Kitobni o'qish: «Воспоминания комиссара-танкиста»

Name: Воспоминания комиссара-танкиста
Author: Николай Колосов
ISBN: 978-5-227-10455-7

Shrift:

Советский генерал, участник боев за освобождение Польши и Восточной Пруссии о формировании и боевой подготовке бронетанковых войск РККА

Глава 1. Начало военной службы

Весной 1931 года в наш Сибирский автодорожный институт, который находился тогда в Омске, приехал необычный гость – командир с тремя «шпалами» на черных петлицах танковых войск. Фамилия его была Уральцев. Командир несколько дней работал в отделе кадров института – знакомился с личными делами студентов, а затем совершенно неожиданно пригласил для беседы меня и еще одного товарища. Разговор получился недолгим: нам было предложено перейти на учебу в… Саратовскую бронетанковую школу РККА¹.

– Вы – коммунисты, – так закончил Уральцев беседу, – и понимаете, что это предложение является для вас приказом Родины и партии. Стране нужны подготовленные командиры-танкисты. К тому же… – тут он немного замялся, – в стенах училища вы сможете закончить свое высшее образование.

Как оказалось, это была своего рода «святая ложь», чтобы заинтересовать нас и придать нам больше уверенности. Пожалуй, это было напрасно: нам, коммунистам, в любом случае было бы не к лицу отказываться от подобного предложения.

Думал ли я становиться профессиональным военным? Пожалуй, не исключал такую возможность. Моя комсомольская юность – это двадцатые годы, время, когда только-только отгремела Гражданская война, но все еще было неспокойно на наших границах – и на западе, и на востоке бряцали оружием агрессоры. Каждый из нас, молодых людей, мечтал защищать социалистическое Отечество от белобандитов, интервентов, а главнейшей задачей работы среди молодежи было военно-патриотическое воспитание, подготовка юношей к службе в армии. С врагами Родины были у меня и личные счеты: мой отец, рабочий-большевик, был в 1919 году расстрелян колчаковской контрразведкой. Мама умерла от тифа еще раньше, и мне пришлось испытать горькую судьбу беспризорника. Но вскоре меня отыскали дальние родственники и взяли в свою семью, как тогда говорилось, на иждивение.

Но на иждивении жить не хотелось, и мне довелось перепробовать и сменить много разных профессий: был рабочим на железнодорожных путях, библиотекарем, переписчиком ролей в театре. Особенным удовольствием оказалась работа в библиотеке – в ту пору я пристрастился к чтению: от корки до корки «проглотил» всего Майн Рида, Жюля Верна, массу приключенческой и детективной литературы. Когда работал переписчиком ролей, как человек, «близко стоявший к искусству», увлекся самодеятельностью, научился играть на многих струнных инструментах, даже солировал в оркестре. Ну а потом немного подрос, взялся за серьезное мужское дело – пошел на транспорт. Окончил железнодорожное ФЗУ², работал слесарем, стал помощником машиниста. Дело мне это очень понравилось, однако долго им заниматься не пришлось. Меня рекомендовали на комсомольскую работу. Так я стал ответственным секретарем Петропавловского городского комитета РКСМ³. Должность эта соответствовала первому секретарю горкома комсомола в советское время.

Хотя я жил в совершенно сухопутном городе Петропавловске-Казахском⁴, но грезил морем, пусть толком-то и плавать не умел. Мечту о морских просторах, дальних странствиях, грозных крейсерах и линкорах, быстроходных эсминцах заронил в мое сердце приятель Саша Бархоткин – моряк первого комсомольского набора из наших краев. Ему мы все завидовали. Однако мне с самого начала пришлось «воевать» на сухопутье.

У комсомольцев в ту пору часто проводились военные игры и походы. С ними в определенной степени можно сравнить сегодняшние «Зарницу» и «Орленка», но тогда эти игры проходили в обстановке, более приближенной к реальной, к боевой, были не столь «заорганизованными». Нашими «учениями» руководил командир стоявшей по соседству воинской части или, в крайнем случае, работник военкомата. Был у нас даже свой «бронепоезд» – обыкновенная железнодорожная платформа, укрытая мешками с песком. Мне довелось стать комиссаром этого «бронепоезда». А порой назначали меня комиссаром кавалерийского дивизиона – как умевшего сносно управлять конем. Меньше всего нравилось мне «в пехоте», хотя и это пришлось испытать…

На время военных игр мы облачались в командирскую форму, которую сами себе изготовляли, щеголяли в настоящих армейских шинелях и чувствовали себя лихими вояками. Впрочем, большинство руководящих работников в комсомоле в то время носили полувоенную форму, вне зависимости от того, имели ли они когда-нибудь отношение к армии или нет.

Подготовка молодежи к военной службе стояла во главе угла всей работы горкома. Вспоминаю, как много делали для воспитания будущих бойцов Красной армии первые комсомольцы нашего края: Федор Рузаев, именем которого теперь названа улица в Петропавловске, наш наставник и кумир Петрусь Лазутин – будущий председатель Ленсовета⁵. Фотография этого замечательного человека с его дарственной подписью хранится у меня до сих пор…

В командирской форме я продолжал ходить и в институте. Иногда менял защитную гимнастерку на черную путейскую – «паровозную», как ее называли, которой тоже очень гордился. Работа на железной дороге пристрастила меня к технике. Впрочем, хотя влечение к техническим наукам появилось у меня именно тогда, когда крутил я реверс на паровозе, выбрал я более молодую разновидность транспорта – автомобильный, который тогда в нашей стране бурно развивался, увлекая заманчивыми перспективами. Так я пришел в Сибирский автодорожный институт.

Вроде бы дело там пошло. Один из профессоров, заведующий кафедрой товарищ Лифанов (его имени и отчества я, к сожалению, не помню) – молодой, талантливый ученый, пользовавшийся среди студентов восторженным почитанием, – вдруг обнаружил у меня какие-то способности к пониманию тонкостей в области технологии металлов. Он пообещал, что после выпуска возьмет меня к себе на кафедру. Заманчивое предложение казалось фантастикой. К тому же оставалось два года учебы – срок для молодого человека очень большой, страшно загадывать, что дальше. И все же некоторые перспективы я уже видел.

И вдруг все резко изменилось. Партийная мобилизация – а это проводился спецнабор Центрального Комитета ВКП(б)⁶ студентов вузов в ряды РККА – не оставляла для нас, коммунистов, иного выбора. К тому же такой новый и уже героический род войск, как бронетанковые войска, являлся пределом мечтаний для многих молодых людей. Воскресло прежнее увлечение военным делом, вспомнились былые мечты…

– Так вы охотно идете в танкисты? – вдруг, уже завершая разговор, спросил Уральцев. – Не будете потом возражать, жаловаться?

– Возражать не будем! – ответили мы твердо.

Заглядывая вперед, скажу, что с Уральцевым мне пришлось несколько раз встречаться в послевоенное время. Не было никаких претензий, что из-за его вмешательства так круто повернулась моя судьба.

На сборы нам дали совсем мало времени. Перед отъездом я забежал проститься к профессору Лифанову.

– Жаль, что наш «альянс», как вы говорили «много обещавший», не состоялся, – сказал я с печальной иронией.

– Не беда! – утешил Лифанов. – Вы останетесь специалистом того же профиля. Это где-то родственные специальности.

Прощание было очень сердечным. Профессор, напутствуя, постарался укрепить мою уверенность в правильности решения.

– Желаю вам больших успехов на военном поприще, – сказал он. – Защищать Родину – дело самое благородное!

И вот я стал курсантом Саратовской Краснознаменной бронетанковой школы. Из института нас было направлено туда двое, но у моего товарища служба почему-то не пошла, он вскоре уволился из кадров, вроде бы по болезни.

Командные кадры для только еще создававшихся бронетанковых войск готовили две бронетанковые школы – Орловская и наша, Саратовская, реорганизованная из Краснознаменного пехотного училища⁷. Его славные боевые традиции пропагандировались в нашем коллективе, им придавалось большое значение в политико-воспитательной работе.

Однако на тот момент многое в училище строилось еще по-другому. Строго говоря, его даже трудно было назвать «училищем» или «школой». Скорее, это были просто курсы, потому как готовили нас очень оперативно, и заниматься предстояло лишь восемь месяцев. Войскам необходимы были профессионально подготовленные командиры-танкисты. Спецнабор ЦК ВКП(б) был проведен для укрепления коммунистами командных кадров бронетанковых войск с учетом экономии средств и времени на обучение. По той же причине подготовка курсантов была однобокой – исключительно специальные дисциплины. Когда я сейчас вспоминаю то время, становится ясно, что никто, даже, пожалуй, само руководство училища не понимало, какой должна быть такая школа в действительности. Создавался качественно новый, ни с чем не сравнимый род войск. Однако, несмотря на ускоренные методы обучения, эта подготовка, помноженная на энтузиазм и желание курсантов стать настоящими командирами, дала неплохой результат. Впоследствии наши выпускники не раз доказывали это на полях Великой Отечественной войны, а еще раньше – в период боев на Дальнем Востоке, в Испании, на Карельском перешейке.

Школа находилась в самом Саратове, на горе, рядом с гражданским аэродромом. Военный городок был застроен добротными казармами, сохранившимися с царских времен. Оборудование казарм устраивало пехотное училище, но для танковой школы необходимо было все перестроить коренным образом. Еще до нашего приезда в городке началось интенсивное строительство. Возводились гаражи для автомобилей, создавались танковые парки, оборудовались места для практических занятий, для вождения боевых машин. Одновременно строили новый штаб, благоустраивали казармы, территорию. Все это делали военно-строительные подразделения. Курсанты занимались только учебой.

Началась обычная военная служба. Впрочем, не совсем обычная. Я попал в батальон таких же, как и сам, молодых людей, имевших незаконченное высшее образование и прошедших лишь скромную вневойсковую подготовку, как это тогда называлось. На срочной службе никто из нас не был, и поначалу все сочли, что здесь, в школе, все будет как в институте. Определенное время отведено занятиям, а потом – как знаешь. Однако нам сразу дали понять, что пора отвыкать от студенческих привычек. Впрочем, мы были коммунистами, хорошо понимали смысл происходящего, свои задачи и быстро научились пресекать всякие размагничивающие настроения в своей теперь уже армейской среде.

