Kitobni o'qish: «Неандерталец Выжить любой ценой»

Глава 1

Степь да степь кругом

Последнее, что я услышал был свист. Пронзительный, режущий слух звук, за гранью слышимости и тысячи, десятки тысяч нервных импульсов, пробежавших по моему телу в момент столкновения. Последнее, что я помню это очередной матч чемпионата. Мой проход по левому флангу, пас в центр, смещение вправо и выход в свободную зону под удар. Краем глаза успеваю заметить, что Паша уже переложил мяч под левую, рабочую ногу, и готов навесить. Делаю рывок в штрафную. Главное — быть на мяче первым. Вижу летящий в мою сторону снаряд, не останавливая движения, подпрыгиваю и резко киваю головой в сторону ворот. По логике, где-то в этой точке сейчас должен находиться мяч, который я элегантно переправлю в сетку. Но вместо кожаной сферы голова встречается с чем-то очень твердым. Встреча эта весьма болезненна. Удар, боль, темнота и пронзительный свисток арбитра. Резкий и нереально, неправдоподобно громкий. Последнее, что я услышал был этот свист. Свист взорвался в голове, разошелся по нервам горячей волной, заполняя каждую частицу моего тела, а потом мир резко выключили. Щелк — и тишина. Тишина и темнота. Ни полета, ни вспышки перед глазами. Никакого туннеля в конце света. Или света в конце туннеля? Впрочем, неважно. Не было ничего. Просто кто-то выдернул шнур из розетки реальности.

Еще последнее, что я помню из того мира четко — это запах. Запах не скошенной травы, а разогретого синтетического покрытия и дешевого энергетика, который я хлебнул перед выходом на поле. Мы играли с парнями из отдела продаж после работы. Счет был два-два, я вырывался к воротам, пас от Пашки из отдела логистики, удар... и…

Я открыл глаза.

Свист не прекратился. Он изменился, превратился в ровный, гнусавый вой, от которого заломило в ушах. Над головой не было прожекторов стадиона, не было стропил крыши трибуны болельщиков и назойливых вездесущих рекламных щитов. Было небо.

Оно висело низко, тяжелое, свинцово-серое, затянутое рваными облаками. Они неслись с бешеной скоростью, словно их кто-то гнал невидимым хлыстом, дождя не было. Только этот бесконечный ветер.

— Какого хрена? — хрипло выдохнул я.

Голос прозвучал глухо, словно я говорил через слой ваты. Я попытался сесть. Тело не слушалось. Каждая мышца ныла так, будто меня пропустили через мясорубку, а потом отбили молотком для отбивных. Голова, та самая сторона, в которую пришелся удар, пульсировала тупой болью, но — странное дело — кость была цела, не было ни рассечения, ни даже шишки. Я покрутил шеей. Больно, но терпимо. Сесть не получилось, и я снова опустил голову на землю.

Я лежал не на мягком газоне с подогревом. Под спиной было что-то твердое, жесткое и холодное. Острые камни впивались в лопатки сквозь тонкую ткань футболки.

Я с трудом приподнялся на локтях. Очков на мне не было — я носил линзы, но сейчас мир казался пугающе четким, словно кто-то подкрутил резкость моих хрусталиков на максимум. Шел уже третий год, как я собирался сделать лазерную коррекцию зрения, да все что-то мешало.

То времени не было, то денег. Так, в итоге, и не собрался. Но сейчас я видел отлично. А может, я сделал её, но вследствие удара головой не помню этого? Амнезия? Некстати вспомнились слова одного киногероя: «Голова предмет темный, и обследованию не подлежит». А я вот где-то лежу и совершенно не помню, как здесь очутился. Да и вообще, где это «здесь»?

Я приподнялся на локтях и посмотрел по сторонам.

Вокруг расстилалась степь. Наверное, это была степь. Или как там называется бескрайнее поле травы? Но это была не та трава, которой был засеян газон около моего дома. И не та подстриженная лужайка напротив офиса. Это было просто море травы. Высокой, по пояс, желтовато-бурой, с проседью. Она стояла плотной стеной, уходя к горизонту, и в ней, как острова, темнели перелески каких-то корявых, низких деревьев. Большего сидя мне рассмотреть не удалось. Я оперся руками о жесткую, каменистую землю и с трудом встал.

В лицо мне ударил ветер, сбивчивый и порывистый. Не ледяной, но холодный. Насколько я помню, в тот день, когда мы играли матч нашего корпоративного чемпионата, на дворе был июль. Как давно это было? До наступления «амнезии». А здесь сейчас что? Не зима, конечно, но какое-то не очень теплое лето. И воздух был какой-то... пустой. Слишком чистый. Никакого запаха выхлопных газов, гудрона, шаурмы или городской пыли.

Где же я нахожусь и сколько времени прошло с того самого матча? Мысль о том, что я вследствие удара головой потерял часть памяти и просто не помню прошедшее время (день, неделю, год?), казалась самой логичной. Но черт возьми, почему тогда на мне та же самая спортивная форма и бутсы?

Я опустил взгляд на себя. Футболка «Манчестер Юнайтед», трусы в синюю полоску, гетры, подтянутые до колен. На ногах — бутсы. Фирменные, «Адидас», дорогие, с яркими неоновыми шипами. Я машинально пошевелил ногой. Шипы звонко цокнули по камню. Звук вышел неестественно громким в этой тишине.

— Серьезно? — спросил я в пустоту. — Что это такое? Розыгрыш? Реалити-шоу? Скрытая камера?

Я огляделся, чувствуя, как внутри нарастает паника — холодный, скользкий ком в желудке. Ни камер, ни операторов, ни ведущего с дурацкой улыбкой. Ни одной живой души. Только ветер свистит в траве, и от этого звука по спине побежали мурашки.

С трудом я сделал шаг, потом еще один. Ноги держали, хотя в голове слегка поплыло. Шаг за шагом я куда-то пошел. У меня не было ни цели, ни направления. Бутсы вязли в мягкой, но каменистой почве. Это было абсурдно. Я, Данила Орлов, менеджер отдела логистики компании «СеверТранс», находился непонятно где, один, в футбольной форме. Ветер пронизывал до костей, и я почувствовал, что уже изрядно замерз.

— Ладно, Данила, соберись, — сказал я сам себе, потирая руки. Голос дрожал. — Ты просто вырубился. Сотрясение. Галлюцинации. Или куда там впадают ударенные по голове футболисты? В кому? Да, точно, ты просто в коме, и твой мозг, чтобы не стоять без дела, развлекается таким оригинальным способом. Сейчас приедет «скорая», тебя отвезут в больницу, и ты очнешься в больничной палате под капельницей. Мама будет плакать, бабушка — читать лекцию о вреде спорта, а начальник в телефоне будет орать о срыве сроков поставки, и ему будет, как обычно, все равно, что ты только что практически вернулся с того света. Оправдания срыву сроков поставок быть не может. Даже клиническая смерть не является уважительной причиной...

Я полез в карман своих спортивных трусов. Пусто. Ни телефона, ни ключей от машины, ни банковской карты. Естественно, я же оставил все это в шкафчике раздевалки перед началом матча. У меня не было ничего. Почти ничего. Холодный металл коснулся мизинца. Я посмотрел на руку. На безымянном пальце левой руки было кольцо. Серебряное, простое, без камня. С надписью «Спаси и сохрани». Я носил его давно, еще со времен универа, привык, что оно есть. Когда-то мне подарила его девушка, с которой мы тогда встречались. Романа как такового не вышло, и мы довольно быстро расстались, а вот кольцо осталось, и я к нему уже настолько привык за эти годы, что порой даже забывал о его существовании. И в данный момент — это кольцо — единственное, что у меня есть. Символично. Вот уж воистину: «Спаси и сохрани». Может, правда, пришло мое время помолиться? Особо верующим я себя не считал и в храм ходил только на Пасху да на Крещение, набрать освященной воды для бабушки. Но если допустить, что я сейчас и правда где-то в коме, то: Господи, помоги мне прийти в себя и вернуться в привычный мне мир! Помоги, а? Ну что тебе, жалко, что ли? Так, будем считать, помолился…

Я собрался с силами и пошел. Не выбирая направление. Просто прямо. Минут через пятнадцать мне стало немного теплее. То ли из-за того, что я двигаюсь, то ли потому, что тучи разошлись, выпустив бледное, злое солнце. Не скажу, что прямо жарко, но так мне в моей футболочке стало намного комфортнее. Нужно найти людей. Ну или хотя бы дорогу. Даже если я нахожусь в каком-то иллюзорном мире, созданном моим мозгом в коме, то пусть он создаст и дорогу. Потому что идти в шипованных бутсах по каменистой почве было очень неудобно: нога постоянно вставала неровно и то и дело норовила подвернуться. Я согрелся, это, конечно, неплохо, но куда я иду? Я развернулся, пытаясь найти хоть какой-то ориентир.

Вдали, сквозь марево испарений, виднелись скалы. Темные, зубчатые останцы, возвышающиеся над степью, как клыки какого-то гигантского чудовища. Туда.

Я пошел. Каждый шаг давался с трудом. Трава была плотной, упругой, она цеплялась за ноги, скрывая ямы и камни. Бутсы, идеальные для идеального газона, здесь были настоящим проклятием. Шипы застревали в трещинах камня, скользили по мокрой глине, зацеплялись за корни. Я дважды упал, расшибив колено и испачкав футболку землей. Боль была реальной. Слишком реальной для галлюцинации. Кто там говорил, что для того, чтобы понять, явь это или сон, нужно ущипнуть себя? Знатоки, блин… Ответственно заявляю вам, что никакой необходимости щипать себя в такой ситуации нет. Или… Это все-таки не сон, не кома и не клиническая смерть. А что тогда? Господи, где я?

Вокруг была флора, которую я не мог определить. Мой дед, археолог, и бабушка, смотритель краеведческого музея, привили мне некоторую эрудицию, но здесь всё было... другим.

Трава была не просто высокой — она была мощной. Стебли толщиной в карандаш, жесткие, как проволока. Ковыль? Может быть. Его белые перья плыли по ветру, создавая иллюзию морских волн. Но рядом росли растения, от которых пахло горечью и аптекой. Полынь. Я сорвал стебель, растер в пальцах — резкий, едкий запах ударил в нос. Настоящая, дикая полынь.

Попадались кустарники, похожие на карликовые березки, но с какой-то странной, скрученной листвой. И деревья вдалеке... они не были ни березами, ни соснами. Темные, узловатые, с разлапистыми кронами, они казались декорациями к фильму ужасов.

В голову полезли дурацкие мысли. «А что, если это параллельная реальность?» Я тут же отогнал эту мысль. Я рациональный человек. Я выставляю счета, я слежу за дебиторской задолженностью. Мистики не существует. Есть футбол, есть травма головы, есть амнезия.

