Kitobni o'qish: «Становление спецслужб советского государства. 1917–1941 гг.»

Name: Становление спецслужб советского государства. 1917–1941 гг.
Author: Николай Лузан
ISBN: 978-5-4484-9125-2

Николай Лузан

Shrift:

На разведку и контрразведку отнюдь не следует смотреть как на ремесло – это в полном смысле слова искусство и тем более трудное, что лицу, посвятившему себя этого рода деятельности, приходится иметь дело с живыми людьми…
«Азбука контрразведчика». Секретная теоретическая разработка КРО ОГПУ. 1925 год

Приоткрывая завесу тайны

Разведка и контрразведка – это особый вид искусства, находящийся за завесой тайны. Деятельность любой специальной службы, в том числе и отечественной, в этом плане не является исключением. Лишь иногда всевластное время на короткий миг приподнимает завесу особой секретности над той или иной операцией, и тогда достоянием гласности становятся некоторые ее эпизоды.

Спецслужба никогда не раскрывает до конца все свои карты, и здесь наступает черед писателей, сценаристов и режиссеров. Благодаря их буйной фантазии скупые рассказы участников тайных операций и лаконичные строчки отдельных секретных докладных получают вторую жизнь, которая затем будоражит пытливые умы и воспламеняет пылкие сердца. В действительности работа и судьба сотрудников спецслужб зачастую складываются гораздо сложнее и драматичнее, чем в самом лихо закрученном бестселлере.

В советское время о деятельности отечественных разведчиков и контрразведчиков широкому читателю и зрителю было известно разве что из сообщений ТАСС или популярных литературных произведений Ю. Семенова, В. Кожевникова, В. Богомолова и одноименных фильмов «Семнадцать мгновений весны», «ТАСС уполномочен заявить», «Щит и меч», «Вариант «Омега» и так далее.

Одновременно на Западе стараниями перебежчиков В. Кривицкого, А. Орлова (Л. Фельдбина), О. Гордиевского, В. Резуна (В. Суворова) и других под диктовку американских и британских спецслужб рисовался зловещий, не знающий ни моральных, ни этических норм образ «агента КГБ». А когда речь заходила о спецгруппах ВЧК – ГПУ – ОГПУ и 4‐го управления НКВД – НКГБ СССР, осуществлявших акты возмездия в отношении предателей-перебежчиков, главарей-националистов, инспирировавших на территории СССР восстания и осуществлявших террористические вылазки в отношении представителей советской власти, то тут они не жалели черной краски, стремясь показать их руководителей и подчиненных настоящими исчадиями ада.

В 1990‐е годы завеса тайны над отдельными разведывательными и контрразведывательными операциями отечественных спецслужб была приоткрыта. Заговорили профессионалы. Сухим языком оперативных документов они поведали истинную правду о скрытых пружинах тех или иных секретных акций, которые затем приводили в движение десятки, сотни тысяч людей и меняли политические режимы в различных странах. В авторских сборниках «Лубянка», «Лубянка 2», «Смерш», «Огненная дуга», «Военная контрразведка. История, события, люди», а также в книгах П. Судоплатова «Спецоперации. Лубянка и Кремль 1930–1950 годы», О. Царева и Д. Костелло «Роковые иллюзии», М. Мукасея и Е. Мукасей «Зефир» и «Эльза», Ю. Дроздова «Вымысел исключен» и других дана объективная и развернутая картина оперативно-боевой деятельности отечественных спецслужб.

В произведениях ветерана органов безопасности, полковника Николая Лузана, лауреата 1‐й и 2‐й премий ФСБ России в области литературы и искусства (2008 и 2006), литературной премии им. А. Грибоедова (2008), а также лауреата Всероссийского конкурса журналистских и писательских произведений «Мы горды Отечеством своим» (2004) в художественно-документальной форме отражена многогранная работа отечественных спецслужб по противодействию разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб.

В них использованы уникальные документальные материалы из архивов ФСБ, МО России и Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ). Широкому читателю они приоткроют еще несколько ранее закрытых страниц из блестящих операций, проведенных отечественной разведкой и контрразведкой, позволят узнать много нового об известных и неизвестных героях тайной войны. Большинство из них, несмотря на невзгоды и личные трагедии, остались верны присяге, друзьям и до последнего часа бескорыстно служили своей суровой Родине.

Вместе с автором читатель пройдет по нелегкому жизненному и профессиональному пути, который выпал на долю Ф. Дзержинского, А. Артузова, С. Шпигельглаза, П. Судоплатова, Н. Эйтингона, Я. Серебрянского, М. Маклярского, Н. Кузнецова, В. Карасева, Д. Медведева, И. Устинова, И. Аганина, П. Прядко, А. Матвеева, А. Безверхнего и десятков других разведчиков и контрразведчиков. В этом движении во времени нельзя судить их с позиций нынешних знаний и представлений. Это был их выбор, и судьями им могут быть только собственная совесть, друзья и близкие.

Почетный сотрудник госбезопасности

генерал-лейтенант Ю. Николаев

НИКОЛАЙ НИКОЛАЕВИЧ ЛУЗАН

Ветеран органов безопасности, полковник, гражданин России и Абхазии, лауреат 1‐й и 2‐й премии ФСБ России в области литературы и искусства (2009, 2013 и 2006), литературной премии им. А. Грибоедова (2008), лауреат Всероссийского конкурса журналистских и писательских произведений – «Мы горды Отечеством своим» (2004).

В его произведениях в художественно-документальной форме отражена многогранная работа отечественных спецслужб по противодействию разведывательно-подрывной деятельности иностранных спецслужб.

В их основу положены блестящие операции, проведенные отечественной разведкой и контрразведкой.

Автор 34 книг: «Титан в плену багровых карликов», «Бандократия», «Загадка Смерша», «Лубянка. Подвиги и трагедии», «Военная контрразведка. Тайная война», «Фантом». В 2012 году снят и показан по каналу «Звезда» 8‐серийный художественный фильм «Фантом»), «Абхазия глазами не постороннего», «Грузия, утраченные иллюзии», «Три жизни Ибрагима Аганина» (издано на русском и татарском языках), «Охота на «Шайтана» и др.

Член авторского коллектива историко – документальных сборников: «Смерш», «Огненная дуга», «Лубянка», «Мое сердце в горах», «Храм души».

Часть 1
Железной рукой

Провозглашенная большевиками яркая, привлекательная идея-мечта о будущем обществе, где будут торжествовать справедливость, братство и равенство всех, независимо от национальности, цвета кожи и разреза глаз, объединила подавляющее большинство – неимущих и бедных против абсолютного меньшинства – имущих и богатых. Обращение к гражданам России Военно-революционного комитета при Петроградском совете рабочих и солдатских депутатов похоронило Россию буржуазную и вывело ее на ранее неведомый человеческой цивилизации путь – путь социалистического развития. Начался Великий эксперимент.

Обращение заняло всего четверть страницы, но перевесило все ворохи пустых заявлений и постановлений Временного правительства. Оно заслуживает того, чтобы привести его полностью:

«К ГРАЖДАНАМ РОССИИ!

Временное правительство низложено. Государственная власть перешла в руки органа Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов – Военно-революционного комитета, стоящего во главе петроградского пролетариата и гарнизона.

Дело, за которое боролся народ: немедленное предложение демократического мира, отмена помещичьей собственности на землю, рабочий контроль над производством, создание Советского правительства – это дело обеспечено.

Да здравствует революция рабочих, солдат и крестьян!

Военно-революционный комитет

при Петроградском Совете

рабочих и солдатских депутатов.

25 октября 1917 года, 10 час. утра».

Передав крестьянам в безвозмездное пользование бывшие помещичьи земли, а заводы под рабочий контроль, большевики заручились такой поддержкой, о которой не могла мечтать ни одна предыдущая власть. Теперь они могли противостоять не только ожесточенному сопротивлению прежних господствующих классов, но и мировой буржуазии. Но у них не было опыта управления государством. Новой власти, советской, достались развалившаяся армия, стоящий на приколе флот и полностью дезорганизованная система обеспечения государственной безопасности.

Прежние институты власти, созданные самодержавием и служившие интересам традиционных правящих классов – аристократии и буржуазии, были абсолютно чужды диктатуре рабочего класса и беднейшего крестьянства. Поэтому ей, советской власти, пришлось начинать не просто с нуля, а с минуса, в условиях непримиримого гражданского противостояния в обществе и острого лимита времени.

Военно-революционный комитет и пришедший ему на смену Совет народных комиссаров (СНК), принявший на себя управление лежащим в руинах государством, властвовал, но не правил. Работа подавляющего числа учреждений и предприятий в столице, Петрограде, оказалась дезорганизованной, а их начальники и сотрудники дружно саботировали распоряжения новой власти. Организовал саботаж так называемый «Малый совет министров» (МСН), в состав которого входил ряд бывших членов Временного правительства и недавняя властная бюрократия. 26 октября (8 ноября) 1917 года МСН принял постановление, предписывавшее чиновникам госучреждений и банков саботировать все распоряжения советской власти.

В армии, в том, что от нее осталось, объявились самозваные диктаторы. Атаманы А. Дутов и А. Каледин наотрез отказались подчиниться СНК и подняли восстания на Урале и Дону. Голодающие Петроград и Москва оказались отрезанными от поставок сибирского, донского и кубанского хлеба.

В Петрограде лидер конституционно-демократической партии (кадетов) Милюков и его единомышленники, опиравшиеся на военную поддержку значительной части офицерского корпуса и материальные ресурсы крупных промышленников и фабрикантов, готовились провести всероссийскую стачку госслужащих.

Сопротивление советской власти со стороны прежних правящих классов с каждым днем нарастало. В той острейшей ситуации, грозившей самому ее существованию, вожди большевиков В. Ленин и Л. Троцкий действовали быстро и решительно. 13 (26) ноября 1917 года СНК предписал Совету народных комиссаров по военным и морским делам провести арест служащих Государственного и ряда частных банков, саботировавших его решения.

25 ноября (8 декабря) советское правительство призвало население к «борьбе с контрреволюционным восстанием Каледина и Дутова», а спустя три дня выступило с обращением «О контрреволюционном восстании буржуазии, руководимом кадетской партией».

В тот же день СНК издал декрет «Об аресте вождей Гражданской войны, выступающих против революции». Для его исполнения у новой власти не было ни специального органа, ни подготовленных кадров. Осложнявшаяся с каждым днем обстановка требовала от нее немедленных действий. Они не заставили себя ждать. 6 (19) декабря 1917 года вождь большевиков Ленин направил срочную записку на имя тогда еще заместителя народного комиссара внутренних дел Ф. Дзержинского. В ней он писал:

«…буржуазия, помещики и все богатые классы напрягают отчаянные усилия для подрыва революции, которая должна обеспечить интересы рабочих, трудящихся и всех эксплуатируемых масс», – и предложил принять: «необходимые экстренные меры для борьбы с контрреволюционерами и саботажниками».

Дзержинский согласился с Лениным и занялся подготовкой предложений. Уже вечером состоялось чрезвычайное заседание СНК. На нем рассматривался всего один вопрос: «О возможности забастовки служащих в правительственных учреждениях во всероссийском масштабе». По результатам обсуждения было принято решение:

«…Поручить т. Дзержинскому составить особую комиссию для выяснения возможности борьбы с такой забастовкой путем самых энергичных революционных мер, для выяснения способов подавления злостного саботажа».

Щит и меч революции

На следующий день состоялось заседание СНК. Оно проходило под председательством Ленина. Его результаты нашли отражение в протоколе № 21 от 7 (20) декабря 1917 года. В нем, в частности, было записано:

«Слушали:

Доклад Дзержинского об организации Комиссии по борьбе с саботажем.

Состав (еще не полный): 1) Ксенофонтов, 2) Жиделев, 3) Аверин, 4) Петерсон, 5) Петерс, 6) Евсеев, 7) В. Трифонов, 8) Дзержинский, 9) Серго? 10) Василевский?

Задачи комиссии:

1. Пресек(ать) и ликвидир(овать) все контрреволюционные и саботажнические попытки и действия по всей России, со стороны кого бы они ни исходили.

2. Предание суду Революционного трибунала всех саботажников и контрреволюционеров и выработка мер борьбы с ними.

3. Комиссия ведет только предварительное расследование, поскольку это нужно для пресечения.

Комиссия разделяется на отделы: 1) информационный, 2) организационный отдел (для организации борьбы с контрреволюцией по всей России и филиальных отдел(ов), 3) отдел борьбы.

Комиссия сконструируется окончательно завтра. Пока действует Ликвидационная комиссия Военно-революционного комитета. Комиссии обратить в первую голову внимание на печать, саботаж, к.д., правых с-р, саботажн(иков), стачечни(ков). Меры – конфискация, выдворение, лишение карточек, опубликование списков врагов народа и так далее.

Постановили:

Именовать комиссию Всероссийской чрезвычайной комиссией при Совете народных комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем и утвердить ее.

Опубликовать».

В тот день, 20 декабря 1917 года в холодном и голодном Петрограде, находившемся в кольце врагов, создатели новой спецслужбы вряд ли предполагали, что она переживет не только их, но и само Советское государство. ВЧК – ГПУ – ОГПУ – НКВД – НКГБ – МГБ – КГБ – МБВД – ФСК – ФСБ России, так сложилось, что в Российском государстве смертны названия спецслужбы, но не она сама. Каждый год 20 декабря новые поколения сотрудников органов безопасности, отмечая эту знаменательную дату, помнят и не забывают, что нет большей чести, чем служить Отечеству.

Дзержинскому и его немногочисленным соратникам 20 декабря 1917 года было не до праздника. Они хорошо усвоили уроки Парижской коммуны и потому не ждали милостей от контрреволюции и ополчившегося против советской власти всего остального буржуазного мира. Они действовали.

«Всякая революция лишь тогда чего-нибудь стоит, если она умеет защищаться!»

Этот призыв Ленина для чекистов, так стали называть сотрудников советской спецслужбы, стал приказом. 21 декабря 1917 года (3 января 1918 г.) на заседании СНК при активном участии Дзержинского была более четко определена компетенция ВЧК и разграничены ее и полномочия Народного комиссариата юстиции в сфере оперативного розыска, задержания подозреваемых в совершении преступлений и ведения следствия. Их деятельность была поставлена под жесткий контроль Президиума Петросовета. По завершении заседания СНК постановил:

«…1. «Всероссийская комиссия» при Совете народных комиссаров учреждается для целей беспощадной борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией.

2. Результаты своей работы она передает в Следственную комиссию при Революционном трибунале или прекращает дело.

3. Работа этой комиссии протекает при ближайшем наблюдении Народных комиссариатов юстиции и внутренних дел, а равно президиума Петроградского Совета. Следственные же комиссии при Революционном трибунале при ближайшем наблюдении Народного комиссариата юстиции и президиума Петроградского Совета.

…

7. Всякие задержания должны влечь за собой обязательное предание суду или быть прекращаемы…»

ВЧК, защищая революцию, поступала «решительно и беспощадно» по отношению к саботажникам и контрреволюционерам. Всероссийская стачка, несмотря на все усилия кадетов, поддержку атаманов Дутова, Каледина и примкнувшего к ним генерала Л. Корнилова, организатора неудавшегося августовского 1917 года военного похода на революционный Петроград, провалилась.

Новая спецслужба во главе с Дзержинским и своим немногочисленным аппаратом, насчитывавшим всего несколько десятков человек, действовали быстро и с «величайшей энергией». В течение недели был арестован ряд служащих Государственного и частных банков, отказывавшихся выполнять предписания советской власти, закрыты все оппозиционные издания. В Петрограде и Москве силами подвижных групп чекистов и рабочих отрядов были решительно пресечены массовые грабежи продовольственных складов, магазинов и еврейские погромы.

Комиссия по борьбе с контрреволюцией на глазах набиралась опыта и повышала эффективность в работе. Во многом это было связано с тем, что ее возглавили талантливые и неординарные личности: Дзержинский, И. Ксенофонтов, В. Трифонов, М. Кедров, Н. Жиделев и другие, имевшие многолетний опыт борьбы с одной из самых сильных и опытных спецслужб того времени – царской охранкой. При всех их способностях вряд ли бы они добились столь значимых результатов, если бы не опирались на поддержку «сознательных пролетарских масс». Тот огромный поток информации, что поступал в ВЧК от рабочих, солдат и «сознательной интеллигенции», не шел ни в какое сравнение с тем скудным ручейком, что сочился в царскую охранку от осведомителей и провокаторов. Она, пролетарская масса, в лице ВЧК видела свою родную власть, которая выражала и защищала интересы подавляющего большинства населения.

Принимая помощь «сознательных масс», ряд руководителей ВЧК, испытавших на себе хватку царской охранки, предлагали использовать ее методы работы в оперативной деятельности. В частности, задействовать осведомителей и провокаторов при разработке контрреволюционеров и саботажников. Многие чекисты, в их числе и Дзержинский, были категорически против этого предложения и считали, что аморально «пользоваться методами и приемами царской охранки». На этой почве в рядах чекистов развернулась острая дискуссия. Она закончилась 18 марта 1918 года. По завершении заседания по данному вопросу члены комиссии большинством голосов приняли постановление «О недопустимости использования провокаций в работе ВЧК».

В отсутствие агентурного аппарата, применение которого на тот период вожди революции считали аморальным, добровольные информаторы – рабочие, солдаты и часть интеллигенции – являлись главным источником сведений о контрреволюционной и саботажнической деятельности представителей бывших «эксплуататорских классов». В ВЧК ее поступало в избытке. Летучие отряды чекистов и рабочих только успевали выезжать по адресам и осуществлять аресты контрреволюционеров и саботажников.