Взвод наш состоял из двух отделений, и на третий день пребывания в училище я волей судеб и приказом начальства был назначен командиром первого из них. Кроме танковых эмблем, на моих черных петлицах появилось еще два треугольничка. Возможно, был учтен опыт моей комсомольской работы – более точно сказать не берусь.

Курсовым командиром был назначен очень тактичный, грамотный, умный, но вместе с тем очень требовательный и умелый воспитатель – товарищ С.Ф. Чичерин⁸. Кстати, впоследствии в том же училище продолжительное время служил его сын – полковник О.С. Чичерин.

В первый же день командир объявил перед строем:

– Предлагаю договориться раз и навсегда: никому не следует ожидать или просить у меня каких-либо поблажек. Устав – наш главный закон. Ничего большего, чем неукоснительное выполнение этого закона, я от вас требовать не буду.

Это не было красивыми словами. С.Ф. Чичерин был сам живым примером точности, аккуратности и требовательности. Его обязательность и верность слову вошли у нас в поговорку. К тому же, действительно, все без исключения подчиненные были для него равны. Заслужил – поощрит, провинился – накажет, независимо от былых заслуг. Иных критериев, кроме того, как выполняют курсанты воинский долг, он не признавал.

Наверное, из всех моих товарищей я, как никто другой, нуждался в хорошем руководителе. Так как я рано лишился отца и не было примера старшего мужчины в семье, теперь, уже в общем-то великовозрастный, я относился к командиру буквально как к отцу, стремился брать с него пример, и не ошибся. Считаю, что с командиром мне очень и очень повезло…

Нашим помощником командира был назначен Василий Шестаков, бывший донбасский шахтер, недавний студент индустриального института. С ним подружились мы с первых же дней. Пути наши впоследствии пересекались не единожды, мы навсегда остались друзьями.

Бронетанковые войска только создавались, остро требовались подготовленные кадры не только командиров, но и преподавателей. Поэтому нам, курсантам из студентов, пришлось и учиться самим, и учить своих же товарищей. Мне, к примеру, поручено было проводить занятия по ряду специальных технических дисциплин, в частности по электротехнике, полный курс которой я изучил на первом курсе института. Кое-кто из наших тоже успел познакомиться с этой наукой, а вот Никита Бабаев, например, бывший студент-гуманитарий, тогда еще не имел о ней ни малейшего представления.

Я вел занятия в своем взводе. Учитель я был не ахти какой, но все-таки разбирался в законах электротехники более квалифицированно, нежели недавний пехотный командир, номинально являвшийся преподавателем. Однако и он тоже готовился к каждому занятию, не просто сидел на моих лекциях и практических работах, а часто вмешивался, делал замечания, уточнения.

Это не был какой-то курьез, а горькая необходимость тех лет, нелегкое время становления и возмужания нашей армии, ее бронетанковых войск.

Немало трудностей было с изучением теоретических дисциплин, зато практике уделялось максимальное внимание. Основными предметами были огневая подготовка, вождение, изучение материальной части. Мы осваивали танк МС-1 – «малый советский танк – 1-я модель». Это был легкий, маленький, очень тихоходный однобашенный танк с так называемым «хвостом», которым он пользовался как опорой для преодоления окопов. Экипаж состоял из двух человек – командира и механика-водителя. Больше никого посадить в башню уже было нельзя, и это создавало трудности для политработников. Хорошо, если политрук танковой роты мог исполнять обязанности командира машины. А нет – тогда вынужден он был ездить на «хвосте» МС-1.

Но и этих несовершенных, маломощных машин тоже не хватало для боевых подразделений, а бронетанковые школы и подавно не могли получить их в необходимом количестве. Выход нашли: первоначально наше обучение проводилось на обычных тракторах «Фордзон»⁹. Вынужденная мера принесла немало пользы. На занятиях, где мы осваивали строи и боевые порядки подразделений, ездить на тракторах оказалось полезно. С их высоких сидений хорошо было видно все происходящее вокруг, соседние машины. Наглядность обучения повышалась значительно. Но тут же возникла другая трудность: в то время управление подразделениями осуществлялось исключительно флажками. Командир подавал сигналы, командиры танков их дублировали. Оказалось, что без командира и на тракторе не обойтись. Пришлось приваривать к «Фордзонам» дополнительные сиденья.

Самое большое внимание уделялось огневой подготовке. Почти ежедневно мы отрабатывали упражнения с личным оружием, танковым пулеметом, пушкой Гочкиса¹⁰. Результаты были высокие. Потому что и до этого, в системе вневойсковой подготовки молодежь всерьез готовили к службе в армии. Многие с гордостью носили значки оборонного общества ОСОАВИАХИМ¹¹ и «Ворошиловский стрелок»¹². Пришли мы в училище, конечно, не суперстрелками, но и новичками нас назвать было нельзя.

С машинами же и техникой многие были знакомы задолго до службы. Сам я научился управлять автомобилем еще в институте – по тем временам это было редкое умение. Но в автомобильных вузах уже после первого курса студент получал шоферские права, правда любительские, чтобы студент не бросил учебу и не ушел шоферить. Время было тяжелое, жили мы не очень сытно, а тут такая ходовая профессия давалась в руки.

Мы активно занимались спортом. Говорилось: «Броня не любит дряблых мышц», – и все курсанты дружили с гимнастическими снарядами, бегали кроссы, играли в футбол. Мы с Шестаковым даже входили в состав сборной команды школы: в футбол я начал играть во время работы на железной дороге. А еще у нас в почете были шахматы. В подразделениях по вечерам разгорались ожесточенные шахматные баталии, проводились первенства школы.

В почете было и творчество, в то время в армии художественная самодеятельность была на высоком уровне. Многое делалось для повышения нашего культурного и общеобразовательного уровня. Курсанты поддерживали контакты со студентами саратовских вузов, в особенности родственного нам по профилю автодорожного института. К нему я относился с особой теплотой – ведь это был «родной брат» моего СибАДИ¹³. Тогда были одновременно сформированы пять автодорожных институтов: в Москве, Ленинграде, Харькове, Саратове и Омске.

Но раз уж речь зашла о самодеятельности, то не могу не вспомнить, как я лихо играл тогда на хроматической гармошке¹⁴, а Шестаков был блестящим запевалой. И вот когда мы собирались где-нибудь после занятий, самоподготовки, а то и просто во время перекура на стрельбище или танкодроме, то подпевали обычно все, у кого было желание и хоть какой-то голос. К сожалению, гармошку, этот славный мой инструмент, я оставил в училище. Когда мы закончили учиться, нам, молодым командирам, строго было наказано – не иметь с собой ничего лишнего. Пришлось оставить там и свою маленькую библиотечку…

В школе мы жили настоящей, полнокровной жизнью, дружно, весело, несмотря на все трудности, очень напряженную и интенсивную программу. Курсантское это время вспоминаю теперь с особой теплотой.

Подготовке танкистов руководители нашей армии уделяли очень большое внимание. Помню, как к нам приезжал народный комиссар по военным и морским делам, председатель Реввоенсовета¹⁵ Климент Ефремович Ворошилов¹⁶.

Что он приедет, мы знали заранее, но точных сроков не ведал никто. Волновались все, особенно мы, младшие командиры. Не то чтобы боялись, что обнаружатся какие-то упущения или беспорядок в расположениях. Нет, дело, как ни странно, было в другом. Обычно мы заступали в наряд дежурными по роте или помощниками дежурного по школе. А значит, кому-то из нас предстояло представляться наркому. Вдруг он нагрянет внезапно, как это нередко делалось в то время, без парадных встреч, без свиты сопровождающих. Вот и придется каждому дежурному по роте докладывать наркому, а форма доклада была не из легких. Попробуй произнеси громко, четко, на едином дыхании:

– Товарищ народный комиссар по военным и морским делам и председатель Революционного военного совета Союза Советских Социалистических Республик! Дежурный по роте курсант Саратовской Краснознаменной бронетанковой школы Колосов!

Сбейся на полуслове – позора не оберешься. Вот этого-то мы и боялись. Но хотя Климент Ефремович действительно нагрянул неожиданно, никто из нас не подкачал. Ворошилов придирчиво, но вместе с тем как-то запросто, по-дружески, с интересом и вниманием расспрашивал нас о службе, учебе, житье-бытье. Курсанты отвечали без робости, подробно, очень вежливо, и чувствовалось уважение к прославленному полководцу. Как нам показалось, нарком покидал училище, будучи удовлетворенным и беседой с нами, и состоянием учебно-материальной базы, боевой и учебной техники, и вообще – общим порядком и организацией дел.

О том, какие еще контакты с Ворошиловым были у меня много лет спустя, расскажу в последней главе этой книги.

Вскоре нашу бронетанковую школу взволновало другое событие: один из батальонов должен был принять участие в учениях войск Приволжского военного округа. Каждый из нас воспринял это как шанс, особую честь и доверие. В маневрах участвовали только стрелковые и кавалерийские дивизии – других в составе войск округа не было – а мы, действуя на стороне наступающих, «красных», должны были представлять бронетанковые войска.

В состав батальона вошли товарищи из других рот, уже служившие в армии, имеющие некоторый опыт. Однако механиков-водителей оказалось недостаточно, и тогда взяли нас, бывших студентов, в том числе Шестакова, Баскакова и меня. Подразделение действовало как танки НПП – непосредственной поддержки пехоты: совершало марши, атаковало противника, уверенно его побеждая. Командиры «играли», то есть работали на картах, принимали решения, выполняли приказания вышестоящих штабов, а мы знали свою задачу лишь «на ступень выше» – за взвод. Зато нам довелось узнать, насколько тяжела служба танкиста. В перерывах между «боями» мы обслуживали танки: заправляли, осматривали, ремонтировали. Не было ни одной свободной минуты.