Но, с другой стороны: есть еще запахи, звуки, ощущения боли и усталости. Я шел уже, наверное, час. Пот ручьями стекал по спине, футболка промокла насквозь. Жажда начала мучить меня всерьез. Горло пересохло, губы потрескались и саднили. Вспомнились ролики с RUTUBE, которые я смотрел от скуки в обеденный перерыв: «Как найти воду в лесу», «Выживание в экстремальных условиях». Я даже усмехнулся. Теория.

— Сюда бы всех этих «выживальщиков», пусть бы показали, как тут правильно выживать, — пробормотал я, сплевывая вязкую слюну. — Одно дело вещать в эфир из своей комнаты, и совсем другое — вот так… Не к месту вспомнилось дедово: «Хозяйство вести – не мудями трясти». Очень хотелось пить.

Воздух был наполнен странными звуками. Стрекотание, шорохи, далекий крик какой-то птицы — резкий, гортанный, совсем не похожий на чириканье воробьев у подъезда. Я спустился в низину. Почва стала влажнее, ноги снова начали вязнуть. Я упал на колени и начал разгребать траву руками, срывая ногти о твердую землю. Земля была сырой, тяжелой. Я выкопал ямку. Вода проступила медленно, мутная и грязная. Пить такую воду совершенно не хотелось.

Данила Орлов, менеджер, любитель футбола, человек, который пьет только фильтрованную воду «Шишкин лес», смотрел в грязную лужу.

— И что ты будешь делать? — спросил я сам себя. — Будешь пить? Подхватишь холеру, дизентерию или еще какую-то заразу, названия которой не знаешь?

Я огляделся. Вокруг — ни души. Я представил, как медленно умираю от обезвоживания под этим серым небом. Но страх не победил брезгливость. Я не припал к ямке губами, жадно глотая холодную, песчаную жижу. Я медленно поднялся и продолжил движение в сторону каменных скал, виднеющихся на горизонте. Мне показалось, или они стали чуть ближе?

— Я не знаю, где я, — бормотал я. — Я не знаю, как здесь оказался. Я хочу домой.

Я покрутил кольцо на пальце. Магия не сработала. Переноса не произошло. Господи, за что? Что я тебе сделал плохого?

Минут тридцать спустя силы мои иссякли, и я остановился, сев на жесткую сухую траву. Внезапно, совсем рядом со мной, раздался шорох. Я повернул голову и замер. Из зарослей полыни выкатился странный зверек. Он был размером с крупную кошку, но выглядел как нечто среднее между тушканчиком и кенгуру. Огромные задние лапы, длинный голый хвост, мордочка с усами. Он посмотрел на меня черными бусинами глаз, дернул носом и с писком умчался прочь, прыжками уходя в высокую траву. Я моргнул. Такого я точно не видел ни в зоопарке, ни в учебниках биологии.

— Ладно, — выдохнул я, пытаясь унять дрожь в руках. — Ладно. Ты просто ударился головой, Данила. У тебя галлюцинации. Стресс. Мозг рисует странные образы.

Но солнце пекло голову совсем по-настоящему. А камни под задницей тоже говорили об обратном. Это не сон.

Я поднялся. Скалы действительно стали заметно ближе. Нужно было дойти до них. Найти тень. Осмотреться. Может, оттуда я увижу линию электропередач или трубу завода. Что-то, что докажет мне, что цивилизация существует.

Я двинулся дальше, стараясь не думать о том, что может прятаться в этой траве. О том, что звуки вокруг меня становятся все громче, а тени — длиннее. День клонился к вечеру, и степь, казавшаяся просто пустой и странной, начала приобретать зловещие очертания.

Я не знал тогда, глядя на далекие скалы, что самое страшное начнется именно тогда, когда солнце, наконец, скроется за горизонтом.

Глава 2

Выйду в поле ночью… один

К скалам я добрался, когда солнце уже висело над самым горизонтом, превратившись в раскаленный оранжевый диск, который больно бил по сетчатке. Нагретый за день воздух, насыщенный запахом полыни и пылью, быстро остывал.

Ближе к подножию останцев ландшафт изменился. Трава стала ниже, уступая место камням — серым, шершавым, изъеденным ветрами до причудливых форм. Я карабкался вверх по осыпи, и бутсы предательски скользили. Наконец, я увидел то, что искал — узкий вертикальный разлом в скале. Темный провал, обещающий тень, укрытие от ветра и защиту от дождя. Но тень мне была уже не нужна. Солнце висело над горизонтом и как бы намекало, что его рабочий день окончен и греть меня сверхурочно оно совершенно не намерено. Хотелось есть, но еще сильнее, просто зверски, хотелось пить. Я начал жалеть, что не рискнул днем напиться воды из той выкопанной мною ямки. Ведь можно же было как-то процедить её? Через футболку, например. Помню, видел в одном ролике, как грязную воду наливали в банку, опускали туда конец тряпки, а другой её конец помещали во вторую банку, стоящую чуть пониже, и вода по ткани переходила из одного сосуда в другой, таким образом самоочищаясь. Хотя… Процедить во что? Ни банки, ни стакана у меня не было. Разве что из бутсы в бутсу? Жажда моя достигла такого уровня, что мне уже было все равно.

Я протиснулся в разлом и очутился в небольшом закутке, защищенном от ветра и дождя. Эх, дождь сейчас, конечно, не помешал бы. Здесь было прохладно и пахло сыростью, затхлостью и... чем-то еще. Какой-то странный запах. Не могу сказать, что знакомый, но… Я замер, принюхиваясь. Пахло как в зоопарке. Логово? Кто здесь мог жить?

— Эй? — тихонько позвал я. — Есть кто?

Голос сорвался на сип. Тишина. Только ветер свистел снаружи, посвистывая в расщелинах камня.

Я осмотрелся. Пещера, если это можно было назвать пещерой, была неглубокой — метра три вглубь, не больше. Стены покрыты налетом каких-то лишайников. В дальнем углу — куча сухого мусора, листья, мелкие ветки. Отлично. Подстилка.

Я сел, привалившись спиной к холодной стене, и наконец-то позволил себе выдохнуть. Ноги гудели. Бутсы я снимать побоялся — неизвестно, смогу ли натянуть их обратно на распухшие от ходьбы ступни, да и камень под ногами был холодным. Я только ослабил шнуровку.

В желудке предательски заурчало. Есть хотелось зверски. Последний раз я ел... когда? Бутерброд в офисе? Чашка кофе и шоколадный батончик?

Я посмотрел на кучу веток в углу. Дед рассказывал: «В лесу главное — не еда, а тепло. Огонь — это жизнь». Огонь. Я хмыкнул. У меня нет спичек, нет зажигалки. Есть теоретические знания из YouTube про трение палочек. И есть желание жить, пить и есть. А еще есть серебряное кольцо. Кольцо. Я снял его с пальца. Простая гладкая полоска. В лучах заходящего солнца, проникающих в пещеру, оно блеснуло тусклым, молочным светом. Серебро. Мягкий металл. Им разве что масло резать. Я надел кольцо обратно на палец. Жаль, оно не превращалось в меч и не открывало портал. Хотя… Я же не пробовал.

Снаружи начало темнеть. Это происходило стремительно. Туч на западе не было, и горизонт был чист, но сумерки сгустились за какие-то полчаса. Я выполз из пещеры наружу — еще не совсем ночь, но уже и не день. Сумерки. Ветер стал тише, степь затихала перед сном.

Я посмотрел на запад. Пыль. Воздух был мутным, возможно, из-за испарений или пыльцы. Линия горизонта дрожала.

И тут я поднял глаза выше.

Меня ждал еще один удар. Сердце забилось сильнее, но на этот раз не от страха, а от восторга, смешанного с ужасом.

Звезды.

Их были тысячи. Миллионы. Они сыпались, как алмазная крошка на черном бархате. Никакого светового загрязнения. Ни одного фонаря, ни одного окна. Небо было таким глубоким, трехмерным, что у меня закружилась голова.

Я начал искать знакомые узоры. Это инстинкт — искать знакомое в хаосе. Большая Медведица. Ковш. Он был там, на севере, такой же, как на картинках в школьном учебнике астрономии. Семь звезд. Знакомый силуэт. У меня даже вырвался вздох облегчения. Если есть Ковш, значит, я на Земле. Это просто глухая тайга, может, Сибирь, может, Дальний Восток. Меня просто вывезли, пока я был без сознания. Пранк, похищение, что угодно, но это Земля!

Я жадно искал Полярную звезду. Путеводную нить. Север. Я знал: нужно провести линию через две крайние звезды ковша, отложить пять отрезков...

Я провел пальцем по небу. Линия ушла в пустоту.

Там, где должна была гореть спокойная, яркая Полярная звезда, была чернота. Пустота. Ни одного заметного светила.

Я замер. Глаз дергался. Я попробовал снова. Ковш. Линия. Пустота.

То есть это все-таки не Земля? А если не Земля, то что тогда? Марс? Согласно последним исследованиям, температура воздуха и климат на Марсе непригодны для жизни, да и при чем тут Марс, если я не вижу полярной звезды? Но ведь если есть Большая Медведица, то должна быть и она. Так, подождите, давайте разбираться… И тут яркое, как вспышка молнии, воспоминание сверкнуло в моей измученной голове!

— Не может быть, — прошептал я. — Это невозможно.

Лето. Каникулы и бабушка в деревне. Поход на рыбалку с дедом в ночное. Дед тычет пальцем в небо и говорит: «Смотри, Данила, мир меняется. Ось Земли смещается. Тысячи лет назад Полярной звезды не было».

Тысячи лет?

Мой взгляд скользнул по небосводу, и я увидел её. Яркая, белесая, с голубоватым отливом звезда сияла на том месте, где, по моим воспоминаниям, проходило созвездие Лиры. Вега.

Вега была Полярной... когда? Тринадцать тысяч лет назад? Или это вообще другой мир?

Мир качнулся. Я схватился за выступ скалы, чтобы не упасть. Если это прошлое... если меня забросило в прошлое... то не будет никакой «Скорой». Не будет никакой реанимации и выхода из медикаментозного сна, или как он там называется? Никаких деда с бабушкой, никакой мамы. Никакой цивилизации.

Я, Данила Орлов, менеджер среднего звена, в свободное время футболист, стою на пороге собственной комфортабельной пещеры в каменном веке. Или в параллельном каменном веке. Кстати, нужно будет еще выяснить, полностью ли это моя пещера или это, не дай Бог, коммуналка.

Отчаяние накрыло меня с головой. Я снова протиснулся в узкий проход, подошел к куче старых листьев и сполз по стене пещеры на пол, обхватив голову руками.

— Спокойно, — сказал я себе. — Данила, не истери. Ты не ел, ты устал. Может, просто угол обзора другой? Может, ты просто перепутал?

Но я не перепутал. Я знал небо. Я любил смотреть на него с балкона, закуривая вечернюю сигарету, а потом, когда бросил, уже без сигареты. Часто стоял и смотрел вдаль, жалея, что бросил курить. Но в городе не было так видно звезд, как здесь и сейчас. И все-таки: где это «здесь» и когда это «сейчас»?