К началу весны 1918 года в активе молодой советской спецслужбы уже имелись предотвращенная всероссийская стачка, сотни выявленных и пресеченных актов саботажа в банковской системе и сферах снабжения населения хлебом и продуктами питания. В апреле ее сотрудникам вместе с милицией удалось сбить волну бандитизма и массовых уличных грабежей в крупных городах Центральной России и положить конец разгулу анархии, буйным цветом распустившейся в обеих столицах.

Одну из таких масштабных операций чекисты провели в ночь на 12 апреля. При поддержке боевых рабочих дружин они в течение нескольких часов арестовали почти всех вожаков анархистских организаций в Москве и Петрограде. Так же решительно и быстро они действовали и в отношении правых эсеров, совершивших 20 июня в Петрограде убийство комиссара по делам печати, пропаганды и агитации, редактора «Красной газеты» В. Володарского (М. Гольдштейна. – Примеч. авт.). Не прошло и суток, как почти все участники террористического акта были разысканы и арестованы.

Успехи ВЧК в большинстве своем не являлись следствием классических форм работы, присущих спецслужбе. Они предполагают вербовку агентуры, ее внедрение во враждебные организации и их последующую разработку. Первоначально действия ВЧК носили характер типичной полицейской операции: облавы, засады и допросы задержанных контрреволюционеров и саботажников. Противник и сложная обстановка быстро учили чекистов навыкам оперативной деятельности. С течением времени в ней все чаще стали проявляться элементы контрразведывательного поиска во враждебной среде. Для этого по устной договоренности и на кратковременной основе задействовались добровольные помощники из числа «сознательных масс». В последующем полученная от них информация использовалась кадровыми сотрудниками ВЧК для внедрения под легендами прикрытия в контрреволюционные организации и ближайшее окружение ее руководителей.

Первая такая операция была проведена в начале 1918 года при оперативной разработке так называемого «Союза борьбы с большевиками и отправки войск Каледину». Союз действовал в Петрограде и имел свои отделения в ряде других городов. Первая информация в ВЧК поступила от добровольных помощников и нашла подтверждение. В дальнейшем под легендой бывшего царского офицера в союз внедрился кадровый сотрудник ВЧК А. Голубев. К концу января ему удалось добыть подробные данные о структуре, численном составе контрреволюционной организации и каналах переправки добровольцев на Дон к атаману Каледину. В феврале большинство членов союза было арестовано.

Не меньшая, чем внутренняя, угроза нависала над советской властью извне. «Похабный Брестский мир», как оценил его вождь большевиков Ленин, заключенный с Германией 3 марта 1918 года в Брест-Литовске, на время остановил войну на Восточном фронте. Немцы не замедлили воспользоваться этим, перебросили значительную часть войск на Запад и развернули наступление против англо-французских армий. Они терпели одно поражение за другим. Политики Великобритании и Франции лихорадочно искали выход, чтобы избежать грядущей катастрофы. Они видели его в том, чтобы снова вернуть Россию в войну с Германией.

«Англичанка» снова гадит

11 мая 1918 года в Лондоне, в резиденции Д. Ллойд Джорджа премьер-министра Великобритании, с участием узкого круга лиц состоялось закрытое совещание. По его итогам участники приняли решение:

«Рекомендовать правительствам стран Антанты не выводить чехов из России, а снабдить их оружием, выделить для командования опытных генералов и использовать в качестве интервенционистских войск».

Оно нашло поддержку в Париже и Вашингтоне. 14 стран Антанты – бывшие союзники Российской империи, подобно гиенам набросились на Советскую Россию, чтобы завладеть несметными богатствами. Территория, находившаяся под контролем большевиков, съеживалась, как шагреневая кожа. Великая держава со славной тысячелетней историей, казалось, была обречена кануть в небытие.

Острием этого копья интервентов, направленного против Советской России, являлся 40‐тысячный Чехословацкий корпус. Его костяк составляли плененные во время Первой мировой войны чехи и словаки, воевавшие против России в составе войск бывшей Австро-Венгерской империи. По договору Антанты с Временным правительством Чехословацкий корпус предполагалось вывести по Транссибирской железной дороге во Владивосток, морем доставить во Францию и бросить в бой против германской армии. Приход большевиков к власти в России и выход ее из войны смешал все карты политикам Великобритании и Франции. И тогда командование Чехословацкого корпуса, которым фактически руководили британские и французские военные советники, развернуло свои части на запад и начало наступление на Москву.

Не обошлось здесь и без участия одного из вождей революции Троцкого. Он был слишком многим обязан всесильному советнику президента США Вудро Вильсона Эдварду Хаусу, по прозвищу полковник Хаус, автору плана раздела России.

Революция революцией, а бизнес есть бизнес! Троцкий, не без помощи спецслужб США и Великобритании перебравшийся из Нью-Йорка в кипящий, словно паровой котел революционный Петроград, с присущим ему напором взялся отрабатывать деньги, вложенные в него американскими и британскими толстосумами. Но это уже другая, требующая отдельного повествования, история.

А тогда, в конце весны 1918 года Троцкий только и ждал подходящего случая, чтобы взяться за выполнение «плана полковника Хауса». Вскоре он представился. 25 мая в Челябинске произошла массовая драка между чехами и венграми. На фоне кровавой Гражданской войны, полыхавшей на необъятных просторах России, в которой ежедневно гибли тысячи, несколько раненых и покалеченных ничего не значили. Но не для Троцкого. Этот инцидент, скорее бытовой, чем военно-политический, стал для него удобным предлогом, чтобы спровоцировать чехов на вооруженный мятеж.

В тот же день Троцкий издал приказ, в нем говорилось:

«Каждый чехословак, найденный вооруженным…должен быть расстрелян на месте. Каждый эшелон, в котором найден хотя бы один вооруженный солдат, должен быть выгружен из вагонов и заключен в концлагерь».

Эти угрозы-требования не оставляли чехословакам выбора: они взялись за оружие. Спустя полтора месяца в их руках оказалась большая часть Сибири, Урал и такие стратегически важные центры на Волге, как Казань и Самара.

В Лондоне и Париже, видимо, посчитали, что дни большевистской России сочтены, и поспешили урвать свой кусок от лакомого «русского пирога». На Севере британо-французский экспедиционный корпус захватил Архангельск и начал продвижение к Петрозаводску. Японские войска оккупировали Дальний Восток. В Закавказье немцы и англичане, опираясь на поддержку националистических сил: мусаватистов в Азербайджане, дашнаков в Армении и меньшевиков в Грузии, привели к власти марионеточные правительства. Войска белоказаков под командованием генерала П. Краснова двинулись на Царицын (Волгоград. – Примеч. авт.), чтобы отрезать Москву и Петроград от бакинской нефти и хлеба южных районов страны.

Разрозненные, плохо вооруженные части Красной армии не могли оказать серьезного сопротивления и сдавали одну позицию за другой. Положение усугубило предательство командующего Восточным фронтом генерала М. Муравьева. Он открыл фронт для чехословаков.

5 июня 1918 года в окрестностях Самары Чехословацкий корпус и примкнувшие к нему различные антибольшевистские группировки разгромили части Красной армии и форсировали Волгу.

За сутки до этого, 4 июня Великобритания, Франция и другие страны Антанты объявили Чехословацкий корпус частью своих вооружённых сил.

Спустя три дня, 8 июня в Самаре при поддержке чехословаков было создано первое антибольшевистское правительство – Комитет членов Учредительного собрания (Комуч).

30 июня в Омске при участии британских и французских военных советников состоялось совещание антибольшевистских партий, движений. Председатель Сибирской областной думы эсер И. Якушев объявил о передаче власти от Западно-Сибирского комиссариата вновь образованному Совету министров Временного сибирского правительства (ВСП) во главе с П. Вологодским. В заявлении ВСП сообщалось, что оно приняло на себя «всю полноту государственной власти на территории всей Сибири».

Вслед за этим подобно цепной реакции на территориях бывшей Российской империи, которые не контролировались большевиками, местными вождями и калифами на час провозглашались независимые республики. Советская Россия расползалась как лоскутное одеяло.

Многовековая мечта англосаксов, казалось бы, наконец, сбылась. Они спешили вбить последний гвоздь в гроб ненавистной империи. Их планам помешало наступление немцев на Западном фронте. Свежие силы, переброшенные из России, обеспечили им превосходство над англо-французскими войсками. В ходе масштабного наступления немецкие армии в июне 1918 года вышли к реке Марна и угрожали Парижу.

Обращение главнокомандующего британскими войсками фельдмаршала А. Хейга к тем, кто держал фронт, напоминало не приказ, а походило на мольбу:

«…мы должны защищать каждую позицию до последнего солдата! Ни шагу назад!»

Спасти французскую и британскую армии могли только чудо или выступление на их стороне России. Переговоры по этому вопросу с Лениным были безнадежным делом, и тогда пришло время для «рыцарей плаща и кинжала» – спецслужб. Их попытка осуществить государственный переворот в истории советских спецслужб получила название «Заговор послов». Его возглавили главы дипломатических миссий Великобритании и Франции Р. Локкарт и Ф. Гренар. Непосредственную работу по свержению правительства Ленина вели резидент МИ‐1 СИ (британская разведывательная служба, ныне СИС. – Примеч. авт.) капитан Э. Бойс и другой ее сотрудник С. Рейли (З. Розенблюм. – Примеч. авт.).

Помощников в этом деле у них нашлось предостаточно. Помимо непримиримых «классовых врагов» советской власти в их числе оказался ярый «ниспровергатель монархии», которому не нашлось места в новой власти, Б. Савинков со своим Союзом защиты Родины и свободы, а также неверные союзники большевиков – левые эсеры, оттесненные на вторые роли. Все они были не прочь взять «руль власти» в свои руки.

Заговор послов

Амбициозный Локкарт, возомнивший себя спасителем интересов Британской империи в России, и вездесущий авантюрист Рейли, которому, вероятно, не давали покоя лавры знаменитого разведчика Лоуренса Аравийского, развили бурную деятельность. После того как в июле 1918 года провалились вооруженные мятежи савинковцев в Ярославле, Рыбинске и левых эсеров в Москве, они переключились на «кремлевскую гвардию» – латышских стрелков, охранявших в Петрограде и Москве важнейшие правительственные учреждения. Опираясь на них, Локкарт и Рейли рассчитывали свергнуть правительство Ленина и привести к власти в Кремле своих конфидентов.

Их подходы к латышским стрелкам не остались без внимания «сознательных масс». Информация об этом поступила в ВЧК. Дзержинский и его подчиненные сыграли на опережение. Разработанная ими масштабная контрразведывательная операция в отношении иностранной разведки стала одной из первых и по праву вошла в сокровищницу отечественной спецслужбы.

Британцы искали среди латышских стрелков конфидентов, и чекисты им «помогли». Под видом националистически настроенных офицеров, недовольных итогами Брестского мира, по которому Латвия оказалась оккупированной германскими войсками, комиссары Я. Буйкис (оперативный псевдоним Шмитхен. – Примеч. авт.) и В. Спрогис (оперативный псевдоним Бредис. – Примеч. авт.) под легендой поиска союзников среди антисоветского подполья были направлены в Петроград. В Северной столице их вывели в поле зрения британской резидентуры. Возглавлял ее опытный разведчик военно-морской атташе капитан Р. Кроми. Он активно занимался организацией подполья в Петрограде и разработкой плана, предусматривающего уничтожение Балтийского флота в случае захвата немцами морской базы в Кронштадте.

Конфидентов из числа бывших царских офицеров у Кроми хватало. Главная проблема состояла в том, что никто из них не имел прямого доступа в штабы Красной армии и флота. Появление в Петрограде националистически настроенных Шмитхена и Бредиса, из так называемой «кремлевской гвардии», оказалось весьма кстати. Опытный британский разведчик, не заподозрив в них чекистов, клюнул. Первая его встреча с Шмитхеном и Бредисом состоялась в марте 2018 года. Они блестяще сыграли свои роли. Их решимость бороться за свободу Латвии и прямой доступ в Кремль, к вождям революции, убедили британского разведчика в том, что удача сама плывет ему в руки.

В мае в Петроград прибыл Рейли – специальный представитель шефа британской разведки сэра М. Камминга. Со свойственной ему энергией Рейли взялся за подготовку заговора против большевиков. Шмитхен и Бредис по всем статьям подходили на роль главных заговорщиков. Кроми вывел на Рейли «перспективных кандидатов». Британский шпион № 1 в России остался доволен ими.

К августу Шмитхен и Бредис сумели полностью завоевать доверие британских разведчиков. Получив рекомендательное письмо от Кроми к Локкарту, они возвратились в Москву. Здесь руководители ВЧК сделали еще один тонкий ход. Они решили ввести в оперативную игру новую фигуру, которая по своим возможностям не вызвала бы у британского посла сомнений в осуществимости заговора. Эту роль, по замыслу Дзержинского, предстояло сыграть командиру артиллерийского дивизиона в Кремле Э. Берзину.

Уверенность Локкарта в осуществимости заговора укрепляли успехи экспедиционного корпуса генерала Ф. Пуля. 2 августа 1918 года его части высадились в Архангельске и быстро оккупировали Север России. Интервенция стран Антанты успешно развивалась и на других направлениях. Дальний Восток оккупировали американцы и японцы. Юг Украины захватили французы. Общая численность оккупационных войск в России достигала почти миллиона человек.

Локкарт спешил закрепить успех военных и торопил события. 14 августа он в своей квартире в Хлебниковом переулке провел конспиративную встречу со Шмитхеном. На нее тот прибыл не один, а с Берзиным. Рекомендательное письмо Кроми, представленное Шмитхеном, и убедительная речь Берзина произвели впечатление на британского дипломата. Командир артиллерийского дивизиона обещал одним залпом накрыть правительство большевиков.

После встречи со Шмитхеном и Берзиным Локкарт созвал срочное совещание. На нем присутствовали генеральный консул Франции Гренар и военный атташе генерал Лаверн. Позже к ним присоединился генеральный консул США У. Пул. Выслушав Локкарта, они поддержали план свержения ненавистной власти большевиков и поручили его исполнение Рейли.

Получив от Локкарта 1 млн 200 тыс. рублей, Рейли передал их Шмитхену и Берзину на организационные расходы и подкуп должностных лиц. Общая сумма, направленная на подготовку заговора, по признанию Локкарта, составила 1 млн 400 тыс. рублей. Позже они были оприходованы в кассе ВЧК.

25 августа в Москве, в здании генконсульства США состоялась решающая встреча основных организаторов и участников заговора: Локкарта, Пула, Рейли, Лаверна, полковника А. Вертимона (Франция), К. Каламатиано (США) и журналиста Р. Маршана (Франция). Участники совещания послов и шпионов решили, что все нити заговора должны быть сосредоточены в руках Рейли, Вертимона и Каламатиано.

Дело шло к развязке. Подчиненные Дзержинского не смыкали глаз, отслеживая контакты заговорщиков, к концу августа перед ними проявилась большая часть «шпионской паутины», сплетенная Локкартом и Рейли. Однако чекисты не спешили ее рвать. У разработанной ими операции имелась и другая цель – стратегическая. Согласно оперативному замыслу, Красная армия, отступая перед продвигавшимися к Петрозаводску интервентами, должна была заманить их вглубь территории и затем одновременными ударами во фронт и по растянувшимся тыловым коммуникациям полностью уничтожить.

Трагические события, которые не могли предвидеть ни заговорщики, ни чекисты, вмешались в ход операции, задуманной Дзержинским. 30 августа эсер Л. Каннегисер совершил террористический акт против председателя Петроградской ЧК М. Урицкого. В тот же день, вечером, по окончании митинга на заводе Михельсона было совершено покушение на Ленина. В сложившейся ситуации Дзержинский вынужден был действовать и немедленно выехал в Петроград.

Поздним вечером 31 августа подвижный отряд чекистов оцепил посольство Великобритании на Дворцовой площади и после отказа пропустить внутрь здания начал его штурм. В завязавшейся перестрелке погибли Кроми и ряд сотрудников ВЧК. При обыске в помещениях было обнаружено большое количество оружия и задержано свыше сорока заговорщиков, в том числе бывших царских офицеров.

Одновременно в Москве в ночь с 31 августа на 1 сентября оперативная группа ВЧК во главе с комендантом Кремля П. Мальковым блокировала квартиру Локкарта в Хлебниковом переулке. Ему и помощнику капитану Хиксу было не до протестов. На руках у чекистов находились неопровержимые доказательства шпионской деятельности британцев – удостоверения, исполненные на бланках посольства и выданные Локкартом Берзину и Буйкису. В них командованию британского экспедиционного корпуса давались следующие указания:

«Британская миссия

Москва, 17 августа 1918 г.

Всем британским военным авторитетам в России

Предъявитель сего капитан латышских стрелков Криш Кранкал имеет ответственное поручение в Британском главном штабе в России, прошу дать ему свободный проезд и помощь во всех отношениях.

Р.Б. Локкарт».

Несмотря на столь убедительное доказательство, Локкарт продолжал отрицать свою причастность к заговору и плану ликвидации Ленина, Троцкого, Зиновьева, Каменева и других большевистских вождей. Позже, оказавшись на свободе, под защитой британской короны, он в своей книге «История изнутри. Мемуары британского агента» позволил себе пооткровенничать. Несостоявшийся заговорщик поведал миру о том, что перед отъездом в Россию британское правительство поставило перед ним главную цель – не допустить ее выхода из войны.