В таких условиях мы радовались любой возможности отдохнуть. Какая-то наша «светлая голова» надумала, как отдыхать даже во время марша. Танки МС-1 были весьма тихоходны. Можно было даже делать так: ставить акселератор на постоянный газ, подкрутив для того один вентиль, и танк шел «самостоятельно». Как выразился один из наших острословов, «он сам и бредет себе по шоссе». Если же требовалось повернуть, то совсем не нужно было залезать в танк. Перевешивайся на животе через люк, поправь рычаг, одной рукой нажми на газ, другой – поверни рычаг в сторону поворота. Танк повернется и опять пойдет по курсу, а ты прыгай на землю и вновь иди пешком. Хоть и говорится, что «лучше плохо ехать, чем хорошо идти», но все же в жару намного приятнее неторопливо следовать за танком по шоссе, нежели скрючившись сидеть посреди раскаленного металла, набивая синяки и шишки от тряской дороги.

И вот однажды, запомнилось, таким образом сопровождали мы свои МС-1. Вдруг – машина командира батальона! Нас словно корова языком слизала, все мигом оказались в танках. Думали, Василий Михайлович Баданов задаст на орехи, но ошиблись.

– Молодцы! Находчивые ребята! – заявил комбат с искренним восхищением в голосе. – Вы же свои силы сохранили – так что теперь без всякого отдыха можете в атаку идти.

Баданов приказал атаковать условного противника в пешем строю. Нужно ли говорить, что это было за «удовольствие»?

Комбат Баданов был у нам любимым командиром. Человек быстрый, энергичный, маленького росточка, как и большинство танкистов того времени, он всегда находился в курсе дел и событий. По танкам, с одного на другой, он, несмотря на возраст и начальственное свое положение, бегал прямо как юноша. Своей неуемной энергией Василий Михайлович буквально заражал.

Впоследствии вновь и вновь сводила меня судьба с этим замечательным человеком. Так, из училища он ушел на должность командира батальона боевого обеспечения в танковую бригаду. В его подчинении находились различные специальные танки – инженерные, огнеметные и т. д. Однажды на учениях я оказался в этом батальоне посредником. Помню, когда возникла необходимость быстро доставить горючее к подразделениям, собиравшимся наступать, Баданов сам взялся за дело. Подобрал лучших механиков-водителей, других специалистов – подчиненных он всегда знал замечательно, и боевая задача была выполнена в кратчайший срок.

Часто встречались мы с Василием Михайловичем во время Великой Отечественной войны. Он командовал 2-м гвардейским Тацинским танковым корпусом, 4-й гвардейской танковой армией. Службу генерал-лейтенант танковых войск В.М. Баданов закончил в 1953 году, работал в центральном аппарате Министерства обороны СССР.

Наша учеба, как уже говорилось, продолжалась не долго. Через восемь месяцев, в марте 1932 года обучение закончилось стажировкой на Ворошиловском заводе в Ленинграде. Там мы осваивали только что принятый на вооружение танк Т-26. Этих машин существовало несколько модификаций – двухбашенные и однобашенные. Одни были вооружены пулеметами – это называлось «танк-самка», другие – пушками, «танк-самец». Двигатель был карбюраторный. По быстроте и маневренности Т-26 значительно превосходил наш родной МС-1. Мы сразу решили – это настоящий танк. И конечно, должны были как следует познакомиться с этой современной превосходной машиной, получив квалификацию механика-водителя.

Самым замечательным делом для нас оказалось участие в сборке танков. Все мы, призванные по спецнабору из вузов, еще до этого имели приличный рабочий стаж, а потому сразу достаточно уверенно стали работать слесарями, сборщиками. Поначалу кадровые питерские пролетарии, отдавшие заводу не один десяток лет, поглядывали на нас с недоверием. Сами-то они имели немалый боевой опыт: вершили Октябрьскую революцию, защищали Петроград от полчищ Юденича в 1919 году… Но вот что мы имеем рабочую закваску – этого они как-то не предполагали. Но когда пригляделись, увидели курсантов в деле, то стали поручать нам более тонкие работы: не просто орудовать молотком и гаечным ключом, а где-то пришабривать, притереть, подгонять одну деталь к другой. Мы, добравшись до родного рабочего дела, не только с большим прилежанием, но и с искренним удовольствием трудились на сборке тех машин, на которых нам в скором времени предстояло защищать Родину. Конечно, отношение наше к этой технике, рассчитанной светлыми головами советских конструкторов, созданной умелыми руками наших рабочих, было у нас особенно бережное и заботливое. Там, на заводе, мы реально остро ощущали неразрывную связь советского народа и его Рабоче-крестьянской Красной армии…

По возвращении в школу мы сдали выпускные экзамены – не слишком сложные, и сразу после этого состоялся выпуск, который у нас нарекли «скоропалительным». Торжественное построение, митинг, поздравления, сердечные прощания с нашими командирами, преподавателями, наставниками. Мы получили новую командирскую форму с алым кубиком на черных петлицах. Наше звание или, скорее, категория именовалась так – «командир взвода К-3».

За назначением предстояло ехать в Москву, в Управление кадров. Как и большинство моих однокашников, я был направлен в 1-ю механизированную бригаду, носившую имя начальника Управления моторизации и механизации РККА, одного из первых наших советских бронепоездников – Константина Брониславовича Калиновского. Бригада стояла в Наро-Фоминске, под Москвой.

Глава 2. 1-я механизированная бригада

Итак, мехбригада имени К.Б. Калиновского… В 1932 году формирование этой первой – не только по порядковому номеру, но и в прямом смысле слова – первой советской механизированной бригады еще только начиналось. Мы, молодые командиры, приехали и начали с нуля. Личный состав наш должен был заниматься не только боевой и политической подготовкой, но и строительством казарм, различных служб, созданием учебно-материальной базы, возведением танковых парков, гаражей и прочих элементов военного городка. Нас разместили в только что отстроенной казарме, на втором этаже. Лестниц у этого здания еще не было, наверх приходилось взбираться по веревочным трапам, как на старинном парусном корабле. Впрочем, это никого не смущало. Мы понимали, создание нового никогда не обходится без трудностей. А их нас научили преодолевать еще в БТ-школе, там, где получили мы армейскую выучку, где закалились наши характеры.

В части мое назначение было конкретизировано: меня направили в бригадную школу в должности инструктора бронетанковой роты одногодичников. Нужно уточнить для современного читателя, что это было за подразделение.

Дело в том, что все выпускники вузов – институтов и университетов – на один год призывались в ряды РККА и уходили в запас командирами «К-3». Службу они проходили в ротах одногодичников.

К делу следовало приступать не мешкая, без раскачек и долгого «вхождения в должность». К тому же почти сразу меня избрали секретарем ротной парторганизации. Среди выпускников вузов было немало коммунистов, наша партийная ячейка оказалась довольно большой. В общем, у меня сразу же появилось множество всевозможных обязанностей. И было не просто, курсанты по возрасту в лучшем случае были моими одногодками, а большинство и старше.

В то время на вооружение бригады только-только поступили танки Т-26, хорошо уже знакомые выпускникам Саратовской школы. Нам, инструкторам бронетанкового дела, было поручено проводить занятия на технике не только в своих подразделениях, но и с личным составом других рот, даже с командирами среднего и старшего звена. Формы проведения занятий были самые разные. Так, курс электрооборудования танка Т-26 мне было поручено прочесть по внутреннему бригадному радио – во внеучебное время. Кстати, подобные радиопередачи проводились у нас регулярно и были довольно эффективны.

Работа эта помогла недавним выпускникам школы быстро заслужить деловой авторитет. Сослуживцы стали подходить к нам с вопросами, обращались за советом и помощью. Мы скоро почувствовали себя в коллективе нужными людьми.

Итак, забот было немало, но как-то удавалось со всем справляться. Здесь хочется вспомнить добрым словом наше училище, наш боевой партийный коллектив. Курсантам-коммунистам давались серьезные партийные поручения, требовалось их безусловное выполнение. С нами вдумчиво и внимательно работали опытные коммунисты, умелые воспитатели. В итоге большинство вышло из стен школы не только образованными командирами, но и основательно подготовленными к партийной, общественной работе.

Каким-то образом в редакции бригадной многотиражной газеты узнали, что мне в свое время приходилось заниматься комсомольской печатью. Тут же, не принимая никаких возражений, меня ввели в редколлегию. К сожалению, название нашей многотиражки за давностью лет уже позабылось, но о самой газете, ее редакционном коллективе у меня сохранились самые добрые воспоминания.

В те времена мне довелось попробовать силы в разных газетных жанрах. Особенно полюбил очерки – один из наиболее удачных был посвящен спортивной теме и начинался, насколько помнится, так.

Два пацана из числа жизнерадостной смены стояли и разговаривали друг с другом.

– Слушай, а Викина мама бежала? – спрашивал один из них.

– Бежала!

– Ну и как?

– Еле добежала!

Редактором газеты был опытный журналист Сергеев-Планский. К сожалению, не знаю, как сложилась его судьба. Многотиражка была известна и ценилась не только в масштабах бригады. Мы даже делились опытом военкоровской работы на страницах «Красной звезды»¹⁷.

Все-таки на первых порах жилось нам довольно скучно. Дел было много, служба увлекала, но вот свободное время уходило как-то бесцельно. Его было мало, и потому такие потери казались обидны вдвойне. Вот и задумались коммунисты подразделения: чем и как привлечь людей к общественной работе? Решили, что самое лучшее – организация красноармейской самодеятельности.

Помню Ваню Веревкина, моего однокашника. Это был хороший спортсмен, атлетически сложенный человек. Он увлекался акробатикой и стал инициатором создания акробатической группы – все показательные выступления сопровождались громким успехом. Ну а я выступил «закоперщиком» художественной самодеятельности. Наш бригадный драмкружок вскоре превратился в настоящий театр. Мы не боялись ставить серьезные пьесы. Особенно запомнились мне «Луна слева» Билль-Белоцерковского¹⁸, где я играл председателя ЦК Королева, и «Декабристы» – я исполнял роль декабриста К.Ф. Рылеева. Помнится, допустили мы одну неточность: решили почему-то, что все декабристы должны быть в военной форме. Так и мой герой оказался в офицерском мундире. Хотя это было незначительное отступление от исторической правды: Кондратий Федорович Рылеев после окончания кадетского корпуса служил в конной артиллерии, участвовал в заграничном походе русской армии в 1814 году. Но это так, к слову.