Холод ночи проник под футболку. В пещере и так, видимо, не было жарко, а сейчас температура и вовсе упала. Воздух стал просто ледяным. Я вжался вглубь расщелины, натянул гетры выше, скрестил руки на груди. Тонкая синтетика футболки не грела совершенно. Я дрожал, зубы выбивали чечетку.

Ночь наступила полностью. Степь ожила. Сначала я услышал вой. Далекий, тягучий, он катился по равнине, заставляя стыть кровь. Волки? Гиены? Потом — странный трубный звук, низкий, вибрирующий где-то в районе желудка. Он прозвучал как гудок гигантского океанского лайнера, идущего по воде. Я сжался в комок. Это было не ошибкой. Это был не сон. Где-то совсем рядом, может, у подножия скалы, хрустнул камень. Тяжелый, грузный шаг. Еще один. Что-то огромное дышало в темноте. Я снова почувствовал тот же самый запах, который почудился мне, когда я только пришел сюда. Сейчас он усилился, став почти невыносимым.

Я не смел дышать. Я закрыл глаза, как ребенок, веря, что если я не вижу монстра, то и он не видит меня. Мои руки, спрятанные под мышками, сжимались в кулаки так сильно, что ногти впивались в ладони.

Существо снаружи фыркнуло. Что-то твердое стукнуло о камень. Рог? Копыто? Оно постояло минуту, которая показалась мне вечностью, а затем, к счастью, потеряло интерес или почувствовало мой страх, и тяжелые шаги начали удаляться. А может быть, оно было таким большим, что просто не смогло бы протиснуться в узкий вход в мое убежище.

Я выдохнул, только когда звук затих. Я был жив.

В полной темноте, дрожа от холода и страха, я вдруг почувствовал дикое желание выжить. Вспыхнула злость. Злость на этот мир, на это небо без Полярной звезды, на свою слабость.

— Я не сдохну, — прошептал я в темноту. Слова прозвучали твердо, хотя голос дрожал. — Я не сдохну здесь. Я найду дорогу. Я разберусь. Я вам не корм и не удобрение.

Я нащупал на пальце серебряное кольцо. Господи, если ты есть! Господи, если ты слышишь меня! Помоги мне, Господи, выбраться отсюда! Но сначала, помоги мне, Господи, выжить! Помоги мне пережить эту ночь! Дай мне сил и терпения, Господи! В этот раз молитва получилась много лучше. Что там обычно принято говорить в конце? Аминь? Единственное, что поддерживало меня в этот момент, — это вот эта серебряная полоска на пальце. Мое кольцо, мой талисман, моя вера, мой якорь.

Завтра я буду искать воду. Настоящую воду. Завтра я сделаю копье или нож. Завтра я выживу.

А сейчас... сейчас я просто буду сидеть здесь, слушать крики доисторических птиц и смотреть на чужое небо, где Вега с презрением смотрела на потерявшегося человека.

Ночь была долгой. Самой долгой в моей жизни. Но в конце концов усталость взяла свое, и я заснул.

Глава 3

Тени прошлого и Каменный палец

Проснулся я от того, что замерз. Это был не тот приятный утренний озноб, когда хочется натянуть одеяло на нос и понежиться еще пять минут. Это был жестокий, пронизывающий холод, который въелся в кости за ночь. Солнце поднималось над горизонтом, и этого было достаточно, чтобы окрасить стены пещеры в бледно-оранжевые тона, но тепла оно еще не давало. Совершенно некстати в памяти всплыл глупый и похабный анекдот, в котором лампа светила, но света не давала, а после лампа погасла, и Света дала. Интересно, что это? Какая защитная реакция организма?

Я выполз из расщелины. Передо мною все также расстилалась степь. Вчерашний страх отступил, уступив место раздражению и острому желанию найти воду. Ноги в бутсах гудели. Шипы, идеальные для газона, здесь, на каменистой осыпи, служили плохую службу — каждое движение грозило подвернуть лодыжку. Я спустился вниз, к подножию скал. И вот здесь меня ждал прямо-таки королевский подарок! Там, в тени огромного валуна, в небольшой выемке собралась лужица мутной воды. Прошедший когда-то дождь или обильная роса — неважно. Я упал на колени и жадно припал к воде. Она была холодной, даже ледяной, с привкусом минералов и земли, но для меня сейчас это было лучше любого шампанского. Я пил до тех пор, пока горло не заломило от холода, после отдышался и снова пил, пил, и пил. А потом просто сидел, тяжело дыша и глядя на свое отражение в этой великолепной луже. Из воды на меня смотрел незнакомец: грязный, с царапиной на щеке, с темной щетиной и безумными глазами.

— Соберись, Данила, — хрипло сказал я своему отражению. — Ты менеджер. Ты решаешь проблемы. Просто реши и эту.

Проблема была в том, что в моей базе данных не было инструкции «Что делать, если ты попал в каменный век». Или куда хуже.

Я присел на валун, снял с пальца серебряное кольцо и в который уже раз за прошедшие сутки прочитал надпись: «Господи, спаси и сохрани мя». Интересно, сработала моя вчерашняя молитва или просто так совпало? Как бы там ни было, но жизнь вроде как налаживается? Я никогда не относил себя к верующим, но сейчас, пытаясь осмыслить события последних суток, понимал, что есть все-таки что-то в мире, что пока не могут объяснить ученые. Что-то сверхъестественное, необъяснимое. Бог это или что-то другое, я не знаю, но сейчас мне вспомнились строки песни Егора Летова:

«Светило солнышко, и ночью и днем,

Не бывает атеистов в окопах под огнем».

Вот тебе, Данила, солнышко, вот и сам Данила – атеист. Осталось найти огонь и окопы. Хотя… Окопы все же не надо, а вот огонь – очень хотелось бы. Привычное прикосновение металла успокаивало. Я крутил кольцо в пальцах, и мысли сами собой потекли в прошлое.

Я вспомнил бабушкин музей. Запах старой бумаги и пыльных экспонатов. Её кабинет в глубине здания краеведческого музея в Печоре. Я сидел там после школы, делая уроки под тихое бормотание старой смотрительницы.

— Данила, смотри, — она часто подзывала меня к витринам. — Это скребок. Им чистили шкуры три тысячи лет назад. А это — наконечник стрелы. Смотри, как тонко сколот. Это не просто камень, это труд и жизнь человека.

Тогда мне было скучно. Я кивал, глядя на мятые билетики и черепки, мечтая поскорее убежать играть в футбол. Мне казалось, что этот мир мертв и не имеет ко мне никакого отношения. Экскурсии для стариков.

Дед был другим. До выхода на пенсию он был археологом, человеком земли. Я хорошо помню, как гостил летом на каникулах в их деревенском доме. Большеголовый, с грубыми руками, он пах табаком и костром.

— Неандерталец не был тупым, Данила, — говорил он мне как-то, помешивая чай на нашем кухонном столе, в нашей квартире. Спорил с отцом, который считал древних людей всего лишь разновидностью животных. — Они пережили ледниковый период! Они умели жалеть своих стариков, они хоронили своих мертвых с цветами. У них была душа. Просто мир тогда был другим. Жестоким, но честным.

— Да брось, пап, — отвечал отец. — Выжили сильнейшие. Сапиенсы их сожрали.

Дед только усмехался в усы и подмигивал мне: «Запомни, внучек. Выживает не сильнейший. Выживает тот, кто умеет приспосабливаться. И у кого есть огонь».

Сейчас, сидя на холодном камне неизвестно где и когда, я проклинал себя за то, что не слушал внимательнее. За то, что пропускал мимо ушей рассказы про виды кремня, про то, как отличить съедобный корень от ядовитого, про стоянки древних людей на Печоре. Я вспомнил его рассказ про «мамонтовую степь» — бескрайние пастбища, простиравшиеся от Европы до Аляски.

— Печора была одним из центров, — говорил дед. — У нас находили стоянки, которым сорок тысяч лет. Люди жили здесь всегда, Данила. Это земля предков.

«Земля предков», — горько подумал я. Получается, дед был прав. Я сейчас в самом центре этой теории, только без лопаты, без карты и без горячего чая из термоса. Я встал. Я замерз, я голоден, но хныкать времени нет. Если дед говорил про стоянки, значит, люди здесь есть. Понять бы еще, где это «здесь». На Африку совсем не похоже. Но кто его знает, какой климат был в Африке неизвестное мне количество тысячелетий назад. Может, там в это время как раз шел очередной ледниковый период. А может, сейчас просто разгар зимы, и поэтому так холодно по ночам? Или в Африке наоборот: зимой жарко, а летом холодно? Или это в Австралии? А я-то где? Да, в истории и географии у меня явно были пробелы, и интернета, чтобы проверить свои знания, под рукой не было. Не следует сбрасывать со счетов версию о параллельном мире. Оставался еще небольшой шанс, что это все же история, которую рисует мне мой больной мозг, пока я нахожусь в коме, но верилось именно в этот расклад мне все меньше и меньше. А может, я действительно умер, и это на самом деле чистилище? Или как там оно называется? И тогда, где-то тут есть река Стикс, через которую Харон должен будет перевезти меня на другой берег? Но, если я не путаю, Харону нужно было заплатить монету, а денег у меня с собой не было. У меня вообще ничего не было, не считая серебряного кольца. Но его я не отдам ни за какие блага мира. Сегодня это единственное, что у меня осталось от прошлой жизни, единственное, за что цепляется мой разум и что связывает меня с прошлым, не давая окончательно свихнуться и впасть в уныние. «Господи, спаси и сохрани мя, аминь!» Идем дальше.

Я шел уже час, и эйфория от находки воды быстро сменилась тихой, нарастающей ненавистью к собственной обуви. Бутсы — величайшее изобретение человечества для ровного газона, здесь, среди камней и вязкой глины, оказались орудием пытки. Шипы, которые должны были вгрызаться в землю, теперь забились глиной, мокрым песком и мелкими камешками. Каждый шаг отдавался неприятным скрежетом, а потом и болью — жесткая стелька не амортизировала удары о скрытые в траве камни. Мне казалось, что мои ступни превратились в одну сплошную гематому, пальцы немели, а потом начало саднить пятку.

— Гениально, Данила, — пробормотал я, сплевывая вязкую слюну. — Ты выжил после клинической смерти, чтобы умереть от сепсиса из-за натертой пятки.

Я присел на камень, с трудом стянул бутсу. Носок промок насквозь и сбился в комок. Я стянул его. Ступня была красной и распухшей, а на мизинце зрела водянка размером с горошину. Я снял и вторую бутсу тоже. Гетры можно было выжимать. В сердцах я стянул и их, скомкал вместе и швырнул мокрый комок ткани в сторону. Он упал в траву и исчез. О том, чтобы попробовать идти босиком, не было и речи — острые стебли ковыля резали кожу, как бритва, а ледяная земля обжигала, как огонь. Пришлось, подбирать из травы свои гетры, потом, кряхтя, как старик, натягивать их обратно и с силой втискивать ногу в бутсу. При их покупке был вариант заплатить побольше и взять другую модель со съемными шипами, но я решил сэкономить и взял вот эти. Тоже недешёвые, кстати. Сэкономил, блин. Сейчас мог бы по крайней мере выкрутить шипы, и идти стало бы легче. Я не стал зашнуровывать бутсы и продолжил путь, ставя ногу аккуратно и передвигаясь не спеша. Тише едешь – дальше будешь, вспомнилась мне еще одна народная мудрость. Сейчас я в полной мере осознал глубину этих простых слов. Теперь каждый шаг был напоминанием: здесь нет удобств. Здесь боль — это норма.

