, через месяц проверка карантина, вскоре придут и за Притворщиком, в моей комнате спит мальчишка, которого я пока не умею лечить, а про заразу, которую я сегодня сжёг собственными руками, в этом городе запрещено даже говорить.

За морем барон собирал знатоков звериных болезней. Серого нужно тренировать, а Зарой, близнецами и Хромом — заниматься по полной.

Ещё и Артемис этот…

Я поднял голову, взглянул в ночное небо и выдохнул:

— Да пошло оно всё. Не сегодня.

И ушёл спать.

Снова привет! Пожалуйста, если вам нравится моя книга, не поленитесь поставить пять звезд, для меня это важно! Спасибо!

Глава 2

На второй день карантина двор жил тихо.

Ворота стояли на засове, но клиентов и без того можно было не ждать — после криков Тэрия они как-то к нам не спешили. Но на деле переменилось немногое, разве что строгости прибавилось. У заслонки дежурили по очереди, воду кипятили, руки после изолятора мыли щёлоком, и даже Нойс делал это без напоминаний.

С утра я с Серым обошёл зверей.

Шип прижал рогатиной старшего из Триплета, я перевернул его и сцедил из протока полтора флакона — братья заранее скреблись у кормушки, за еду они были готовы ко всему. Потом прощупал Хрому оба плеча — после ночной смены у ворот старик ворчал и совал морду мне под руку, пока не получил свой осмотр. У Зары привычно просидел около часа. Мантикора вышла из дальнего угла, обнюхала рукав и легла в трёх шагах. Она дремала.

Тил отъедался и отсыпался. За завтраком он умял две миски и отпросился в мастерскую к Нойсу. Я разрешил — велел сидеть у точила и не таскать ничего тяжёлого.

Я занимался с Серым, увеличивая развитие каналов, учил Кару мудростям общения с Сиркой, общался с Нойсом и успевал тренироваться с мечом — для такого огромного тела это было тем ещё испытанием, но успех был налицо.

Резонанс скакнул до 100 очков прогресса — мы с Шипом не забывали о его руке, и я с удивлением понял, что скоро потребность в этом отпадёт. Пациент шёл на поправку.

Укротитель нашёл меня у изолятора, где я менял щёлок в бадье.

— К воротам, Рик. Кое-кто пришёл.

— Карантин же, — отозвался я, отжимая тряпку. — Гони взашей.

— Ха, поверь... — Шип поскрёб затылок. — Гость тебе понравится. Вы недавно с ним за зверя боролись. В Пустошах.

Я выпрямился.

Дарен? Неужели Аэрин не соврал?

Пустой стоял за воротами в обычной рубахе клерка. Увидел меня в окошке и коротко кивнул.

— Рик.

— Дарен.

Он молчал. И я ждал. В Яме этот человек привык смотреть на всех свысока. Привык орать и брызгать слюной.

Теперь он стоял у моих ворот и не мог начать.

— Врать не стану, — выдавил он наконец. — Я тебя ненавижу. Ты забрал моё место и мою жизнь. Это никуда не денется.

— Ты за этим шёл через весь город? — Я опёрся плечом о створку. — Сказать мне это в лицо?

— Нет. — Скулы у него дёрнулись. — Хочу предложить сделку. Человеку, которого...

Тут он сам себя оборвал.

— Неважно…

— По делу говори, Дарен, — поторопил я.

— Мне нужно золото. В Канцелярии платят четыре серебра в неделю — за них я с утра до темноты переписываю чужие бумаги и жру пустую похлёбку. Так и сдохну клерком, спасибо чёртовому барону Корфу, он специально договорился. Так никому не платят. Но я тут кое с кем поговорил…

— Это с кем же? — перебил я.

— Заткнись и слушай, Рик, — он нахмурился. — Я, может, и пустой, но не трепло. Так вот… Взять золото мне не с кого, кроме тебя и таких, как ты.

Каждое слово он выталкивал из себя, как выдирают занозу. Что там говорил мне Аэрин? Подойти к такому человеку открыто нельзя, вспыхнет и уйдёт в отказ. И как этот мальчишка сделал так, что Дарен пришёл сам?

— Что ты продаёшь? — спросил я.

— То, что вижу на службе. Через мои руки идут бумаги Совета — реестры, запросы и много чего ещё. Продаю то, что сам решу продать! Про остальное не спрашивай и не заставляй меня выбирать между твоим золотом и моей шкурой. Выберу шкуру.

— Пустую шкуру, — холодно сказал я и несколько секунд наблюдал за ним. Дарен не отвёл взгляда, но скосил его на Серого.

Шакал у моих ног зарычал — мы с моим Зверем Духа помнили, почему не можем избавиться от хромоты.

— Тебе интересно моё предложение? И это последний раз, когда я игнорирую твои слова, Рик.

— Что ты принёс?

— Пока только скажу, бумаги будут завтра. — Он глянул поверх ворот, в сторону изолятора. — Вчера вы жгли зверя, дым видел весь город, и я вспомнил одно дело. Какое-то время назад Канцелярия принимала гостей с Дракона, торговую делегацию. Во главе стоял барон Тшен, из их Совета.

Опять Тшен...

— Люди барона подали четыре запроса. Я переписывал их своей рукой, потому и помню. — Дальше он говорил как по написанному. — Первый — про нервные болезни у зверей в порту и среднем ярусе, за последние годы. Второй — про редкие лечебные товары на южных рынках, кто торгует особенными травами, костями, слюной и почём. Третий — про смотрителей питомников, которые берутся за редких зверей. И четвёртый — про старые клановые семьи, у которых уцелела родовая память. Последний обосновывался учёным интересом.

Я пытался сопоставить факты.

Корабль Тшена привёз заразу четыре месяца назад. Через месяц, когда в порту начали умирать, сам Тшен уже сидел в нашей Канцелярии и спрашивал про нервные болезни зверей. А третьим запросом он искал смотрителей вроде меня. Кто-то за морем уже составлял такие списки — и с этой недели, если верить Каэлю, по Семи Хвостам ходят его вербовщики.

— Сколько ты хочешь? — спросил я.

— Пять золотых. Завтра перепишу образцы всех четырёх запросов, оригиналы не дам. Дальше, если захочешь — буду приносить информацию.

— Как к этому относится Жало?

— Какое ещё Жало? — Дарен сделал вид, будто даже не понял, о чём речь. Но затем хищно улыбнулся, давая мне понять своё отношение к родному клану.

Ох и в опасные игры ты играешь, Аэрин.

Ну да ладно, мне нужны эти копии и плевать, что не оригинал — важна сама информация и хоть какое-то доказательство.

Я всё же спросил, кто принимал запросы, в какие журналы их писали и давала ли Канцелярия ответ. Дарен ответил без запинки: принимал старший письмоводитель, писали во входящие по торговому столу, ответ по зверям и рынкам точно был, а вот про смотрителей он не знает — не его стол. Последнее понравилось мне больше всего. Лжец сочинил бы про всё сразу.

— Жди здесь, — велел я и пошёл в дом.

Отсчитал пять монет из тайника и вынес к воротам. Дарен спрятал их за пазуху и отступил от заслонки.

— Завтра до полудня, — сказал он и пошёл к тракту.

Со стороны он выглядел обычным клерком, которого погнали через город по казённой надобности. Чего ему стоил этот разговор, выдавала лишь каменная шея.

Из-за флигеля вышла Кара. Она, похоже, слушала с самого начала и не собиралась прятаться.

— Не верь ему.

— Здравствуй, сестрёнка, — отозвался я.

— Рик. — Она встала передо мной. — Он тебя ненавидит. Ты же слышал! Такие не прощают. Он соберёт на тебя всё, что сможет и продаст тому, кто дороже даст.

— Всё так, — согласился я. — Каждую мелочь будет собирать. Потому во двор он никогда не зайдёт, а знать ему положено ровно столько, сколько видно с тракта.

— Если надо будет, я ему сама глотку перережу, — выпалила сестра и с силой толкнула меня в грудь. — Ты почему меня не слушаешь?

— Кара, — мой голос посуровел. — Я слушаю. Просто на кону ставки гораздо серьёзнее, чем ты можешь представить.

— Да свалили бы из этого города, взяли золото, и всё!

— Точно? — рыкнул я. — А зверей куда? Отдать Гордею? Корфу, под цепи?

— А что звери? — она фыркнула, но как-то неуверенно.

— Вот-вот. Подумай-ка, решила бы ты так поступить с Сиркой? — Я шагнул к ней, глядя сверху вниз. — Есть не только Звери Духа, сестрёнка, они же живые, мать твою. И мы с тобой занялись питомником именно поэтому. Вложили в них золото, время и знания. Не забывай об этом. Вспомни, как ты смотрела на умирающую Искру. Я строю здесь независимое предприятие, а не перевалочный пункт. И если ради этого нужно играть с клановыми ублюдками в их игры — я буду играть.

Какое-то время она молчала, переваривая сказанное, затем перевела взгляд на Сирку. Гончая непонимающе смотрела на нас, нервно почесывая за ухом.

— А золото вперёд зачем отдал? — Кара сменила тему. — За голые слова!

— Этим словам я верю. Сходится с тем, что говорили Вороны. — Я подобрал брошенную у бадьи тряпку и повесил на край. — Завтра изучу копии. Если Дарен соврал — я потерял пять золотых, зато узнал ему цену. Не соврал — я купил глаза в Канцелярии.

— Бумаги эти... — Она понизила голос. — Жалу повезёшь?

— Повезу. Уговор есть уговор. — Я поглядел на опустевший тракт. — Только даром это делать не собираюсь. Будет у меня к Аэрину встречный разговор.

— Какой?

— Завтра узнаешь, — пообещал я. — Сперва поглядим, что принесёт Дарен.

И Пустой выполнил обещание. Просунул свёрток в щель и ушёл, не сказав ни слова.

Писал Дарен прям как писарь — перенёс все четыре запроса, с датами, номерами журналов и именами тех, кто их принимал. Я разложил листы на столе и просидел над ними достаточно долго. Всё сходилось. Сначала эти люди привезли заразу, а потом приехали спрашивать, как она распространяется и кто на архипелаге умеет с ней работать.