Локкарт так писал об этом:

«…моей главной задачей было нанести максимум вреда Германии, вставлять палки в колеса при переговорах (советской делегации с германской стороной. – Примеч. авт.) о сепаратном мире и всеми силами укреплять сопротивление большевиков в отношении германских требований».

Но и здесь Локкарт покривил душой и сказал только часть правды. Джентльмену, каковым он, видимо, себя считал, не пристало пачкать руки в «мокрых делах». Локкарт умолчал о том, как планировалось убийство лидеров революции. За него это сказали на допросах в ВЧК другие участники заговора – Каламатиано и Вертимон.

Вслед за британским послом и Хиксом были арестованы: содержательница явочной квартиры, где иностранные разведчики проводили встречи с другими участниками заговора, актриса Оттен; сотрудница аппарата ЦИК Старжевская; служащий Центрального управления военных сообщений Фриде и другие (всего 30 человек).

18 сентября при попытке проникновения в норвежское посольство, где укрылись другие «послы-заговорщики», был задержан Каламатиано. При обыске в его трости следователь В. Кингисепп обнаружил важные улики – денежные расписки российских агентов. Они позволили чекистам вскрыть всю шпионскую сеть заговорщиков.

С «заговором послов» было покончено. По-разному сложились судьбы его организаторов. Локкарт, находившийся под домашним арестом в Москве, в октябре 1918 года вместе с другими «послами-заговорщиками» был обменен на задержанных в Великобритании советских дипломатов и выслан из России. Один из основных организаторов заговора Рейли сумел выскользнуть из западни чекистов. По возвращении в Великобританию он удостоился одной из высших наград – ордена «Военный крест», затем работал консультантом у будущего премьер-министра У. Черчилля. Но от своей судьбы и наказания Рейли не ушел, через семь лет они его настигли.

1918 год для молодой советской спецслужбы завершался убедительной победой как над внутренней контрреволюцией, так и над иностранными разведками. 7 ноября 1918 года Ленин, выступая на торжественном вечере – концерте ВЧК, посвященном годовщине революции, – дал следующую оценку результатам ее работы:

«…Для нас важно, что ЧК осуществляют непосредственную диктатуру пролетариата, и в этом их роль неоценима. Иного пути освобождения масс, кроме подавления путем насилия эксплуататоров, нет. Этим и занимаются ЧК, в этом их заслуга перед пролетариатом».

ВЧК, выполняя функцию меча и щита советской власти, превратилась в грозную силу. К концу 1918 года в ее состав входило 40 губернских и 385 уездных чрезвычайных комиссий.

19 декабря в частях Красной армии были образованы Особые отделы ВЧК.

В тот день бюро ЦК ВКП(б) приняло решение слить структуры ВЧК и Военного контроля, осуществлявших разведывательную и контрразведывательную работу в частях Красной армии, в единый орган – Особый отдел. С того времени, вот уже в течение 100 лет, 19 декабря отечественные военные контрразведчики отмечают свой профессиональный праздник.

Организационно Особый отдел наряду с Иногородним и Транспортным отделами вошел в состав ВЧК. По рекомендации бюро ЦК ВКП(б) на должность его руководителя, был предложен М. Кедров, авторитетный большевик с большим дореволюционным стажем. 26 декабря Реввоенсовет республики с участием Л. Троцкого И. Вацетиса, С. Аралова и Ф. Костяева утвердил его кандидатуру.

4 января 1919 года в приказе № 1 Кедров потребовал от руководителей фронтовых и окружных органов Военного контроля и ЧК немедленно приступить к их слиянию и образованию фронтовых и окружных особых отделов. Одновременно с организационной была начата работа по созданию необходимой нормативной базы для деятельности военной контрразведки в войсках.

3 февраля 1919 года председатель ВЧК Дзержинский рассмотрел «Положение об Особом отделе при ВЧК и его местных органах», предложенное Кедровым и другим членом Коллегии М. Лацисом, и согласился с ним. Спустя три дня, 6 февраля оно было одобрено на заседании Президиума ВЦИК. «Положение» закрепляло правовой статус Особого отдела в системе ВЧК, устанавливало вертикаль подчиненности, определяло систему ведомственного и партийного контроля.

В качестве основных задач перед военными контрразведчиками стояли:

«…Борьба с контрреволюцией и шпионажем в армии и на флоте, а также организация работы на территориях, временно оккупированных иностранными войсками или находящихся под контролем вождей белого движения».

Времени на раскачку у руководителей и сотрудников Особого отдела ВЧК не оставалось. Тяжелейшее положение, сложившееся на фронтах, требовало от них незамедлительных действий. В июле 1919 года войска главнокомандующего Вооруженными силами Юга России генерала А. Деникина начали генеральное наступление на Москву В августе под ударами белополяков части Красной армии оставили Минск и Киев. Изнутри им оказывала помощь так называемая пятая колонна – разномастная контрреволюция.

Особистам, так вскоре в войсках стали называть сотрудников военной контрразведки, приходилось на ходу наряду с мероприятиями организационного характера разворачивать работу по выявлению и ликвидации контрреволюционной и шпионской деятельности. Только за первые полгода своего существования Особые отделы осуществили ряд крупных операций по защите Красной армии от подрывных акций иностранных спецслужб и сил контрреволюции.

В январе Особым отделом Южного фронта была выявлена и ликвидирована подпольная контрреволюционная организация «Орден романовцев», занимавшаяся вербовкой и отправкой бывших офицеров из Москвы и Петрограда на Дон к Деникину.

В мае сотрудники военной контрразведки Петроградского гарнизона, Балтфлота и ПетроЧК подавили попытку мятежников повернуть орудия кораблей и фортов Кронштадтской крепости против частей Красной армии и открыть фронт войскам Юденича.

В июле особисты вскрыли крупную шпионскую сеть в Полевом штабе республики из числа военспецов. Они работали сразу на три разведки: британскую, французскую и польскую.

Отдавая должное высокой эффективности и результативности деятельности ВЧК по защите советской власти, все же трудно поверить, что такое быстрое ее становление обошлось без посторонней помощи. Несмотря на выдающиеся организаторские способности Дзержинского, Трифонова, Петерса, Ксенофонтова и их опыт нелегальной работы, создание на пустом месте новой спецслужбы в тех сложнейших условиях и в такие сжатые сроки являлось почти безнадежным делом.

В пользу такой версии говорит опыт создания Красной армии и ее выдающиеся успехи в борьбе с интервентами и внутренней контрреволюцией. При всей кипучей энергии и железной воле ее организатора – Троцкого, без помощи так называемых военспецов, в качестве которых использовались царские генералы и офицеры, задача по созданию боеспособных вооруженных сил вряд ли бы была выполнена. Цвет императорской армии – 250 генералов и 400 офицеров Генерального штаба продолжили службу в Красной армии. В их числе были широко известные и авторитетные в армейской среде граф А. Игнатьев, генералы Н. Потапов, А. Самойло, А. Свечин и другие. На стороне ее противников воевало около 750 представителей Генштаба.

Но то армия, а в ВЧК для чинов охранного отделения дорога была наглухо закрыта. Их дух если там и появлялся, то ненадолго и только в тюремных камерах. И здесь возникает вполне уместный вопрос: а не могла ли чья-то опытная рука направлять работу ВЧК? Вот только чья? Ответ следует искать в архивах, хранивших до недавнего времени в глубокой тайне отношения вождей большевиков с политиками и разведкой кайзеровской Германии.

До августа 1991 года, когда доступ к «особым папкам» и секретным делам имели лишь избранные, связанные подпиской о неразглашении, большинству сотрудников отечественных спецслужб и рядовому обывателю была известна лишь одна, официальная версия становления советской спецслужбы. Она достаточно подробно отражена как в закрытой литературе, так и в открытых изданиях.

Сегодня в ряде документов, находящихся в спецфонде Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ, г. Москва), в публикациях отечественных и зарубежных исследователей деятельности советских вождей и спецслужб, в частности Д. Волкогонова «Сталин», «Троцкий»; О. Царева и Д. Костелло «Роковые иллюзии»; И. Линдера и С. Чуркина «История специальных служб России Х – ХХ веков»; К. Эндрю и О. Гордиевского «История внешнеполитических операций от Ленина до Горбачева», можно найти ответ и на этот вопрос. В документах и в исследованиях содержатся любопытные сведения о связях Ленина, Троцкого, Зиновьева и других советских вождей с германскими военно-политическими кругами. Вышеперечисленные авторы, опираясь на архивные документы, приводят весомые доказательства, указывающие на то, что в становлении ВЧК самое непосредственное участие принимали спецслужбы Германии, в частности Разведывательное отделение Генерального штаба. Впрочем, в этом нет ничего удивительного. Когда речь заходит о власти и национальных интересах, тот тут возможны самые невероятные союзы и альянсы, даже с самим дьяволом, а мораль и принципы отходят на второй план.

Ленин и его соратники, боровшиеся с царизмом не на жизнь, а на смерть, с одной стороны и с другой – дряхлеющая германская империя, из последних сил пытавшаяся сохраниться на карте Европы, были объективно обречены стать временными союзниками. После трех лет кровопролитной войны экономические ресурсы Германии находились на пределе, вести борьбу на два фронта ей оказалось не под силу. Поэтому германские политики и спецслужбы предпринимали активные действия по выводу из войны наиболее уязвимого противника. Таковым на тот период была царская Россия, находившаяся в глубочайшем политическом, военном, экономическом и нравственном кризисе. Исторически изжившая, скомпрометировавшая себя дворцовыми дрязгами и погрязшая в небывалой коррупции монархия Романовых содрогалась под ударами революционных волн.

Пришедшее ей на смену в феврале 1917 года буржуазное правительство Керенского не имело ни программы неотложных реформ, ни воли, чтобы их осуществить. Оно, руководствуясь интересами стран Антанты, а не собственного народа, продолжало вести бессмысленную войну с Германией. Его крах был неизбежен. Партии эсеров и большевиков, спаянные крепкой дисциплиной и прошедшие через горнило первой русской революции, каторги и ссылки, только и ждали подходящего момента, чтобы забраться на «государственный корабль». К осени 1917 года он плыл по воле одних только волн. Им оставалось сделать последний рывок к «рулю власти», но у одних не хватало решимости, у других – финансовых средств.

У лидера большевиков Ленина с решимостью было все в порядке, а в финансовом плане его партия испытывала серьезные затруднения. И здесь им на помощь пришли крайне заинтересованные «спонсоры» из Германии. Именно они, несмотря на неудачную июльскую 1917 года попытку большевиков свергнуть Временное правительство, активизировали свою финансовую помощь Ленину, Зиновьеву и Каменеву.

Самую тайную и деликатную роль взяло на себя Разведывательное отделение германского Генерального штаба. Используя свои негласные возможности, оно обеспечивало поступление денежных средств на тайные счета Ленина, Зиновьева, Каменева, Козловского и других в банках Швеции и Финляндии, а затем организовало беспрепятственный транзит из Швейцарии в Финляндию (через Германию и Швецию) группы партийных функционеров во главе с Лениным.

Позже, в 1925 года эти факты подтвердил и один из руководителей германского Генштаба генерал Э. Людендорф. В своих мемуарах «Мои воспоминания о войне 1914–1918 годов» (т. 2, с. 89) он писал:

«…Отправлением в Россию Ленина наше правительство возложило на себя особую ответственность. С военной точки зрения, его проезд через Германию (на тот период обе стороны находились в состоянии войны. – Примеч. авт.) имел свое оправдание. Россия должна пасть».

Так ниспровергатели царизма и капиталистических устоев большевики и господа одной из самых одиозных монархий в Европе Гогенцоллернов оказались в одной «лодке». После Октябрьской революции в России эти особые отношения сохранились. Более того, разведка Германии предпринимала дальнейшие попытки сохранить контроль над новыми институтами власти большевиков, в том числе и спецслужбой. Подтверждением тому служит обращение начальника Русского отделения германского Генерального штаба О. Рауша к высшим руководителям советской власти.

27 октября (9 ноября) 1917 года в обращении к СНК он писал:

«Правительству народных комиссаров. Согласно происшедшим в Кронштадте в июле текущего года соглашениям между чинами нашего Генерального штаба и вождями русской революционной армии и демократами г. Лениным, Троцким, Раскольниковым, Дыбенко, действовавшее в Финляндии Русское отделение нашего Генерального штаба командирует в Петроград офицеров для учреждения Разведочного отделения штаба. Во главе Петроградского отделения будут находиться следующие офицеры, в совершенстве владеющие русским языком и знакомые с русскими условиями:

майор Любертц, шифрованная подпись Агасфер,

майор фон Бельке, шифрованная подпись Шотт,

майор Байермейстер, шифрованная подпись Бэр,

лейтенант Гартвиг, шифрованная подпись Генрих.

Разведочное отделение, согласно договору с г. Лениным, Троцким и Зиновьевым, будет наблюдать за иностранными миссиями и военными делегациями и за контрреволюционным движением, а также будет выполнять разведочную и контрразведочную работу на внутренних фронтах, для чего в различные города будут командированы агенты.

Одновременно сообщается, что в распоряжение правительства народных комиссаров командируются консультанты по Министерству иностранных дел – г. фон Шенеман, по Министерству финансов – г. фон Толь».

Ниже в обращении имеется приписка в Комиссариат по иностранным делам:

«…Военно-революционного комитета Совета рабочих и солдатских депутатов А. Иоффе. Секретарь П. Кушавич от 27 октября 1917 г.

…указанные в настоящей бумаге офицеры были в Революционном комитете и условились с Муравьевым, Бойс и Данишевским о совместных действиях. Все они поступили в распоряжение комитета. Консультанты явятся по назначению. Председатель».

Советники из германского Разведывательного отделения хлеб даром не ели и работали на большевиков с полной отдачей. Уже 9 декабря 1917 года заместитель начальника Петроградского Разведывательного отделения Р. Бауер информировал советское руководство о результатах работы.

«В(есьма) срочно.

Г. народному комиссару по иностранным делам:

Согласно вашему поручению Разведочным отделением 29 ноября был командирован в Ростов майор фон Бельке, установивший там разведку за силами Донского войскового правительства. Майором был организован также отряд из военнопленных, которые и принимали участие в боях. В этом случае военнопленные, согласно указаниям, сделанным июльским соглашением в Кронштадте с участием г. Ленина, Зиновьева, Каменева, Раскольникова, Дыбенко, Шишко, Антонова, Крыленко, Володарского и Подвойского, были переодеты в русскую солдатскую и матросскую форму.

Майор фон Бельке принял участие в командировании (видимо, командовании. – Примеч. авт.), но сбивчивые распоряжения официального командующего Арнаутова и бездарная деятельность разведчика Туллака парализовали планы нашего офицера. Посланные по приказу из Петербурга убить генерала Каледина, Алексеева и Богаевского агенты оказались трусливыми и не предприимчивыми людьми. К Караулову проехали агенты. Сношения генерала Каледина с англичанами и американцами несомненны, но они ограничиваются денежной помощью. Майор фон Бельке с паспортными данными финна Уно Муури возвратился в Петербург и выступит сегодня с докладом в кабинете председателя Совета в 10 час. вечера».

Сотрудничество Разведывательного отделения германского Генштаба с властью большевиков продолжалось и после образования ВЧК. Свидетельством тому служит следующий документ, направленный начальником Петроградского Разведывательного отделения ее председателю – Дзержинскому.

«(Весьма секретно.) 17 декабря 1917 года.

В комиссию по борьбе с контрреволюцией.

Разведочное отделение на запрос Комиссии по борьбе с контрреволюцией от 17 декабря имеет честь сообщить список наблюдателей за миссиями союзных России государств.

За Великобританским посольством – германские разведчики: Люце, Тельман, Поссель, Франц и Гизель; русские агенты: Овсяников, Глушенко и Балясин.

За Французским посольством – германские разведчики: Сильвестр, Бутц, Фольгаген; русские агенты: Балашов, Турин, Гаврилов, Садовников и Шило.

За посольством С. А.С. Штатов (Северо-Американские соединенные штаты) – германские разведчики: Штром, Бухгольц, Фаснахт, Турпер; русские агенты: Шпитцберген, Сокольницкий, Тарасов и Вавилов.

За Румынской миссией – германские разведчики: Суттпер, Байдер и Вольф; русские агенты: Куль, Никитин, Золотов и Архипов.

За Итальянским посольством – австрийские разведчики: Кульдер, фон Гезе, Гойн и Бурмейстер; русские агенты: Салов, Алексеевский, Кузмин.

Означенные агенты должны исполнять все поручения миссии по борьбе с контрреволюцией, саботажем, погромами и пр.

Начальник отделения: Агасфер».

В оппозиционной большевикам прессе не без оснований утверждалось о их тесных связях с врагом – немцами. Молва о том, что лидеры большевиков – «немецкие шпионы, привезенные в Россию в пломбированном вагоне», безусловно, попортила немало крови Ленину и его окружению. Но молва есть молва, на смену старым слухам приходят новые, а документы остаются. Поэтому, придя к власти, вожди большевиков и их германские «спонсоры» предприняли энергичные меры по уничтожению свидетельств своей тайной связи. Мастера из немецкой разведки и опытные конспираторы-большевики, наученные царской охранкой, знали, как прятать «концы в воду». Но, как известно, все тайное рано или поздно становится явным. Сохранились документальные подтверждения того, что связь с германской разведкой носила не только организационно-функциональный, а и финансовый характер.