Где-то с час спустя я снова остановился и сел на камень, чтобы немного передохнуть. Футболка высохла, но стала жесткой от пота и пыли. Гетры сползли, обнажив исцарапанные голени. Я попытался сглотнуть и поморщился — горло было сухим, как пергамент. Жажда, которую так удачно удалось заглушить утром, вновь напомнила о себе в полный голос. Голова гудела, словно с похмелья, только вместо алкогольной интоксикации причиной был стресс и голод. Я снова стянул с ног бутсы и гетры и разложил последние на нагретом солнцем камне. Пусть хоть немного просохнут. День перевалил за половину. Солнце, повисшее низко над горизонтом, слепило глаза. Я продирался через заросли кустарника, метя в сторону какой-то возвышенности, когда вдруг замер. В десяти метрах от меня, за кустом карликовой березы, стояло что-то огромное и серое. Сначала я подумал, что это валун, но «валун» вдруг с шумом выдохнул воздух.

Шерстистый носорог.

Он стоял боком, похожий на танк, обшитый драным войлоком. Клочья бурой шерсти свисали с боков, а на носу тускло блестел гигантский рог, стертый у основания. Он был слеп. Мутные, белесые глаза смотрели в никуда, но уши, похожие на блюдца, поворачивались, ловя каждый шорох.

Я стоял не дыша. Из передач Discovery я знал, что эти звери злобны, непредсказуемы и при этом почти ничего не видят. Он почуял меня. Или услышал, как бьется мое сердце. Носорог повернул голову в мою сторону и издал низкий, урчащий звук, от которого вибрация пошла по ногам вверх. Он бил ногой о землю. Классический признак агрессии.

— Тихо, дружище, — прошептал я одними губами. — Я просто прохожий. Мясо жесткое, невкусное. Вегетарианец я.

Он фыркнул, и в следующий момент его огромная туша пришла в движение. Он не бежал — он летел, сметая кусты, целясь рогом туда, где я стоял. Инстинкты сработали быстрее мысли. Футбол. Левый фланг, защитник летит в подкате. Я не побежал назад — он бы догнал за три секунды. Я сделал шаг в сторону и вперед, резкий рывок корпусом, финт. Тень зверя пронеслась в полуметре от меня, обдав смрадом немыслимой вони и горячим дыханием. Рог чиркнул по коре чахлой березки, сдирая кору, как бумагу. Носорог пронесся мимо, не успев затормозить. Он развернулся с удивительной для его массы скоростью. Но мне хватило этих секунд. Я рванул к одинокой лиственнице, стоявшей в стороне. Она была повыше и явно покрепче березки, у которой я остановился на привал. Прыжок, руки цепляются за нижнюю ветку, ноги болтаются в воздухе. Никогда не считал себя опытным древолазом, но страх, адреналин и жажда жить творят чудеса. Я сам не понял, как залетел наверх, практически на самую верхушку. Мог подняться и еще выше, но тогда был риск, что ствол не выдержит моего веса и просто обломится, отправив меня вниз, туда, откуда я всеми силами стремился уйти.

Снизу раздался удар. Дерево содрогнулось. Ветка, на которой я висел, угрожающе затрещала. Я подтянулся выше, усаживаясь верхом, и только тогда посмотрел вниз. Носорог стоял у ствола. Он не уходил. Он тёрся боком о кору, глядя на меня своими мертвыми глазами, и ждал. Он знал, что я никуда не денусь.

— Ну вот, — сказал я, обнимая ствол замерзшими руками. — Вот он, мой новый дом. Из «окна» открывается живописный вид на…? На что? Мне показалось, что вдали, чуть левее выбранного мною направления, синела и отблескивала на солнце вода. Похоже, там была какая-то река. Снова, со страшной силой, захотелось пить. А еще я узнал, что хвоя лиственницы вполне съедобная и совсем не такая жесткая, как у ели или сосны. Она имеет кисловатый вкус и чем-то напоминает щавель, так что с натяжкой можно сказать, что в ожидании, когда уйдет чудовище, я не терял времени даром и немного подкрепился. Я просидел на дереве часа два, пока носорог, наконец, не потерял ко мне интерес и не удалился в степь тяжелой рысцой. Спускаться на землю было страшно, но смысла сидеть здесь дальше не было. Слезал я в несколько раз дольше, чем забирался наверх. Я же был босиком и, видимо, при подъёме хорошо разодрал и так измученные ноги о жесткую кору дерева. По счастью, мои гетры и бутсы не заинтересовали зверя, и за время моего отсутствия они успели немного высохнуть. Морщась от боли, я снова надел их на ноги и продолжил движение, слегка скорректировав маршрут в сторону увиденной мною с дерева воды.

День клонился к вечеру. Солнце, уже не такое злое, как в зените, золотило верхушки трав. Ветер стих, и степь замерла в ожидании. Я шел уже несколько часов, стараясь держаться возвышенностей, чтобы осмотреться. Ноги стер до мозолей, голод сосал под ложечкой, но страх отступил, сменившись упрямой злостью.

Я поднялся на очередной холм, поросший чахлым кустарником, и замер.

Впереди, километрах в трех, в небо вонзался каменный палец.

Одинокий, мощный останец, резко выделяющийся на фоне пологих склонов. Он был похож на перст, указующий в небо, или на зловещий тотем древнего бога. Я узнал его мгновенно. Я знал его с детства. Мы ездили туда на пикник, когда мне было двенадцать. Мы забирались на скалу, находящуюся рядом, чтобы посмотреть на закат.

— Чертов Палец... — прошептал я.

Это была знаменитая скала в Печорском крае. Точный адрес: Республика Коми, Печорский район. Рядом должна быть река. Печора. Великая северная река. Я ускорил шаг, почти побежал, скатываясь по склону. Я вышел к небольшой лощине, прорезающей ландшафт. И действительно, вдали, за деревьями, блеснула вода. Река была. Но это была не та спокойная судоходная Печора, которую я знал по туристическим буклетам. Она была другой. Берега не обрывались в воду, а плавно переходили в широкую пойму, заросшую осокой. Вода была темной, тяжелой, и по ней плыли льдины. Не весенний ледоход, а отдельные, старые льдины, застрявшие в заводях. На другом берегу виднелись сопки, совершенно дикие, без единой просеки или столба линии электропередач. Но самое главное было не в реке. А в том, что я увидел на другом берегу.

Нет, там не стоял современный поселок, где были дома, школа и магазин «Пятерочка». И не старинный замок, уходящий своими шпилями высоко в небо, и не корабль пришельцев. Даже не пытайтесь угадать, что именно я увидел. На одном из холмов чернело что-то огромное, шевелящееся. Я прищурился, напрягая зрение.

Стадо.

Оно двигалось медленно, как темная лавина. Я не мог разглядеть детали с такого расстояния, но размеры животных не оставляли сомнений. Это были не коровы и не лоси. Бугры на спинах, длинные хоботы, поднятые к небу... Один из зверей затрубил. Звук донесся сюда, с другого берега, низкий и вибрирующий, от которого у меня внутри что-то сжалось.

Это были мамонты. Не один, не два, не пять или десять. Целое стадо древних, давным-давно вымерших мамонтов. Только вот выглядели они живее всех живых.

Я стоял и смотрел на это стадо, на реку, в которой сложно было узнать ту Печору, к которой привык я, и на каменный останец «Чертов палец», который, напротив, совсем не изменился. Сомнений не могло быть никаких. Это был он. Я слишком хорошо знал это место. Я знал, где я. Я был дома. В Печорском крае, в двух часах езды от своего дома, от бабушкиной квартиры, от офиса «СеверТранса». Но, как говорил Петьке его боевой командир в одном анекдоте: был один нюанс. Здесь был не мой год, и даже не мой век. Я стоял на берегу реки, которую знал, но в мире, который был настолько давно, что о некоторых моментах того времени оставалось лишь предполагать и строить гипотезы.

— Дед был прав, — сказал я в пустоту, чувствуя, как по щекам текут слезы — от страха, от ужаса или от дикой, всепоглощающей тоски по дому. — Земля предков.

Я снял с пальца кольцо и сжал его в кулаке так сильно, что металл впился в ладонь. По крайней мере, теперь я знал, где искать воду и где прятаться. Я знал эти скалы. Я знал этот лес. Я стоял и плакал, глядя на солнечный закат.

Необходимо было определиться с ночлегом, и я начал спускаться вниз. Минут тридцать спустя я нашел овраг — промоину, заросшую сухой травой. Спустившись на дно, я почувствовал себя чуть спокойнее: ветер здесь не дул так сильно. Трава здесь была ниже, чем в степи, но гуще. Я продирался сквозь заросли какой-то колючей дряни, которая цеплялась за гетры. Вдруг я заметил ярко-зеленые стрелки, пробивающиеся сквозь прошлогоднюю желтизну. Я опустился на колени. Лук. Дикий лук. Его резкий, слезоточивый запах ударил в нос так сильно, что я чуть не чихнул. Я дергал перья из земли жадно, не обращая внимания на грязь. Лук был горьким, жгучим, но это была пища. Я ел его, не очищая от земли, чувствуя, как сок раздражает горло. Желудок заурчал в знак протеста, но я продолжал жевать. Это не просто витамины. Это жизнь. Насытившись (если это можно так назвать) пучком дикого лука, я почувствовал, что силы совсем оставили меня. Голова затуманилась. К тому же, на дне оврага я обнаружил небольшой ручей, вода в котором была проточной и выглядела намного более чистой, чем та, которую мне приходилось пить ранее. Наступала ночь. Искать какое-то укрытие было уже поздно, и я решил остаться до утра здесь. По крайней мере, здесь не дует, и я не так сильно заметен издали. Но спокойствие было ложным. Как только стемнело, степь ожила. Снова, как и в прошлый раз, послышался вой. Далекий, тягучий, заставляющий кровь стыть в жилах. Волки? Или гиены? Я не знал, но звук был жутким. А потом началось шуршание. Вокруг оврага, наверху, что-то двигалось. Я слышал шорох лап по камням, тяжелое дыхание, хихиканье. Это не были люди. Это были звери, почуявшие легкую добычу. Мое воображение дорисовывало мне то, что я не видел, и от этого становилось еще страшнее… Я забился в самый угол оврага, под корни вывороченного дерева. В руках я сжимал увесистый камень — единственное оружие. Сердце колотилось в горле.

— Идите к черту, — прошептал я в темноту.