Какого хрена? Неужели Совет настолько слеп, что даже обычный смотритель знает больше?

Пришлось одёрнуть себя. Далеко не обычный…

Я сложил листы и убрал в тайник.

Покоя не давало одно. Вороны берут за свои сводки тридцать золотых, и Каэль предупредил меня позавчера. Дарен уже наутро после сожжения трупы Искры стоял у моих ворот с готовым товаром.

И я много дал бы за то, чтобы знать, кому ещё он носит такие свёртки.

К полудню пришла Морта.

Она приходила и раньше — но двор уже стоял закрытым. К заслонке тогда выходила Кара, я сидел у Тила. Правды сестра не прятала: был тяжёлый приступ, мальчика вытащили, внутрь нельзя три дня — карантин. Мать выслушала и ушла.

Сегодня я вывел к воротам самого Тила.

До окошка мальчишка не доставал — я подкатил ему чурбак, и Тил вцепился пальцами в нижний край заслонки. Между ними оставалась толщина доски.

— Мам, я тут столько жру! — счастливо начал он с главного. — Честно, спроси у кого хочешь. И Нойс меня учит кость точить, у меня почти вышел шарик, только кривой пока...

Он тараторил — про то, какая красивая Кара, про Хрома, который ворчал на него из загона, про хлеб Кары, вкуснее рыночного — а про ту ночь не сказал ни слова. Я слушал вполуха и следил именно за этим. Раз-другой он был совсем рядом — начинал про то, как спится на новом месте — запинался и обходил тему. Ему всего одиннадцать, а он сознательно, по-взрослому щадил мать.

Морта кивала, поддакивала, а её глаза поверх его макушки всё чаще поднимались ко мне. Дождавшись паузы в трескотне сына, она негромко спросила:

— Смотритель. Вы ведь знаете, что я хочу спросить?

— Приступ был. Тяжёлый. — Я опёрся ладонью о створку. — Мы с Карой его вытащили. Пока что угроза миновала.

— Кровь шла?

— Да, но с той ночи — ни разу. — Про непонятную речь я уточнять не стал. — Но эта дрянь сидит глубже, чем я думал, Морта. Травами и холодом тут долго не протянуть.

— А… — её голос дрогнул, но она откашлялась и упрямо посмотрела на меня. — А чем тогда?

— Знанием, которого у меня пока нет. — Врать ей было незачем. — У меня есть план. Завтра снимут карантин — поеду договариваться, чтобы посмотреть кое-какие записи. Морта, это не быстро. Чтобы помочь мальчику, мне нужно хотя бы две недели.

Морта долго молчала и смотрела на парнишку — Тил под её взглядом старательно улыбался.

— Той ночью, — спросила она наконец сына, — страшно было?

— Я всё проспал! — моментально ответил Тил. — Честно. Лёг и проспал до утра. Мне даже сон снился, хороший, про лошадей.

Он спокойно, старательно, с подробностями врал ей в глаза. Мать знала от Кары, что той ночью сына еле вернули. Он догадывался, что она знает. И оба берегли друг друга как умели.

У меня сжало горло. Старею, что ли…

Я отвернулся проверить засов, с которым всё было в порядке.

Морта молча приняла ложь — только пальцы на краю окошка побелели.

— Слушайся Смотрителя, — велела она. — Ешь что дают. Рубахи я чистые принесла... — Она подняла с земли узелок и запнулась, глянув на запертую створку.

— Оставьте у столба, — подсказал я. — Заберём, как отойдёте. У нас с этим строго.

— Строго... — повторила она, и мне послышалось в этом одобрение. — Две недели, Смотритель. Да?

— Да. Потерпите, — кивнул я.

Женщина ещё раз, долго, посмотрела на сына, потом отняла пальцы от края и, не оборачиваясь, пошла прочь.

Тил простоял на чурбаке, пока она не скрылась из виду, и слез. Я задвинул заслонку.

— Она ведь знает, да? — спросил он, глядя в створку. — Про ночь. Знает, что было очень плохо?

— Она твоя мать, Тил. Конечно, она знает, — подтвердил я.

— Так и подумал. — Он совсем не по-детски вздохнул. — Просто если скажу сам, она будет плакать при мне. А так — потерпит до поворота. Мне тяжело видеть её слёзы, тоже начинаю плакать.

Возразить мне было нечего.

Вечером он нашёл меня в мастерской, где я перебирал сушёный сбор для его отвара. Постоял у порога, посмотрел, как я щиплю листья, и тихо спросил в спину:

— А если записи не помогут... я умру?

Отложил пучок и повернулся к нему. Вполсилы отвечать было нельзя — фальшь этот пацан чуял без ошибки.

— Не знаю. Подумай вот о чём. Лекари отмеряли тебе срок до пятнадцати лет — так вот, раньше пятнадцати не сдавайся, понял? Ещё целых четыре года, а за четыре года я успею много.

Тил обдумал это со своей всегдашней серьёзностью и кивнул.

— Тогда я пока не буду умирать, — решил он. — А можно я шарик доточу? Нойс сказал, до ужина можно.

— Иди, — отпустил я его. — За ужином чтоб две миски сожрал.

— Ха-ха, а вы так раньше не говорили. Да! Жрать три миски!

— Я же сказал две, — улыбка сама наползла на лицо.

— Три, дядь Рик! Три миски! Жрать! — и он убежал через двор обычным мальчишеским топотом.

Совсем недавно он уставал от обычной ходьбы.

А следом карантин сняли.

Посыльный Канцелярии передал лист с печатью — двор открыт, о любом инциденте сообщать немедленно. Я расписался в получении и пошёл запрягать Хрома.

— К Аэрину? — Кара вышла следом во двор.

— Ага. — Я вывел дрейка из загона. — Обещал же встречный разговор.

— И что просить будешь?

— Старые записи о хвори. Клановые. — Я затянул упряжь, и старый дрейк недовольно заворчал: он полагал, что после ночных смен ему положен отдых, но пора потихоньку поднимать свой статус.

Сам факт того, что я иду не пешком — поднимал мой уровень в иерархии Семи Хвостов. На самую малость, но и это неплохо.

— За бумажки Дарена — бумажки Корфа. — Кара хмыкнула. —Вернись до темноты. И не зли там никого, а то уж знаю твой характер.

— Я сама вежливость, — заверил я и забрался на телегу.

До поместья Жала Хром дотащил меня к полудню. На этот раз меня не ждали, так что у ворот продержали с четверть часа — стража доложила в дом, из дома прибежал слуга, и меня повели через двор к высокому крыльцу.

Замок жил своей жизнью — у дальних построек перекрикивались работники, из кузни тянуло углём.

Аэрин принял меня в кабинете Корфа.

Наследник сидел в отцовском кресле, которое было ему велико. Мальчишка сидел очень прямо, а поперёк колен у него лежала неизменная трость.

— Смотритель. — Он кивнул на стул напротив. — Садитесь. Отец в отъезде по делам клана, говорить будете со мной.

— Мне это и нужно. — Я сел. — Просьба была твоя, не барона.

Аэрин чуть прищурился, но смолчал.

— Слышал про ваш двор, — заговорил он, взвешивая каждое слово. — Вы неплохо справились. Нам с отцом понравилось, что вы не пришли за помощью.

— Хвастаться приеду как-нибудь в другой раз. — Я выдержал паузу. — Твоя просьба выполнена, Аэрин. Канал в Канцелярии работает.

Пальцы мальчишки дрогнули.

— Дарен?

— Да, — подтвердил я. — Сам пришёл к моим воротам, как ты и обещал. На второй день карантина.

— Я же говорил — он сам вас найдёт. — На секунду в голосе прорезалось обычное мальчишеское довольство, и Аэрин тут же его придушил. — Что он принёс?

— Как ты это сделал?

— Что… он… принёс? — Чеканя каждое слово, повторил парень.

Кхм… ну ладно.

Я пересказал всё по памяти, близко к бумаге.

На имени барона Тшена пальцы Аэрина легли на трость и замерли. Дослушал он молча, глядя куда-то поверх моего плеча, потом медленно проговорил:

— С Драконом сейчас опасно торговать даже тем, кто торгует всем. А такие на Семи Хвостах есть. Запомните эту формулировку, Смотритель. Пригодится, если вербовщики доберутся и до ваших ворот.

— Просьбу я выполнил. — Я посмотрел ему в глаза. — Теперь встречный разговор.

— Просьбу? Это была не просьба, деньги…

— Не нужно говорить сейчас со мной о деньгах, я хоть и подписал договор, но бесплатным служкой быть не намерен. — Качнул головой. — Мне нужны записи.

— Какие это? — Аэрин подобрался.

— Старые. Клановые. О звериных хворях, о редких случаях, о том, чего нынешние лекари не видели. — Я говорил спокойно, по-рабочему. — Хочу понять кое-что о заразе, от которой умерла та мантикора. Если она раньше встречалась — о ней писали. В старых клановых книгах, больше негде.

— У Жала нет таких записей.

— У Жала — нет. — Я подался вперёд. — Полгорода помнит, как после Раскола расходилось добро клана Песка. Ваш отец забрал очень много — питомник, звери, земли.

— К чему вы клоните?

— К тому, что клан — это не только звери и стены. У всякого старого клана есть книги. Родословные, рецепты отваров, записи о тварях за все эти сотни лет. Такое добро не выбрасывают. — Я откинулся назад. — Думаю, продолжать не нужно.

Аэрин чересчур долго молчал. Во дворе за окном перекликалась стража.

— Вы просите допуск в клановый архив, — сказал он наконец. — Чужих туда не водят. Отец вернётся чуть позже, я передам ему вашу просьбу.

— Будет поздно, — отрезал я. — Мне так не подходит.

— А клану не подходит, когда полезные люди начинают ставить условия. — Голос мальчишки стал тише, и эту манеру я узнал — так же тихо начинал говорить Корф, когда переговоры доходили до сути.

— Жалу не ставят условия, это понятно. Потому предлагаю обмен, как предлагал его твой отец. — Глаз я не отводил. — Твою просьбу выполнил по доброй воле, потому что это была просьба. И возить сведения дальше буду так же, по доброй воле. Но такая добрая воля работает в обе стороны, Аэрин. Прогибаться я не стану ни под Совет, ни под Гордея, ни под Жало. Начнёте приказывать… Что ж, в убытке останемся оба.