Потрясла пьеса «Овод» по роману Войнич¹⁹. Я играл Артура – свою самую трагическую роль. В честь него я назвал своего старшего сына, родившегося в 1936 году.

Ну а в основном репертуар нашего театра был военный. Во многих пьесах мне приходилось играть героические роли, что мне чрезвычайно нравилось.

Участвуя в самодеятельности, я еще и солировал в оркестре. Нужда в свое время заставила меня научиться играть на разных инструментах, так что в студенческие годы приходилось подрабатывать на похоронах, играя на альтушке. Теперь все эти навыки пригодились, дел было по горло.

Но все-таки на первом месте была служба. С наступлением весны личный состав бригады большую часть времени проводил на полигоне и танкодроме. Занимались опять-таки не только боевой подготовкой, но и оборудованием мест для боевой учебы, строительством полигонных сооружений, созданием мишенного поля, препятствий для отработки упражнений по вождению танков. К тому же мы часто привлекались к разного рода учениям, полевым поездкам. Наши бронетанковые войска только создавались, и нам приходилось участвовать в учениях не только войск нашего Московского округа, но и приграничных округов – Киевского и Белорусского. Обычно мы выезжали туда эшелонами. После «боев» обменивались опытом организации занятий, обучения личного состава с командирами тамошних танковых частей и подразделений. Об опыте учений немало писалось в нашей многотиражной газете, в газете Московского военного округа «Красный воин». Это и понятно: многое делалось впервые, вызывало большой интерес.

Помнится, как в ходе учений на Украине мы на практике убедились в абсолютном превосходстве нашего молодого рода войск над кавалерией, которая тогда еще была в очень большом почете.

В ходе «боевых действий» нам предстояло встретиться с конницей – против бригады пустили кавалерийский казачий корпус. Конники еще готовились к выступлению, когда наша разведка определила их местонахождение. Скрытно подойдя к «противнику», танки развернулись в боевую линию и атаковали. Лошади, перепуганные ревом двигателей, лязгом гусениц, громом холостой стрельбы, в испуге отрывались от коновязей, скакали в разные стороны. Нам, танкистам, больно было видеть этих прекрасных и умных животных такими испуганными, мечущимися. Но эта демонстративная атака была необходима – в то время многие большие начальники считали, что конница и в «современной войне» явится решающей ударной силой. Мы доказывали обратное: в век техники кавалерия становится вчерашним днем, армию нужно ориентировать на «железного коня».

На месте стоянки кавалеристского корпуса творилось нечто невообразимое. Разъяренные казаки, не внемля голосу разума, вскакивая в седла, бросались на танки, пытались попасть шашками в смотровые щели остановившихся машин. Посредники поспешили развести наши части.

Каждый выезд на учения становился для нас серьезной школой. В поле обычно выходила вся бригада – пять батальонов, а в местах постоянного расположения оставалась только бригадная школа. Однако большинство ее командиров на время учений прикомандировывались к боевым подразделениям.

Напряженная боевая учеба проводилась с большой перспективой. В период интенсивного развития бронетанковых войск, когда в различных округах развертывались новые механизированные и танковые части, бригада готовила для всей армии прекрасно подготовленных специалистов – командиров и красноармейцев. Ее даже так и называли в шутку – «рассадник танковых и механизированных войск РККА».

Большим количеством перемещений объясняется и быстрый рост молодых командиров. После первого года службы многие из нас стали командирами взводов бригадной школы. Меня назначили взводным в роте одногодичников – уже «К-5», три квадрата в петлицах²⁰.

А вскоре бригада наша была развернута в мехкорпус трехбригадного состава. 14-я мехбригада осталась на старом месте, мотострелковая бригада разместилась в Солнечногорске, а та часть, в которую был направлен я – 13-я мехбригада, – шла в Калугу. Одновременно произошла и реорганизация частей. Вместо бригадной школы в составе каждой бригады был сформирован учебно-танковый батальон. В связи с этим ряд наших товарищей, и я в том числе, получили новые назначения. Мы стали командирами учебно-танковых рот. Уже – «К-6»²¹.

Итак, все то, что с таким трудом и старанием возводилось в Наро-Фоминске, оказалось нашим подарком кому-то. Нам же пришлось в сложных условиях передислоцироваться, обустраиваться на новом месте. Батальон, где я служил, убывал в Калугу в качестве «передового отряда», а моя рота была как бы его «головной походной заставой».

На новом месте для нашего размещения были отведены какие-то старые казармы. Гаражи, танкопарк, танкодром и все прочее приходилось строить и готовить самим. Дел – край непочатый. К тому же как раз в тот период бригаду перевели на принципиально новую технику – колесно-гусеничные танки БТ. В «Калиновке» ранее был батальон этих замечательных машин, все по-доброму завидовали счастливцам, служившим в таком подразделении. Теперь новую технику получили и мы, и значит, нашему учебному батальону предстояло готовить специалистов для всей бригады. Это была очень интересная и заманчивая задача. В 1-й роте готовили механиков-водителей, во 2-й, моей, – командиров башен, в 3-й – мотористов. Командовали танками БТ средние командиры, как правило, выпускники Орловского училища.

Новые машины можно было назвать шедевром. Мощной пушкой, маневренностью, скоростью они значительно превосходили Т-26. На колесном ходу танки могли совершать стремительные марши по шоссе, хорошим грунтовым дорогам, затем в течение 20–30 минут их переводили на гусеничный ход, и они могли двигаться по полю и бездорожью.

Танк этот постоянно совершенствовался: сначала в его вооружении были пушка и пулемет, потом пулеметов стало два, затем добавился зенитный пулемет. В течение ряда лет БТ открывали парады войск на Красной площади. На высоких скоростях – километров тридцать – сорок в час – пятерка боевых машин, осененных алым знаменем на башне головного танка, проносилась по брусчатке мимо Мавзолея Владимира Ильича Ленина. Все любовались – это было красивое, впечатляющее зрелище.

В то же время управлять этим танком было сложно: на высоких скоростях у него проявлялась некая «скрытая энергия», так что следовало быть предельно осторожным, внимательным.

К сожалению, как стало ясно в первых же боях Великой Отечественной войны, БТ располагали довольно тонкой броней – ее легко пробивали немецкие противотанковые пушки. К тому же, хотя к началу 40-х годов авиационный мотор этой машины уже был заменен на специальный танковый, все же бэтушки сильно горели. Но в свое время эти танки были очень хорошей моделью, мы гордились этой техникой.

Рота моя готовила командиров башен – была тогда такая должность в экипаже, и главной нашей задачей было обучение курсантов боевой стрельбе. Честно говоря, мне больше по душе была работа с механиками-водителями, но начальство распорядилось по-иному. Утешало, что командир башни тоже был обязан уметь управлять танком – взаимозаменяемость являлась неотъемлемым условием подготовки экипажей.

В ту пору нашим учебно-танковым батальоном руководил молодой, очень энергичный командир – Дмитрий Данилович Лелюшенко²². Человек неиссякаемой энергии, безукоризненно знающий и беззаветно любящий свою армейскую специальность, очень требовательный, в чем-то даже жесткий, он был для нас заботливым и справедливым начальником, основное внимание уделявшим именно боевой выучке личного состава. Лелюшенко стремился, чтобы его подчиненные досконально знали все отрасли «танковой науки», обладали прочными навыками боевой работы. Вот как он этого добивался…

Однажды Дмитрий Данилович решил проверить, как командиры знают строи и боевые порядки подразделений. Перед тем как заняться проверкой он сам проштудировал все наставления и уставы. В понедельник утром он остановил первого встречного командира взвода.

– Скажи-ка, какие есть боевые порядки взвода? – строго спросил комбат.

Тот начал было докладывать, но Лелюшенко его остановил:

– Погоди! Давай более наглядно, видишь, камушки на бровке лежат? Садись, на камнях показывай.

Взводный опустился на корточки, Дмитрий Данилович присел рядом.

– Вот так будет наступление углом вперед, – расставил камни комвзвода.

Лелюшенко слушал внимательно, задавал вопросы. Наконец, убедившись, что данная тема командиру знакома, разрешил ему идти. Тот, конечно, поспешил к товарищам, подробно рассказал о неожиданном экзамене. Тем временем комбат уже останавливал другого командира и задавал вопросы на ту же тему. Особенно строго и придирчиво опрашивал он командиров взводов и танков. Конечно, после первого случая, зная требовательность своего комбата, все мы сели за уставы и наставления, и в скором времени любой из нас знал данную тему отлично.

Но Дмитрий Данилович зря времени не терял. За неделю, когда экзаменовал нас по вопросам боевых порядков и строев, он успел детально проработать новую тему. С понедельника все повторилось вновь – первого же встречного он попросил показать сигналы управления танковым подразделением в бою.

Как-то он даже устроил «экзамен» в бильярдной. В Доме Красной армии стоял чудный бильярд, и мы, тогда еще холостяки, в свободное время нередко сюда заглядывали. И вот, когда очередная партия была в разгаре, в комнату буквально ворвался Лелюшенко.

– Займемся делом! – безапелляционно заявил он. – Будем считать, что шары – это танки…

Комбат переставил шары по-своему и заставил игравших решать тактическую задачу прямо на зеленом сукне стола. Конечно, партия была спутана, ребята были недовольны.

Кстати – и это может подтвердить мой бывший командир, – у нас с ним сложились очень добрые отношения. Основывались они исключительно на оценке уровня моих знаний: по старой, укоренившейся еще со студенческих лет привычке я очень прилежно занимался и потому всегда хорошо ему отвечал. После нескольких безуспешных попыток меня подловить Дмитрий Данилович оставил меня в покое. Учитывал он, безусловно, и то, что наша рота считалась в батальоне лучшей, а мой портрет висел на Доске почета в Доме Красной армии.