Вверху, на фоне неба, мелькнул силуэт. Глаза — два зеленых уголька — смотрели прямо на меня. Зверь оскалился, блеснули зубы. Я швырнул в него камень.

— Пошел! Пошел вон!

Камень ударился о землю. Зверь отскочил, но не ушел. Я увидел, что он был не один. Их было несколько. Они кружили наверху, спускаясь всё ниже, словно проверяя мою реакцию. Я набрал горсть мелких камней и начал кидать их вслепую, крича, пытаясь напугать их своим видом, голосом, чем угодно.

Всю ночь я просидел в этой яме, сжимая в руке другой камень, готовый ударить, если что-то прыгнет на меня. Я не сомкнул глаз. Холод пробирал до костей, но страх был сильнее холода. Только под утро, когда небо посерело, тени наверху растворились. Звери ушли, решив, видимо, что добыча слишком нервная и шумная.

Я выполз из оврага, дрожа всем телом. Я был жив. Но я понимал, что мне повезло. Второй раз природа не простит мне такой ошибки. Мне нужно было найти укрытие. Настоящее. И огонь. Я смог пережить уже две ночи в этом негостеприимном мире. Сегодня я начну искать людей. Если дед не врал про стоянки, они должны быть где-то здесь. Рядом с водой. Рядом со мной. Я напился из ручья и пошел к подножию Чертова Пальца. Там была небольшая пещера, которую я помнил по детству. Если она не занята кем-то, кто больше меня похож на хозяина этого мира, я сделаю её своим жилищем. Хотя бы на время. А потом я начну строить свою цивилизацию. С нуля. С одного серебряного кольца и футбольных бутс.

Глава 4.

Следы на берегу

Голод. Это было первое, что я почувствовал, как только мозг проснулся окончательно. Он скручивал желудок в тугой узел, заставляя его издавать неприличные звуки. Вчера я думал, что умру от страха или холода. Сегодня стало понятно: если я не найду еду, я умру от голода. И это будет медленная, унизительная смерть. Пучок дикого лука, проглоченного впопыхах практически не жуя, грязного, с остатками земли – вот вся моя пища за прошедшие два дня. Я спустился к воде. Мои фирменные «Адидас» скользили по мокрой глине, и здесь я впервые мог сказать, что шипы мне немного помогают. Я присел на корточки у кромки воды, чтобы умыться. Вода обожгла лицо холодом, прогоняя остатки сна.

— Ладно, Данила, — сказал я, глядя на свое отражение. — Ты в Печорском крае. Лето. Холодное, но лето. Что едят летом? Ягоды. Грибы. Рыба.

Я огляделся. Берег был пологим, заросшим осокой и каким-то сухостоем. Никаких ягодных кустарников видно не было. Рыба... Нужна удочка. Нужна леска. Нужен крючок. У меня нет ничего, кроме... Я посмотрел на свое серебряное кольцо. Металл тускло блестел в лучах солнца. Можно было бы расплющить его камнем, сделать крючок. Но без лески и наживки он бесполезен. К тому же, колечко было единственным, что связывало меня с прошлой жизнью. Жалко было ломать его впопыхах.

Я решил пройтись вдоль берега. Дед говорил, что у воды всегда есть еда. Птицы гнездятся в камышах, звери приходят на водопой. Голод скручивал живот в тугой узел, напоминая о себе спазмами. Я шел вдоль кромки воды, шаркая бутсами по гальке, и высматривал хоть что-то съедобное. Тростник. Осока. Какая-то колючая дрянь.

И вдруг я увидел её. В зарослях высокой травы, метрах в десяти от берега, вспорхнула птица. Крупная, серая, похожая на куропатку, но размером с индюка. Она не улетела далеко, а закружилась над кустами, издавая тревожные крики.

— Гнездо, — прошептал я, чувствуя, как во рту мгновенно набежала слюна.

Я упал на четвереньки и пополз сквозь заросли, стараясь не шуметь. Стебли хлестали по лицу, но мне было плевать. Я нашел углубление в земле, выстланное пухом и сухой травой. В гнезде лежало пять яиц. Они были серо-зелеными, в крапинку, размером с кулак.

Я взял одно. Теплое. Весомое.

В голове пронеслось предупреждение школьного курса биологии: «Не ешьте сырые яйца, сальмонеллез». Я горько усмехнулся. Сальмонеллез? Серьезно? В мире, где меня мог растерзать носорог, растоптать мамонты или поделить между собой гиены, умереть от диареи казалось не самой плохой участью. К тому же, вариант «умереть от голода» выглядел гораздо менее привлекательно.

Я ударил яйцом о камень. Скорлупа треснула. Трясущимися руками я раскрыл её и увидел внутри не до конца сформировавшийся зародыш какой-то птицы. Недоптенец был покрыт противной слизью и вяло шевелился. Пить его как яйцо было уже слишком поздно, а есть как дичь – еще очень рано. Я разбил второе яйцо, потом третье. Результат аналогичен. А чего ты хотел, хренов юнат? Лето короткое, и, судя по всему, оно сейчас в разгаре. Дикие птицы — это не бабушкины куры, которые несутся каждый день. Они откладывают яйца еще весной, так чтобы успеть высидеть и вырастить свое потомство. Стало понятно, что завтрак отменяется. Ну, или откладывается.

Живот не просто урчал — Казалось, что это какой то дикий зверь воет в животе, заставляя желудок сжиматься. Я снова пошел по берегу, вглядываясь в воду, но рыба, даже если она там была, демонстративно игнорировала мои потребности. Я уже готов был начать жевать траву, как мой взгляд упал на илистую отмель у излучины реки. Там, среди водорослей и тины, виднелись темные бугорки. Речные ракушки. Перловицы. Я встряхнул головой, отгоняя видение красивой фарфоровой тарелки с устрицами и лимоном. То, что лежало передо мной, больше напоминало обросшие тиной камни. Но это была еда. Белок. Я снял бутсу — шнуровка давно уже пропиталась грязью и развязывалась с трудом — и полез в ледяную воду. Ил чавкал между пальцами. Я нагреб горку ракушек на берег. Они были плотно закрыты, обороняясь от моего вторжения.

— Ладно, ребят, — пробормотал я, подбирая тяжелый булыжник. — Ужин подан.

Я ударил по первой ракушке. Она разлетелась, брызнув мутной жидкостью. Поняв, что перестарался, я подобрал камень поменьше и постучал в дом к следующему моллюску более тактично. Это принесло свои плоды. Мне открыли. Внутри лежало нечто серое, скользкое и желеобразное. Ничего общего с жемчужной мякотью мидий из супермаркета. Запах стоял такой, что… В общем, достаточно будет просто сказать, что пахли они неприятно. Тина, болото, тухлятина. Я закрыл глаза и мысленно представил бабушкин голос: «В голод люди ели всё, Данила. И лягушек, и улиток. Главное — прожевать и не думать».

Зажав нос пальцами свободной руки, я отправил скользкий комок в рот. Глотать не хотелось, челюсти сжимались рефлекторно. Вкус был отвратительный. Я давился, но проглотил. Потом еще одну. И еще. Мясо было резиновым, но оно заполнило пустоту в желудке. Я съел штук пять, прежде чем желудок протестующе заурчал, но страх умереть от голода приказал ему заткнуться, и к первым пяти моллюскам отправились еще три. Вот теперь я был сыт. Относительно. И я не отравился. Пока.

— М-м-мечта гурмана, — пробормотал я, вытирая рот рукавом и чувствуя во рту противное послевкусие. — Надо будет оставить отзыв в книге отзывов и предложений реке Печора. Свои пять звезд они честно заслужили.

Это была не вкусная еда, но это было топливо. Горючее, чтобы идти дальше и наконец-то завоевать этот неприветливый мир.

Через час ходьбы, когда «Чертов Палец» уже скрылся за поворотом, я наткнулся на что-то странное. На илистом берегу, там, где река делала излучину, виднелись следы. Не те расплывчатые пятна, которые оставляют копыта. Это были следы ног. Я подошел ближе. Сердце забилось где-то в горле. Следы были свежие. Глина еще не высохла полностью. Но они были... неправильные. Слишком широкие. Пальцы на отпечатках расходились в стороны, словно веером, а пятка была глубоко вдавлена в землю. Размер... размер был огромным, сантиметров сорок пять в длину.

— Ёлки - метёлки... — прошептал я.

В голове вспыхнула картинка: музейная витрина, которую показывала бабушка. Гипсовый слепок следа неандертальца из пещеры Шанидар. «Смотри, Данила, — говорила она. — У них была другая походка. Они ставили ногу жестко, без переката. И они были тяжелыми. Очень тяжелыми».

Я огляделся. Следов было много. Человек пять или шесть прошли здесь недавно, судя по направлению — в сторону скал, вверх по течению. Я побежал по следам, мгновенно забыв об усталости. Мне нужно было увидеть их. Мне нужно было убедиться, что я не сошел с ума. Но через некоторое время я сбавил скорость и задумался. Кто это мог быть? Стоило ли мне сломя голову бежать навстречу с ними? Люди? Возможно. Но какие именно люди? Группа в несколько человек, пять или шесть. Группа охотников или какой-то местный воинский дозор. Вряд ли это были туристы. И тут я такой, весь в белом: «Скажите, вашей маме зять не нужен?» В общем, я решил сбавить ход и проследовал по следам уже более осторожно, периодически всматриваясь вперед и стараясь не выходить на открытую местность.

Вскоре следы свернули в сторону от реки, к подножию высокого обрыва. Там, где каменистая осыпь переходила в густой кустарник, я увидел то, что искал. Увидел и понял, что очень правильно сделал, когда решил не вылетать навстречу аборигенам с распростертыми объятиями. Я замер, спрятавшись за стволом упавшей березы, и наблюдал за разыгравшейся здесь буквально только что трагедией. Впереди, на небольшой поляне у подножия обрыва, творилось что-то ужасное. Увиденное мной нельзя было назвать битвой. Скорее, это была жуткая расправа.

На земле валялись сломанные палки, куски шкур, обагренные кровью камни. Тела. Три или четыре тела. Они лежали в неестественных позах, темные лужи крови уже впитывались в землю. Это были коренастые, приземистые люди, закутанные в грубые шкуры.

Но самое страшное происходило сейчас.

На поляне были другие люди. Высокие, стройные фигуры. Они не были похожи на тех, кто лежал на земле. Движения у них были резкие, быстрые. Они собирали трофеи. Я видел, как один из них сорвал с убитого ожерелье из клыков, а другой выхватил из рук мертвеца деревянное копье.

Я понял, догадался, кем были «Высокие люди». Это были кроманьонцы. Мои предки. А те, кто лежали в грязи... Неандертальцы. Я прижался к земле, стараясь дышать через раз. Я стал свидетелем той самой войны, о которой спорили мой отец и дед. Войны на уничтожение. Победители делали свою работу молча, без криков победы, хладнокровно и профессионально, и, глядя на это, мне совершенно не хотелось сейчас выходить из укрытия.