В кабинете стало очень тихо. Мальчишка смотрел на меня, и я почти слышал, как у него в голове работают шестерёнки.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Но задаром клан архивы не открывает даже полезным людям. Нужна сделка.

Ну конечно же ты вытащишь из меня максимум, юный политик.

— Слушаю. — Я откинулся на стуле.

— Как дела у Зары?

— Нормально. Восстанавливается. Скоро получите обратно.

— Ладно, — он кивнул. — В брак-зоне поместья доживает гривошип. Старый, списан ещё при деде. Зверь годен разве что на шкуру. Отец держит его из уважения к прежним заслугам своего отца, но это уважение съедает корм. — Аэрин переложил трость. — Приведёте зверя в товарный вид — клан вернёт его на торги. Вам десятая часть с продажи и допуск к архиву на всё время работы.

Я прикинул, что словам местных верить не стоит. Гляну навыком — узнаю правду о звере за минуту.

Была и вторая выгода. Клан Жала выставит на торги зверя, которого поднял смотритель с южного тракта — тот самый, у которого «дохнут элитные мантикоры». Это рекламный щит размером с городскую ратушу, за который мне ещё и заплатят. Лучшей демонстрации для моего бизнеса не придумать.

— По рукам. Зверя заберу завтра. Архив хочу увидеть сегодня, раз уж приехал.

— Увидите. — Аэрин позвонил в колокольчик и, пока в коридоре приближались шаги, добавил суше:

— Отцу я перескажу этот разговор сам. Своими словами.

— Передайте и мою благодарность, — отозвался я.

— Благодарность. — Он впервые за встречу усмехнулся, но очень холодно. — Отец говорит, что благодарность — это монета для тех, у кого нет других способов оплаты. А у вас методы давления есть, Рик. Я запомню. А вам удачи… клан Песка непрост. Их язык мало кто знает.

Слуга повёл меня вниз, в подвалы. По дороге я прикидывал, что в кабинете барона Корфа сегодня было напряженно — мы оба остались недовольны. Обмен вышел честным, а осадок остался у обоих. Он не забудет, что бесклановый смотритель разговаривал с ним на равных. А я — что четырнадцатилетний наследник торгуется жёстче Варга.

Ладно. Лишь бы архив не оказался пустым.

Библиотека Корфа занимала подвал под главным домом.

Слуга сдал меня ключнику — сухому старику со связкой на поясе. Тот отпер тяжёлую дверь, зажёг от своей лампы ещё две и строго наказал:

— Огня к полкам не подносить. Пыль тут полыхает, что сера. Как соберётесь уходить — свистните, я поблизости.

— А если не умею?

— Тогда кричите, — фыркнул ключник и ушёл.

Я умел.

Воздух в подвале стоял сухой, с запахом старой кожи. Вдоль стен тянулись ряды ларей с клановыми клеймами, между ними поднимались полки со свитками. Здесь царил строгий порядок — хозяйство Корфа и в подвале оставалось хозяйством Корфа.

Архив Песка бросили в дальнем углу.

Книги лежали вперемешку со свитками, стопки листов кто-то наспех перетянул ремнями, тюки кожи с тиснением так и остались нераспакованными. Добро мёртвого клана сюда просто свалили и забыли.

Я снял куртку, засучил рукава и начал с того, с чего начинаю любую грязную работу — с порядка.

Час ушёл на разбор. «Траву» откладывал в одну стопку — их узнавал по рисункам растений. Родовые книги шли в другую — тяжёлые тома в тёмной коже отличались по тиснёным знакам на корешках. Хозяйственные свитки сматывал и убирал в пустой ларь — это может подождать.

В этот момент я осознал, что имел в виду Аэрин. Большую часть текста писали мёртвым письмом Песка — вязь шла справа налево, и я в ней ровным счётом ничего не понимал. Выручали сами писцы Песка — важное они дублировали общим письмом островов, где для торговли, где для союзников.

По этим дублям я и продирался к содержанию.

Общий язык островов достался мне даром — вместе с этим телом, как рост и сила: я заговорил на нём раньше, чем понял, что говорю. А вот родовой язык старого клана в наследство не входил.

Первая пара часов дала мало — из приходных книг и списков поставок выходило только, что Пески когда-то жили богато. Потом стало интереснее.

Я добрался до тонких книг в потёртой коже, по виду учебных. В третьей из них общим письмом шла глава о детях с «обратным течением».

Я придвинул лампу и забыл про время.

Писари Песка вещали об этом как о росте человека или простой закупке корма. В некоторых линиях клана рождались дети, у которых течение Зова с самого пробуждения шло внутрь. Болезнью это не считалось. Скорее даром — редким и трудным. Таких детей называли слушающими, забирали от родителей и растили отдельно, по особому укладу. Про сам уклад в книге было сказано вскользь, как про общеизвестную вещь — слушающих клали на каменные ложа, окуривали дымом трав и вели счёт по лунам.

Перечитал трижды.

Такие, как Тил, владеют даром?

Дальше я начал злиться.

Те части текста, где по оглавлениям шли описания обрядов, обрывались. Листы были выдраны с мясом, сразу пачками.

В первой книге это можно было списать на мародёров Раскола. Во второй ещё можно посчитать совпадением. А вот к третьей сомнений не осталось — листы выдирали в одних и тех же местах, точно там, где начинался уклад «слушающих». Кто-то прошёлся по этому архиву и забрал то, за чем сегодня приехал я.

Вопрос «кто» я отложил. Просто работал дальше.

Когда взялся за родовые книги, лампа выгорела уже до половины — особой надежды не осталось. Поэтому просто листал тома один за другим и в четвёртом зацепился глазом за короткую строку общего письма.

Переписчик пометил её своим значком — такими в этих книгах отмечали дубли. Я наклонился к самой странице.

«Клич слушающих, коим взывают они к предкам линии своей» — а дальше шла запись того, как это звучит.

Я прочёл её. Потом наклонился ниже и прочёл снова.

Ашхар.

Меня будто окатили ледяной водой.

То гортанное слово с раскатом в середине. Тил говорил его! Мальчишка, который не бывал нигде дальше рынка? Я тогда запомнил этот звук, но…

Стоп.

Получается, что Тил не бредил. Он кричал клич «слушающих» — слово, которому его никто не мог научить.

Если такое и может существовать, то только в крови.

Кровь Песка?! Он родственник Нойса? Как?

Получено опыта: +400

Получен уровень 13.

Получено очков навыков +1.

Я даже не обратил внимания.

Думай, Рик, думай.

Клан Песка мёртв, его добро гниёт по чужим подвалам. Но пока жив хоть один носитель крови...

У меня в «Соляном» два наследника Песка? И тут же вспомнился четвёртый запрос Тшена — старые семьи с уцелевшей родовой памятью.

Кто-то за морем искал и таких, как Тил. Или сделал так, чтобы такой мальчик остался без клана?

Твою же мать.

Я закрыл книгу и посидел, слушая, как потрескивает фитиль. Потом букву в букву скопировал строку на свой лист, вместе со значком переписчика, сложил лист вчетверо и убрал за пазуху. Задвинул родовой том в середину стопки, между двумя такими же неприметными.

Об этом не узнает никто. Пока я сам не пойму, что с этим делать.

Глава 3

Утро после поездки к Аэрину началось с новости.

Я шёл мимо загона Притворщика с ведром воды — и остановился на полушаге.

Зверь закончил линьку.

Ещё вчера он горбился в дальнем углу, в потёках подсохшей слизи. Сегодня передо мной лежало другое существо — оно выросло вдвое, чёткий тёмный рисунок проступил по сегментам от головы до хвостового веера. Истинная форма, которую я ждал через неделю-другую, наступила за одну ночь.

Притворщик повернул голову.

Раньше он так не смотрел — всегда просто следил из угла, исподтишка. Теперь глядел прямо и спокойно, и у меня по загривку пробежали мурашки.

Я поставил ведро и присел у решётки на корточки.

— Ну здравствуй, красавец.

Зверь медленно приподнял передний сегмент, и я включил контур.

Сеть сосудов легла красным, нервы проступили жёлтым. Три слоя нервной ткани, которые я знал наизусть, стали четырьмя — под самой бронёй лежал новый. Он мелко пульсировал.

Оба сердца работали вразнобой, как и раньше, но между ними появился третий узел размером с грецкий орех. Он отбивал собственный ритм и, похоже, дирижировал обоими сердцами.

Я выключил контур и потёр глаза.

Совет постановит изъять Притворщика, до инспекции оставалось чуть больше месяца. Что бы я ни решил — прятать зверя, торговаться или доказывать его безвредность — сперва следовало понять, что у него теперь внутри. Полную картину дал бы только Резонанс, но он требовал физического контакта.

Весь порядок содержания Притворщика теперь стоял на одном правиле — не показывать ему рук. Он копировал и людей, и зверей — подсмотрел движение, повторил. Пустить такого зверя разглядывать мои ладони значило выдать ему ключи от всего двора. Да и могу ли я просто коснуться? Как он отреагирует? Его невозможно прочитать.

Я сидел у решётки и думал, а он смотрел на меня и ждал.

И в этот момент сделал то, чего не делал никогда.

Он подтянул хвостовой веер, упёрся и медленно, всем корпусом, перевернулся на бок — брюшными сегментами ко мне. Живот у зверя — самое незащищённое место. Пёс подставляет брюхо вожаку, когда сдаётся. Но чтобы сдавалась эта тварь? С чего бы? Ведь это я торчал у его решётки.

Я всмотрелся. Брюшные пластины выглядели странно — между третьим и четвёртым сегментами прошёл поперечный шов свежей брони, и под ним сходились в узел все четыре нервных слоя. Зверь развернул ко мне главный перекрёсток своей новой проводки.

Совпадение?

Перебрал в голове последние полминуты. Что я сделал? Присел. Включил контур. Казалось бы, со стороны его не видно…

А вот и нет.

Когда я работаю Ветеринаром Юга, то веду взглядом по телу — медленно, от головы к хвосту. Шип как-то обронил, что глаза у меня при этом ходят, «будто считываешь зверя». Притворщик скопировал мой осмотр от начала до конца — и подставил нужную часть, как смазанную скважину под ключ.