Подтверждением тому является следующий документ:

«Протокол В(оенного) к(омиссариата). Д. № 323», подписанный со стороны Разведочного отделения германского Генштаба адъютантом «Генрихом» (лейтенант Гартвиг), а со стороны СНК – уполномоченными: Г. Залкиндом, вторая подпись неразборчива, Е. Поливановым, А. Иоффе.

Сей протокол составлен нами 2 ноября 1917 года в двух экземплярах в том, что нами с согласия Совета народных комиссаров из дел Контрразведочного отделения Петроградского округа и бывш(его) Департамента полиции по поручению представителей германского Генерального штаба в Петрограде изъяты:

1. Циркуляр германского Генерального штаба за № 421 от 9 июня 1914 года о немедленной мобилизации всех промышленных предприятий в Германии.

2. Циркуляр Генерального штаба Флота открытого моря за № 93 от 28 ноября 1914 года о засылке во враждебные страны специальных агентов для истребления боевых запасов и материалов.

Означенные циркуляры переданы под расписку в Разведочное отделение германского Штаба в Петрограде».

Германским агентом Генрихом также был получен и другой, не менее важный документ, касающийся финансирования РСДРП(б), который ранее, весной 1917 года удалось перехватить российской контрразведке Временного правительства Керенского.

16 ноября 1917 года Генрих, прибыв в Народный комиссариат по иностранным делам, имел на руках такой документ, что перед ним открылись двери самых высоких кабинетов. В нем предписывалось:

«Народный комиссариат по иностранным делам.

(Весьма секретно.)

Петроград, 16 ноября 1917 года.

Председателю Совета народных комиссаров:

Согласно постановлению, вынесенному совещанием народных комиссаров т. Ленина, Троцкого, Подвойского, Дыбенко и Володарского, нами исполнено следующее:

1. В архиве комис(сии) юстиции из дела об «измене» т. Ленина, Троцкого, Козловского, Коллонтай и других изъят приказ Германского императорского банка за № 7433 от 2 марта 1917 года об отпуске денег т. Ленину, Зиновьеву, Каменеву, Троцкому, Суменсон, Козловскому и другим за пропаганду мира в России.

2. Проверены все книги Хиа-Банка в Стокгольме, заключающие счета т. Ленина, Троцкого, Зиновьева и других, открытые по ордеру Германского императорского банка за № 2754. Книги эти переданы т. Мюллеру, командированному из Берлина.

Уполномоченные народного комиссара по иностранным делам Е. Поливанов, Г. Залкинд».

Еще одним подтверждением тесных связей вождей большевиков с германским Генштабом является судьба сотрудника ВЧК Я. Блюмкина. Короткая жизнь этого яркого, обладавшего многими талантами человека была похожа на захватывающий авантюрный роман. В ноябре 1917 года в Одессе в составе отряда революционных матросов Блюмкин участвовал в боях с частями украинской Центральной рады. В январе 1918 года там же, вместе с М. Винницким – известным бандитом Мишкой Япончиком, сформировал Добровольческий отряд, а в июне того же года, но уже в Москве возглавил отделение ВЧК, занимавшееся наблюдением за иностранными посольствами.

6 июля 1918 года в Москве средь бела дня Блюмкин и другой сотрудник ВЧК, левый эсер Н. Андреев совершили теракт в отношении германского посла графа В. Мирбаха. История этого преступления и скрытые механизмы, двигавшие убийцами, до настоящего времени остаются тайной за семью печатями. Последующий ход событий наводит на мысль: за ним могли стоять вожди большевиков, посчитавшие, что пришло время порвать с теми, кто финансировал их приход к власти.

Сразу же после убийства Мирбаха СНК выступил с правительственным сообщением:

«Сегодня, 6 июля, около 3 часов дня, двое (негодяев) агентов русско-англо-французского империализма проникли к германскому послу Мирбаху, подделав подпись т. Дзержинского под фальшивым удостоверением, и под прикрытием этого документа убили бомбой графа Мирбаха. Один из негодяев (Блюмкин. – Примеч. авт.), выполнивший это провокационное дело, давно уже и многократно связывавшееся в советской печати с заговором русских монархистов и контрреволюционеров, по имеющимся сведениям, левый эсер, член комиссии, изменнически перешедший от службы Советской власти к службе людям, желающим втянуть Россию в войну и этим самым обеспечить восстановление власти помещиков и капиталистов, либо подобно Скоропадскому, либо самарским и сибирским белогвардейцам.

Россия теперь, по вине негодяев левоэсерства, давших себя увлечь на путь Савинковых и компании, на волосок от войны…»

Казалось бы, судьба «негодяя»-эсера Блюмкина, спровоцировавшего Германию на разрыв отношений с большевистской Россией и продолжение войны, была предрешена. Однако он беспрепятственно скрылся на Украине, проник в оккупированный немцами Киев и занялся подготовкой теракта против гетмана П. Скоропадского и командующего германскими оккупационными войсками на Украине генерал-фельдмаршала Г. фон Эйхгорна.

В ноябре 1918 года в Германии вспыхнула революция. Она смела с исторических подмостков еще одну одиозную монархию и освободила большевиков от прежних обязательств. И не только их, а и тех, кто помогал им укрепиться у власти. «Негодяй» Блюмкин вновь «всплыл» и не где-нибудь, а в ВЧК и быстро поднялся по служебной лестнице. На следующий год он по заданию Дзержинского отправился в Иран, участвовал в свержении Кучук-хана и провозглашении Гилянской республики. Затем принимал деятельное участие в организации компартии Персии и вошел в состав ее ЦК.

Осенью 1923 года по личному поручению Дзержинского Блюмкин с особым заданием – добыть секреты знаменитой Шамбалы отправился в Тибет. Там на его след вышла британская спецслужба, но и в той ситуации он, проявив чудеса изобретательности, вышел сухим из воды. Так оказалось, что в составе отряда британцев Блюмкин преследовал самого себя и еще умудрился стащить у них секретные материалы и карты. На то время ему исполнилось всего 25 лет.

К концу 1921 года Красная армия наголову разбила войска Антанты, белогвардейцев, белоказаков и, как пелось в революционной песне тех лет: «…На Тихом океане свой закончила поход». Бывшие прапорщики, мичманы и есаулы: М. Тухачевский, В. Блюхер, С. Буденный, П. Дыбенко, В. Антонов-Овсеенко и другие, одержали верх в войне с царскими генералами, адмиралами и атаманами: Л. Корниловым, А. Колчаком, А. Калединым, А. Деникиным, П. Врангелем.

Советская власть, которой в октябре 1917 года многие пророки предрекали всего несколько дней, от силы месяц, не только устояла, а «всерьез и надолго» утвердилась на громадном пространстве от Одессы до Владивостока.

Линия фронта борьбы с контрреволюцией переместилась за границы Советского государства: в Польшу, Турцию, Югославию, Францию, Великобританию, Китай – туда, где осела русская эмиграция. Острая необходимость в проведении ВЧК «быстрой и беспощадной к эксплуататорским классам» репрессии отпала.

По предложению Ленина 28 декабря 1921 года девятый Всероссийский съезд Советов принял резолюцию. В ней делегаты отмечали:

«…героическую работу, выполненную органами Всероссийской чрезвычайной комиссии в самые острые моменты Гражданской войны, и громадные заслуги, оказанные ими делу укрепления и охраны завоеваний Октябрьской революции от внутренних и внешних покушений».

Делегаты признали необходимым, что «…ныне укрепление Советской власти вовне и внутри позволяет сузить деятельность Всероссийской чрезвычайной комиссии и ее органов, возложив борьбу с нарушением законов советских республик на судебные органы». Съезд поручил «Президиуму Всероссийского центрального исполнительного комитета в кратчайший срок пересмотреть положение о Всероссийской чрезвычайной комиссии и ее органах в направлении их реорганизации, сужения их компетенции и усиления начал революционной законности».

В развитие этого решения Политбюро ЦК РКП(б) 23 января 1922 года постановило:

«…1. Всероссийскую чрезвычайную комиссию по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и преступлениями по должности упразднить.

2. Все дела о преступлениях, направленных против советского строя или представляющих нарушения советских законов, разрешаются в судебном порядке революционным трибуналом или народными судами по принадлежности.

3. В составе НКВД создать Государственное политическое управление при НКВД, действующее на основании особого положения, под председательством народного комиссара внутдел и назначаемого СНК его заместителя» (ЧК были преобразованы в ГПУ на Украине и в Белоруссии; в республиках Закавказья чрезвычайные комиссии сохранялись до 1926 года. – Примеч. авт.).

В соответствии с этим решением ЦК РКП(б) характер деятельности ГПУ по своим новым задачам все более приближал его к классической спецслужбе. Теперь в его компетенцию входило:

«…а) специальная борьба со шпионажем, бандитизмом и подавление открытых контрреволюционных выступлений;

б) охрана железнодорожных и водных путей и следующих по ним грузов;

в) политическая охрана границ Республики, борьба с контрабандой…»

Имелись и другие причины, приведшие к упразднению ВЧК, которые не были связаны с ослаблением внешней и внутренней угрозы существованию советской власти. Одна из них была вызвана объективными обстоятельствами: убийство председателя Петроградской ЧК Урицкого, покушение на Ленина, мятеж левых эсеров, интервенция стран Антанты и начавшаяся Гражданская война вынудили вождей большевиков ответить на «белый» террор «красным» террором. В качестве меры «социальной защиты» они снова восстановили смертную казнь, ввели систему заложничества, а Комиссию по борьбе с контрреволюцией наделили правом внесудебной расправы. После изгнания интервентов и окончания активной фазы Гражданской войны эта, зачастую неоправданная жестокость в деятельности ВЧК, приводила в ужас обывателя и била по самой власти.

Кроме объективной существовала и субъективная причина того, что на смену ВЧК пришло ГПУ. Она была связана с низким профессионализмом сотрудников и присутствием в ее рядах авантюристов, карьеристов и просто врагов новой власти, особенно в низовом звене – уездных комиссиях. С первых дней существования ВЧК на Дзержинского, Ленина и других руководителей обрушился поток жалоб на ее сотрудников.

Так, 19 июля 1918 года управляющий делами СНК В. Бонч-Бруевич писал Ленину:

«Вы сказали мне напомнить Вам переговорить со Стучкой по поводу доклада о неурядицах, воровстве и прочем в Комиссии по борьбе с контрреволюцией, спекуляцией и саботажем».

17 августа 1918 года уже сам Ленин вынужден был реагировать на произвол начальника одной из уездных ЧК Вятской губернии (ныне Кировской области) и направил телеграмму в местный исполком:

«Котельнич(скому) исполкому.

Копия: Вятка, исполкому.

Получил жалобу Лубниной на то, что ее мужа, Лубнина, избил Никитин, председатель чрезвкомиссии, и что Лубнина напрасно держат в тюрьме. Предписываю затребовать тотчас объяснений от Никитина и телеграфировать мне, а также мнение Вятского губисполкома, нельзя ли освободить Лубнина, если он не контрреволюционер».

22 сентября 1918 года председатель Котельничского уездного исполкома направил на имя Ленина телеграмму, в которой доложил, что Лубнин освобожден.

Ранее, 17 августа Ленин вынужден был запрашивать руководителя Брянской ЧК И. Визнера о причинах ареста председателя Бежецкого исполкома Д. Тернавского. Тот был арестован как контрреволюционер, потому что так посчитал Визнер. 18 августа в ответной телеграмме он сообщил:

«Председатель исполкома Тернавский арестован мною как ответственное лицо за издание «Бежецких известий», которые считаю контрреволюционным органом. Сегодня закончится предварительное следствие, и Тернавский будет освобожден на поруки партийным товарищам».

Таких фактов в деятельности ВЧК было предостаточно. После окончания Гражданской войны эта репрессивная машина, набравшая полные обороты, требовала себе новых врагов и своими действиями начинала дискредитировать саму власть, и потому она вынуждена была принимать меры. Упразднив ВЧК и тем самым «стреножив» родившуюся в «революционной колыбели» и быстро вставшую на ноги спецслужбу, большевистские вожди, сузив сферу репрессии, расширили ее возможности в другой и весьма специфической области – негласного политического сыска. Они, познавшие на себе мощь сети осведомительского аппарата царской охранки и первоначально отказавшиеся от его использования в силу «аморальности», после четырех лет борьбы с внутренней контрреволюцией и иностранными разведками пришли к выводу, что более эффективного и надежного средства контроля за политическими противниками, чем агентура, еще не придумано. И потому, отбросив в сторону «моральные нормы», Политбюро ЦК РКП(б) нацелило ГПУ на широкое использование агентуры не только в оперативной деятельности, но и пошло гораздо дальше печально знаменитого охранного отделения, рассчитывая с ее помощью обеспечить тотальный контроль за обществом.

В частности, в затерявшемся среди других положений того январского постановления Политбюро ЦК РКП(б) подпункте «а», пункта 8 содержится ключ к будущему всесилию советской спецслужбы. В нем записано:

«…Центр деятельности ГПУ должен быть сосредоточен в постановке дела осведомления, внутренней информации и изучения всех контрреволюционных и антисоветских деяний во всех областях».

Этим партийным решением был положен конец дискуссии в среде чекистов о месте агентуры в оперативной работе. С тех пор она стала играть все более важную роль при проведении оперативных разработок как против внешних, так и внутренних противников власти. С течением времени мощнейшая агентурно-осведомительская сеть советской спецслужбы опутала не только основные государственные органы: армию, флот, наркоматы, а и самые глухие деревни, станицы и аулы. Даже малейший «антисоветский чих» на забытом Богом Медвежьем острове в Северном Ледовитом океане мог быть услышан на Лубянке. Все это было еще впереди, а пока преобразованная советская спецслужба направила острие своего меча против зарубежных белоэмигрантских центров и иностранных разведок.

После упразднения ВЧК председатель ГПУ Дзержинский предпринял энергичные организационные и кадровые меры по реформированию спецслужбы. Ряд уездных ЧК, где наиболее часто имели место произвол и злоупотребления властью со стороны сотрудников, был ликвидирован. Параллельно прошла партийная и профессиональная чистка, в результате которой из кадрового состава было уволено большинство бывших меньшевиков, правых и левых эсеров.

В связи с сокращением репрессивных функций центр тяжести в работе ГПУ все больше перемещался в сферу оперативно-розыскной деятельности. И здесь важным шагом в развитии советской спецслужбы стало создание в мае 1922 года Контрразведывательного отдела. Это было объективно обусловленное решение. Контрреволюция и правительства стран Антанты, потерпев военное поражение в борьбе с большевиками, не смирились с наличием государства рабочих и крестьян. Уже само его существование провоцировало революции в их собственных странах. Поэтому они вынуждены были изменить тактику своих действий, рассчитывая подорвать молодую советскую власть изнутри путем экономической блокады и инспирирования восстаний на почве разрухи и голода. Главная роль в реализации этих планов отводилась иностранным спецслужбам и зарубежным антисоветским организациям, находившимся под их полным контролем.

В руководстве ГПУ своевременно уловили изменения в стратегии и тактике действий противника. 8 мая 1922 года состоялось заседание Коллегии. По его результатам было принято решение: для борьбы со шпионажем, с белогвардейской контрреволюцией и заговорами, контрабандой и незаконным переходом границ сосредоточить эту работу в самостоятельном отделе и наименовать его Контрразведывательным отделом Секроперупра (Секретно-оперативного управления. – Примеч. авт.) ГПУ.

Руководителем КРО назначили опытного чекиста, имевшего большой опыт революционной борьбы и контрразведывательной работы, А. Артузова (Фраучи. – Примеч. авт.). Родился он в 1891 году в деревне Устиново Кашинского уезда Тверской губернии, в семье итальянца, эмигрировавшего в Россию из Швейцарии. Отец его, кустарь-сыровар, сумел дать сыну хорошее образование. Получив общие знания в классической гимназии, Артур в 1909 году поступил и в 1917 году с отличием окончил Санкт-Петербургский политехнический институт. К тому периоду относится и начало его участия в деятельности партии большевиков. Революционные взгляды Артузова формировались под влиянием таких опытных наставников, ставших впоследствии видными деятелями РСДРП, как М. Кедров и И. Подвойский (оба были женаты на сестрах его матери).

Недолго поработав в качестве инженера-проектировщика в Металлическом бюро Грум-Гржимайло, с началом революции он активно включился в работу партии большевиков. С декабря 1917 года и по март 1918 года исполнял обязанности секретаря ревизионной комиссии Наркомата по военным делам. С началом интервенции стран Антанты добровольно ушел воевать на Северный фронт. Будучи начальником партизанского отряда, он с минимальными потерями провел ряд успешных разведывательных и диверсионных операций в тылу британского экспедиционного корпуса. Этим, а также обстоятельностью, творческим и неординарным подходом к постановке «разведывательного дела» молодой контрразведчик привлек к себе внимание старших начальников, и очередное назначение не заставило себя долго ждать. В сентябре 1918 года его выдвинули на новый участок работы – поручили руководить военно-осведомительским бюро. Спустя два месяца он уже возглавлял «активную часть» отдела военного контроля (ВК) всего Северного фронта, в задачу которого входило проведение в тылу противника разведки и осуществление диверсий.

С образованием в декабре 1918 года в частях Красной армии Особых отделов (ОО) ВЧК, взявших на себя функции ВК, оперативно-боевой опыт Артузова был востребован. В январе 1919 года он в качестве особоуполномоченного Особого отдела ВЧК получил назначение на Западный фронт. Там наиболее ярко раскрылись его незаурядные способности разведчика-контрразведчика и мастера нестандартных оперативных комбинаций.