Вдруг один из «высоких» выпрямился и прислушался. Он повернул голову в мою сторону. Лицо его было размалевано охрой — красные полосы на щеках и лбу. В руке он сжимал длинное копье с костяным наконечником. Я замер. Сердце забилось так громко, что казалось, он услышит его удары. Его взгляд скользнул по кустам, где я прятался. Секунда. Две. Меня спасли ветки и, возможно, моя серая, в грязи, футболка, которая не выделялась на фоне пожухлой травы.

Он постоял еще немного, прислушиваясь, потом что-то буркнул своему товарищу, махнул рукой в сторону леса, и группа начала уходить. Они шли легко, почти бесшумно, словно тени, унося с собой оружие, шкуры и все, что смогли добыть.

Я лежал замерев еще минут десять, боясь пошевелиться. Когда звуки шагов стихли, я поднялся. Ноги мои подгибались и не держали меня. Мне нужно было уйти. Прочь. К скалам, в безопасное место. Но я не ушел. Что-то держало меня здесь. Любопытство? Жалость? Желание найти что-нибудь, что я смогу использовать для выживания? Я медленно вышел на поляну. Запах крови и испражнений ударил в нос. Я прикрыл рот рукой. Тела неандертальцев. Мужчины. Огромные, бочкообразные груди, мощные руки, тела, заросшие густым жестким волосом. Куда там дяде Ашоту с центрального рынка. Лица с тяжелыми надбровными дугами. Они выглядели пугающе даже мертвыми.

Я бродил среди тел, стараясь не смотреть в мертвые лица. Запах крови бил в нос и заставлял сердце колотиться еще сильнее. Я переходил от одного тела к другому и искал хоть что-нибудь, что могло мне пригодиться. Я надеялся, что «высокие» забрали не все. Я искал еду, оружие, одежду. И кое-что нашел. Рядом с телом одного из неандертальцев лежало его оружие. Это было даже не копье в привычном понимании. Толстая жердь из ствола молодого дерева, кое-как грубо обтесанная, скорее всего, камнем. Наконечник был сделан не из камня — просто конец палки был заострен и обожжен на огне. Я поднял копье и взвесил его в руке. Древко было сырым и очень тяжелым. О том, что я смогу метнуть его на сколько-то метров, не могло быть даже и речи. Максимум, что я смог бы – использовать его как пику. И тут же мне стало понятно, почему кроманьонцы оставили этот трофей на поле боя. Копье было сломано. Длинная трещина шла от середины древка до самого его окончания. Я еще раз взвесил копье в руке. Тяжелое. Грубое. Неспортивное. Мой дед говорил: «Неандерталец — это боксер-тяжеловес. Ему не нужны были изыски. Он подходил к зверю вплотную и вонзал эту пику ему в бок. Ближний бой. Самый опасный».

Я бросил копье. Оно было бесполезно для меня. Я не смог бы даже как следует замахнуться такой тяжестью. А вот буквально в паре метров лежал другой трофей. Аккуратный, гладкий. Копье, выроненное одним из «высоких». Я подошел и поднял его. Вот здесь уже баланс был идеальным. Древко — из ствола орешника, идеально оструганное, тонкое, упругое и легкое. Видимо, тщательно высушено. А на конце, туго примотанный жилами, крепился вкладыш из острых, как бритва, кремневых пластин. Каменный наконечник. Технология будущего по сравнению с обожженной палкой.

— Дротик, — прошептал я, проводя пальцем по камню. — Метательное копье.

Вот это уже была настоящая находка. Было абсолютно непонятно, почему его оставили, и не вернутся ли за ним. Я с тревогой посмотрел в сторону, куда ушли победители, но никакой опасности не заметил.

Это было то самое оружие, которое дало кроманьонцам преимущество. Легкое, дальнобойное, смертоносное. С ним можно было убивать издалека, не рискуя своей шкурой.

Я попробовал метнуть его в дерево. Размахнулся, бросил.

Дротик крутанулся в воздухе и воткнулся в землю в трех метрах от меня, дрожа оперением из птичьих перьев. Удручающе близко. Мой «офисный» навык метания бумажек в мусорное ведро здесь не работал. Хорошо еще, что не попал себе в ногу. С меня станется.

Я выдернул дротик из земли. Неважно, что я не умею им пользоваться. Важно то, что теперь я вооружен. Я почувствовал себя намного увереннее. По крайней мере, теперь я был не просто куском мяса, а куском мяса с острым каменным наконечником. Я обошел поляну, стараясь не наступать в лужи крови. Победители забрали всё ценное, оставив лишь сломанные орудия и голые тела, и, по-видимому, мне сильно повезло найти здесь это копье. Как бы они действительно не вернулись за ним. Очень жаль, что перед уходом они раздели свои жертвы, не осталось ни одной звериной шкуры. Несмотря на лето, ночи здесь были холодными, и я без колебаний забрал бы себе шкуру, не чувствуя себя мародёром, но их, увы, не было.

Я подошел ближе к одному из убитых неандертальцев. Даже мертвый, он выглядел внушительно. Огромная бочкообразная грудная клетка, короткие мощные ноги. Он был похож на скалу, обросшую шерстью.

В голове сам собой всплыл голос деда. Они сидели с отцом на веранде, и он, покуривая трубку, спорил с отцом и объяснял разницу между неандертальцем и современным человеком, тыкая пальцем в фотографию старого черепа на странице какого-то специализированного справочника.

— Ты думаешь, они были тупые, Вадим, потому что у них лоб низкий? — дед хмыкнул, выпуская колечко дыма. — Ошибка. Их мозг был больше нашего. Больше, понимаешь? Серого вещества в их черепушке было побольше, чем у нас с тобой. Больше! Но он был устроен иначе. Они не придумывали «Одиссею» и не строили ракеты. Их мозг был настроен на выживание. Визуализация, моторика, контроль тела. Они видели мир иначе. Может, четче, объемнее, чем мы.

Я стоял и смотрел на широкое лицо убитого с тяжелыми надбровными дугами, уходящими назад. Дед говорил, что такие дуги нужны, чтобы челюсть не отвалилась при жевании жесткого мяса, или, может, для защиты глаз. А этот огромный, крючковатый нос? Дед считал, что это был встроенный кондиционер. Воздух входил через широкие ноздри, прогревался в пазухах и только потом попадал в легкие. Идеальный механизм для жизни в вечной зиме.

— Они были сильнее нас, — продолжал голос в моей памяти. — Намного. Реконструкции говорят о силе хвата, которая позволяла им удерживать молодого бизона. Или ломать кости животных, как спички. Но они были не берсерки, Данила. Они заботились о стариках. Мы находили скелеты доживших до 50 лет неандертальцев, без зубов, со сросшимися переломами. Кто-то их кормил, кто-то носил на себе. У них была эмпатия. Они хоронили своих. С цветами, с инструментами. Они знали, что такое горе.

А эти? Те, кто их убил? Я перевел взгляд на свой дротик с каменным наконечником, оставленный «высокими». Кроманьонцы. Мои прямые предки.

Дед не любил романтизировать их.

— Мы пришли и всё испортили, — ворчал он. — Кроманьонец — это не сила, это эффективность. У нас был другой метаболизм. Мы тратили меньше энергии, мы были легче, жили дольше. И мы были стайными волками. Неандерталец — одиночка-специалист, живущий в лесу. А кроманьонец — это социальная машина. У нас были иглы, мы шили одежду, мы придумали копьеметалку, чтобы бить издалека, не рискуя шкурой. Мы были хитрее. Жестче. Мы не просто убивали, мы занимали нишу. Как крысы, выживающие в подвале, мы вытеснили этих благородных медведей.

«Высокие» работали на совесть. Я насчитал четыре тела. Трое мужчин и одна женщина. Они лежали в неестественных позах, сломанные, как куклы. Победители забрали всё: копья, шкуры, даже какие-то амулеты. Оставили только тяжелые каменные рубила, которые было трудно унести, и самих хозяев.

Я стоял и смотрел на этого великана.

Он был огромен. Даже лежа, он занимал собой пространство, как поваленное дерево. Огромная грудная клетка, бочкой, заросшая рыжевато-серым волосом. Мощные руки, по-прежнему сжимавшие обломок древка. Лицо было скрыто растрепанными волосами и присыпано пылью. Но одно отличало его от всех остальных. Он был в шкуре! Я подошел ближе. Моя цель была прозаична и цинична: осмотреть его одежду. Шкуры на нем были толстыми, выделанными грубо, но надежно. Если он мертв, мне они пригодятся больше, чем ему. Холод не спрашивал разрешения.

— Извини, приятель, — пробормотал я, опускаясь на колени. — Ничего личного. Просто бизнес выживания.

Я потянулся к его плечу, собираясь стащить с него накидку из шкуры бизона. Пальцы коснулись кожи.

И я замер.

Она была теплой. Не остаточное тепло трупа, которое быстро уходит в землю. Это было живое, глубокое тепло, идущее изнутри.

Я испуганно отдернул руку. Мой взгляд метнулся к его груди. Секунда, две... Есть! Едва заметное движение. Грудная клетка поднялась, замерла на долгую, мучительную паузу и опустилась с тихим свистящим хрипом.

Жив. Он был жив.

— Вот это поворот, — прошептал я, чувствуя, как по спине побежали мурашки.

Почему «Высокие» его оставили? Я присмотрелся. Рана на боку выглядела страшно — рассечение от копья, кровь залила всё тело и уже запеклась черной коркой. В пыли боя он выглядел мертвецки мертвым. Никакого дыхания, бледность (хотя под слоем грязи и загара этого не разобрать), полная неподвижность. Они просто не стали тратить время на проверку.

Я склонился ниже. Правая нога ниже колена выгнута под неестественным углом. Перелом. И судя по тому, как он упал, его отбросило ударом или он упал с верхушки осыпи.

Он застонал. Тихо, гортанно, как рычит во сне собака. Веки дрогнули. Глаза открылись.

Они были странными. Карие радужки казались почти черными на фоне белков, налитых кровью. Он смотрел на меня, и я видел, как в его взгляде мутная пелена обморока сменяется вспышкой первобытного ужаса.

Он узнал во мне врага. Я был похож на тех, кто только что убил его род. Высокий, светлый, без надбровных дуг. «Высокий человек».

Он попытался дернуться, подняться. Его рука метнулась к горлу, но сил не было. Он только захрипел и закашлялся, выплевывая розовую пену.

— Стоять! — резко сказал я, выставляя вперед ладони. — Не дергайся!

Он замер, тяжело дыша, глядя на меня с ненавистью. Он не понимал моих слов. Для него я был демоном, вернувшимся добить жертву.

Я должен был уйти. Прямо сейчас. Подобрать с земли дротик и уйти. Он — обуза. Он — опасность. Если его племя вернется, меня убьют. Если вернутся «Высокие» и застанут меня здесь, меня убьют тоже. Единственный безопасный вариант — исчезнуть.