Я не сразу разобрал, что чувствую — жуть или восторг.

— Кара! — крикнул через двор. — Принеси из мастерской пустую колбу. И подойди сюда.

Она быстро подбежала, глянула на развёрнутого брюхом зверя и побелела.

— Рик. Ты же не собираешься...

— Именно. Слушай порядок. — Поднялся с корточек и говорил, глядя ей в глаза. — Я захожу один. Ты запираешь за мной и стоишь снаружи. Что бы ни происходило — внутрь не входить. Даже если он начнёт рвать меня — ты стоишь, Кара. Буду звать — не входи! Откроешь, только когда я сам встану у двери, на своих ногах, и назову тебе твоё имя. Повтори.

— Моё имя... — Кара сглотнула. — Рик, давай хоть Шипа с рогатиной поставим.

— Рогатина ему — что мне соломинка. Ты видела, что он делает с железом. — Я забрал у неё колбу. — Захочет меня убить, Шип успеет только посмотреть. Весь расчёт на другом. Убивать ему незачем — ему себя чинить нечем.

— Это как понимать?!

— Сорванная линька его едва не убила, помнишь? Он тогда искал жар по всему городу, потому что сам запустить её не мог. Внутри него чего-то не хватает, и он про это знает. — Я взвесил колбу в руке. — А ещё он очень долго наблюдал, как я лечу зверей. Изучал нашу профессию.

— Зверь-мастеровой, — договорил вслух то, что додумал. — Нужно с ним договориться. Открывай первый засов.

— Рик, может стоит поберечься?

— Да, ты права. Но у нас нет на это времени. Нужно его изучить, иначе будет поздно. Он наше секретное оружие. Открывай.

Кара отперла. Я вошёл в тамбур, дождался, пока за спиной лязгнет замок, и встал перед второй решёткой.

— Смотри, — сказал Притворщику и поднял обе руки раскрытыми ладонями вперёд. Медленно повернул их тыльной стороной, потом снова ладонями. — Вот они. Оставим детские забавы позади — поздно нам с тобой в прятки играть.

Притворщик не шевельнулся. Только новый узел под бронёй забился чаще.

Я взялся за второй засов — и рука замерла.

Столько времени вбивал в себя и в остальных — не поворачиваться спиной, не показывать рук, не входить. Похоже, моё тело выучило урок лучше головы. Я слушал, как колотится моё сердце — чаще, чем перед Искрой.

Там я знал, что делаю.

Здесь нет.

Потому что эта тварь умела планировать.

За спиной тихо дышала Кара. Если сейчас отступлю — она не забудет.

Отодвинул засов.

Внутри кисловато пахло свежей бронёй — молодым хитином, как от скорпикоров после линьки, только гуще. Зверь всё ещё лежал брюхом ко мне — хороший знак.

Вблизи истинная форма Притворщика давила размером. Лёжа, он был мне по пояс, а под глянцем пластин при каждом вдохе перекатывалась мышца толщиной с моё бедро. Захоти он — от меня осталось бы то же, что от того взорвавшегося хитинового контейнера, когда я накосячил с железой.

Остановился в трёх шагах и дальше не шёл. Ждал.

Пусть последнее слово будет его.

Притворщик медленно повёл головой — и подвинул задний сегмент. Освободил мне место у брюха.

Сесть на предложенное место оказалось самым трудным делом за день.

— Работаем по-моему, красавец, — предупредил вслух. Мой голос для зверя — привычен. — Сначала осмотрю руками. Будет щекотно. Дёрнешься — выйду и больше не зайду.

Ладонь опускал медленно — под конец зверь сам поднялся мне навстречу. Пластины дрогнули, по всему телу от головы к хвосту прокатилась волна мелкой дрожи. Он терпел. Ему было страшно или щекотно, или как это у него называлось.

— Знаю, — сказал ему. — Мне тоже не по себе.

Ладонь легла на шов между третьим и четвёртым сегментами. Брюшные пластины оказались тёплыми.

Резонанс раскрыл поле.

Оно развернулось навстречу так, будто зверь сам подал его к моей ладони. Итак, изучим всё подробно.

Нижний слой, грубый, вёл тело. Второй — боль и жар. Третий оплетал оба сердца и узел-дирижёр. А четвёртый, новый, тот, что тонкой плёнкой под бронёй...

Повторял устройство человеческой кисти.

Пучки волокон расходились к краям пластин, как сухожилия к пальцам, и каждый краевой сегмент брони получал свой отдельный пучок. Вся новая броня была одной огромной ладонью, и зверь учился ею шевелить. Вот зачем ему была нужна линька.

Он вообще не рос, а собирал себе инструмент.

Увлёкшись, я повёл ладонь ко второму сегменту — без предупреждения.

Ошибка!

Зверь мгновенно свернулся — пластины сомкнулись, хвостовой веер выметнулся из-под тела и застыл в сантиметрах от моего горла. Рёбра веера раскрылись, как пальцы растопыренной ладони, и я всем нутром помнил, что эти штуки режут самый крепкий хитин.

Я не отдёрнулся. Ме-е-е-е-едле-е-е-еенно, о-о-о-очень медленно убрал руку туда, где она лежала, и сказал привычным, но чуть охрипшим голосом:

— Моя вина. Предупреждаю: двигаю руку ниже.

Прошло несколько секунд, и веер сложился, втянувшись под тело. Пластины разошлись.

Мы оба сделали вид, что ничего не случилось — но пот ручьём тёк по моему хребту, и зверь наверняка чуял его запах.

Я убрал руку и с полминуты просто дышал, глядя на тёмные сегменты. Воздух в изоляторе казался густым от запаха мускуса и ещё влажной брони.

— Вот, значит, как, — хрипло выдохнул я. — Ну что ж.

Резонанс чётко показывал причину его покладистости. Никакого доверия — голый прагматизм выживания. У задней пары сердец свежая броня легла криво, внахлёст, намертво пережав нервный пучок на стыке.

При каждом вдохе второй слой вспыхивал багровым сигналом боли. Дотянуться туда сам зверь не мог — его анатомия не позволяла выгнуть спину под нужным углом. Скопированная наука была не в состоянии починить собственный корпус.

Ему нужен был я.

— Лежи как лежишь, — велел я, упираясь основаниями ладоней в жёсткий край задней пластины.

Дальше пошла знакомая до скуки работа. Такие защемления я правил сотню раз, только обычно хватало одной руки.

Край подавался туго. Я налёг всем весом — и Притворщик впервые подал голос: низкий скрежещущий стон из всех дыхалец разом, от которого у меня заныли зубы. Хвостовой веер заскрёб по полу.

— Терпи, — выдохнул я сквозь усилие. — Терпи, сейчас. Сейчас отпустит.

Пластина сместилась на палец, под ней мокро чавкнуло — и стон оборвался.

Несколько секунд мы оба тяжело дышали, не глядя друг другу в глаза. Затем я соскрёб в колбу старой слизи со шва — материал, раз уж зашёл — поднялся и впервые за всё наше знакомство пошёл к двери спиной к зверю.

У решётки обернулся.

Притворщик уже перевалился на брюхо и смотрел мне вслед. Потом передний краевой сегмент его брони отделился, приподнялся — и коряво повторил мой жест: раскрытой стороной вперёд, затем тыльной и снова раскрытой.

— Кара, — позвал я, и голос у меня окончательно сел. — Открывай.

Засовы лязгнули. Сестра встретила меня белая как полотно, оглядела с ног до головы и только потом посмотрела за мою спину, на зверя.

— Он тебе что... помахал?

— Расплатился. — Я сам запер оба засова, привалился к коробу, и меня догнала дрожь — руки заходили ходуном.

Ух, мать моя…

Что это было?

***

За гривошипом я поехал после полудня, оставив двору три приказа: к Притворщику ближе первой решётки не подходить, кормить только через окно, каждое его новое движение запоминать и пересказывать мне.

Клановая брак-зона пряталась в самом конце огромного земельного участка — три загона под общим навесом, куда клан свозил зверей, на которых жалел корма. Пахло тут старой мочой и прелой соломой — тоска, а не место.

Гривошип лежал в среднем, и сперва я его не разглядел — сплошное серое на сером. Зверь положил голову на борт кормушки и даже не повернулся на мои шаги. Грива свисала с шеи пепельными сосульками. Рёбра можно было пересчитать с десяти шагов. Лапы растрескались, когти загнулись, как старые башмаки.

Управляющий брак-зоной — рыхлый мужичок со связкой ключей на поясе — топтался за моей спиной и заглядывал мне через плечо.

— Вы б, господин Смотритель, не тратились. — Он частил и смотрел в сторону. — Опись при мне составляли. Каналы у него, знаете ли, выгорели, не то что у того гривошипа, с которым вы работали. Старость, говорят. Если б не воля молодого господина — давно б на шкуру свели, да и шкура уже не та...

— Опись с собой? — спросил я через плечо.

— А как же.

— Положи на бочку и не мешай. — Я отодвинул щеколду загона.

Первый час ничего не делал. Перевернул пустую кормушку в углу, сел на неё и смотрел. Час наблюдения до первого контакта, и чем хуже зверю, тем твёрже это правило. За час можно узнать о них куда больше, чем написано на какой-то бумажке.

Дыхание было без хрипов — а я при таком истощении ждал худшего. За час он дважды перекладывал голову, и оба раза без старческой дрожи. В кормушке лежала труха, а подстилку вокруг зверь разрыл до земляного пола. Голодный копает в поисках корней — выходит, жрать он хотел, просто стёртые зубы не для трухи. Значит, до смерти ему далеко.

И последнее. Когда с крыши навеса сорвалась виверра, гривошип повёл ухом. Живой слух.

К концу часа я поднялся, подошёл и положил руку зверю на шею. Он скосил на меня мутный глаз и не отстранился — на недоверие у него не осталось сил.

Я активировал навык и хмыкнул вслух. Сердце ровно толкало кровь, сосуды держали тонус — вся эта машина оказалась целой, ей просто не хватало топлива. Повёл взгляд к стихийным каналам.