Когда наши товарищи поняли, что Лелюшенко в отношении меня никаких шуток не допускает, они сразу запросились играть в бильярд со мной, зная, что уж тут-то комбат шары переставлять не будет. Лелюшенко – это очень важно для понимания сущности его характера – умел ценить людей. Несмотря на свою строгость, он всегда показывал себя очень заботливым командиром. Так, поставил себе за правило снимать пробу пищи из солдатских котлов и выполнял это неукоснительно. Даже в Калуге поначалу, когда было у нас несколько пунктов раздачи, Дмитрий Данилович ежедневно объезжал каждый из них. В батальоне жалоб на качество пищи не было никогда.

Внимательный и заботливый к подчиненным, Дмитрий Данилович требовал, чтобы и мы постоянно вникали в заботы личного состава, всегда были с бойцами, подавали пример. По его инициативе было заведено: на танкодроме, на стрельбище в танк первым садится командир роты. Вспоминается, как во время занятий мне на бэтушке нужно было выполнить упражнение по стрельбе с ходу. Как всегда, заряжающим у меня был командир первого взвода Федор Белозеров – впоследствии генерал-лейтенант, преподаватель Военной академии Генерального штаба Вооруженных сил СССР имени К.Е. Ворошилова. Танк уже выходил на рубеж открытия огня, когда оказалось, что оторван шнур ножного привода к спусковому крючку. Что делать? Возвращаться – это будет расценено как невыполнение упражнения. Мол, раньше проверять надо было. Тогда мы решили вести огонь «вручную». Я наводил, а Белозеров стрелял, потому как до спускового крючка, работающего от руки, можно было дотянуться лишь с места заряжающего.

Танк движется вперед. Вот на перекрестье прицела попадает силуэт мишени.

– Пли! – перекрывая лязг и грохот, кричу я.

А танк тем временем мчится дальше, точка прицеливания сбита (стабилизаторов танкового вооружения в то время у нас еще не существовало), тут гремят выстрелы, куда-то летит пулеметная очередь.

Самое удивительное, что на «уд.» мы все-таки отстрелялись. Когда доложили обо всем Лелюшенко, то он был очень доволен нашей находчивостью, тем, что экипаж не вернулся сразу, все-таки выполнил упражнение.

Личный пример командира подразделения требовался и во время спортивных занятий. Тогда очень большое внимание уделялось так называемым «нормам УБП», нормативам по физической подготовке, установленным Управлением боевой подготовки (УПБ). Их выполнение строго регламентировалось для каждого периода службы. Мы много работали на снарядах: турнике, параллельных брусьях, коне. Здесь, в батальоне, физкультура оказалась в еще большем почете, чем в Саратовской БТ-школе. Лелюшенко мог прийти на занятие и показать, как, например, выполняется «скобка». Он виртуозно выполнял сложные гимнастические упражнения. После него к снаряду должен был подойти командир роты, за ним – взводные и помкомвзвода. Так начиналось каждое спортивное занятие: первым выполнял упражнение тот, кто занятие проводил.

Физруком батальона был Николай Копылов, с которым мы подружились еще в Наро-Фоминске, где жили в одном домике. Еще учась в Ленинграде, он участвовал в марафонском пробеге на 42 километра, стал чемпионом Советского Союза. Нужно ли говорить, что этот замечательный спортсмен был кумиром не только для солдат, но и для молодых командиров. Своим примером Копылов пристрастил к занятиям по бегу весь батальон. Сам же он тренировался очень оригинально – стартовал наперегонки со своей борзой собакой.

Но не только спортивными достижениями прославился наш сослуживец. В боях Великой Отечественной войны он показал себя умелым и хладнокровным командиром. В 1945 году Герой Советского Союза Николай Копылов командовал танковой бригадой.

С легкой руки физрука мы увлеклись бегом – бегали, бегали и… добегались. В частности, я добегался. В 1935 году, когда подал документы в Военную академию механизации и моторизации – теперь это Военная академия бронетанковых войск имени Маршала Советского Союза Р.Я. Малиновского, – то врачи меня ошарашили:

– А вы, к сожалению, не годитесь по здоровью, товарищ командир. У вас – сердечная недостаточность…

Гром средь ясного неба! Я никогда на здоровье не жаловался, активно занимался спортом, закалялся, и тут вдруг такое. Медики объяснили, что причина – в излишних нагрузках.

– Учтите все, что мы вам сказали, и приезжайте на будущий год, – закончил врач наш разговор. – Помните, все должно быть в пределах разумного.

Вернувшись в бригаду, я не стал бросаться в другую крайность – прекращать занятия бегом, – но стал осмотрительнее, занимался спортом, что называется, с умом. Через год у медиков ко мне претензий не было.

Попытка поступления в академию лишила меня возможности побывать в Испании, где разгорался пожар гражданской войны. Перед моим отъездом в Москву меня вызвал начальник штаба бригады Прокофий Логвинович Романенко.

– Академия – дело хорошее, – сказал он, испытующе глядя мне в глаза. – Но мы хотим предложить вам интересную командировку…

В ту пору я не мог и догадываться, что наше правительство направляет в Испанию добровольцев-танкистов, а Романенко о том, по вполне понятным причинам, умолчал. Разного рода командировок в другие округа у нас было много, к этому было не привыкать, так что я отвечал уверенно:

– Готов к выполнению любого задания! Но если можно, разрешите мне сначала закончить академию…

– Что вы, это дело добровольное, приказывать и советовать не берусь, да и не могу… Значит, твердо решили учиться?

– Так точно!

На этом разговор и закончился. Конечно, знай я, что речь идет о поездке в Испанию, страну, к которой в те дни было приковано внимание каждого из нас, согласился бы не раздумывая. Вместо меня командиром роты поехал помощник начальника батальона Шатров. Советский воин-интернационалист выполнил свой долг до конца: он был одним из тех, кто погиб в первых схватках с фашистами.

Вспоминая батальон Д.Д. Лелюшенко, не могу не отметить, что немало внимания уделялось здесь хранению и сбережению танков. Борьба за продление срока жизни боевых машин как бы была преддверием той большой работы, которая развернулась в годы Великой Отечественной войны. Именно в середине 30-х годов закладывался фундамент того опыта, который помог нам в грозные годы войны.

Можно много рассказать о славных делах учебно-танкового батальона, о моей роте, ставшей в этом подразделении лучшей. Успехи объяснялись еще тем, что у нас сплотился дружный, хороший коллектив. Тон в делах задавал комбат. Даже сейчас, когда мне доводится встречаться с дважды Героем Советского Союза генералом армии Д.Д. Лелюшенко, он, разговаривая со мною и другим бывшим своим подчиненным – некогда командиром 4-й роты бронеавтомобилей, а ныне Героем Советского Союза генерал-майором Николаем Михайловичем Филипенко, – обязательно вспоминает эпизоды нашей совместной службы. Причем такие случаи, что мы сами давно позабыли. Тут уж понимаешь, что комбат наш, в полном смысле этого слова, жил с нами одной жизнью, с большим вниманием относился к подчиненным. И сегодня, когда это имя стоит в ряду известнейших советских военачальников, не изменилась его человеческая сущность, целостность его натуры.

Я уже упоминал командира нашего первого и передового взвода Федора Белозерова. Всегда и во всем был он моим надежным помощником, примером для воинов: отличный знаток техники, прекрасный спортсмен, умелый воспитатель. Но и другие командиры были не хуже. Работал я в роте просто с удовольствием.

Повезло мне и со старшиной Мартыновым. Бравый такой был, требовательный – душа не нарадуется, как боролся он за наведение порядка в подразделении, укрепление дисциплины. Однако к солдатам он был очень внимателен, относился по-отечески заботливо. Но именно из-за этого он меня однажды очень подвел.

Как-то раз на занятиях рота совершала марш-бросок и припозднилась к обеду. Полагалось привести в порядок оружие, снаряжение, противогазы, убрать все в пирамиду, а потом – идти обедать. Но Мартынов, беспокоясь, как бы обед не остыл, распорядился поставить все как есть, а после обеда уже – приводить оружие и снаряжение в порядок.

На беду, именно тогда пожаловал в батальон начхим²³ бригады Скульский. Не сообщив начальнику штаба батальона Снарскому о своем прибытии, он отправился в расположение рот и обнаружил у нас беспорядок. Тем временем Снарский, усмотрев в действиях начхима попытку подрыва его авторитета, предложил Скульскому немедленно покинуть батальон. Коса нашла на камень. Начхим написал рапорт, что в роте были невычищенные противогазы, а начальник штаба батальона, действуя недостойными методами, попытался это скрыть.

В итоге во всем виноватым оказался я и получил двое суток домашнего ареста. Взыскание это совсем не подразумевало спокойного отдыха в домашней обстановке, как можно решить по его названию. Нет, это значило, что командир исполняет свои обязанности наравне со всеми, потом, вернувшись из подразделения, находится во внеслужебное время только у себя дома, а затем, в установленный час, отправляется ночевать на гауптвахту.

После решительного вмешательства Д.Д. Лелюшенко это взыскание было отменено и нигде не зафиксировано. Однако среди комсостава бригады это дело получило огласку. Острили:

– Вот уж действительно: паны дерутся, а у холопов чубы трещат!

Да, как легко бывает пострадать из-за чьих-то вздорных амбиций. Вроде бы и большую жизнь я прожил, разного насмотрелся, да и человек не злопамятный, вот только та давняя обида, незаслуженное наказание помнятся мне до сих пор. Лишних эмоций не было, но помнится до сих пор.

Учебная танковая рота того времени коренным образом отличалась по организационной структуре от всех прочих подразделений. В ней было как бы две роты одновременно. Одна – боевая, из шестнадцати машин, все танки укомплектованы экипажами. Другая – учебная, в которой курсанты постигали азы воинской специальности. Естественно, что такой «второй штат» значительно осложнял систему обучения и организации занятий. Зато боеготовность подразделений всегда была на должном уровне – вне зависимости от того, на какой стадии обучения находились курсанты.