Честное слово чекиста

В 1920 году обстановка на Западном фронте складывалась не в пользу Красной армии. Она вела тяжелейшие бои с белополяками на территории Белоруссии и Украины. В ее тылу действовала широко разветвленная нелегальная разведывательная сеть польских спецслужб «Польская организация войсковая» (ПОВ-подпольная военная организация, созданная в годы Первой мировой войны в целях борьбы за освобождение польских территорий из-под владычества Российской империи. – Примеч. авт.), направляемая 2‐м отделом Генштаба (военная разведка). Ее щупальца дотянулись до Москвы и Петрограда.

Оперативная информация о деятельности польской разведки поступила в Особый отдел ВЧК весной 1920 года после задержания и допросов нескольких агентов. Из их показаний следовало, что в Москве и Петрограде в течение последних месяцев успешно действовали две резидентуры. В столице ее возглавлял некий поручик Игнатий Добржинский, более известный среди агентов под псевдонимом Сверщ (Сверчок). Судя по той отрывочной информации, которой располагали контрразведчики, ему удалось создать серьезные разведывательные позиции среди сотрудников ряда советских государственных учреждений и наладить получение важной военно-политической информации.

В условиях войны с Польшей для Особого отдела ВЧК на тот период более ответственной задачи, чем найти и обезвредить вражеского резидента и его агентов, не существовало. На поимку неуловимого Сверчка были брошены значительные силы. Первыми на его след вышли особисты Западного фронта. В Орше в их поле зрения попала курьер московской резидентуры Мария Пиотух. Но Артузов не стал спешить с арестом, и за ней установили наружное наблюдение. Вскоре она вывела контрразведчиков на конспиративные квартиры польской разведки в Москве и ряд ее агентов. Теперь особистам оставалось только запастись терпением и ждать, когда в квартире-ловушке «затрещит Сверчок».

Наконец неуловимый резидент засветился в одном из адресов. Несколько суток засада терпеливо дожидалась его появления, а он будто почувствовал грозившую опасность и затаился. Всю ночь особисты провели в ожидании, а неуловимый Сверчок так и не «затрещал». Наступило утро. Под лучами яркого летнего солнца быстро рассеялся туман, а вместе с ним растаяла и надежда на то, что резидент появится в адресе.

За окнами конспиративной квартиры неспешно текла жизнь московского дворика. Изредка ее нарушал задорный крик: «Точу ножи, топоры и ножницы!» Уже который день как точильщик облюбовал проходную арку и, прячась в ее тени от жгучего солнца, лениво лузгал семечки. В очередной раз его зычный голос заставил хозяек вспомнить про ножи и ножницы. На этот раз он то ли забыл, то ли разомлев от жары, не упомянул про топоры.

Это был сигнал. Контрразведчики проверили оружие и подтолкнули в прихожую бледного словно мел хозяина конспиративной квартиры. Тот на негнущихся ногах доплелся до двери и в изнеможении прислонился к стене. Прошла минута, другая, и звенящую от напряжения тишину в прихожей нарушил условный стук. Хозяин квартиры непослушными руками повернул ключ и открыл дверь.

На пороге стоял он – резидент Сверчок. Настороженным взглядом Добржинский пробежался по коридору. Холод рукояти нагана придал ему уверенности. Он шагнул в прихожую. За спиной предательски лязгнул замок. Лампочка в конце коридора печально подмигнула и затем погасла.

В следующее мгновение полумрак рассекла бледная полоска света и упала на лицо хозяина. Оно напоминало маску. Мелкая дрожь губ хозяина сказала Добржинскому все. Отшвырнув предателя на дверь гостиной, он выхватил из кармана наган и ринулся вперед. Звон разбитого оконного стекла и треск досок – это было последнее, что услышали контрразведчики. След польского резидента, казалось бы, навсегда затерялся в огромной Москве.

Но далеко уйти ему не удалось. Сработали ловушки, поставленные на других явочных квартирах.

Ксендз Гриневский, оказавшись перед выбором: служить Господу на небесах либо чекистам на грешной земле, выбрал последних.

25 июня 1920 года на его квартире угодил в засаду другой агент польской резидентуры – служащий броневых частей Московского военного округа некий Гржимайло. Ему тоже, как и Добржинскому, удалось вырваться из засады. Во время погони и завязавшейся перестрелки он был убит неподалеку от Никитских ворот Кремля. При нем обнаружили любопытный документ, из которого следовало, что он являлся членом «Московского охотничьего общества». Чекистов заинтересовало больше другое: в записях Гржимайло в числе «охотников» числился и Добржинский. Новая ниточка в поиске, в конце концов, привела их к польскому резиденту. На этот раз ему не удалось убежать. Его взяли без единого выстрела.

Но праздновать успех Артузову с подчиненными так и не пришлось. Идейный противник советской власти и «военная косточка», свято чтивший кодекс офицерской чести, он категорически отказывался давать показания. Интенсивные допросы и угрозы смертью не дали результатов. Но в контрразведке, так же, как в разведке, главное, поединок умов. И в нем Артузов оказался более искусным, чем Добржинский. Он изменил тактику допросов. Теперь они походили скорее на спор двух идейных противников. Артузов настойчиво искал путь не только к уму, но и к сердцу польского резидента.

Добржинский пока молчал, а большинство его агентов все еще оставалось на свободе и продолжало действовать. Спустя много лет, 22 марта 1937 года Артузов так вспоминал о том поединке с Добржинским:

«…Дело Сосновского (эту фамилию Добржинский взял себе после перехода на службу в ОО ВЧК. – Примеч. авт.) было не маленькое дело ВЧК. За него я получил орден. Я знаю, что Дзержинский советовался с Лениным по этому делу…

В 1920 году во время войны я поймал Сосновского, который был главным резидентом польского штаба на советской территории. Во что бы то ни стало я должен был добиться его показаний и выдачи его большой сети польских офицеров и прочих шпионов.

При арестах эти молодые польские патриоты отстреливались и не сдавались живыми (так был убит один помощник Сосновского. Его мы выследили еще до поимки Сосновского).

Сосновский был первый, кого т. Карин при аресте неожиданно схватил за руку и не дал ему возможности стрелять. От показаний Сосновского зависела судьба военной польской разведки во время войны 1920 года.

И я добился показаний. Причем помогли не угрозы (они не действовали), а сила аргументов Ленинской партии.

Дзержинский разрешил обещать Сосновскому:

«…Не стрелять идейных пилсудчиков из его людей, а выпустить в Польшу под честное слово – не заниматься больше шпионажем против нас».

На этом условии Сосновский дал свои показания. Мы сыграли на его революционном романтизме и сняли польскую сеть. Обещание было приказано выполнить. Несколько польских офицеров было выпущено после политической обработки…»

Для них, революционных романтиков, к каковым, вне всякого сомнения, относились и Артузов с Дзержинским, «честное слово» имело свою и весьма высокую цену. Дав его Добржинскому, Артур Христианович рассчитывал этим не только нейтрализовать польскую разведывательную сеть, он смотрел гораздо дальше. В лице польского резидента Артузов увидел не только профессионала с незаурядными способностями, а и глубоко порядочного человека. Такой, став союзником советской власти, мог принести значительную пользу в решении не только тактических, а и стратегических задач. При достижении этой цели Артузов выбрал, пожалуй, единственно правильный путь. Противника, которого нельзя ни купить, ни запугать, можно сделать своим союзником лишь силой убеждения и личного обаяния.

Ради этого Артузов не жалел ни времени, ни сил. Дело сдвинулось с мертвой точки, когда он подключил к допросам-беседам с Добржинским видного деятеля ЦК компартии Польши Ю. Мархалевского. Авторитет бывшего узника царских тюрем и блестящие полемические способности Юлиана произвели сильное впечатление на Игнатия. Под воздействием бесед с Мархалевским он стал менять свои взгляды на то, что происходило в России и в Польше.

Позже Добржинский так вспоминал об этом:

«…Больше допросов не было, меня начали воспитывать, повезли в Кремль к Мархалевскому. В Кремль меня повез на машине один Артузов… Мархалевский произвел на меня сильное впечатление. Говорили о Польше, о Пилсудском. Я в тот момент считал его коммунистом без пяти минут. Мархалевский разъяснил мне, что это не так».

Беседы Артузова и Мархалевского с Добржинским продолжались и вскоре дали результат. Постепенно во взглядах польского резидента стали происходить изменения в оценке того, что раньше совершал он сам и его агенты. Настал момент истины: Артур Христианович посчитал, что пришло время для главной беседы. Опираясь на порядочность Игнатия и неприятие им тактики и методов действий польских диверсионных отрядов, жертвой которых в большинстве случаев становилось мирное население, он предложил:

«Под честное слово не подвергать репрессиям тех агентов, кто выполнял задания из идейных соображений, и отдать под суд только тех, кто сотрудничал за деньги, в ответ на его признательные показания».

Добржинский, считавший свою участь предрешенной, вряд ли ожидал такого поворота в деле. Сам далеко не новичок в разведке, имевший на личном счету десятки вербовок агентов, он находился в сомнениях, а когда «честное слово» Артузова подтвердил Дзержинский, что:

«После проведения следствия и установления полной картины деятельности резидентуры все агенты, являющиеся польскими гражданами, будут высланы за пределы РСФСР», – и тогда Добржинский заговорил.

Свое слово Дзержинский с Артузовым сдержали. Именно это предопределило отношение Игнатия к советской спецслужбе и его будущую судьбу. Из ее противника он стал союзником. Первое задание, которое ему предстояло выполнить, было связано с ликвидацией второй польской резидентуры, действовавшей в Петрограде. Ее резидент Виктор Стацкевич, работавший на центральной военной радиостанции и использовавший ее для связи со 2‐м отделом польского Генштаба, насколько знал Добржинский, тяготился сотрудничеством с «двуйкой» и сочувствовал большевикам. Перед чекистами открылась еще одна уникальная возможность взять под свой оперативный контроль и эту агентурную сеть.

По согласованию с Дзержинским Артузов вместе с Добржинским выехали в Петроград. Там Игнатий провел подготовительную беседу со Стацкевичем, в результате которой тот сам пришел в номер гостиницы, где остановился Артузов.

В разговоре с ним Стацкевич сообщил известные ему сведения о резидентуре и выразил согласие сотрудничать с ВЧК. Таким образом, к концу июля 1920 года польская разведывательная сеть в центральной части России перестала существовать, а в жизни и судьбе Игнатия Добржинского наступил новый и важный этап.

По ходатайству Артузова он был зачислен в состав опергруппы как сотрудник для особых поручений Особого отдела ВЧК. В целях конспирации и собственной безопасности Игнатий взял себе фамилию Сосновский и до конца жизни носил ее. В августе вместе со Стацкевичем и Артузовым он выехал на Западный фронт и приступил к выполнению очередного задания, на этот раз связанного с проникновением в нелегальные структуры «Польской организации войсковой» (ПОВ).

К тому времени обстановка на Западном фронте серьезно осложнилась. Правительство Пилсудского, опираясь на поддержку белогвардейцев и политических кругов Великобритании и Франции, предприняло попытку свергнуть власть большевиков. Против Красной армии были брошены все резервы. Ее тяжелое положение на фронте осложнялось активной разведывательно-повстанческой деятельностью ПОВ в тылу. В связи с чем Сосновский и Стацкевич вынуждены были приступить к выполнению задания немедленно. Они пошли по кратчайшему и весьма рискованному пути – искать себе помощников среди актива организации.

Опытный оперативник и тонкий психолог, Игнатий знал, как подобрать ключ к сердцу человека пусть даже противнику – к пленным членам ПОВ. Не только яркий дар убеждения, но и собственный пример стал весомым аргументом для ряда из них. После нескольких дней бесед на сторону чекистов перешли два, а затем еще три человека. Опираясь на них, Сосновский приступил к реализации оперативного замысла по проникновению в нелегальные структуры ПОВ.

Возможно, где-то удача, а скорее всего, профессиональный опыт и знание изнутри особенностей работы польской спецслужбы вывели «группу Сосновского» на одно из ключевых звеньев нелегальной сети ПОВ, так называемую боевку. По заданию польской разведки ее агенты-боевики готовили террористический акт против командующего Западным фронтом М. Тухачевского. Благодаря помощи Юны Пшепилинской, которую привлек к сотрудничеству Игнатий (впоследствии она стала его женой. – Примеч. авт.), особисты своевременно получили информацию о ходе подготовки покушения и сумели его предотвратить.

С помощью других помощников из числа членов ПОВ Сосновскому и Стацкевичу удалось выявить еще ряд польских агентов и диверсантов. В процессе последующей разъяснительной работы с ними, проводившейся Артузовым и Сосновским, некоторые из них «идейно разоружились» и перешли на сторону советской власти. Такой поворот в операции подтолкнул контрразведчиков к новому и неординарному ходу. По согласованию с руководством ВЧК Артузов с помощью Сосновского решил нанести еще один мощный, на этот раз пропагандистский удар не только по польской разведке, но и по армии.

В первых числах октября 1920 года над окопами польской армии несколько дней кружил старенький «Фарман». Из него на головы солдат и офицеров вместо бомб сыпались тысячи листовок. Это было «Открытое письмо к товарищам по работе в ПОВ – офицерам и солдатам польской армии, а также студентам – товарищам по университету от Игнатия Добржинского».

В нем он призывал:

«Еще минуту назад я находился на вашей стороне, вместе с вами я был обманут словами «Родина», «независимость», «свобода и счастье народа», лозунгами, содержание которых было и есть «капиталистические прибыли за счет трудящихся масс», «ложь», «темнота и нищета». Я имею право и обязанность немедленно после свободного и решительного перехода на сторону революционной борьбы сообщить вам и широким кругам, позорно обманутому и проданному собственной буржуазией нашему народу о своем поступке. Вместе со мной открыто и добровольно отказались от работы против революции все мои идейные сотрудники, присланные в Россию из Польши. Большинство из них уже крепко стоит вместе со мною в рядах Революции».

Сегодня обращение Игнатия Игнатьевича, возможно, кому-то покажется наивным, а у кого-то вызовет саркастическую улыбку. Но тогда, в бурные двадцатые, когда Европа бредила социалистическими идеями и сотрясалась от революций, его слова не были пустым звуком. Они оказались опаснее бомб и отозвались эхом грандиозного обвала польской разведывательной сети. Десятки агентов ПОВ добровольно отказались от проведения подрывной деятельности против советской власти. Ряд из них, Пшепилинская, Роллер, Гурский, Стецкевич и другие, перешли на службу в ВЧК.

Обращение Добржинского вызвало оглушительный скандал и жаркие дебаты в польском сейме. Отдельные депутаты обвиняли руководство 2‐го отдела Генштаба:

«…В измене польской центральной разведки в Москве…» и призывали: «…К ликвидации ПОВ как вредной для польского государства организации, члены которой предают Польшу».

Мало того что польская разведка осталась без своих «глаз» и «ушей», двух резидентур в Петрограде и Москве, она в результате операции Артузова – Добржинского теряла одного за другим агентов, действовавших в прифронтовой полосе. Ярость руководства 2‐го отдела Генштаба не знала предела. По всем каналам прошел приказ – при встрече с Добржинским-Сосновским «ликвидировать его немедленно и любыми средствами». С этой целью в Москву был направлен агент-боевик Борейко, но он был перехвачен в пути чекистами и арестован.

Угроза для Игнатия исходила не только от своих прошлых, но и новых коллег. Об этом он не знал и вряд ли догадывался. До поры до времени «честное слово» председателя ВЧК Дзержинского хранило его от необоснованных, надуманных подозрений. А они имелись и у весьма высокопоставленных чекистов, каковым являлся начальник Особого отдела Западного фронта Филипп Медведь.

В одном из докладов руководству ВЧК он делился своими подозрениями в отношении Сосновского. В частности, в ноябре 1920 года в личном письме Дзержинскому Медведь писал:

«…От товарищей, приезжающих из Москвы, узнаю, что непосредственным помощником товарища Артузова является Добржинский, что Витковский – начальник спецотделения. Я знаю, что тов. Артузов им безгранично верит, что хорошо для частных, личных отношений, но когда их посвящают во все тайны работы, когда они работают в самом сердце ОО ВЧК, то это может иметь самые плохие последствия для нас…»

«Сигнал» Медведя тогда остался без внимания, еще не наступили времена всеобщей шпиономании. До «Большого террора» оставалось еще целых пятнадцать лет. Революция продолжала свое победное шествие, завоевывая все новые территории и новых сторонников.

По возвращении с Западного фронта Игнатия Игнатьевича официально зачислили в штат Особого отдела ВЧК. На новой должности в полной мере раскрылся его талант непревзойденного агентуриста и мастера тонких оперативных комбинаций. Ему поручили работу на одном из самых сложных участках – борьба с белогвардейским подпольем, действовавшим в западных областях страны. И он блестяще с ней справился. За счет личных вербовок ценной агентуры ему удалось не только раскрыть подпольную сеть так называемого «Западного областного комитета», действовавшую в Гомеле, а и перевербовать одного из руководителей «комитета» – Оперпута. Впоследствии он и Сосновский сыграли важную роль в известной контрразведывательной операции, получившей кодовое название «Трест».