Оранжевые линии шли вдоль хребта, как им и положено. И они не были мёртвыми.

Один выгорел, да — чёрный ломкий след, но ток был. Каналы тлели в четверть накала, но по всей длине, а в шести местах выше виднелись тёмные пробки с чёткими краями. До каждой из них канал светился ярче, после — тусклее. Ток упирался в них и глох.

Опись врала.

Каналы забились, как дымоход, который годами никто не чистил —дым просто валит в дом.

Я уже прикидывал работу на месяцы вперёд. Острые края зубов нужно сточить напильником, кормить варёным и мягким, с жиром. Когти расчистить и обрезать, остальное выправит движение. Каналы — разгонный массаж вдоль хребта, дважды в день, тем же движением, каким я рвал спайки в руке Шипа. Такие застои за неделю не разойдутся, но за месяц-полтора разойдутся обязательно. Чуда тут не требовалось. Долгая грязная работа — моя любимая, кстати.

— Собирай перевозку, — велел я управляющему, выходя из загона. — Зверя забираю сегодня. В опись внеси, что принят смотрителем Соляного на восстановление, по уговору с наследником.

— На восста... — Мужичок поперхнулся. — Господин смотритель, да он же не жилец!

— Готов поспорить? — Я повернулся к нему.

— Не буду, — решил он. — Про вас говорят всякое. Телегу дам. И сена берите, всё равно спишу.

А неплохо прилипло сверху — Кара будет довольна, она у нас на хозяйстве.

Всю дорогу до Соляного гривошип пролежал, зарывшись в списанное сено, и только дважды поднимал голову — на запах реки и на крик чаек.

Любопытный — уже хорошо.

Дома я поставил его в загон рядом с Хромом. Старый дрейк подошёл к перегородке, оглядел новосёла, шумно втянул воздух — и завёл длинное утробное ворчание, аж на добрых полминуты.

— Знакомься, гривошип, — перевёл я. — Этот у нас тут главный по возмущению старикан. Привыкнешь.

Вечером я вынес ему первую кормёжку. Никакого мяса — после такой голодовки тяжёлый белок или жир убили бы его печень за пару часов, вызвав токсический шок. Поэтому лично сварил жидкую крахмальную слизь из овсяной трухи, добавив туда каплю дрейковой крови для запаха и толчёный мел. Выглядело мерзко, но это мягко запустит желудок истощённой твари.

Зверь долго обнюхивал ведро, недоверчиво втягивая ноздрями пар. Потом медленно, всасывающими движениями начал лакать тёплую жижу, не используя стёртые зубы.

Вылизал всё до дна.

Я смотрел, как подрагивают его впалые, как стиральная доска, бока. Никуда не спешил. Вытаскивать с того света — это вам не магией махать.

Моё любимое — терпение и строгая диета. Мне нравилось «оживлять» зверей. Делать их теми, кем создала природа. Вытаскивать из того ужаса, что творили с ними местные.

Мои мысли побежали вперёд, захотелось изменить это место, подход к укрощению, к тварям, дать местным науку…

Но тут же одёрнул себя. Если это и возможно — точно не в ближайшее время.

Но Гривошип ел, а значит — восстановим.

Вот за такие минуты мы тут и живём, Кара.

Утро второго дня пришлось начать с этого же зверя.

Гривошип встретил меня на ногах — за ночь он смог встать мордой к проходу, к той стороне, откуда вчера принесли ведро. Я выдал ему тёплое варево, подождал, пока покажется дно, и первый раз прошёлся ладонями вдоль хребта, от крестца к гриве, с нажимом. Гривошип покосился на меня, но жевать не перестал. Под ладонями торчал каждый позвонок. Ничего, мясо — дело наживное. Зверь не особо реагировал на касание — это нормально, учитывая прошлое.

После обеда я снова поехал к Жалу.

Ключник отпер мне дверь, снова проворчал что-то про огонь и пыль и оставил меня одного. Я переписывал всё подряд до самых сумерек — составы зелий и отваров, главы о зверях из учебных книг, всё общее письмо, до какого дотягивался глаз.

Домой увёз стопку листов толщиной в два пальца, а правая кисть ныла, как после целого дня на «дойке» скорпикоров.

Разбирался во всём уже дома, в кабинете. К полуночи выделил три находки.

Первую наводку нашёл в хозяйственных свитках.

Сам уклад «слушающих» из книг просто-напросто выдрали — это уже знаем. Но эти люди забыли про приходные записи. Дважды в год, по одним и тем же лунам, питомники Песка закупали гладкий речной камень — «для лож», прямо так и записано. В те же сроки шли закупки трав — я сверил их список и присвистнул. Стынь-трава. Горчак. Ещё четыре названия, из которых два росли у нас на грядках. Всё это были обычные сборы от жара и для сосудов — теми же я отпаивал Тила.

Отложил перо и посидел, глядя на листы.

Каменное ложе — это ведь просто холод под затылком. Мой мокрый компресс, только во всю спину. Дым их трав — мои же отвары, пущенные через дыхание. Счёт по лунам — тот самый ритм волн внутри Тила, который я высчитал на второй день. Хронисты Песка делали ту же работу, что и я. Они попросту растянули обычную физиологию в обряд — и у них на это было несколько сотен лет, а у меня оставалось в разы меньше времени.

Тут-то и была вся загвоздка. Резонанс лишь показывал поле, но воздействовать я не мог. Это может сделать только сам мальчик. Пески неспроста годами растили «слушающих» с самого детства — они учили ребёнка отпускать это.

Моя работа сводилась к тому, чтобы убрать с его пути всё лишнее и говорить, что делать.

Я почувствовал азарт, потому что теперь мне хватало и приходных книг.

Второй находкой стала глава о зверях в учебной книге.

Хронисты писали о тварях Песка так же по-хозяйски, как о закупках камня. Пепельным шакалам отводился отдельный разворот. Я начал переписывать его ради общих сведений — и на середине страницы забыл, что именно переписываю.

Линии пепельных шакалов Песок вёл веками — и держал их ради одного. Редкий зверь этих линий менял природу. Хроника называла такого Стражем Пепла или Стражем Порога и отводила ему место при родовых залах, у костей предков. Перелом случался лишь при сходе трёх условий: созревшая связь со своим человеком, смертельная угроза — и близость родовых реликвий в самый миг скачка.

Я перечитал абзац трижды, чувствуя, как от сухого воздуха архива режет глаза. Потёр затекшую шею, сгоняя усталость.

Пепельный шакал. Мой Серый. Хроника мёртвого клана буднично, как инструкцию к телеге, объясняла то, над чем я ломал голову. Никакой мистики — просто направленная веками селекция, которая срабатывала как часовой механизм при нужных условиях.

Я сделал верную ставку.

Серый лежал у входа, положив морду на лапы, и следил за мной жёлтыми глазами. Я присел рядом и почесал его за левым ухом — бугорок под пальцами стал твёрже, чем неделю назад.

— Ну и кто ты у меня такой, малой?

Шакал зевнул во всю пасть и отвернулся. Его моё открытие не волновало.

Я вызвал системное окно.

Пепельный шакал. Аномальное существо.

Навыки:

Чувство территории — G.

Внимание! Аномальное существо. Развитие навыка ситуативно.

Тихая поступь — G.

Внимание! Аномальное существо. Развитие навыка ситуативно.

Разблокирован первый стихийный узел. Требуется раскрытие канала.

Эволюционные линии: 3.

Линия первая: активна. Базовое развитие.

Линия вторая: спящая. Готовность 31%.

Линия третья: спящая. Готовность 1%.

Вторая линия сама ползла вверх, без всяких тренировок — и я, кажется, впервые понимал куда.

Третью находку я оставил напоследок, потому что искал её дольше всего.

Ближе к концу книг о травах, шёл раздел об отварах перехода, и писцы продублировали полный порядок некоего «Первого Порога» от первой строки до последней. Расписали очерёдность закладки, время на огне и даже фазы луны для варки.

И это было феноменальное открытие, потому что касалась меня лично — это дублировало мой рецепт эволюции. Вся суть сводилась к одному — на развитие такого Зверя Духа, как пепельный шакал, влияет именно эволюция самого Зверолова, а также их общая связь!

А в перечне составов, между строк о крови и траве с могилы, стояло то, чего система мне никогда не называла, и касалось это последнего ингредиента.

«Прах кости реликтового зверя, что принял смерть в час высшей связи со своим кланом».

Я прочёл это, поднял голову и задумчиво посмотрел на главное здание питомника.

Там, в темноте, белел скелет Хозяина. Зверя, который умер здесь, под этой самой крышей. Выходит, что всё это время в моём зале лежала последняя часть из списка.

Твою ж… Всё это время она была рядом.

Спать я лёг за полночь, а поднялся ещё до рассвета — от звука.

По двору что-то мягко волоклось.

Я вышел на порог и успел увидеть, как Серый, пятясь, втаскивает в зал свою лежанку — вцепился зубами в угол и тянул, упираясь всеми четырьмя лапами. Дотащил до скелета, покрутился, улёгся под самыми рёбрами и положил морду на костяную лапу Хозяина.

На меня даже не оглянулся.

Я ещё только прикидывал, как проверить всё это на звере. А он сам показал.

— Ладно, — сказал в темноту зала. — Живи там. Я понял.

Глава 4

Утром я позвал Шипа в главный зал и закрыл за нами двери.

— Помнишь, ты Нойсу иглы из ребра делал?

— Которые Тилу помогли? Ну. — Укротитель ждал.

— Мне нужна стружка с того же ребра. Тонкая, с тыльной стороны — чтобы след в глаза не бросался. — Я протянул ему холщовый мешочек. — Вот сюда. И керамическим ножом делай, железо не используй.

— Почему?

— Железо окисляет старую кость, а мне нужен чистый материал.

Шип взял мешочек, посмотрел на скелет и перевёл взгляд на меня. Вопросов он никогда не задавал, но тут не выдержал.

— Для дела хоть? Сам чего не сделал?

— Для самого главного дела. А у тебя опыта больше, работаешь профессиональнее, — честно ответил я.

Он кивнул и полез под рёбра.