Как и раньше, личный состав бригады участвовал в учениях и маневрах, мы нередко выезжали в приграничные округа, оказывали помощь защитникам западных рубежей.

Важной задачей, которую выполняла бригада, было участие в военных парадах на Красной площади. В те годы парады проводились не только 1 мая и 7 ноября, но и по различным особо торжественным поводам. Так, самый ответственный для нас парад был проведен в честь открытия XVII съезда ВКП(б) 9 февраля 1934 года. Всем проходам предшествовала тщательная подготовка, к участию в военных парадах допускались только самые лучшие, самые опытные командиры и бойцы. Вспоминается эпизод одного из ноябрьских парадов.

На Красную площадь танки шли двумя колоннами, обходя здание Исторического музея, по два танка в ряд. На площади машины чуть подравнивались и четверками следовали мимо трибун, мимо Мавзолея Владимира Ильича Ленина.

Вот и на упомянутом мною параде все было как всегда. Бригада заканчивала проход, как вдруг отказал левый фракцион одного из танков, проходивших слева от здания музея. При перестроении он должен был оказаться третьим справа, однако, выйдя на площадь, боевая машина не сделала доворот, вот-вот могла спутать ряды. К счастью, механик-водитель не растерялся. Он резко нажал на рычаг правого фракциона и отпустил его тогда, когда танк, развернувшись вокруг своей оси, принял нужное направление. Этот маневр заметил следовавший сзади командир роты Борис Александров. Он понял, в чем дело, и проделал такой же «пируэт», чтобы зрители не догадались, что что-то случилось. Мол, показываем отличные маневренные свойства танка БТ. Командир роты был поощрен за такую находчивость, а его опыт, умение не растеряться широко популяризировались в нашей бригаде.

Участие в парадах имело для красноармейцев и командиров большое воспитательное значение. За это почетное право соревновались. Ну а потом, в день праздника, мы видели, с какой теплотой, с каким восторгом встречали наши колонны на площадях столицы москвичи, как приветствовали нас руководители Коммунистической партии и советского правительства, представители Коминтерна. Это, безусловно, воодушевляло воинов, рождало в их сердцах чувство гордости за нашу армию – любимое детище народа.

…Служба шла своим чередом. Однако за всеми делами и многочисленными обязанностями не забывал я давнего желания получить высшее образование. Знал, конечно, что нынешнее мое образование будет несколько иным, чем то, о котором мечтал, поступая в институт по комсомольской путевке. Но раз партия приказала мне стать кадровым военным, значит, теперь мой долг – всемерно повышать свою квалификацию, становиться высокообразованным, всесторонне подготовленным специалистом. Хотя я еще и не решил твердо, какой профиль избрать, какой должна быть моя подготовка – командной или инженерной, – но было ясно: нужно всерьез готовить себя к дальнейшей службе в танковых войсках. В ту пору они были самыми «техническими», на вооружении в них состояли самые современные машины, и управлять этой техникой без соответствующей серьезной подготовки было нельзя.

Весь период службы в «Калиновке», буквально с первых дней, готовился я к поступлению в академию. Изучал необходимый материал, используя для этого часы командирской учебы, свободное время. Занимался самостоятельно, но больше пользы приносили занятия с товарищами, сослуживцами. Для того чтобы научиться быстро реагировать на разные вопросы, я не раз по своей инициативе выступал в качестве «самодеятельного» преподавателя перед младшими командирами, красноармейцами.

И вот в 1936 году, сдав предварительные экзамены, я был направлен в Москву, в военную академию моторизации и механизации РККА. Ехал туда уже в новом качестве, потому как незадолго до того были введены воинские звания, и перед приемной комиссией я предстал уже старшим лейтенантом…

Глава 3. Академия

Есть ли смысл говорить о том, какое значение имеет для офицера учеба в академии? Все командиры моего поколения мечтали о такой возможности. Военная академия механизации и моторизации РККА была очень молодой, образованной в 1932 году. Для немногочисленных ее выпускников открывались самые заманчивые перспективы. За год до меня стали слушателями добрые мои товарищи по бригаде Калиновского, уже упомянутые мной Владимир Баскаков и Федор Белозеров. О том, как сложилась судьба генерал-лейтенанта Белозерова, я уже писал, а вот Баскаков за годы Великой Отечественной войны успел покомандовать батальоном и бригадой, был начальником штаба корпуса 5-й гвардейской танковой армии генерала П.А. Ротмистрова. Закончив Военную академию Генерального штаба Вооруженных Сил СССР, генерал-полковник В.Н. Баскаков продолжительное время служил в должности начальника штаба ордена Ленина Московского военного округа.

Итак, летом 1936 года я вновь ехал в Москву. Всю недолгую дорогу от Калуги до столицы мучился вопросом: поступлю ли? Впереди ждали трудные конкурсные экзамены, причем в таком количестве, что одно перечисление всех выносимых на них предметов заняло бы немало места. Слышал, что отбор кандидатов предельно строг, на одно место претендовали не меньше двадцати желающих.

Хотя подобные сведения не способствовали росту нашего оптимизма, настроение было боевым. Причем, что совершенно точно, среди нас абсолютно не было какого-то недоверия к товарищам. Все понимали, что слушателями должны стать наиболее достойные и подготовленные, ведь потом именно эти люди будут определять дальнейшую судьбу наших горячо любимых бронетанковых войск. Мы быстро сдружились и были достаточно откровенны друг с другом. Готовились к экзаменам сообща, и никто не считал для себя зазорным обратиться к товарищу за разъяснением или консультацией. Никто ни разу не отказал кому-то в помощи.

Экзамены пришлось сдавать в довольно-таки сжатые сроки. Каждый из нас старался успеть освежить свои знания по самым «ненадежным» предметам, которые раньше были слабо освоены. Я, например, был уверен, что математика для меня – сущая безделица, и потому налег на другие дисциплины. В результате – срезался, получил тройку по тригонометрии. Пришлось всерьез браться за подготовку к экзаменам по тем предметам, за которые ранее был спокоен. В результате получил отличные оценки по алгебре и геометрии. Достаточно высокие баллы были поставлены мне по всем другим предметам, в том числе и тем, в знании которых я сомневался.

Успешно сдав вступительные экзамены, я был зачислен слушателем командного факультета.

В нашей молодой академии этот период был еще временем организации. Факультет наш поначалу назывался инженерно-командный, теперь его превратили в чисто командный, а четырехлетний период обучения был сокращен на год. Мы оказались первыми, кому предстояло обучаться три года, предыдущему курсу время учебы сократили на полгода.

Между прочим, некоторые предсказания о трудностях поступления в академию сбылись. Действительно, конкурс был достаточно серьезный – пусть и не двадцать человек на место, однако из двухсот с лишним кандидатов, приглашенных для сдачи экзаменов, было зачислено лишь сорок шесть. Некоторые – условно.

Мне предстояла нелегкая пора, потому как со времени учебы в институте прошло более пяти лет, система обучения в Саратовской БТ-школе коренным образом отличалась от академической, да и продолжалась всего восемь месяцев… Из ученического возраста я уже вышел. В двадцать один год когда-то я пришел учиться в аудитории СибАДИ. Однако я твердо знал: вся моя жизнь накрепко связана со службой в армии, высшая подготовка мне просто необходима. Так что я, как и нынешние мои друзья-сокурсники, всерьез готовился к учебе и ждал от академии многого…

Первые дни занятий показали, что даже самые смелые ожидания наши были довольно скромными. Во-первых, нас здесь встретили с исключительной теплотой и радушием, прием новичков был просто восхитительным. Кстати, в числе наших слушателей старших курсов были в то время будущие замечательные военачальники, такие как С.М. Штеменко²⁴, П.П. Полубояров²⁵ и другие. Во-вторых, самые первые лекции, проведенные на очень высоком учебно-методическом уровне, убедительно показали, что мы прибыли в настоящий храм науки.

В то время академией командовал дивизионный инженер Иван Андрианович Лебедев²⁶. Чрезвычайно эрудированный специалист, очень грамотный конструктор – в свое время он вместе с Иваном Алексеевичем Лихачёвым²⁷ работал на автомобильном заводе, нынешнем ЗИЛе, – интеллигент в самом высоком понимании этого слова. Во время Великой Отечественной войны генерал И.А. Лебедев был заместителем начальника Главного автобронетанкового управления РККА, заместителем командующего бронетанковыми войсками, заместителем министра танковой промышленности…

Для всех нас дивизионный инженер Лебедев был личностью, стоявшей воистину на недосягаемой высоте, другой точки зрения быть не могло: подготовку командиров-танкистов высшей квалификации партия могла доверить только очень надежному человеку. В то же время Иван Андрианович никогда не подчеркивал разницу в нашем служебном положении. Он всегда был очень общителен со слушателями, охотно с нами беседовал. Лебедев был человеком очень конкретным. Он никогда не разговаривал ни о чем, просто так. Например, когда он приезжал на танкодром или полигон, то обязательно расспрашивал командиров, какого они мнения о том или ином танке, о его вооружении, в чем видят особенности конструкции данной машины. Ответы наши начальник академии не просто выслушивал, а конспективно записывал. Нам, недавним войсковым командирам он предлагал подумать, какие изменения могли бы мы внести в конструкцию танка, что следовало бы усовершенствовать. Причем Лебедев никого не заставлял отвечать с налету, а предлагал подумать на досуге, обстоятельно. Он частенько говорил:

– Вы вечерком сегодня или завтра заходите ко мне в кабинет, расскажите, что надумали. И вообще – если появятся какие-то идеи, заходите в любое время, не стесняйтесь.

Мы охотно принимали такие предложения, так как знали, что все это говорится не для красного словца, не из желания получить репутацию «демократа-начальника». Было известно: когда бы ты ни пришел к начальнику академии с интересной идеей, деловым предложением – всегда будешь охотно им принят.