Эти и другие успехи Сосновского были по достоинству оценены руководством советской спецслужбы. Осенью 1921 года Артузов представил Дзержинскому рапорт, в котором ходатайствовал о награждении Игнатия Игнатьевича орденом Красного Знамени. Тот поддержал предложение. В конце 1921 года вышел приказ по РВС (Революционным Вооруженным силам. – Примеч. авт.) республики, и на груди Сосновского появилась эта награда. Спустя три года, в 1924 году, по решению Коллегии ОГПУ он был отмечен высшим профессиональным отличием – нагрудным знаком «Почетный работник ВЧК – ГПУ». Прошло еще два года, и «за беспощадную борьбу с контрреволюцией» ему вручили именное боевое оружие – маузер.

Также успешно складывалась и служебная карьера Игнатия Игнатьевича. В мае 1921 года его назначили на должность помощника начальника отделения вновь созданного специального Контрразведывательного отдела в составе Секретно-оперативного управления ГПУ, в задачу которого входила борьба со шпионажем. Через год он стал его начальником.

В 1929 году Сосновскому поручили возглавить контрразведку в полномочном представительстве Белорусского военного округа, а позже в Центрально-Черноземной области.

С 1934 года он продолжил работу на ответственных должностях в центральном аппарате в Москве, а потом в Саратове.

На всех этих участках Игнатия Игнатьевича отличали высокий профессионализм в работе и уважительное отношение к соратникам. О чем свидетельствовали его оперативно-служебные характеристики. В них отмечалось, что Сосновский:

«…Образцовый оперативник и серьезный руководитель… Прекрасно знает работу с агентурой, особенно по линии шпионажа… Политически развит и по личным качествам весьма способный… Хороший товарищ и примерный большевик…»

Шли годы. Старая гвардия революционеров постепенно уступала место молодым и не сомневающимся в слове Вождя аппаратчикам. Несогласных отправляли на «перековку» в СЛОН (Соловецкий лагерь особого назначения. – Примеч. авт.), «трудовой» лагерь на Соловки. Мрачная тень «Большого террора» поднималась над страной. Прежние заслуги уже ничего не стоили на весах новых советских вождей. Расчищая дорогу к «зияющим вершинам коммунизма» от несогласных и сомневающихся, они взялись за «косу» массовых репрессий. Всеобщий страх и подозрительность поселились в каждом доме и в каждой семье. Прошлое било по творцам революции. Она безжалостно пожирала своих «детей».

Активная работа Сосновского в далеком 1920 году против ПОВ «стараниями» руководства польской секции Коминтерна теперь обернулась против него самого. Репрессии, начавшиеся в их среде, они связывали с деятельностью Сосновского, «умело замаскировавшегося агента Пилсудского, пробравшегося в органы госбезопасности для исполнения разведзаданий», и «сигнализировали» об этом в партийные органы и НКВД.

По мере того как ширился круг арестованных поляков-коминтерновцев, тем все больше подобных «сигналов» поступало на Игнатия Игнатьевича к руководству НКВД. В то время и в той ситуации, что сложилась к концу 1936 года, когда в органах госбезопасности безжалостно «били своих, чтобы чужие боялись», судьба Сосновского была предрешена.

«Верный сталинский нарком» Николай Ежов «каленым железом выжигал измену» и в первую очередь среди чекистов. Его и усилиями услужливых подручных, как тифозные вши на теле больного, в стране множились различные «заговоры» так называемого «Троцкистско-зиновьевского террористического центра», «Московского центра», «Ленинградского центра», «Правотроцкистского блока» и др. «Польский» вполне укладывался в схему очередного «заговора», родившегося в воспаленном мозгу Ежова.

В декабре 1936 года заместитель начальника УНКВД по Саратовскому краю комиссар государственной безопасности Сосновский был арестован на рабочем месте. Следователи долго голову не ломали и предъявили ему стандартное обвинение в шпионаже в пользу польской разведки. Вслед за ним в тюремные камеры отправились другие видные соратники-чекисты: его супруга, ответственный сотрудник центрального аппарата Главного управления государственной безопасности Ю. Пшепилинская, начальник УНКВД по Саратовскому краю Р. Пилляр, бывший руководитель Контрразведывательного отдела ОГПУ Я. Ольский.

В течение трех месяцев следователь Фельдман «гуманными способами» пытался склонить Игнатия Игнатьевича к «признательным показаниям». Тот все отрицал, и тогда терпение наверху лопнуло. Сосновский вписывался как нельзя кстати в еще один «заговор» некогда «верного сталинского наркома» НКВД Г. Ягоды, арестованного 28 марта 1937 года по обвинению в участии в «Правотроцкистком блоке» и подготовке «террористического акта против тов. Сталина».

С того дня время «бесед» с Игнатием Игнатьевичем закончилось. За него всерьез взялись костоломы Ежова – следователи Минаев и Радин. Жестокие побои, после которых его на руках приносили в камеру, лишение сна и изматывающие, продолжавшиеся по нескольку суток непрерывные допросы, вскоре превратили некогда пышущего здоровьем красавца-мужчину в дряхлого старика.

Полтора месяца Сосновский стойко держался и отрицал нелепые обвинения о своем участии «в разветвленной, поразившей почти все советские военные и партийные учреждения «Польской организации войсковой». Но показания других арестованных, выбитые у них следователями-садистами, не оставляли ему выбора. Продолжать и дальше терпеть невыносимые муки уже было выше всяких человеческих сил. В мае 1937 года Сосновский «заговорил». Пытки отменили. Это была последняя «милость» палачей. 15 ноября 1937 года по решению Коллегии НКВД СССР Игнатий Сосновский был расстрелян.

Что он чувствовал в те последние мгновения своей земной жизни? Облегчение? Горечь? Сожаление? Или выжженную пустоту в душе? Об этом нам не суждено знать. Был ли ошибочным тот его шаг в далеком двадцатом году, когда он принял «честное слово» Дзержинского как пропуск в новую, тогда представлявшуюся очень многим будущую счастливую жизнь? Одно можно с уверенностью сказать: советская власть 1937 года совершенно не походила на ту, ради которой поручик польской армии отказался от родины, фамилии и своего прошлого. Сделал он это с надеждой на будущее, в котором, как ему казалось, «честное слово» будет иметь ту же цену, что и то, которое когда-то ему дал Дзержинский.

Спустя двадцать лет, в 1958 году честное имя Игнатия Сосновского было восстановлено. Его посмертно реабилитировали.

Но тогда, в 1922 году ни Сосновский, к этому времени ставший начальником 6‐го отделения КРО, ни Артузов, ни их соратники: заместитель начальника КРО Роман Пилляр (барон Ромуальд Людвиг Пиллар фон Пильхау. – Примеч. авт.), помощник начальника КРО Сергей Пузицкий, Андрей Федоров и другие в самом кошмарном сне не могли представить, что они станут жертвами системы, которую создали сами. Защищая молодую советскую власть, они смело вступили в тайную схватку с такими искушенными разведками, как британская и французская, имевшими за своей спиной столетний опыт подрывной деятельности, и матерым боевиком-террористом Борисом Савинковым, возглавлявшим за рубежом одну из самых мощных антисоветских организаций «Народный союз защиты Родины и свободы» (НСЗРиС). Она длилась не один год. В ходе нее они добились выдающихся результатов, которые нашли отражение в масштабных операциях, получивших кодовые названия «Синдикат-2», «Трест» и вошедших в золотой фонд отечественных спецслужб.

Операция «Синдикат‐2»

Ее началу предшествовал захват летом 1922 года на западной границе эмиссара «Народного союза защиты Родины и свободы» (штаб-квартира в Париже. – Примеч. авт.) Леонида Шешени. Его направил непримиримый враг советской власти Борис Савинков – бывший военный и морской министр во Временном правительстве Александра Керенского, видный деятель партии эсеров и один из основателей ее боевой организации. Он же бомбист Адольф Томашевич; поляк Кшесинский, бравший взаймы у ничего не подозревавших царских чиновников деньги на революцию; очаровательный француз Леон Роде, снимавший меблированные комнаты в Петербурге; английский инженер Джемс Галлей, представлявший в России интересы велосипедной фирмы; бельгийский подданный Рене Ток, подпоручик Дмитрий Субботин, и все это один и тот же человек – Борис Савинков. Для него революция и борьба за власть представлялись театром, в котором он, страстный игрок, видел себя только на ведущих ролях. Эту склонность Савинкова к вождизму и театральности отмечали и в царской охранке, в ее досье он проходил под кличкой Театральный.

Человек кипучей энергии и решительных действий, он, бежав от большевиков за границу, превратил НСЗРиС в самую опасную и сплоченную зарубежную антисоветскую организацию. Ее основной целью было свержение власти большевиков вооруженным путем. При поддержке британских, французских и польских спецслужб нелегальные структуры НСЗРиС вели активную разведывательную деятельность, а боевки совершали постоянные вооруженные вылазки в приграничные районы Белоруссии и Украины. Сам Савинков пользовался широкой поддержкой в правительственных кругах Польши, Франции, Великобритании и одно время был на «короткой ноге» с самим Уинстоном Черчиллем.

Впоследствии в своих воспоминаниях «Великие современники», стр. 100, Черчилль не без восхищения писал о Савинкове:

«Принимая во внимание все, что было сказано и сделано, и, учитывая все, даже неприятные моменты, мало кто так много делал, так много отдавал, так много страдал и так много жертвовал во имя русского народа».

Что касается ближайшего подручного Савинкова, бывшего сотника Шешени, то за ним тянулся кровавый след, оставленный на западных территориях Белоруссии. Оказавшись в руках чекистов, он, спасая свою жизнь, дал на допросах развернутые показания, раскрыл известную ему нелегальную сеть НСЗРиС в России и рассказал о связях с польской военной разведкой. По наводкам, полученным от Шешени, в сентябре 1922 года чекистам удалось конспиративно задержать еще двоих эмиссаров НСЗРиС Владимира Герасимова и Михаила Зекунова. У Герасимова руки были по локоть в крови, и потому над ним вскоре состоялся публичный судебный процесс. Зекунов в этом отношении оказался «чище», и будущий гений советской контрразведки и разведки Артузов решил использовать его в оперативной игре против Савинкова и НСЗРиС.

Тайная война – это прежде всего схватка умов, и в ней побеждает тот, кто более талантлив, дерзок, решителен и ищет нестандартные решения. Артур Христианович их нашел. В задуманной им многоходовой операции на первом ее этапе важная роль принадлежала, казалось бы, заклятым врагам советской власти Шешене и Зекунову. Как такое стало возможно?! Артузов прежде всего видел в них русских людей, патриотов, которые, рискуя собой, боролись за «свою Россию». На том и был построен его расчет. В результате кропотливой работы, как и в случае с Добржинским, чекисты нашли дорогу к сердцам и здравому смыслу Шешени и Зекунова. Здесь свою роль сыграли не столько угроза смерти и благополучие их родственников, проживавших в России, сколько плоды деятельности советской власти. Они оказались настолько зримы, что надо было быть слепым, чтобы не увидеть очевидного – страна стремительно поднималась из разрухи, а умами людей все больше овладевали социалистические идеи.

Первый ход в операции, по замыслу Артузова, предстояло сделать с помощью Зекунова, но здесь возникла проблема. Его и долгое молчание Шешени могло вызвать вполне законное подозрение у руководителей НСЗРиС, чтобы снять его, Артузов и его коллеги разработали убедительные легенды прикрытия. Так, Зекунову предлагалось при встрече с Савинковым или его представителями сообщить, что он был задержан милицией по подозрению в краже на железной дороге и после разбирательства отпущен. Для энергичного Шешени придумали более «героическое» объяснение: он «бежал» от преследования ГПУ, но, чтобы исключить его вызов в Париж в штаб-квартиру НСЗРиС, сотника по легенде тяжело «ранили».

В октябре 1922 года Зекунов по поручению легендированной подчиненными Артузова подпольной антисоветской «Либерально-демократической организации» (ЛД), ее костяк составляли кадровые сотрудники контрразведки, возвратился в Польшу. В Вильно он встретился с родственником Шешени, членом НСЗРиС Иваном Фомичевым. Выслушав доклад Зекунова о деятельности ЛД, Фомичев направил его в Варшаву к Дмитрию Философову, резиденту НСЗРиС в Польше. В беседе с ним Зекунов в подробностях сообщил о существовании крупной антисоветской контрреволюционной организации ЛД и передал письмо Шешени для Савинкова. В нем бывший сотник расписывал мощь ЛД и убеждал Савинкова взять на себя руководство организацией.

Во время пребывания Зекунова в Польше на него вышли представители польской разведки. И здесь оправдался прогноз Артузова, она «клюнула» на приманку из большевистской России. Зекунов не безвозмездно поделился с польскими разведчиками дезинформационными материалами военного характера. Они имели весьма правдоподобное содержание и, по замыслу Артузова, должны были сформировать у польского военного руководства представление о растущей мощи Красной армии.

Проходили дни, недели, а глава НСЗРиС так и не дал ответа на «письмо Шешени». И тогда в руководстве операции «Синдикат-2» решили активизировать ее. В Польшу под легендой бывшего царского офицера и члена центрального комитета ЛД отправился Андрей Мухин, на самом деле чекист Андрей Федоров. Он смертельно рисковал, что неизбежно в такой профессии, и риск оправдался. Здесь дала результаты кропотливая работа чекистов с Зекуновым. Он сохранил верность, и потому представитель НСЗРиС в Польше Фомичев не заподозрил в Мухине чекиста, чего нельзя было сказать о более опытном Философове. Он взял паузу, направил в Париж письмо Савинкову, в котором предлагал послать Фомичева с проверкой ЛД, и одновременно организовал слежку за Федоровым. Андрей выдержал все проверки, и только тогда Савинков дал согласие на инспекционную поездку Фомичева в Советскую Россию.

В апреле 1923 года по «нелегальному каналу ЛД», подготовленному подчиненными Артузова, он прибыл в Москву и провел переговоры с ее руководителями, роль которых успешно сыграли сотрудники и агенты советской контрразведки. После этого если у Фомичева и имелись сомнения в существовании крупной антисоветской организации, то они отпали. ЛД функционировала как швейцарские часы, машины точно ко времени прибывали к подъезду, конспиративные квартиры, где ему приходилось проживать, имели надежное прикрытие, а охрана не допустила ни одного эксцесса с милицией.

Информация о наличии в России разветвленной антисоветской подпольной организации, в состав которой входили военные и государственные чины, поступившая от Фомичева в Париж к Савинкову, поиздержавшемуся в финансах, стала весьма кстати, также, как и для его покровителей из французской разведки. Однако он, стреляный воробей, не спешил принимать предложение ЛД взять на себя руководство организацией и вызвал Федорова в Париж.

В июне 1923 года состоялась его встреча с Савинковым. На ней также присутствовали правая рука Савинкова, полковник Сергей Павловский и неугомонный ниспровергатель власти большевиков агент британских спецслужб Сидней Рейли. Федоров рассказал им о возможностях ЛД, в свою очередь Савинков посвятил его в некоторые планы борьбы НСЗРиС против большевиков. Но он не был бы Савинковым, если бы не поручил Павловскому проверку Федорова. Он ее успешно прошел, что способствовало дальнейшему успеху операции «Синдикат-2».

Позже вклад в нее Федорова был высоко оценен. В рапорте главе ГПУ Дзержинскому заместитель начальника КРО Пилляр ходатайствовал:

«…Тов. Федоров вел главную роль в разработке дела Савинкова. На работе проявил небывалую выдержку и инициативу. Посылался по нашим заданиям нелегально через Польшу в Париж к Б. Савинкову. Неоднократно подвергался риску, проявляя в опасные моменты смелость, находчивость и стойкость. Ходатайствую о награждении тов. Федорова орденом Красного Знамени».

Спустя 15 лет советские вожди ответили Андрею Федорову черной неблагодарностью. В 1937 году по ложному обвинению в троцкистской деятельности он был арестован и приговорен к расстрелу. Такая же участь постигла Пузицкого, Пилляра и ряд других участников операции «Синдикат-2».

Во время пребывания в Париже Федоров успешно прошел все испытания и не поддался на провокации Павловского, что окончательно рассеяло сомнения Савинкова в том, что ЛД – это мираж, которым советская спецслужба пытается завлечь его в западню. Дав устное согласие возглавить ЛД, он, однако, не спешил отправляться в Россию и взял паузу, чтобы провести дополнительную проверку, и поручил ее своему верному цепному псу Павловскому.

В августе 1923 года тот приехал в Польшу, провел рекогносцировку границы и, минуя канал ЛД, 17 августа, убив в перестрелке советского пограничника, прорвался на территорию СССР. Прежде чем отправиться в Москву на встречу с Шешеней и руководством ЛД, он вышел на боевку НСЗРиС в Белоруссии и, чтобы «развеять парижскую тоску», организовал несколько налетов на банки и поезда. «Тряхнув стариной», Павловский выехал в Москву и 18 сентября на конспиративной квартире КРО во время встречи с Шешеней был арестован и доставлен во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Поставленный перед выбором: жизнь или смерть, он согласился на сотрудничество, но попытался схитрить. В письме, написанном для Савинкова, Павловский поставил условный знак, опустил точку в конце одного из предложений. Уловка не сработала, Артузов разгадал ее, и Павловский вынужден был писать текст под диктовку чекистов.

С этим письмом от имени Московского комитета НСЗРиС на встречу с Савинковым под легендой курьера отправился другой сотрудник КРО Григорий Сыроежкин. Одновременно с ним по другому каналу в Париж выехали Федоров и Шешеня. Со стороны Артузова это был рискованный ход, но он оправдал себя. Шешеня не выдал Федорова ни спецслужбам Польши, ни контрразведке Савинкова.