Работал на совесть — выбрал нижнее ребро с той стороны, где гуще тень, примерился и медленно, без нажима повёл ножом вдоль кости. Он подставил мешочек снизу — стружка сходила тонкой лентой, почти без веса. Больная рука твёрдо держала нож. Я с ухмылкой вспоминал, как два месяца заставлял его сжимать эспандер.

— Всё. — Шип продул срез, затёр его пальцем и отступил. — Без следов.

Что тут скажешь. Мастер.

Мешочек лёг в тайник, к коробу с хвоей и флакону крови. Напоследок подержал его на ладони — веса почти не было. Оставалось дождаться слюну и траву с могилы, которой всё не было.

Скоро. Уже скоро.

Остаток дня прошёл в обычных делах.

Гривошип получил второй массаж и первую чистку когтей — я срезал ножом всё, что загнулось и наросло, и зверь смирно стоял, только подёргивал кожей, как от мух. Кормили аж четыре раза в день, малыми порциями. Кара ворчала на расход дров для варки, но исправно ставила котёл. А к вечернему массажу случилось то, ради чего всё и затевалось.

Я с силой вёл ладонями вдоль хребта, от пробки к пробке, продавливая мёртвые мышцы, и под руками несколько раз сухо затрещало. Забитые фасции наконец-то начали отслаиваться. До полноценного тока стихии было далеко, но физиологический спазм уходил.

Шип стоял у загона и смотрел на мои руки.

— Ты похожим движением со мной работал, — проговорил он. — Я уже запомнил, могу делать так же.

Для Шипа это была целая речь. Я молча кивнул, и мы ещё постояли у загона.

Нойс тем временем протоптал дорожку в главный зал — таскал туда кувшин со сверчками для тренировок Серого и каждый раз косился на лежанку под скелетом. Трогать её он не решался. Спросил только, почему Серый теперь спит «у костей», и я ответил чистую правду — зверю там нравится. Мальчишка подумал и молча выложил на костяную лапу самый ровный из своих хитиновых шариков. Что это означало, я выяснять не стал — мне хватало понимания, что мальчик адаптируется.

Вечером Кара села рядом со мной на крыльцо и подвела итоги прошедшей недели.

— Смотри, Рик. Тэрий стоил нам многих клиентов, и мы теряем золото. Триплет, конечно, работает как по часам, но этого мало. С остальных зверей будет прок, но это не раньше осени.

— Дождёмся, — вставил я.

— Дальше долги. Варгу — остаток за хвою, он передал через посыльного, что ждёт до конца месяца. И пять золотых ушло Дарену. — Она поджала губы. — Работы Арунда, корм, расходы… В общем, месяц протянем, а вот новых трат я бы не заводила.

— Придётся одну учесть, — предупредил я. — Нужен камень. Гладкая речная плита, в рост мальчишки. Поспрашивай у своих.

— Плита? — Кара подняла бровь. — Зачем?

— Для Тила. — Я смотрел через двор на окно, где горел свет — Мальчишки доигрывали свою вечернюю игру. — Мне нужно показать Морте результат.

Кара задумчиво погладила Сирку и спросила:

— А тебе есть что показать?

— Есть, — ответил я. — Осталось собрать всё в кучу.

Плиту привезли к полудню. Двое работников втащили её в главный зал и уложили у стены, где я показал. Кара расплатилась и проводила обоих до ворот, не дав поглазеть на скелет.

Я готовился, как к плановой операции из прошлой жизни.

Днём, пока Тил спал после обеда, просидел с ладонью на его груди и заново выверил исходные данные. Волны шли прежним ходом — накат, три счёта, спад. Если верить хроникам, работать полагалось ночью, на спаде, в ту четверть луны, которую приходные книги Песка называли тихой. Удачно совпало, что это сегодня.

Нойс ещё с вечера варил сбор, руководствуясь хозяйственными свитками — он называл их «травники». Брал стынь-траву, Горчак, два сухих корня с грядок — и готовил жаровню. Углей положил немного, траву сверху, чтобы шёл именно дым, а не пламя. Я зашёл проверить угли и застал мальчишку над готовой жаровней. Но он не работал. Просто мял в кулаке край рубахи и собирался с духом.

— Мастер. — Голос у него поник. — Я сказать должен. Давно должен, я боялся.

— Говори, — разрешил я и сел на чурбак у верстака, чтобы не стоять над парнем.

— В ту ночь. Когда я прибежал, а вы меня за иглами послали. — Нойс смотрел в жаровню. — Тил кричал слово. Было слышно через дверь, когда бежал. И я его знаю.

У меня внутри всё остановилось, но я не шевельнулся. Мальчишка договорил:

— То есть я не знаю... Что значит — не знаю. А звук знаю. У нас в Песках так будто бы говорили. Пели так. Я маленький был совсем, слов не помню, ничего не помню. А как звучит — помню. — Он поднял на меня глаза, полные страха. — Я не вру, мастер. Мне не померещилось.

Вот и второе подтверждение того, что язык настоящий. Мальчишка с окраины в бреду кричал слова, которые другой мальчишка, рождённый на Песках, знал.

— Верю, — спокойно ответил я. — И скажу тебе, что думаю. Тил тяжело болен, а в бреду люди говорят всякое — я слышал, как в жару бормочут на языках, которых наяву не знают, понимаешь? Голова подбирает звуки, где придётся. Может, он слышал что-то на рынке. Может, отец-северянин что-то напевал, пока был жив.

— А может... — начал Нойс.

— Давай без «может», — мягко оборвал я. — Я разберусь, это моя работа. Твоя в другом, не переживай. Об этом — никому не говори. Даже самому Тилу. Услышишь что-то похожее ещё раз — придёшь ко мне и расскажешь, как сегодня. Всё понял?

— Понял. — Он выдохнул, будто с него сняли мешок песка, и вдруг заторопился:

— Мастер Рик, и ещё. Я ведь не от шума проснулся, а потому что почувствовал что-то.

— Помню, — кивнул я. — Ты прибежал раньше всех, и без игл мы бы не успели. Кем бы ты себя ни считал — той ночью ты сработал лучше взрослого. Продолжай готовить отвары.

Он убежал к жаровне, а я остался сидеть на чурбаке.

Раньше я бы списал это «почувствовал» на чуткий детский сон — мальчишки прикипели друг к другу. Но после того, что вычитал в архивах, пазл сошёлся. Кровь тянется к крови. Интуиция клана Песка работала даже в этих оборванцах.

Выходит, что Морта тоже из Песка, но молчит. На рожон лезть нельзя, действовать нужно тонко, но мы обязательно поговорим с ней об этом.

Если уж мать молчит об этом, то и мне трепать языком не стоит. Чую, что парнишки очень важны. Знать бы почему.

Я поговорил с Тилом перед самым сеансом — честно и просто.

— Смотри. Ляжешь на камень, затылком на холодное. Рядом будет дымить жаровня — дыши как дышится, глубже не надо. Я положу руку тебе на грудь и стану говорить, что делать. Будет тепло. Может стать страшно. Скажешь «хватит» — я в ту же секунду всё прекращу, и никто тебе и слова плохого не скажет. Понял меня?

— Понял. — Тил кивнул. — А больно будет?

— Не должно. Но врать не стану — я делаю это в первый раз.

— Вы всё в первый раз делаете, — рассудил он. — Пока же получалось.

Я взял лампу и повёл его в зал.

Ночью главный зал выглядел жутковато. Скелет Хозяина белел в темноте во весь рост, под рёбрами на своей лежанке лежал Серый — выгонять его я не стал, себе дороже. Шакал поднял голову, проводил нас взглядом и снова улёгся, но глаз не закрыл.

Тил разделся до пояса, лёг на плиту и поёжился от каменного холода. В левом кулаке он зажал деревянную лошадку — молча взял её с подушки ещё в комнате, и я так же молча сделал вид, что не заметил.

Подкатил жаровню к изголовью, с наветренной стороны, и сел на пол рядом с плитой.

Ладонь легла на грудину, чуть левее центра — на старое место.

Первый час не происходило ничего.

Воронка крутилась в привычном ходе, и я просто держал руку и слушал поле. Тил дышал дымом, смотрел в тёмный потолок и терпел. Один раз он скосил на меня глаза, я качнул головой — лежи — и он снова уставился вверх. Камень медленно тянул жар из затылка, дым делал свою работу, и к концу часа я увидел, что поток из меток пошёл чуть реже. Волны стали ниже, паузы удлинились. Тело переставало подбрасывать топливо в печь.

Пора.

— Тил, — тихо позвал я. — Слышишь меня? Не отвечай, моргни.

Он моргнул.

— Сейчас будет самое главное. Тепло в груди — ты его чувствуешь и держишь, помни об этом. Вцепился и держишь, потому что оно твоё. — Я говорил медленно, в такт спадам, по одному слову на волну. — А ты не держи. Отпусти. Не выталкивай. Не гони. Попытайся просто разжать. Как кулак. Это как дыхание, ты же его не задерживаешь — вдыхаешь и выдыхаешь. Вот и теплу разреши уходить. Оно вернётся. Попробуй отпустить.

Я называл ему разные примеры и следил за воронкой. Она уже второй час просто крутилась, ладошка Тила на лошадке взмокла, и я уже прикидывал, на какой минуте честно сказать «на сегодня всё»...

Но вскоре воронка вздрогнула.

Она сбилась с оборота. Прошёл спад, а вот нового наката не было.

И в эту растянутую паузу тонкая, как волос, струйка потока качнулась от центра груди наружу — к меткам, по каналам предплечий, за пределы тела! Туда, куда ей полагалось идти от рождения.

Метки вспыхнули чистым красным.

По всей длине, от запястий до локтей, как когда-то у меня и Кары. Вспыхнули и погасли.

Совсем.

Грудь мальчишки остывала, а на предплечьях мальчика отобразились чистые серые татуировки без единой искры. Поток шёл наружу тонкой ровной нитью, воронка осела и еле вращалась.

Это продержалось минуту. Потом метки затлели снова.

Но Тил уже распахнул глаза.

— Оно вышло, — сказал он потолку. Потом повернул голову ко мне, и его лицо исказилось. — Прям наружу! Я почувствовал, оно умеет наружу...

И он заплакал.