Но я смотрел на его сломанную ногу, на его глаза, полные боли и безысходности, и вспоминал рассказы деда. «Они хоронили своих с цветами... Они заботились о стариках...».

Этот парень не был просто животным. Он был человеком, который проиграл войну за существование.

Я опустился на колено, прямо в пыль, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне.

— Я. Не. Враг, — медленно произнес я, чеканя слова. Бесполезно, но интонация иногда работает лучше перевода. — Я помогу.

Он смотрел на меня, тяжело дыша. В его взгляде читалось недоумение.

Я понял одно: назад дороги нет. Бросить его здесь — значит подписать ему смертный приговор. А я не мог сделать этого. Не сегодня. Не после того, как съел дикий лук и речных устриц и почувствовал себя властелином мира.

Я вздохнул, чувствуя тяжесть принятого решения.

— Ну что, Громила, — сказал я, оценивая его вес и расстояние до скал. — Надеюсь, ты умеешь прыгать на одной ноге. Потому что тащить я тебя буду очень недолго.

— Эй, — снова сказал я, но голос мой прозвучал глухо. — Ты... ты меня слышишь?

Он что-то прохрипел на непонятном языке, похожем на рычание, и попытался поднять руку, но рука упала. Если я брошу его... он умрет.

Я еще раз огляделся. «Высокие» могли вернуться в любой момент. Если они найдут его здесь, ему конец. Если я останусь здесь с ним, мне тоже конец.

Я вспомнил бабушкин голос в музее: «Они были людьми, Данила. Просто другие».

— Черт с тобой, — прошептал я. — Черт со всем этим.

Я не мог оставить его. Не мог просто уйти.

Я снова опустился на колени рядом с раненым гигантом. Что-то не дало мне уйти, заставило остаться. Как там нынче принято говорить? Эмпатия? Или, может быть, просто человечность.

Я был уверен в одном: этот день стал днем, когда я перестал быть просто туристом в этом мире. Я выбрал сторону. И мне было пофиг, есть на этой стороне печеньки или нет. Эта сторона стала моей.

Я посмотрел на его сломанную ногу, на глубокую рану на боку. Похоже, нам предстояло очень интересное приключение, и это еще большой вопрос, сможем ли мы оба дожить до завтра.

Глава 5

Тяжелый случай

Я стоял над телом, которое решил спасти. Скорее всего, это было идиотское решение. В мире, где действуют законы стаи и естественный отбор, это означало подписать себе приговор. Выживает сильнейший, говорят люди, и тысячи лет эволюции вроде бы подтверждали этот тезис, но дедовы слова о том, что эти «люди» умели жалеть своих, застряли в голове занозой. А еще прагматизм, этот главный инструмент менеджера, шептал другое: «Один ты сдохнешь через неделю. Ты не знаешь съедобных корней, ты не знаешь пещер, ты не знаешь, где вода, когда замерзнет река. Он знает».

Я снова присел на корточки рядом с раненым. Он лежал пластом, зарывшись лицом в примятую траву. Шкура, грубая, не выделанная, с остатками жесткой шерсти, была на нем накинута как попона, привязанная кое-как кожаными ремешками. Убийцы не стали её снимать — видимо, качество выделки их не впечатлило, или просто спешили, удовлетворившись более ценными трофеями.

— Эй, приятель, — хрипло позвал я. — Вставай. Звонок прозвенел. Пора на работу.

Он не ответил. Только рука дернулась в судороге. Я перевернул его на спину. Тяжело. Он был невероятно тяжелым. Плотный, сбитый, с бочкообразной грудной клеткой, которая вздымалась редко, но мощно. Лицо... лицо было страшным. Хотя, я же не знаю местных вкусов, возможно, среди своих женщин он почитался за писаного красавчика. Массивные надбровные дуги нависали над глазами, словно козырьки, защищая их от солнца. Широкий, приплюснутый нос, вероятно, перебитый еще в молодости, и выступающая вперед челюсть, лишенная подбородка. Но сейчас это лицо было серым, покрытым пылью и каплями пота. Глаза его закатились так, что видны были белки.

— Отлично, — пробормотал я. — Просто отлично. Данила, ты везунчик. Ты три дня шляешься по этому миру в поиске людей. И вот теперь, когда ты нашел того, кого искал — он умирает.

Я скользнул взглядом ниже. Правая нога. Голень. Кожа была разодрана, штанина (или то, что её заменяло — кусок кожи, обмотанный вокруг ноги) пропиталась темным, почти черным. Я попытался развязать узел ремешка. Пальцы скользили по крови и грязи. Узел затянулся намертво. Зубами? Запах стоял такой, что хотелось вывернуть содержимое желудка наизнанку.

Я огляделся в поисках того, что мне могло помочь. Сломанные древки копий, камни, обрывки чего-то. Я снова встал и подошел к ближайшему телу. Это был пожилой абориген (я не знаю, правильно ли будет называть их аборигенами?), маленький, худой. Лицо его было спокойным, словно он просто спал, но страшная открытая рана на его голове говорила об обратном. Рядом с его рукой лежал камень. Не просто булыжник, а обработанный. Острый скол кремня, зазубренный край. Рубило? Или скребок? Неважно. Это было оружие и инструмент.

Я наклонился и поднял этот камень. Он лег в руку неожиданно удобно, словно был создан для моей ладони. Вернулся к раненому. Секунда колебания. Испортить кожу или нет? Черт с ней, с кожей. Я с силой полоснул камнем по ремешку. Тугая кожа поддалась не сразу, я пыхтел, матерился сквозь зубы и пилил, пока она наконец не лопнула. Оголяя ногу, я морщился, ожидая увидеть месиво. Кровь была, рана была, но... не такая страшная, как я думал. Рваная рана от камня или дубинки, кровь запеклась. Я осторожно коснулся кости. Твердая. Целая? Я надавил сильнее. Реакция была мгновенной. Тело подо мной выгнулось дугой. Глаза раненого распахнулись — мутные, темно-карие, почти черные. В этот момент мне показалось, что в них не было разума, только боль и животный страх. Он взревел, и это был не человеческий крик, а рык раненого зверя. Его рука, тяжелая, как ковш экскаватора, метнулась вверх и вцепилась мне в горло. Хватка была железной. Воздух перекрыло мгновенно.

— Тихо! — просипел я, пытаясь разжать пальцы. Бесполезно. Он был раз в десять сильнее меня. Перед глазами поплыли красные круги. — Я... не... враг!

Я ударил его по руке. Бесполезно. Паника захлестнула меня. Я схватил тот самый кремневый скол и приставил острие к его горлу.

— Отпусти! — заорал я, брызгая слюной. — Или сдохнешь!

В его глазах что-то изменилось. Боль отступила, уступая место удивлению. Он видел перед собой странное существо: безволосое, в странной яркой одежде, с камнем у горла. Пальцы ослабли. Я с хрипом втянул воздух, отползая в сторону, растирая шею.

— Ты псих, — выдохнул я, кашляя. — Я тебе помочь хочу, дубина!

Он следил за мной, не отрывая взгляда. Дыхание его было хриплым. Нога... он попытался пошевелить ею и скорчился от боли.

— Перелом? — спросил я, снова подходя, но на этот раз осторожно, держа камень наготове. — Или ушиб?

Я показал на его ногу, потом провел пальцем по своей голени, изображая перелом, и скривился. Он проследил за моими жестами. Понял? Вряд ли. Но он перестал рычать. Задача была ясна. Если перелом, то это очень плохо, и далеко мы с ним не уйдем. А вот если ушиб… Да какой нафиг ушиб, Данила, — оборвал я себя. Стопроцентный перелом, и хорошо, если без смещения. Еще слава Богу, что не открытый. Чтобы понять это, и рентген был не нужен. Тем более его скорее всего еще не изобрели.

Я еще раз огляделся. Что мы имеем? Какие-то ветки. Карликовая березка рядом с телом старика. Я метнулся туда, ломая сучья. Тонкие, крепкие. Сгодятся. Теперь чем привязать? Ремешки от его обуви? Слишком короткие.

Я посмотрел на свои ноги. Гетры. Синтетика, мокрая от пота и грязи, но ткань прочная, эластичная. Жалко? Еще как жалко. Это часть экипировки, это связь с прошлым. Но жизнь дороже. И как говорят на рынке: они же тянутся, поэтому, если хватит длины, то портить их мне не придется.

Я сел на камень, снял бутсы и стянул гетры. Потом, морщась от боли натянул бутсы на голые ноги.

— Ладно, — сказал я сам себе, выбирая пару подходящих по размеру веток покрепче. — Данила, ты же смотрел видео про первую помощь. Наложить шину, зафиксировать, обеспечить неподвижность.

Я осторожно подошел к раненому, он настороженно смотрел на меня, но агрессии больше не проявлял. По крайней мере, пока. Я наклонился и аккуратно приложил ветки с двух сторон, по бокам от голени. Раненый напрягся, поняв мои намерения.

— Терпи, — буркнул я. — Будет больно.

Я начал обматывать. Туго. Очень туго. Для того, чтобы мне обмотать его ногу с ветками и завязать гетр на узел, тянуть приходилось со всей силы. Кажется, мой товарищ понял, что я хочу сделать. Он стонал, его мышцы каменели, он сжимал кулаки так, что ногти впивались в ладони, но не сопротивлялся. Он терпел. Это внушало уважение. Такого пациента в городской больнице можно было бы хвалить за выдержку.

Когда я завязал последний узел, он обмяк. Голова откинулась назад. Сознание снова покинуло его. Благодарю тебя, природа, за механизмы защиты от боли.

— Фух, — выдохнул я, утирая пот со лба. — Первый этап пройден. Теперь самое веселое. Логистика.

Я поднялся. Солнце клонилось к закату, тени удлинялись. Воздух остывал. Мне нужно было укрытие. Здесь, на открытой поляне, под скалой, мы были идеальными мишенями. Не только для «Высоких», если они решат вернуться, но и для местных санитаров. Запах крови витал в воздухе, и я уже слышал вдалеке возбужденное тявканье гиен. Я присел, пытаясь поднять его. Взял под мышки. Мама дорогая, сколько же ты весишь, милый друг? Наверняка хорошо за сотню килограммов. Это на чём же ты так отъелся? А еще говорят, что с питанием у вас были проблемы. Я попытался приподнять его массивное тело, но моя спина выразила категорический протест. Позвоночник хрустнул, мышцы спины свело судорогой. Заработать грыжу в самом начале завоевания мира — это совсем не то, чего бы мне сейчас хотелось. Я кое-как взгромоздил его верхнюю часть туловища себе на плечо. Ноги волочились по земле. Шина скребла по камням.