Они благополучно добрались до Парижа, и в апреле 1924 года состоялась их встреча с Савинковым. Но даже послание-доклад Павловского окончательно не рассеяли его сомнений в целесообразности возвращения в Россию и организации вооруженного выступления. Он настаивал на активизации ЛД террористической и диверсионной деятельности собственными силами. Федоров старался как мог убедить Савинкова в нецелесообразности их проведения, настаивал на необходимости консолидации всех антисоветских сил, чтобы в нужный момент поднять восстание. По заверениям Федорова, до начала «выступления осталось совсем немного, а при руководстве таким признанным и авторитетным вождем, каким является он (Савинков. – Примеч. авт.), оно обречено на успех». Его аргументы выглядели убедительными, и Савинков решился на поездку в Россию, но с двумя условиями: возвращением в Париж своего «верного» помощника Павловского и получением согласия на нее членов ЦК НСЗРиС.

Операция «Синдикат-2» опять оказалась под угрозой срыва. Надежность Павловского вызывала серьезные сомнения у Артузова, и тогда он разыграл беспроигрышную в психологическом плане оперативную комбинацию. Она позволяла оставить Павловского в игре и одновременно исключала его прибытие в Париж. Он исходил из психологии Савинкова, человека рискового, авантюрного и хорошо знающего натуру Павловского. В этой многоходовой комбинации главная роль отводилась ничего не подозревавшему Фомичеву.

В мае 1924 года он с очередным инспекторским визитом прибыл в Москву. Во время встречи с Павловским тот, выполняя задание чекистов, «поделился» с ним планом налета на банк в Ростове-на-Дону с целью пополнения казны ЛД. Фомичев поддержал его, громкая акция могла бы поднять акции Савинкова и НСЗРиС в глазах хозяев – французских и британских спецслужб и обеспечить дополнительное финансирование. После встречи с Фомичевым Павловский «выехал» на место проведения операции.

10 июля 1924 года «налет группы на банк состоялся и едва не стоил жизни Павловскому». Фомичев узнал об этом, находясь на заседании ЛД. Оно подходило к концу, когда поступила срочная телеграмма от Павловского. Несмотря на содержавшиеся в ней условности, присутствующим стало ясно – налет на банк провалился, а сам он ранен. Фомичев немедленно выехал в Ростов-на-Дону, но не застал там «налетчика». Встретил его «начальник партизанских отрядов ЛД Султан-Гирей», роль которого безупречно сыграл еще один чекист. Не пожалев красок, он рассказал Фомичеву об «акции», обстоятельствах «ранения» Павловского и о том, что он отправлен в Москву.

Фомичев вынужден был срочно возвращаться в столицу, где его ждал на конспиративной квартире сам «герой». Несмотря на «ранение», Павловский держался молодцом, сохранил боевой настрой и верил в возможности ЛД «осуществить давнюю их мечту» – поднять восстание в России. Закончилась беседа тем, что Павловский передал Фомичеву «личное письмо» для Савинкова и выразил надежду на скорую встречу с ним в России.

С этим «посланием» Артузова Фомичев и Федоров по «нелегальному каналу ЛД», контролируемому чекистами, покинули Россию. В конце июня 1924 года они добрались до Парижа и там встретились с Савинковым. Он, выслушав их доклады и прочитав письмо, в нем Павловский, не жалея слов, расписывал возможности ЛД, сетовал на отсутствие «твердой руки», наконец, принял решение возвратиться в Россию и возглавить повстанческую деятельность.

На это решение Савинкова повлияло и то, что западные спецслужбы, финансировавшие деятельность НСЗРиС, резко сократили расходы. Его встреча с вождем итальянских фашистов Бенито Муссолини не оправдала надежд, тот ограничился вручением ему своей книги с дарственной надписью. Для деятельной натуры Савинкова дальнейшее прозябание на вторых ролях становилось невыносимо.

«Живу в водосточной трубе и питаюсь мокрицами», – писал он в письмах своим соратникам. Такое положение для Савинкова, человека неуемной энергии, становилось все более невыносимым, и тогда он решил сорвать банк: отправился в Россию, чтобы поднять восстание против «диктатуры большевиков».

15 августа 1924 года с документами на гражданина Степанова Савинков вместе с Федоровым, Фомичевым и помощниками Любовью и ее мужем Александром Дикгоф-Деренталь нелегально перешел польско-советскую границу. На следующий день в Минске на конспиративной квартире ГПУ они были арестованы. Свое поражение Савинков встретил мужественно и с достоинством. Он заявил:

«Уважаю силу и ум ГПУ».

На том карьера ниспровергателя самодержавия, бывшего товарища военного министра в правительстве Керенского, бывшего военного генерал-губернатора Петрограда и организатора антисоветских заговоров, подошла к концу.

Оказавшись во внутренней тюрьме на Лубянке, Савинков в отличие от соратников не стал вымаливать себе прощения. Проиграв как политик и последовательный борец с самодержавной и большевистской тиранией свою самую долгую и рискованную «игру», он не стал изворачиваться и признал поражение.

27 августа 1924 года на судебном заседании, носившем открытый характер, Савинков полностью признал свою вину. Его последнее слово по своему содержанию не похоже на выступление подсудимого, скорее оно может быть названо завещанием всем тем, у кого нет и не может быть другой Родины, кроме России!

В частности, он сказал:

«…Я полностью и безоговорочно признаю только Советскую власть и никакую другую. Каждому русскому, кто любит свою страну, я, прошедший весь путь этой кровавой, тяжелой борьбы против вас, я, отрицавший вас как никто другой, я говорю ему: если ты русский, если ты любишь свой народ, ты поклонишься в пояс рабоче-крестьянской власти и безоговорочно признаешь ее».

Нет оснований не верить в искренность этих слов Савинкова. Русский патриот и борец против любой диктатуры, не раз смотревший смерти в глаза, он в такие минуты вряд ли стал бы кривить душой. Савинков, без сомнения, любил Россию не меньше, чем его противники Ленин, Дзержинский, Артузов, Федоров, но ее будущее видел не в красных тонах.

29 августа 1924 года Военная коллегия Верховного суда СССР вынесла ему смертный приговор, замененный ЦИК на 10 лет лишения свободы. Но что это означало для человека неуемной энергии, постоянного действия и великих целей, к каким всегда стремился Савинков? Для него подобное наказание было хуже самой смерти. 7 мая 1925 года он покончил с собой.

О Савинкове много написано, снято фильмов, но, пожалуй, ничто так не отражает трагедию этого неординарного и яркого человека, непримиримого борца с самодержавием и тиранией, искренне любившего Россию, но в силу политических разногласий оказавшегося по другую сторону баррикад с большевиками, как его обращение к председателю ОГПУ Дзержинскому. В нем он писал:

«…Когда меня арестовали, я был уверен, что может быть только два исхода. Первый, почти несомненный, – меня поставят к стенке, второй – мне поверят и, поверив, дадут работу. Третий исход, то есть тюремное заключение, казался мне исключенным: преступления, которые я совершил, не могут караться тюрьмой, «исправлять» же меня не нужно— меня исправила жизнь… Я обращаюсь к Вам, гражданин Дзержинский. Если Вы верите мне, освободите меня и дайте работу, все равно какую, пусть самую подчиненную. Может быть, и я пригожусь: ведь когда-то я был подпольщиком и боролся за революцию. Если же Вы мне не верите, то скажите мне это, прошу Вас, ясно и прямо, чтобы я в точности знал свое положение».

Ответа Савинков не получил. Он так и не понял, что его время, время революционной романтики, безвозвратно ушло.

В ноябре 1924 года в докладе Дзержинскому по итогам работы в рамках дела «Синдикат-2» Артузов отмечал:

«…Нам удалось поставить свою работу так, что в настоящее время главные штабы иностранных государств снабжаются на 95 % материалом, который разрабатывается КРО ОГПУ совместно с военным ведомством, по указанию Наркомвоена и НКИД. Таким образом, иностранные штабы имеют о Красной армии, ее численности те сведения, которые желательны нам».

За время проведения операции «Синдикат-2» были выявлены и ликвидированы подпольные ячейки НСЗРиС в Смоленской, Брянской, Витебской, Гомельской губерниях, на территории Петроградского военного округа, а также 23 резидентуры в Москве, Самаре, Саратове, Туле, Киеве, Харькове, Одессе и других городах.

Операция «Трест»

Следующий не менее мощный удар советская контрразведка совместно с разведкой (Иностранным отделом, ИНО) нанесли блоку монархических организаций Высшему монархическому союзу (ВМС) и Российскому общевойсковому союзу (РОВС). Во главе ВМС стоял потомственный дворянин, монархист до мозга костей Николай Марков. В РОВС входили высшие и средние чины бывшей императорской армии, руководил им человек с железной волей, твердыми политическими убеждениями и хорошими организаторскими способностями генерал Александр Кутепов. При поддержке правительств и спецслужб Франции, Великобритании и Польши обе организации вели активную разведывательную, повстанческую и террористическую деятельность, направленную на свержение советской власти в России.

В целях ее нейтрализации и введения в заблуждение иностранных спецслужб Дзержинский и Артузов приняли решение: подставить лидерам ВМС и РОВС идейно близкую им легендированную антисоветскую организацию Монархическое объединение Центральной России (МОЦР). Ведущая роль в операции, получившей кодовое название «Трест», принадлежала ответственному работнику Наркомата внешней торговли РСФСР Александру Якушеву, ранее блестяще выполнявшему другие задания контрразведчиков. По своему содержанию и характеру действий ее основных участников она была близка к «Синдикату-2». Сценарий «Треста» был настолько мастерски прописан Артузовым, что спецслужбы Великобритании, Франции, Польши и других стран не могли избежать искушения подорвать советскую власть изнутри и снова поймались на все ту же удочку.

Операция была начата в ноябре 1921 года. Первый сигнал о существовании в России крупной подпольной антисоветской организации Якушев дал во время встречи в городе Ревеле (Таллин. – Примеч. авт.) с членом ВМС, бывшим корнетом лейб-гвардии Конного полка Юрием Артамоновым. Тот живо отреагировал на это сообщение и затем доложил своим вождям. Они не оставили без внимания его информацию, а когда узнали, что в руководство МОЦР входят в прошлом генерал императорской армии, а ныне преподаватель военной академии Красной армии (позже им. М. Фрунзе. – Примеч. авт.) Андрей Зайончковский, генерал-квартирмейстер императорского Генштаба, а ныне помощник главного начальника Всевобуча Красной армии Николай Потапов, а также сослуживец Кутепова по лейб-гвардии Преображенскому полку полковник Дмитрий Зуев, то отпали последние сомнения в ее существовании. Особый вес организации в глазах Кутепова и придавало то, что бывшие однополчане действительно занимали важные посты в Красной армии.

С 1922 года между МОЦР, ВМС и РОВС начались активные контакты. По поручению Кутепова Артамонов выехал в Варшаву, чтобы быть ближе к центру событий и координировать совместную деятельность. Через него уже к концу года Якушев вышел на прямые контакты с великим князем Николаем Николаевичем, председателем ВМС Марковым, генералами Кутеповым, Врангелем и Миллером. Вслед за ним МОЦР, а точнее, советская спецслужба проникла в большинство антисоветских организаций, действовавших в Европе, и поставила под свой контроль деятельность в России разведок Финляндии, Польши, Латвии, Франции и Великобритании. Якушев и Потапов, «выполнявший обязанности начальника военного штаба МОЦР», Зуев и их соратники, роль которых играли сотрудники КРО, регулярно снабжали спецслужбы этих стран выгодной для советского руководства в политическом и военном плане стратегической дезинформацией, разработанной на Лубянке и в Генштабе Красной армии. Эти их «заслуги» были высоко оценены руководством РОВС, ВМС и западными спецслужбами, за вклад в «борьбу с большевизмом» Якушев, Потапов и ряд других участников операции «Трест» удостоились высоких наград.

В течение почти шести лет чекистам удалось сдерживать террористическую и диверсионную деятельность боевых групп ВМС и РОВС, а их вожди Марков, Врангель, Кутепов и Миллер находились в плену иллюзий, порожденных докладами руководителей МОЦР о мощи организации и ее способности взорвать Россию изнутри.

Еще одним важным итогом операции «Трест» стал захват британского «суперагента», а скорее, международного авантюриста и искателя приключений Сиднея Рейли (Зигмунда Розенблюма. – Примеч. авт.). По нему в Советской России после провала «Заговора послов» «плакал» смертный приговор, вынесенный заочно Ревтрибуналом РСФСР.

Несостоявшийся король шпионов

В 1925 году, после прихода к власти правительства консерваторов, занявшего негативную позицию по отношению к Советской России, в условиях нарастающей активности Коминтерна в Западной Европе и в самой Великобритании Рейли снова оказался востребованным. После неудач с антисоветскими заговорами он с присущей ему энергией с головой окунулся в мутные воды бизнеса, но «золотой рыбки» так и не поймал. Торговля чешским радием и «чудодейственным» препаратом «гумагсоланом» не принесли ему желанного морального удовлетворения и материального благополучия. Поэтому, услышав призывный звук «шпионской трубы», Рейли решил вернуться в строй и «тряхнуть стариной».

В апреле 1925 года по каналу РОВС он направил письмо в адрес руководителей МОЦР. В нем предлагал свои услуги и план действий. На первом этапе предполагалось проведение силами организации крупного теракта, который, как полагал Рейли:

«…Произвел бы потрясающее впечатление и всколыхнул бы по всему миру надежду на близкое падение большевиков, а вместе с тем деятельный интерес к русским делам».

Руководство ОГПУ «приняло» его предложение и поручило КРО разработать операцию по заманиванию на территорию СССР и последующему аресту уже порядком поднадоевшего ниспровергателя советской власти. Ответ МОЦР не заставил себя ждать: там «приняли» план Рейли и, обращаясь к его богатому опыту, предложили использовать в этих целях возможности организации. Тут же к этому приглашению подключился его старый приятель и подельник по «заговору послов», резидент британской разведки в Финляндии капитан Э. Бойс, курировавший по своей линии деятельность МОЦР.

В январе 1925 года он отправил в Нью-Йорк письмо Рейли, в котором предлагал ему встречу в Париже для обсуждения «предстоящего предприятия в России». Тот, не раздумывая, бросил свой чахнущий бизнес и отправился во Францию, где встретился с Бойсом и генералом Кутеповым. Последний, после ареста и суда над Савинковым, стал весьма настороженно относиться к любой нелегальной деятельности в России, в том числе и МОЦР. Он пытался предостеречь Рейли от поспешных шагов и предлагал еще раз проверить надежность нелегальных каналов организации.

Руководители операции «Трест», не желая упустить инициативу, поспешили рассеять его сомнения в могуществе МОЦР и в подтверждение своей дееспособности нелегально переправили из России в Финляндию Бориса Бунакова, брата агента Бойса – Николая Бунакова. Вслед за ним с очередным курьером МОЦР границу пересекла и его раритетная скрипка. После таких убедительных доказательств Рейли, отбросив последние сомнения, покинул Францию и 21 сентября 1925 года прибыл в Хельсинки. Не мешкая, в сопровождении Н. Бунакова и доверенного лица Кутепова М. Захарченко-Шульц, не подозревавшей, что она уже давно втемную используется ОГПУ, выехал в Выборг для встречи с Якушевым.

Импозантный вид и уверенный тон руководителя МОЦР произвели впечатление на Рейли, а рассказ о кадровом составе и возможностях организации разожгли в нем шпионский азарт. В дальнейшем разговоре Якушев, умело играя на чрезмерном честолюбии и завышенной самооценке британского шпиона, сумел убедить его совершить кратковременную инспекционную поездку в Россию и пообещал, что 30 сентября, к отходу парохода на Штеттин, он успеет вернуться в Хельсинки. Непомерные амбиции и авантюризм Рейли заставили его пренебречь опасностью, и в ночь с 25 на 26 сентября он вместе с Якушевым через «окно» на финляндской границе перешел в СССР.

Перед тем как покинуть Финляндию, британский «супершпион» оставил письмо для жены Пепиты, в котором самоуверенно писал:

«…Если в России меня вдруг арестуют, то мне, скорее всего, предъявят какое-нибудь незначительное обвинение и скоро отпустят, поскольку мои новые друзья обладают достаточной властью».

И он не ошибся: «друзья» действительно обладали достаточной властью, возможностями и умом. В течение всей поездки до Москвы и потом, во время встречи с руководством МОЦР, у такого «тертого шпионского калача», как Рейли, не шевельнулось даже тени подозрений, что его – аса разведки – все это время банально водили за нос. Он был в восхищении от увиденного и услышанного, контрразведчики, умело играя на его чувствах, склонили направить из «сердца большевизма» – Москвы открытку Бойсу. Рейли так и поступил, лишний раз подтверждая возможности МОЦР, и тем самым снял возможные подозрения, что оно является порождением ОГПУ.

Теперь, когда «шпионская миссия» Рейли подошла к концу, по дороге на вокзал его негласно арестовали. На этом операция не закончилась, в ней наступил последний и драматический акт, мастерски разыгранный контрразведчиками. В ночь на 28 сентября Н. Бунаков и М. Захарченко-Шульц залегли у «окна» на финской границе, неподалеку от деревушки Аллекул и с нетерпением ждали возвращения Рейли.