Как и положено плакать ребёнку. Тил ревел, прижимал к груди деревянную лошадку и постоянно повторял сквозь рёв — тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, тепло вышло, оно умеет выходить, внутри было прохладно!

Я жёстко держал его за плечо, давая точку опоры, и молчал. Говорить не мог. Пусть ревёт, сбросит свой нервный перегруз. Сейчас истерика была лучшим лекарством.

Серый поднял морду и коротко, вопросительно тявкнул. Я мотнул головой — всё хорошо, малой. Лучше некуда.

Пока Тил плакал, я размышлял. Течение развернулось — значит, приговор мальчишки больше не приговор. Проживёт и больше пятнадцати лет.

С другой стороны, продержались мы всего минуту — хоть мальчик и сделал всё сам, на характере и усилии, но чёртова воронка тут же забрала своё обратно.

Лечением пока не пахнет.

У нас тут первая попытка, как первый шаг у телёнка, который встал и упал. Нам оставалось повторять — каждую ночь, пытаясь продлить это состояние — пока тело не выучит.

Перед глазами развернулась строка:

Резонанс: 100/300 >>> 140/300.

Сорок пунктов за одну ночь. Система оценила разворот чужого поля.

Уложил вымотанного Тила, пристроив ему на затылок холодную тряпицу. Для верности. Засыпая, он держал меня за рукав, пока пальцы сами не разжались.

Затем я вышел во двор вылить воду после сеанса. Серый трусил рядом. У внешней стены шакал напрягся, метнулся к водосточному жёлобу и замер, вопросительно глядя на меня. Так он встречал только чужих у ворот.

Я подошёл ближе и прищурился. В жёлобе лежала дохлая городская крыса — обычное дело для окраины. Мы бы прошли мимо.

Включился контур.

Присел на корточки, подобрал деревянную щепку и осторожно перевернул грызуна.

На лысом пузе крысы чернело мокнущее пятно с белёсым валиком по краю.

Щепка хрустнула в моих пальцах.

Глава 5

С крысой мы разобрались за два дня.

Тушку я сжёг сразу же — в жестяном коробе, с известью, не касаясь голыми руками.

Наутро мы с Шипом прошли весь периметр: осмотрели стоки, желоба, щели под воротами, разворошили мусорную кучу за стеной. Больше ничего не нашлось — даже помёта с кровью или мёртвых птиц. Я велел пересыпать зерно в короба с крышками и поставил у стены три давилки. За два дня в них попались четыре обычные серые крысы. Каждую я тщательно разглядывал. Все оказались чистыми.

Выходило, что та, первая, приползла помирать откуда-то издалека. Откуда именно — вот что хотелось бы знать. Но дохлая крыса дороги не расскажет, а живой заразы поблизости не находилось.

Все вокруг выдохнули. Я — нет. Теперь каждое моё утро начиналось с обхода стоков.

Я знал, как работают инфекции. Если заражённая крыса пришла из города — значит, там есть очаг. А крысы — это блохи. Ну а блохи — это переносчики. Мой двор, набитый животными с ослабленным иммунитетом, был идеальной зоной. Я приказал Шипу засыпать все щели по периметру толчёной золой пополам с горчаком, чтобы отбить запах наших зверей, а Каре строго-настрого запретил покупать свежее мясо без моего личного осмотра. Мы переходили на осадное положение.

В остальном жизнь шла своим ходом. Гривошип отъелся — вместо голого хребта уже прощупывалось мясо, а грива трещала уже целой горстью искр. Кровь из носа Тила не шла. Каждую ночь мы с ним работали над потоком, и та минута выросла до трёх. Притворщик осваивал новую броню — часами шевелил краевыми сегментами, словно разминал затёкшие пальцы. Я привыкал к этому зрелищу чересчур медленно и, если говорить откровенно, так и не привык до конца.

А через несколько дней после той ночи Кара решила преподнести мне сюрприз — вернулась с рынка не одна.

В тот момент я возился С Зарой — у нас как раз наметился прогресс, и мы с Шипом планировали вскоре передать её Корфу.

Серый поднял голову и повернул уши к воротам. Через минуту в них постучали — обычно сестра стучала два раза, а тут следом добавился третий.

Это наш условный стук — Чужой.

За воротами стояла Кара с корзиной, у её ноги сидела Сирка. А в трёх шагах позади — там, где положено ждать гостю — стоял молодой мужчина со свёртком в руках и дорожной сумкой через плечо.

Я разглядел серебряное крыло на вороте раньше лица.

Какого чёрта? Это… Артемис?

— Брат. — Кара говорила спокойно, только подбородок держала чуть выше обычного. — У нас гость. Артемис из Клана Гребня просит принять его по протоколу гостевого визита. Я привела его сама.

Сирка сидела ровно и не скалилась — а уж гончая-то к чужим при Каре относилась как подобает Зверю Духа.

И это странно. Пожалуй, не стоит пороть горячку.

— Смотритель. — Гость коротко поклонился, но в пояс не гнулся. — Прости, что без предупреждения. На Драконе гостевой визит объявляют за день, но здешнего обычая я не знал и спросил у твоей сестры. Она сказала, что у вас с этим проще. Если я не вовремя, назови день, и я вернусь.

Он говорил без заискивания, по-нашему — чисто, только твёрдые согласные выдавали чужой выговор.

Я вытер руки о фартук и не спешил с ответом.

Значит, вот как этот парень выглядит вблизи. Наверное, на его родине девушки сходят по нему с ума. Статный аристократ, чистенький, улыбается во все тридцать два зуба.

Ну и что происходит? Человек месяц просидел в порту, Каэль говорил: кто медлит, тот ждёт приказа или момента. Что ж, значит чего-то он дождался. Хорошо бы понять — чего. Пожалуй, надо выяснить.

— Рик. — Кара шагнула ближе к заслонке и понизила голос. — Он подошёл на рынке открыто. Назвался, извинился за тот первый раз. Попросил принять по их обычаю — с хлебом, при семье. Я подумала — пусть лучше говорит с тобой здесь, при всех наших, чем ловит меня у прилавка. Здесь мы дома.

Я бы и сам рассудил так же — во дворе мы сильнее. Да и, чего греха таить, любопытства к этому гостю скопилось немало.

— Добро пожаловать, — сказал я и снял засов. — Входи, Артемис из Клана Гребня. Каков обычай Дракона? Как вы ходите в гости?

— С хлебом и вином. — Он переступил порог, остановился сразу за ним и протянул мне свёрток двумя руками. — Хлеб привезли с наших островов буквально сегодня, как и вино. Гость приносит еду в дом, чтобы не есть хозяйского даром. Дальше порога не иду, пока хозяин не покажет место.

Я принял свёрток. Внутри лежала тяжёлая тёмная бутыль и плоский хлеб в чистой ткани — он был ещё тёплый. Прям честь по чести, мать его. Аристократ пришёл в грязный питомник с тварями, весь чистый и вежливый. Ну хорошо.

— Кара, покажи гостю стол. Я закончу с Зарой и приду.

Сестра повела его через двор к длинному столу под навесом, на ходу поясняя, где у нас моют руки с дороги. Я смотрел им вслед. Гость держался правильно — шёл, куда ведут, головой не крутил, к загонам не совался. Только раз обернулся — на Хрома, который высунул башку из своего угла и шумно обнюхивал воздух — и наклонил голову, будто поздоровался и со зверем.

Сирка побежала за Карой и легла у стола, мордой к гостю. Серый остался у моей ноги.

— Ну, малой? — вполголоса спросил я. — Что скажешь?

Шакал долго и внимательно смотрел вслед Артемису, потом сел и принялся чесать за ухом задней лапой. Угрозы не чуял. Правда, Притворщик вон тоже не пах угрозой — так что расслабляться я не стал.

Шип бесшумно возник рядом. У него за спиной привычно висел топор.

— Драконец, — сказал он.

— Ага, — подтвердил я. — Тот самый.

— Угу. — Шип потёр шею ладонью. — Пойду тракт у ворот проверю. Мало ли.

Пока я сцеживал младшего из Триплета, Кара собрала на стол, а по пути за кувшином задержалась у загона и вполголоса натаскала меня:

— Я кое-что знаю о правилах приёма. Хлеб режет хозяин, первый кусок гостю. Вино не подливай — у них каждый доливает себе сам, иначе выходит, что торопишь. И пока он ест, про дела не спрашивай.

— А если про дела начнёт он?

— Тогда можно. — Она забрала кувшин и прищурилась. — И вот ещё что, Рик. Повторяю, он пришёл открыто. Ты уж реши заранее, чего хочешь — допросить его или что-то узнать. Это разные вещи.

Она ушла к столу раньше, чем получила мой ответ.

А ведь права. Я уже с самых ворот готовил целый допрос — почему расспрашивал про меня, чей приказ, почему месяц тянул. Только начни я с этого, и гость вежливо пошлёт меня куда подальше, а я так и не узнаю ответы. Тогда начнём с хлеба, а там поглядим, кто кого разговорит.

Я ополоснул руки, снял фартук и пошёл к столу.

Мы сидели вчетвером — я, гость, Кара и Шип, который прислонил топор к столбу навеса, кивнул мне, давая понять, что всё чисто, и молча занял место с краю. Нойс с Тилом ели с нами, но на дальнем конце стола, и вертели головами активнее, чем жевали.

Я разрезал хлеб и положил первый кусок гостю. Артемис принял его двумя руками, отломил край, съел и только после этого потянулся к похлёбке. Всё у него выходило без спешки — он явно не впервые соблюдал обычаи.

Вина он налил себе всего-ничего, а дальше пил травяной отвар, который Кара заварила из сборов Нойса.

— Хорошие травы, — сказал он, грея ладони о кружку. — Горчак?

— Он самый, — отозвалась Кара. — Разбираешься?

— Немного. У нас он не растёт, но в портовых лавках встречал. У нас он дорогой, а у вас, гляжу, даже на грядке растёт. — Он улыбнулся. — Юг богаче, чем про него рассказывают.

— А что про нас рассказывают? — спросил я.

— По-разному. — Артемис отставил кружку. — Скажу честно, Смотритель: дома про южан говорят много такого, за что мне сейчас стыдно. Дикость, грязь, глухомань. Я так не думаю. Но врать, что у нас думают иначе, не буду.