— Офисный планктон, блин, — прохрипел я, делая первый шаг. — Сидел бы ты в кресле, Данила... Клепал бы отчеты да заключал договора. А по пятницам боулинг. Или даже бильярд. Нет, дался тебе этот футбол…

Каждый шаг давался с потом и матом. О том, чтобы оттащить его к скалам и найти там какое-то укрытие, не могло быть и речи. Мы бы просто не успели до темноты. Учитывая черепашью скорость нашего передвижения, я поставил задачу хотя бы отойти подальше от места битвы, на случай если «высокие» вернутся, и найти более-менее скрытое от посторонних глаз место. Альтернативы особой не было. Я тащил его к реке, к зарослям тростника и ивняка, которые темнели метрах в пятистах. Пятьсот метров. Для футболиста — три минуты неспешной трусцой. Для меня сейчас — марафонская дистанция с мешком цемента на горбу.

Глина под ногами была скользкой. Бутсы, проклятье моей жизни, предательски скользили. Нога подвернулась. Мы рухнули оба. Я — в грязь, он — на меня. Я лежал, тяжело дыша, и смотрел в небо. Высокие облака плыли, не обращая внимания на мои проблемы. Солнце уже вплотную подобралось к вершинам скальных выступов. Хорошо хоть, что сейчас лето и даже после захода солнца темнеет не сразу. Полярного дня тут в принципе нет, но темное время суток достаточно короткое.

— Вставай, Данила, — подбодрил я себя. — Сдохнешь тут, и получится, что все это зря.

Я снова поднял его. Волоком. За шиворот. За шкуру. Так было легче. Я тащил его как добычу, как мешок картошки, упираясь ногами в землю. Камыши приближались. Зеленая стена спасения.

И тут я услышал это. Шорох гальки. Тяжелое дыхание и полурык-полуворчание.

Я замер, сжимая в кулаке шкуру раненого. Мы были на полпути — до камышей метров двести, до поляны — триста. Открытое пространство. Я медленно обернулся.

Из-за выступа скалы вышли они. Три тени. Гиены. Огромные, выше волков, с покатыми спинами и мощными челюстями. Они не смотрели на нас. Они шли к телам. К легкой добыче. Но ветер... ветер дул в их сторону. От нас к ним.

Вожак стаи вдруг остановился. Поднял уродливую голову и шумно втянул воздух ноздрями. Потом медленно повернул голову в нашу сторону.

— Блин, — прошептал я. – Не было печали, купила баба порося.

Мы были для них не добычей. Мы были десертом. Живое, теплое, истекающее кровью мясо, которое само тащится к ним.

Я не мог бежать. Я не мог бросить раненого. Гиена — трусливое животное, но стая гиен — это смерть. По крайней мере, так было в книгах Джека Лондона, и я не думаю, что этих гиен воспитывали как-то иначе.

Я вспомнил дедовы рассказы. «Дикие звери боятся того, кто кажется больше. Кто ведет себя странно. Хищник не любит рисковать».

Я выпрямился, насколько позволяла спина. Неандерталец лежал у моих ног. Я расставил руки в стороны, пытаясь казаться больше. И заорал.

— А ну пошли отсюда! Вон! Пошла, тварь!

Я кричал, топал ногами, махал руками. Это выглядело как безумие. Учитывая, что слышно меня было, наверное, за километр, это и было чистым безумием, но ничего лучшего я в тот момент придумать не смог. Вожак замер и посмотрел в мою сторону. Он зарычал, делая еще один шаг вперед. Два других остановились чуть позади его. А потом начали расходиться по сторонам.

Они окружали нас. Классический тактический маневр.

Я нагнулся и схватил первый подвернувшийся под руку камень.

— Я сказал, пошли вон! — я швырнул камень в вожака. Камень упал на землю, не долетев пары метров. Гиена остановилась. Ободренный, я схватил еще один камень и со всей силы кинул его в хищника. На этот раз я попал. И не в переносном смысле, а именно так, как надо.

Тяжелый острый край ударил зверя по лбу. Не смертельно, но больно. Вожак взвизгнул и отскочил, клацнув зубами. Кровь заструилась по его морде.

Это решило дело. Хищник оценил риски: добыча кусается, добыча громкая, добыча нервная. Оно того не стоит.

Они отступили. Не убежали, нет. Просто отошли, рыча и оглядываясь, направляясь к более спокойным телам на поляне. Там был шведский стол.

— И не возвращайтесь! — крикнул я им вслед, чувствуя, как колени подкашиваются.

Я снова поднял своего спутника и рванул к камышам. Адреналин дал мне силы. Я почти влетел в заросли, втолкнул раненого в грязь, сам ввалился следом, продираясь сквозь острые листья, которые резали кожу не хуже ножа.

Мы оказались в маленькой, вонючей промоине, скрытой высокой травой и кустами. Здесь пахло тиной, болотом и гнилью. Но здесь нас не было видно. Пройдя еще немного, я нашел более сухой бугорок и из последних сил втащив туда свою ношу, положил его на землю и рухнул рядом. Легкие горели. Сердце колотилось и казалось, что оно вот-вот выскочит из груди. Руки дрожали так, что я не мог сжать кулак.

— Всё, — прошептал я, глядя на его грязное лицо. — Доставили. Оплата по факту выздоровления. Чаевые не включены в счет, но остаются на усмотрение клиента.

Гигант лежал неподвижно. Дышал тяжело, с присвистом. Лоб его горел. Мне нужно было его напоить. И обработать рану, пока он не помер от заражения крови, и мои усилия не пропали даром.

Я огляделся. Вокруг — болото. Вода есть. Но она стоячая, коричневая, с пленкой ряски. Пить такое — подписать себе приговор. Я посмотрел на реку. До неё — метров десять по открытому месту. Рискованно. Но жажда мучила не только меня. Я вышел из своего укрытия и пригнувшись быстро побежал к реке. Наверное, со стороны я имел очень забавный вид, но в тот момент я об этом как-то не думал. Подойдя к реке, я первым делом напился, а потом сел на камень и снял с ноги бутсу.

Мой несчастный «Адидас». Последний оплот цивилизации. Сейчас эта пластиковая конструкция с неоновыми шипами превратится в сосуд. Я вытащил стельку, сполоснул ботинок в воде и принес эту импровизированную кружку обратно.

Вода была мутной, посуда тоже весьма спорной, но ничего другого я предложить пока не мог.

— Пей, — я наклонился к раненому гиганту, бережно проливая воду из носка бутсы ему в рот. — Пей, дружище. Сейчас папочка всех напоит. Или как там было в оригинале? Накормит? Накормить я пока не мог, так что – пей.

Он поперхнулся, закашлялся, потом инстинктивно сделал глоток. Вода стекла по подбородку. Он открыл глаза. На этот раз в них было меньше боли и больше... узнавания? Или просто он сфокусировался на моем лице?

Он что-то прохрипел. Невнятно.

— Что? — переспросил я. — Я не знаю твой язык. Ты говоришь по-английски? Ду ю спик инглишь? Франсе? Спанишь? Хотя… какая разница, я тоже не говорю.

Он нахмурился, явно не понимая моих интонаций. Потом медленно поднял руку — ту самую, что недавно чуть не раздавила мое горло — и коснулся своей ноги. Шины. Он потрогал ветки, гетры... Удивление в его глазах было неподдельным. Он посмотрел на меня. Потом снова на ногу.

— Фиксация, — объяснил я, показывая руками. — Кость... тут всё ... плотно. Понимаешь?

Он издал звук, похожий на «Угх».

— Ну да, Угх. Согласен. Гениальный диагноз, доктор Хаус.

Теперь рана. Я огляделся в поисках чего-то полезного. Аптеки рядом не наблюдалось. Но я заметил в нескольких шагах знакомые стебли. Полынь. Серебристые листья, терпкий запах. Дед говорил когда-то: «Полынь — от сорока болезней. И кровь остановит, и гной вытянет». Дедовы байки? Может быть. Но выбирать не приходилось. Антибиотики еще не изобрели, а грязь в ране — это верный способ получить сепсис.

Я нарвал горсть листьев. Растер их в ладонях до появления сока. Запах ударил в нос — горький, пряный, перебивающий вонь болота. Я склонился над ногой дикаря.

— Будет больно, — предупредил я. — Но ты терпи. Ты же неандерталец, ты мужик.

Я приложил кашицу из разжеванных листьев к ране.

Он взвыл. Не просто взвыл — он взревел. Его рука метнулась ко мне, но я успел отскочить.

— Стоять! — заорал я, забыв про конспирацию. — Не трогай! Это лекарство! ЛЕ-КАР-СТВО!

Он замер, глядя на меня с ненавистью. Но рука упала. Он тяжело дышал, глядя, как я прикладываю прохладные листья к воспаленной коже.

— Вот так, — уже тише сказал я, бережно прижимая повязку. — Потерпи. Оно помогает. Правда.

Он закрыл глаза. Дыхание его начало выравниваться. Горечь полыни, кажется, подействовала. Или просто психосоматика?

Я сидел рядом, вытирая руки о траву. Ночь наступала быстро. Темнота в камышах была абсолютной. Стало холодно. Сырость пробирала до костей.

Эх, как бы нам сейчас не помешал огонь. Но, во-первых, огня не было, и я не сумел бы его развести, а во-вторых, мы наверняка были слишком близко от наших возможных врагов, и огонь мог бы нас выдать. Раненый завозился. Он попытался подтянуть к себе шкуру, которая сбилась во время транспортировки. Ему это не удалось — тело не слушалось. Он посмотрел на меня. В темноте его глаза блестели. И в этом взгляде не было угрозы. Была просьба. Просьба слабого существа к сильному (да, в этот момент я был сильнее, просто потому что мог двигаться).

Я вздохнул. Подполз ближе. Поправил шкуру, укрывая его массивное тело.

— Ты мне потом спасибо скажешь, — буркнул я. — Или съешь. Как пойдет.

Он издал какой-то гортанный звук. Тихий. Почти ласковый. Или мне показалось?

Я лег рядом. Прижался спиной к его боку. Он был горячий, как печка. Огромный, косматый радиатор. В этой ледяной ночи, среди тростника, он был моим единственным источником тепла.

— Данила, — сказал я, ткнув себя пальцем в грудь. Потом ткнул в него. — Ты?

Он помолчал. Потом медленно, с трудом, оттопырил нижнюю губу и выдохнул:

— Гр... ох.

— Грох? — переспросил я. — Серьезно? Тебя зовут Грох? Как звук падающего камня?

Он снова издал «Угх» и закрыл глаза.

— Ну, Грох так Грох, — прошептал я, устраиваясь удобнее. — Спи, Грох. Завтра у нас тяжелый день. Нам предстоит… — Я задумался. А что нам предстоит? Я и сам еще не знал. Для начала выжить. Ну и убраться подальше с этого недружелюбного места.

Недалеко выли гиены, пируя на остатках его племени. А мы лежали в камышах, два живых существа, разделенных тысячами лет эволюции, и грели друг друга в холодной тьме плейстоцена. И я почему-то был уверен, что мы выживем. Хотя бы до утра.

Я покрутил на пальце свое кольцо. «Спаси и сохрани». Кажется, оно начало работать. По крайней мере, уже два раза, когда я обращался к нему, мне становилось пусть немного, но легче. А если так, то: Господи, если ты меня слышишь, помоги нам прожить еще один день… а еще, если можно… шаурму?