Показателем очень заботливого отношения Ивана Андриановича к молодежи являлось и то, что на кафедрах академии выросло немало высококвалифицированных, отлично подготовленных специалистов. Это генерал-лейтенант артиллерии дважды Герой Социалистического Труда Анатолий Аркадьевич Благонравов²⁸, известный танковый конструктор Николай Ильич Груздев²⁹ и многие другие.

Начальником нашего факультета был комбриг Мостовенко³⁰. Во время Великой Отечественной войны он возглавил один из первых четырех танковых корпусов, показал себя отличным боевым генералом – волевым, решительным. Войну он закончил в Войске Польском командующим танковыми войсками армии. Это был настоящий хозяин факультета, у которого во всем был установлен четкий порядок. Он самолично следил, чтобы слушатели занимались с полной отдачей сил, не тратили учебное время даром. Мостовенко требовательно, педантично относился к соблюдению расписания занятий. По-моему, начальник учебной части факультета полковник Иван Константинович Романов³¹ его немного побаивался.

Человеком Мостовенко был суховатым и с нами, слушателями, разговаривал обычно в приказном тоне, задушевных бесед ни с кем особенно не вел. В то же время он не мог не зайти поздно вечером в аудиторию, где сидел за конспектами и учебниками кто-нибудь из слушателей, и не спросить:

– А вы когда изволили ужинать, товарищ командир? Вы вообще сегодня ужинали?

Если оказывалось, что слушателю было как-то недосуг сходить в столовую, то начальник факультета в форме приказа прерывал его занятия и отправлял питаться – столовая работала до позднего вечера.

Для того чтобы заслужить у Мостовенко доброе слово, нужно было заниматься со всей возможной добросовестностью. Только к тому, кто занимался как следует, мог подойти наш комбриг и принародно похвалить. А так – никаких сантиментов, ни-ни…

В этом отношении полную противоположность представлял его ближайший помощник – полковник Романов. Выпускник нашей академии, он хорошо знал специфику учебного процесса. Для Ивана Константиновича была характерна воистину колоссальная усидчивость, причем такая, что преподаватели на него даже жаловались. Дело в том, что Романов никому не позволял ни на шаг отступить от учебного плана, составленного и утвержденного комбригом Мостовенко. Сам делая все очень пунктуально, он неукоснительно требовал того же от других. Однако с Иваном Константиновичем всегда можно было поговорить по душам: со слушателями он беседовал охотно, с удовольствием, вникал в их нужды и просьбы.

Впоследствии он стал начальником одного научно-технического полигона, затем – зампотехом 3-й гвардейской танковой армии.

Преподавательский состав академии был отменный. Наставники наши были не просто специалистами высокой квалификации, а людьми, по-настоящему увлеченными делом, преданными ему. Подавляющее большинство из них отличало высокое педагогическое мастерство, умение постоянно поддерживать контакт с аудиторией, читать лекции так, чтобы внимание слушателей не ослабевало ни на минуту. Конечно, много значило и то, что передаваемые нам знания падали на благодатную почву нашего желания учиться, нашего энтузиазма.

Среди тех, кто мне особенно запомнился, был полковник Иван Георгиевич Зиберов³². Унтер-офицер русской армии, он в 1917 году стал большевиком, организатором первых Советов в Закавказье. В годы Гражданской войны Зиберов был начальником разведки в легендарной Первой конной армии Буденного, во время Великой Отечественной войны – командовал танковой дивизией, стал генерал-майором, первым комендантом Праги…

Как преподаватель Зиберов запомнился мне прежде всего увлеченностью, большой любовью к своему предмету. Он вел у нас групповые оперативные занятия. Самым интересным был период, когда мы под его руководством изучали тему «Механизированный полк кавалерийской дивизии». Тут Иван Георгиевич ничего не мог с собой поделать: нередко он отступал от плана-конспекта занятия, пускался в пространные воспоминания о службе в Первой конной. Кому хоть раз довелось разговаривать с настоящим кавалеристом, тот знает, как эти люди умеют рассказывать, как ярко и красочно вспоминают они о боях и походах… Всяких баек, действительно интересных примеров из службы у Буденного мы тогда выслушали немало. Однако это было не во вред делу. Доверие любимого преподавателя мы старались оправдывать, к его занятиям готовились очень серьезно…

Нельзя мне не вспомнить и лекции Павла Алексеевича Ротмистрова³³. В то время он был еще молодым преподавателем – только недавно прибыл в академию с Дальнего Востока, но уже имел богатейший оперативный опыт. Каждая из его лекций, построенных на обширном фактическом материале, не просто запоминалась – по-настоящему западала в души слушателей.

Мне повезло: довелось впоследствии не единожды встречаться с Павлом Алексеевичем, и сейчас хочется отметить одну особенность Ротмистрова, которую я понял и оценил уже после окончания учебы.

Помнится, Павел Алексеевич страшно дорожил мнением других людей о себе. В ту пору я только-только стал комиссаром факультета. Он же, мой вчерашний учитель, был полковником, недавним начальником оперативного отдела штаба войск Дальнего Востока. Разница немалая, впрочем, какое отношение имел я к нему по своей должности? Практически – никакого, даже не «боковое» начальство. Однако, когда я приходил на его лекции проверить работу наших слушателей, потом в дверь моего кабинета раздавался очень вежливый, характерный стук. На пороге появлялся полковник Ротмистров, спрашивал:

– Разрешите войти?

Я обыкновенно смущался, сразу вставал из-за стола, просил оказать такую честь…

– Николай Андреевич, – продолжал он, – как вам показалась моя лекция? Нет ли у вас замечаний?

Я говорил ему то, что думал, и Павел Алексеевич всегда относился к этому очень внимательно, с пониманием. Он дорожил мнением любого человека, которого уважал. Подобное отношение к окружающим сохранилось у Ротмистрова на всю жизнь.

Естественно, все работавшие с Павлом Алексеевичем Ротмистровым ценили такое с его стороны отношение, такое доверие этого незаурядного человека, известного военачальника. И в ответ все, с кем общался Ротмистров, старались платить ему добром.

Когда я наконец получил назначение в действующую армию, Павел Алексеевич сумел найти время заглянуть ко мне в кабинет, попрощаться и напутствовать. Он тогда сказал очень просто:

– Желаю тебе фронтового счастья.

Павел Алексеевич хорошо понимал: на войне счастье и везение играют немаловажную роль.

На Западе маршала Ротмистрова называли «советским Гудерианом». Как говорится, всякое сравнение хромает. Но это – особенно. Мы наголову разбили танковые силы хваленого гитлеровского генерала, а вот наш маршал Ротмистров был непобедим…

Вернемся, однако, в академию.

Никогда не забыть мне и лекций по военно-инженерному делу, которые читал для нас преподаватель военной академии Генерального штаба РККА Дмитрий Михайлович Карбышев³⁴. Казалось бы, что значил в то время этот предмет для танкиста? Дисциплина весьма второстепенная. Однако, благодаря Дмитрию Михайловичу, военно-инженерное дело стало для нас чуть ли не ведущим, его изучение существенно помогло нам в понимании ряда других учебных дисциплин.

Курс свой Карбышев читал артистически, захватывающе – мы внимали ему с затаенным дыханием, стараясь не пропустить ни единого слова.

Еще с институтской поры привык я слушать лекции с карандашом в руках, и привычка такая сохранилась у меня до сих пор: если не конспектирую доклад или беседу, то внимание мое начинает рассеиваться. В академии же я до того натренировался, что мой конспект мало в чем уступал учебнику. Сокурсники это знали и потому нередко обращались с типично студенческой просьбой:

– Колосов, дай свою тетрадь! Надо конспект составить.

Так вот, Дмитрий Михайлович читал свой предмет настолько интересно, вдохновенно, что я забывал записывать его лекции. Заслушаешься, а там, смотришь, прозевал, не успел. Вот какой это был талантливый педагог.

Герой Советского Союза генерал-лейтенант инженерных войск Дмитрий Михайлович Карбышев запомнился мне настоящим ученым, педагогом, коммунистом. Позже я понял, что он был еще и солдатом, и героем – в самом высоком смысле.

Немало интересного и доброго можно сказать о наших наставниках той поры. Имена людей, которые нас учили, не раз еще встретятся на страницах моего рассказа.

Конечно, учеба в академии была делом не только увлекательным, но и нелегким, очень напряженным. Мы получали громадный объем знаний на лекциях и семинарских занятиях, в лабораторных работах, приобретали практические навыки на занятиях по оперативно-тактической, технической и стрелковой подготовкам. Много внимания уделялось полевым поездкам, лагерной учебе. Тогда как раз впервые за историю академии была апробирована такая форма обучения, как зимняя лагерная учеба. Выезжая в район Солнечногорска, мы занимались вождением танков в сложных зимних условиях, лыжной подготовкой, стрельбой. В лагерях на скуку и холод жаловаться не приходилось…

В период учебы мне вновь пришлось принимать участие в военных парадах на Красной площади. Первоначально слушатели академии выезжали на парад на мотоциклах. Мы освоили ТИЗы – разновидность «Харлей-Дэвидсона»³⁵. Надо сказать, что подготовка к таким «моторизованным» парадам было нечто страшное. Конечно, на площади все выглядело очень и очень красиво. Мы ехали на средней скорости, тщательно соблюдали равнение, все на нас смотрели с восторгом. Но чего стоила нам эта красота! Никаких специалистов-механиков не хватило бы на то, чтобы отрегулировать и поддерживать в боеготовном состоянии эти капризные машины. Все приходилось делать самим. Ведь, не дай бог, не оберешься потом позору, если на площади твой мотоцикл зачихает, слишком сильно задымит или вообще остановится! Между нами бытовала такая шуточка: «Трудно сказать, кто на ком ехал – я на мотоцикле или он на мне». Нелегкое это было дело. Да и на Красной площади также приходилось быть предельно внимательным: все время держи ухо востро, чтобы не остановиться, не свалиться, не потерять равнения, чтобы мотор не заглох.