Он спокойно ел, хвалил похлёбку, а у Тила спросил, чей это шарик из кости лежит у миски — мальчуган вспыхнул и сказал, что сам его точил. Нойс тут же влез с подробностями работы. Я дал мальчишкам договорить, поймал взгляд Нойса и кивнул на дом. Оба уползли из-за стола с недоеденным хлебом в кулаках, и на дальнем конце стола стало тихо.

Артемис проводил их глазами, но ничего не спросил. Я это приметил, потому что любопытный спросил бы обязательно. Впрочем, он мог уже что-то знать, потому просто играет свою роль.

— Ну что, гость. — Я отодвинул миску. — Поел? Тогда у меня вопрос, и задам я его прямо. Ты расспрашивал обо мне мою сестру на рынке. Потом Варга. Я хочу знать.

Кара беззвучно положила ложку. Шип перестал жевать.

Артемис выдержал мой взгляд. Он часто улыбался, но не в этот раз.

— Вопрос справедливый, но сложнее, чем кажется. Отвечу, потому что причин несколько. — Он положил обе руки на стол ладонями вниз. У них это, похоже, что-то значило. — Первая. Твоя сестра.

— Рик... — начала Кара.

— Пусть говорит, — сказал я.

— При первой встрече она мне очень понравилась. — Артемис всё ещё глядел мне в глаза. — Я тогда повёл себя глупо: стал расспрашивать о ней чужих людей, вместо того чтобы подойти самому. У нас так не делается, и у вас, как я понял, тоже. За это я извинился перед ней сегодня и извиняюсь перед тобой. По обычаю Гребня о таком интересе говорят семье в лицо. Говорю: твоя сестра мне интересна. Это одна из причин, почему я вернулся и почему сижу за этим столом. Но вы не клановые, потому было сложно решиться.

Капля из ведра над загоном Зары несколько раз ударила через двор.

Я смотрел на Артемиса, включив тот же фильтр, через который смотрел на зверей.

Ведёт себя спокойно, пожалуй, даже не врёт. Пришёл на чужую территорию, обозначил интерес к сестре, но при этом показал горло — признал моё право указать ему на дверь. Грамотно. Будь он местным клановым ублюдком вроде Дарена, я бы уже прикидывал, как скормить его Притворщику. Но этот драконец играл по правилам. А значит, с ним можно иметь дело. По крайней мере, пока.

— Допустим, — сказал я. — Дальше.

Кара молчала и с усердием разглядывала стол. Щёки у неё горели.

— Вторая причина — ты сам. — Артемис перевернул одну ладонь кверху. — Я зверолов, Смотритель. Работаю с вивернами, свою вырастил из яйца, и она стала моим Зверем Духа. Купцы в порту рассказывают про мастера, который ставит на ноги тварей, от каких отказались все. Такое я мимо ушей не пропускаю. Захотелось посмотреть самому, что это за человек такой, а не верить в россказни.

— За месяц можно было посмотреть раз двадцать. — Я не отпускал. — Ворота вон они. И чего ждал?

Вот тут он запнулся. Всего слегка, но запнулся. И он понял, что я увидел.

— Скажу, как есть. — Теперь слова подбирались медленнее. — Я не знал, как идти. После того как я сдуру расспросил о тебе полгорода, любой мой приход выглядел бы так, как он выглядит для тебя прямо сейчас. Я размышлял, как же это исправить, и умнее хлеба ничего не придумал. Поверь — на этот поклон, что я сделал, духа ушло больше, чем на первой охоте.

— Значит, ты месяц духу набирался? — Хмыкнул я.

— Верно, — кивнул он без улыбки.

Что ж, отвечает складно. Обычно так себя ведут честные люди. Но что мне мешает думать, что он целый месяц всё это репетировал?

— Ты сказал — причин несколько, — напомнил я. — Это две. Есть ещё?

— Есть и третья. — Артемис помолчал. — Она не моя личная, поэтому скажу коротко и без имён. Наш клан присматривается к южным архипелагам. Торговля, обмен знанием. Отец давно считает, что за этим будущее, и он в клане такой не один. Твой двор подходит по нескольким случаям. Возможно, однажды к тебе приедут говорить о деле всерьёз — и то буду не я. Больше сказать не могу.

— А на сегодня у нас, выходит, смотрины? В обе стороны?

— Можно и так сказать. — Он наклонил голову. — Ты смотришь, гожусь ли я. Я смотрю, к кому приехал.

Шип шумно отхлебнул из кружки. Держал он её больной рукой — когда укротитель был напряжён, то нагружал именно её, словно стараясь отвлечься на остатки боли, чтобы не сказать чего лишнего и не наломать дров.

— Тогда последний вопрос на сегодня, Артемис. — Я неторопливо налил себе отвара. — Твой корабль пришёл с Дракона. А до него с Дракона пришёл другой корабль — и есть мнение, что по порту пошла дрянь, от которой люди и звери гниют заживо. Ты месяц прожил здесь и нет смысла делать вид, будто не слышал слухи. Что про эту дрянь говорят у вас дома?

Я бил наугад, помня, что Тшен тоже с Дракона — и попал.

Артемис не спешил с ответом. Он медленно, очень аккуратно поставил кружку, сдвинул её на ширину пальца и разгладил ладонью столешницу перед собой — прибрался на столе, где никто не сорил, хех. Взвешивал ответ.

— У нас об этом молчат, — тихо проговорил он. — Даже пьяные в порту. А такие молчат только если за сказанное вешают.

— Но что-то было.

— Было, — он наклонил корпус в мою сторону. — Доверюсь тебе, Рик, чтобы ты понял, что я не враг. Ну…

— Ну и тебя не повешают, — хмыкнула Кара.

— Верно, — улыбка Артемиса вернулась на привычное место. — Что ж… С полгода назад, на восточном берегу, в двух рыбацких посёлках, что-то произошло. Сначала звери, потом люди. Это погасили очень быстро и жёстко — будто знали, что это. Объявили — гнилая вода.

Он поднял на меня глаза.

— Вспышка заглохла. Только есть люди, которые считают, что это было начало. И которые интересуются такими вещами не для того, чтобы лечить, если вы понимаете, о чём я.

Кара шумно выдохнула, её ложку застыла на весу, Шип перестал жевать.

— У этих людей есть имена? — спросил я.

— Есть. И я их не назову. — Артемис сказал это очень твёрдо. — Не вправе, Смотритель. Это внутреннее дело кланов Дракона, а я младший сын младшей ветви, и сижу в доме клана Гребня, а он, как вы все понимаете, ни при чём. Скажу одно. Если к твоим воротам придут люди с очень хорошими деньгами и очень мутными условиями — думай подольше. А лучше позови меня. Помогу.

— Щедро, — протянул я медленно. — Совет от человека, который сам приехал присматриваться.

— Да понимаю я, как выгляжу! — Это вырвалось у него громко и со злостью, но злился он на самого себя. — Чужак с Дракона. Вопросы задаёт. Мне самому от этого тошно, Рик. Только я не выбирал откуда быть родом. А за чей стол сесть — выбрал! И вот я перед тобой, такой, какой есть.

Он замолчал и, кажется, сам удивился, что сказал это вслух.

Кара тихонько подвинула к нему хлебную доску. Шип разжал пальцы на кружке и положил больную руку на стол ладонью вниз. Я отметил и то и другое — кажется, моя команда ему верит.

— Ладно, — сказал я и поднялся. — За ответы спасибо. Насколько честные — жизнь покажет, ты не обижайся, я просто такой человек. Пойдём, Артемис. Раз ты зверолов — покажу двор. Только руки в загоны не суй: тут есть кому их откусить.

— А у меня есть кого показать тебе. — Артемис встал следом, и напряжение за столом наконец исчезло. — Она ждёт за воротами.

Артемис оставил виверну за воротами, у коновязи для гостевых зверей — и правильно сделал: таких во двор с порога не заводят.

Она услышала хозяина шагов за двадцать. Из-за створок поднялся низкий горловой клёкот, перекатистый, будто в бочке провернули жернов. Хром вскинул башку и замер.

— Зовёт. — Голос у Артемиса потеплел. — Заскучала. Она без меня долго не может.

Мы вышли за ворота.

Молодая самка сидела, обернув хвост вокруг лап. В холке она была гораздо выше меня — а я не из мелких. Сложена сухо, и очень хищно — длинная шея с гребнем жёстких пластин, узкая голова, крылья уложены вдоль тела в тугие тёмные валики. Чешуя на спине отливала зелёной бронзой и к брюху светлела.

Она всем корпусом повернула голову на хозяина, по-птичьи, и я увидел огромный, янтарный глаз с вертикальным зрачком. Он беспрерывно двигался, ощупывая нас по очереди — хозяин, я, Кара за нами.

Красивая тварь. Честно, до тошноты красивая. Так близко я виверн ещё не видел.

— Тише, Ветка. — Артемис подошёл и положил ладонь ей на шею, под гребень. Виверна тут же опустила голову и ткнулась лбом ему в плечо — так, что он качнулся. — Всё, всё. Никуда я не делся.

— Ветка? — спросила Кара.

— Вылупилась худющая, кожа да кости. Прутик прутиком. — Он почесал самке горло, и клёкот перешёл в утробное довольное урчание. — Пока отъелась, имя уже приросло. Эх, когда-то ведь она в скорлупе вылупилась. И первым делом увидела вот этого красавца. — Он ткнул себя пальцем в щёку. — Так с тех пор и живём.

Виверна льнула к нему всем телом, прикрывала глаз, когда его пальцы трогали под челюстью — и при этом, я отметил отдельно, ни на секунду не выпускала из виду нас с Карой. Вырастили зверя хорошо.

— Можно ей во двор? — спросил Артемис. — Насиделась. При мне она смирная.

Я прикинул. Зара в дальнем изоляторе, Триплет за глухой стенкой, Притворщик заперт. Оставался Хром.

— Заводи. Только медленно и вдоль стены.

Дрейк встретил нас сразу за створками. Старик стоял на охранном посту, набычившись и растопырив передние лапы, и всем видом показывал, кто именно здесь несёт службу. Всё было просто — чужой зверь его забота.