Подошло назначенное время – и тут внезапно предрассветную тишину на советской стороне взорвали выстрелы. Ожесточенная перестрелка длилась несколько минут, и когда закончилась, то перед окулярами бинокля Бунакова проплыли носилки с тремя телами. Позже советский представитель передал финской стороне материалы расследования происшествия, произошедшего на границе 28 сентября 1925 года. В числе «убитых» нарушителей оказался Рейли.

«Похоронив» Рейли таким образом, в руководстве КРО рассчитывали тем самым продлить жизнь ЛД и продолжить оперативную игру с иностранными спецслужбами. Сам он, оказавшись во внутренней тюрьме на Лубянке в качестве узника № 73, долго не упорствовал и начал давать развернутые показания о подрывной деятельности против СССР британской и финской разведок. Как и его предшественник Савинков, Рейли обратился с письмом к председателю ОГПУ Дзержинскому и, выторговывая себе жизнь, предложил свои услуги. Но они не были приняты. 5 ноября 1925 года в отношении Рейли был приведен в исполнение заочный приговор, вынесенный еще в декабре 1918 года.

«Гибель» Рейли при переходе границы на глазах свидетелей, хоть и умело разыгранная сотрудниками КРО, тем не менее поколебала веру вождей РОВС и ВМС во всесилие МОЦР. И тогда Артузов с подчиненными сделали еще один серьезный ход в игре, имевший впоследствии исключительно важный пропагандистский результат.

Ранее к руководителям МОЦР обращался видный деятель белой эмиграции В. Шульгин – тот самый, который принимал отречение у императора Николая II. Он высказывал просьбу об организации ему нелегальной поездки в Россию для поиска сына, пропавшего во время Гражданской войны. И в КРО ее организовали.

23 декабря 1925 года по «каналу МОЦР» Шульгин въехал в Россию. В поисках сына он побывал в Ленинграде, Москве и Киеве. Все это время рядом с ним постоянно находились сотрудники КРО или их агенты, но они не закрывали ему глаза и не затыкали рот. Шульгин, при всей своей ненависти к большевикам, сумел разглядеть то, что не хотели видеть многие из его единомышленников.

В 1919 году ему пришлось бежать из истерзанной войной и разваливавшейся на части, некогда могущественной империи. Спустя всего шесть лет он снова увидел отблески ее будущего величия. Среди ужасающей разрухи и бедности, смотревших на него со всех углов, Шульгин узрел то, что не могли видеть сотни тысяч русских, выброшенных революцией на задворки империи. Перед ним была новая Россия, поднимавшаяся из мглы невежества и разрухи дерзкими порывами к знаниям и гигантскими стройками.

Как истинно русский человек, Шульгин почувствовал сердцем ту могучую народную энергию, что пробудила революция в людях. Страна на глазах сосредотачивалась для фантастического рывка в будущее. Впоследствии он так вспоминал об этом:

«…Я думал, что я еду в умирающую страну, а я вижу пробуждение мощного народа… Я был глубоко потрясен всем тем, что увидел на первых порах, и той громадной разницей, которая произошла в культурном отношении».

Вынесенные Шульгиным из поездки по России впечатления, которыми он делился со своими собеседниками, а затем выступления в эмигрантской прессе, а также изданная на их основе книга «Три столицы» у одних подорвали веру в возможность свержения советской власти, а у других вызвали чувство вины и еще больше усилили ностальгию по Родине. В этом, пожалуй, и состоял главный итог операций «Трест» и «Синдикат-2». Во многом благодаря им на время удалось приостановить масштабную братоубийственную войну и дезинформировать иностранные спецслужбы о состоянии Красной армии и обстановке в стране.

Другим и не менее важным результатом работы советских спецслужб стало укрепление ее оперативных позиций на таком важном и новом направлении в ее деятельности, как разведка. Перед ней открылись широчайшие возможности для проведения вербовок в высших сферах белой эмиграции. Генералы Скоблин, Монкевиц, Дьяков, Штейфон, Ветренко, адмирал Крылов и другие добровольно и бескорыстно, из патриотических побуждений в течение многих лет выполняли ответственные разведывательные задания.

Удары, которые понесли антисоветские организации за границей, в первую очередь РОВС в ходе операций «Синдикат-2» и «Трест», вызвали приступы бешеной злобы у его руководителей. Они вылились в налеты банд с территорий Польши и Румынии на западные территории Советского Союза. Ряд террористических актов боевикам РОВС удалось совершить в центре страны. В Ленинграде они сумели проникнуть в партийный клуб и бюро пропусков управления ОГПУ, заложить бомбы и привести их в действие. В результате взрывов погибли десятки человек. Аналогичные террористические вылазки были осуществлены в отношении советских учреждений и их представителей в Варшаве и Париже.

Все это вынудило партийное руководство СССР принять решение о нейтрализации главных организаторов этих акций. Выполнение данной задачи было возложено на ОГПУ. После смерти Савинкова и Рейли главной его целью стал глава РОВС А. Кутепов. Несмотря на серьезные потери, понесенные союзом в ходе операции «Трест», генерал с маниакальным упорством продолжал верить в то, что внутри России еще остались силы, опираясь на которые ему удастся свергнуть власть большевиков. В этом заблуждении его не могли разубедить даже такие авторитетные лидеры Белого движения, как П. Врангель и А. Деникин.

В ноябре 1929 года в одной из бесед с Деникиным, когда тот пытался убедить Кутепова в невозможности существования в СССР мощной антисоветской организации, с помощью которой можно было бы свергнуть власть большевиков, он заявил:

«Великие движения распространяются по всей России. Никогда еще прежде так много людей «оттуда» не приходили ко мне с просьбой о сотрудничестве с их подпольными организациями».

Эту иллюзию у главы РОВС искусственно поддерживали агенты ОГПУ, которых хватало в его ближайшем окружении. До последнего своего дня он не подозревал о том, что правая рука и бывший начальник штаба во время Гражданской войны генерал Штейфон уже давно сотрудничал с советской разведкой. Несколько «успешных» нелегальных поездок Штейфона в СССР, из которых он привез «обнадеживающую» информацию о зыбкости режима большевиков, укрепили решимость Кутепова в возможности осуществления государственного переворота. Но генералу в отличие от Савинкова и Рейли хватило ума не совать голову в петлю, подготовленную ОГПУ. Он отклонял все предложения Штейфона о поездке в СССР, и тогда в ИНО была разработана операция по его похищению.

Общее руководство осуществлял признанный мастер оперативных комбинаций Артузов. К участию в ней были привлечены силы нелегальной резидентуры во Франции и т. н. «группы Яши». Она была создана в 1926 году. Это было одно из самых закрытых подразделений – Разведывательный центр, впоследствии Особая группа при председателе ОГП – наркоме НКВД СССР, более известная среди сотрудников органов государственной безопасности как «группа Яши». Ее основное назначение состояло в осуществлении в глубоком тылу противника диверсий на крупных транспортных узлах и в морских портах, а также проведении акций по устранению лидеров зарубежных антисоветских организаций и предателей.

Ключевая роль в операции отводилась агентуре, именно ей предстояло усыпить бдительность Кутепова и заманить его в ловушку. Для непосредственного руководства операцией в январе 1930 года в Париж прибыл сотрудник центрального аппарата ИНО С. Пузицкий, проявивший себя в предыдущих операциях «Синдикат-2» и «Трест».

Чтобы не вызывать подозрений у Кутепова и отсечь охрану, замыслом операции предусматривалось доведение до него через агентуру информации о приезде из России курьеров подпольной антисоветской организации. Их роль предстояло исполнить резиденту ОГПУ в Париже Н. Кузьмину и агенту-нелегалу А. Фихнеру. Прикрытие встречи должны были обеспечивать боевики из «группы Яши». В качестве подстраховки, на случай сопротивления Кутепова, один из них должен был сыграть роль полицейского. И когда, наконец, все было готово, Штейфон сообщил генералу о приезде в Париж двух курьеров. Тот без колебаний согласился на встречу с ними. Чтобы уйти из-под наблюдения агентов ОГПУ, о которых только и говорили в РОВС, она была назначена в такси.

26 января 1930 года Кутепов, соблюдая требования конспирации, никого не поставив в известность, вышел в город и отправился на явку с «курьерами». Такси находилось на обусловленном месте, и когда генерал стал в него садиться, то заподозрил неладное, но было уже поздно, «полицейский» запихнул его внутрь. После короткой борьбы Кутепову ткнули в нос пропитанный усыпляющим средством платок, и все было кончено. В то время как соратники Кутепова с французской полицией пытались отыскать его следы, три машины, в одной из которых находился генерал, неслись на север, в порт Гавр. Там ждал советский пароход, чтобы взять на борт «груз» и доставить на Лубянку. Но живым Кутепова не довезли: в дороге у него отказало сердце.

Окончательно добила РОВС как антисоветскую силу очередная операция советской спецслужбы, также связанная с похищением следующего его главы – генерала Е. Миллера. Ее замыслом предусматривался вывоз генерала в СССР, в последующем, в случае склонения к сотрудничеству, планировалось использовать его в мероприятиях по компрометации деятельности РОВС. Выполнение этой задачи нарком Н. Ежов возложил лично на начальника ИНО А. Слуцкого. В декабре 1936 года тот выехал в Париж, чтобы на месте оценить обстановку и спланировать оперативно-боевые мероприятия.

Обстановка вокруг РОВС и его деятелей на тот момент была непростой. Предыдущее похищение генерала Кутепова заставило белогвардейскую контрразведку быть начеку и наделало много шума на Западе. И хотя французской полиции в тот раз не удалось поймать Москву «за руку», тем не менее на сей счет у нее сохранились серьезные подозрения. Поэтому, чтобы избежать нежелательных политических последствий, Слуцкий решил в качестве дымовой завесы использовать в операции так называемый «немецкий фактор».

С 1935 года объединенные ненавистью к общему врагу – Советскому Союзу гитлеровские спецслужбы и ряд деятелей РОВС активизировали свои контакты. Сближение с немцами не всем пришлось по нраву в ближайшем окружении Миллера и раздражало французскую контрразведку. Слуцкий решил сыграть на этом и поручил резиденту в Нидерландах В. Кривицкому подобрать двух надежных агентов, способных безукоризненно исполнить роль немецких офицеров. Их дальнейший вывод на Миллера планировалось осуществить через давнего агента генерала Н. Скоблина, связи которого в штабе вермахта тому были хорошо известны.

К середине сентября все подготовительные мероприятия были завершены. Последнее слово оставалось за Миллером. И здесь расчет Слуцкого полностью оправдался: генерал, в жилах которого текла немецкая кровь, живо откликнулся на предложение Скоблина провести конфиденциальную встречу с военным атташе Германии и сотрудником посольства в Париже.

22 сентября 1937 года лидер РОВС, не подозревая, что это его последний день на свободе, вышел из штаб-квартиры. Следившая за ним группа наружного наблюдения заместителя руководителя ИНО, известного как ликвидатора перебежчиков С. Шпигельглаза, к тому времени прибывшего в Париж для координации действий всех участников операции, не заметила охраны и признаков волнения в поведении генерала.

Казалось, все развивалось строго по плану, если бы не одна мелочь, которую вряд ли могли предусмотреть Шпигельглаз и главный исполнитель Скоблин. Миллер, наученный печальным опытом Кутепова, решил подстраховаться и написал записку своему секретарю, генералу П. Кусонскому. В ней он ставил его в известность о том, что:

«…На 12.30 назначена встреча с генералом Скоблиным, после которой предстояла беседа с двумя немцами из соседней страны и сотрудником посольства в Париже».

В назначенное время Миллер поднялся в конспиративную квартиру, но там его поджидали не немецкие офицеры, а группа захвата НКВД. Связанного по рукам и ногам, усыпленного хлороформом генерала доставили на машине в порт Гавра и под видом груза переправили на борт советского судна.

С наступлением вечера в штаб-квартире РОВС почувствовали неладное. Кусонский вскрыл пакет, и когда прочел записку Миллера, то подозрения его и генерала А. Кедрова сразу же пали на Скоблина. Их тень преследовала того еще со дня похищения Кутепова, но тогда не нашлось доказательств, подтверждающих его связь с советской разведкой. Теперь же записка Миллера выдавала Скоблина с головой. Кусонский с Кедровым не стали медлить, вызвали его в штаб-квартиру РОВС и учинили допрос. Скоблин, не подозревая о существовании записки Миллера, отрицал сам факт встречи с ним и тем самым окончательно разоблачил себя. Но доставить его в полицейский участок Кусонскому и Кедрову не удалось: на пути к нему Скоблин сбежал.

В связи с исчезновением Миллера русской эмиграцией был поднят большой шум, в прессе звучали прямые обвинения в причастности к его похищению агентов НКВД. Власти Франции потребовали от советского посла Сурица в Париже возвращения генерала, но тот отрицал всякую причастность к его исчезновению. Крайним во всей этой истории оказался Кусонский, соратники по РОВС обвинили генерала в предательстве.

29 сентября Миллера доставили в Москву и поместили во внутреннюю тюрьму на Лубянке. Руководство НКВД рассчитывало с его помощью, как это уже было с другим видным противником советской власти Б. Савинковым, нанести еще один мощный удар по РОВС и в целом по белой эмиграции. Кроме того, генерал мог сыграть важную роль в той сложной политической и дипломатической игре, которая велась между СССР, Францией, Великобританией и Германией. Но Миллер на первом же допросе у следователя Власова отказался от предложения выступить с обращением к своим соратникам из РОВС. Тем не менее ему сохранили жизнь и даже позволили писать частные письма жене. В руководстве НКВД, видимо, рассчитывали, что рано или поздно генерал «сломается» и пойдет на сотрудничество.

Но Миллер остался верен генеральской чести. Он был жив и в то же время перестал существовать. В Париже его считали погибшим, а в советской тюрьме узника с такой фамилией не существовало. В камере № 110 содержался заключенный Иванов Петр Васильевич. Кто на самом деле ее занимал, знали всего несколько человек: сам нарком, следователь Власов, начальник тюрьмы Миронов и ее комендант Блохин.

Оперативная разработка генерала продолжалась, но так и не дала результатов. Не изменил он своих показаний и после допроса у наркома Ежова, который состоялся 27 декабря 1937 года. В показаниях Миллера по-прежнему содержались общие сведения о деятельности РОВС, и без того хорошо известные в НКВД, отсутствовали имена и фамилии агентов и курьеров, направлявшихся в СССР. Он ни одним словом не обмолвился о проведенных и планируемых организацией повстанческих, диверсионных акциях в СССР и против его представительств за рубежом. Однако генералу позволили жить в том политическом пасьянсе, что раскладывался в Кремле, его фигура еще что-то значила.

Так продолжалось до мая 1939 года. К тому времени на карте Европы произошли стремительные изменения. При молчаливом согласии руководителей Франции и Великобритании 12 марта 1938 года состоялся аншлюс Германией Австрии. Затем наступил черед Чехословакии. В результате так называемого «мюнхенского сговора» лидеров Великобритании, Франции и Германии она, оставшись один на один с вооруженной до зубов фашистской армией, 30 сентября 1938 года капитулировала. Призывы руководства СССР к правительству Франции выполнить союзнические обязательства и совместно защитить Чехословакию остались без ответа.

В той сложной обстановке, где каждая сторона – Великобритания, Франция и Германия – вела свою игру, Сталин вынужден был маневрировать, чтобы выиграть время перед неизбежной войной. Сдача Австрии и Чехословакии показала ему, что рассчитывать на Париж и Лондон в обуздании Гитлера не приходилось, поэтому в начале мая 1939 года между Берлином и Москвой начались интенсивные переговоры. В этой новой игре фигура генерала Миллера становилась лишней.

11 мая 1939 года новый нарком НКВД Л. Берия, сменивший на этом посту Ежова, подписал предписание. В нем содержалась следующая запись:

«Предлагаю выдать арестованного Иванова Петра Васильевича, содержащегося в камере № 110, коменданту НКВД СССР т. Блохину».

Последним документом, который подвел черту под земной жизнью генерала Миллера, стал акт, в нем было всего несколько скупых строк:

«Приговор в отношении сего Иванова, осужденного Военной коллегией Верхсуда СССР, приведен в исполнение в 23 часа 5 минут, и в 23 часа 30 минут он сожжен в крематории в присутствии: Комендант НКВД Блохин.

Начальник внутр. тюрьмы ГУГБ НКВД Миронов».

Не менее трагично сложилась судьба тех, кто многие годы находился рядом с генералом Миллером. После бегства из Парижа Скоблин укрылся в Испании и там при невыясненных обстоятельствах погиб. Его жена, известная русская певица Н. Плевицкая, была арестована французской полицией как соучастница похищения генерала Миллера и в декабре 1937 года осуждена к 20 годам каторжных работ. Скончалась она в тюрьме за несколько месяцев до освобождения Франции от фашистов.

К тому времени РОВС как военно-политическая сила уже не представлял серьезной угрозы для советской власти. В его верхушке царили разброд и шатания, а ударные структуры – нелегальные боевые резидентуры, находившиеся на территории СССР, были разгромлены органами госбезопасности. В этих условиях западные спецслужбы обратили пристальное внимание на новую силу – Организацию украинских националистов (ОУН). С приходом нацистов к власти в Германии они взяли их под свое крыло. В НКВД не остался без внимания их альянс. Руководство советской разведки приступило к разработке операции по проникновению в центральные структуры ОУН. Основным исполнителем этого рискованного и дерзкого замысла стал будущий гений специальных операций Павел Анатольевич Судоплатов.

Bepul matn qismi tugad.