Тренировались на мотоциклах мы много, и не только в период подготовки к парадам. В те времена наша армия была основательно оснащена мотоциклами, поэтому командир, тем более выпускник нашей академии, должен был виртуозно управлять двухколесными машинами. А первоначальное обучение проводилось на… велосипедах. Нас учили управлять велосипедом одной рукой, что было намного труднее, чем управлять мотоциклом – центр тяжести у него значительно ниже. Очень много занимались мы мотоциклетным делом в лагерях – помню, однажды во время занятия я превысил скорость и чуть было не оказался вместе со своей мощной машиной в озере Сенеж. Не знаю, чем бы это могло кончиться. Но, в общем, мотоциклом нас научили владеть хорошо.

К сожалению или к счастью, но на мотоциклах на Красную площадь наш курс выезжал лишь единожды, а потом, по каким-то причинам, эта практика была пересмотрена, и мы стали проходить перед Мавзолеем в пешем строю…

Вообще, волей случая, наш курс был какой-то экспериментальный. Сокращение срока обучения совсем не означало, что программа была пересмотрена в сторону ее уменьшения. Наоборот, она была насыщена, дополнена новыми разделами, в том числе – авиационной стажировкой. Это оказалось одним из самых ярких моментов для слушателей. Стажировка была чрезвычайно интересной, необычной и, как потом показала служба, очень нужной. Мы получали навыки в частях тяжелой авиации, в Кировограде, на аэродроме, где базировались тяжелые бомбардировщики ТБ-3³⁶.

Программа была разнообразной. Главным образом мы находились в воздухе – совершали разведывательные полеты, в том числе и длительные. Так, из Кировограда летали аж к Черному морю. Но вот этим полетом, который на тогдашней технике не авиатору было нелегко выдержать, наше знакомство с Военно-воздушными силами завершилось. А начиналось оно полетами на маленьких разведывательных машинах Р-5 и Р-Z³⁷. Самолеты эти были двухместными: летел летчик и один из нас в качестве летнаба – летчика-наблюдателя. «Обкатывали» нас основательно. Мы сдавали зачет и получали официально квалификацию.

Зачетный полет летнаба проходил таким образом: на аэродроме слушатель получал задание, карту и вымпел. В воздухе было необходимо следить за правильностью маршрута полета и руководить летчиком. Хотя пилоты и вели нас точно по курсу, но как-то управлять их действиями было нужно, никто не хотел заработать на земле упрека от командира корабля, что, мол, этот слушатель летал со мной в качестве пассажира. Молчал всю дорогу.

Но просто пролететь по маршруту – это было не главное. Находясь в воздухе, нужно было составить карту маршрута танковой бригады. Определить ПСАБы – пункты сбора аварийных машин, места, где ставить регулировщиков, наметить рубежи, с которых танкистам следовало бы посылать донесения, и т. п. В общем, за время полета нужно было сделать очень и очень многое. Причем только за время полета. Всякая доработка карты по возвращении, равно как и чья-либо помощь, исключались напрочь. Закончив выполнение задания, нужно было все нанести на карту, сложить ее, спрятать в вымпел и сбросить его над аэродромом. После этого самолет заходил на посадку.

На стажировке пришлось нам выучиться всяким «вспомогательным летным дисциплинам» – таким, как укладка парашюта, прыжки с парашютной вышки и так далее. Присмотрелись мы и к летной жизни, к совершенно особенному быту аэродромов. Да и превосходный, сытный летный паек по достоинству оценить тоже успели.

Но главное – мы получили основательную практику, те навыки, которые помогли нам в службе не только в мирное время, но и в годы Великой Отечественной войны. Помню, как много тогда довелось мне летать на самолетах: получалось намного быстрее, чем по земле, да и удобнее, а в мирное время – легче из-за травмированного позвоночника. Полеты любой длительности я переносил нормально, не боялся ни воздушных ям, ни бурь. Однажды, когда пришлось мне лететь куда-то на маленьком, хрупком, но очень маневренном, вертком По-2³⁸, нас атаковали вражеские истребители. Быть беззащитным в воздухе – дело страшное. К счастью, втолковали нам железное правило: в полете не мешать летчику, не давать ему советов. Вот и сидел я молча, а пилот снизил высоту до минимума, шел буквально по оврагам, между деревьями. Мне казалось, что мы оба слились воедино с самолетом… Как понимает читатель, нам удалось уйти от врага. Перенести такое испытание помог мне опыт академической авиационной стажировки.

К сожалению, после нас такую практику прошел еще только один курс – и все.

Вообще, любые стажировки, выезды в войска становились важными этапами обучения. Особенно запомнилось мне прохождение практики в частях Киевского военного округа в 1938 году. Как раз тогда там проводились крупные учения.

Мы, два молодых капитана – Борис Михайлович Третьяков и я – прибыли в бригаду полковника Михаила Ефимовича Катукова³⁹. Стажироваться мы должны были на должностях помощников начальника оперативного отдела – оперотдела. Знакомясь с нами, Катуков, человек настойчивый, предприимчивый, с хитрецой, начал разговор очень доброжелательно:

– Вот вы, ребята, как понимаете, должны заработать соответствующую характеристику. Хорошую характеристику. Так учтите, если замечу, что филоните, приехали «абы постажироваться», то такой характеристики не получите. Понятно? Ну а если вы будете относиться к службе так, как полагается, а я уверен, что вы добросовестные товарищи, – постарался он «подсластить пилюлю», – то все, что в наших силах, мы сделаем для вас должным образом. И самое главное, вы приобретете по-настоящему большую практику. Все ясно?

– Так точно! – дружно ответили мы.

Действительно, чего тут было непонятного?

Тем временем подготовка к учениям разворачивалась. Они должны были быть «флаговыми», без привлечения большого количества войск – типа командноштабных. В этой связи на нас навалили астрономическое количество всякого рода документов, плановых таблиц и тому подобной «канцелярии». К нам тащили абсолютно все, что надо было писать, составлять, рассчитывать. Мы с Борисом сидели как проклятые. Наше затворническое положение скрашивала лишь очень хорошая кормежка. Катуков лично заботился о том, чтобы не подорвать наши молодые силы, чтобы мы смогли выполнить весь титанический объем работ. Но он, совершенно неожиданно, просчитался.

Двух усердных и усидчивых капитанов-«академиков» скоро заметили, и мы стали «разработчиками» в оперотделе штаба механизированного корпуса. Михаил Ефимович энергично возмущался, но что он мог поделать?

Вскоре мы выехали на учения, но тут произошло опять неожиданное: нас «повысили» вновь, забрали в штаб округа. Теперь мы оказались в руководстве этими же учениями. Работа была очень напряженной, но вместе с тем необыкновенно интересной.

Когда настала пора уезжать, то в штабе округа нам предложили:

– Оставайтесь-ка у нас. Подготовлены вы хорошо, зачем лишнее время за партой просиживать? Не пожалеете!

– Знаете, нам все же хотелось бы закончить обучение, а уже потом… – начали робко возражать мы.

– Ничего, товарищи, поезжайте, а мы вас оттуда отзовем! Округ у нас боевой, приграничный, кадры нужны. У вас в академии это тоже хорошо понимают. Так что прощаемся ненадолго – ждите вызова! – «утешили» нас.

Кстати, когда мы прощались с Катуковым – а это прощание было очень сердечным и теплым, – он нас также приглашал оставаться в его бригаде.

– Я всегда был высокого мнения о нашей академии и ее выпускниках, – сказал полковник. – Вы лишний раз убедили меня в правильности подобного вывода. Характеристики вам будут самые лучшие! Надеюсь, что потом приедете в нашу бригаду.

Вернувшись в Москву, мы с Третьяковым очень волновались: вдруг действительно нас отзовут. Не хотелось оставаться недоучками из-за своей же старательности. Поэтому мы подали рапорты по команде с просьбой дать нам возможность завершить курс обучения, а потом направить туда, куда потребует Родина. Может быть, это сыграло определенную роль: несмотря на пришедшие заявки из штаба, теперь уже Киевского Особого военного округа, мы с Борисом так и остались слушателями.

Между тем приближалось время сдачи государственных экзаменов, защиты дипломной работы. Диплом я решил защищать на английском языке. Подготовиться к этому мне помогала наш ведущий преподаватель иностранного языка Наталья Кировна Медведкова. Замечательный педагог, она впоследствии до конца своей жизни находилась на преподавательской работе, длительный период возглавляла коллектив кафедры иностранных языков академии. Наталья Кировна имела и настоящую боевую биографию: участвовала в Гражданской войне, была машинисткой в штабе Михаила Васильевича Фрунзе в Туркестане.

Но в последний момент вдруг решили, что диплом мы защищать не будем. Наталья Кировна очень по этому поводу переживала за меня: уверенная в должном уровне моей подготовки, она искренне жалела напрасно затраченных трудов.

Госэкзаменов у нас было три: основы марксизма-ленинизма, тактика и техника. Вроде немного, но какой объем материала требовалось усвоить!

Тактика, например, состояла из экзамена письменного и экзамена устного. Письменно решалась задача для танковой дивизии с разработкой всех необходимых документов, с нанесением на карту обстановки и решения; устный экзамен – вопросы по всей программе.

За словом «техника» стоял конгломерат различных предметов: танковое дело, автоподготовка, стрелковое и артиллерийское оружие, средства связи.

К экзаменам готовились добросовестно. Учебное подразделение разделилось на подгруппы по несколько слушателей в каждой. Определялось, кому какие вопросы готовить, потом каждый это делал самым тщательным образом, а затем консультировал товарищей. Мы занимались пятеркой: Третьяков, Лунев, геройски погибший в боях на границе летом 1941 года, Корнилов, Ермаков и я. Иногда присоединялся к нам секретарь парторганизации Чернев, человек очень занятой, которому мы заданий не давали, но помогали всячески.

К слову, как раз в это время на вооружение поступил новый стабилизирующий прицел для танковой пушки, который вошел в билеты отдельным вопросом. В последний момент мы изучили этот прицел, тщательно его рассмотрели, вызубрили. И надо же случиться, что именно этот вопрос стоял первым в вытянутом мною билете! Все бы ладно, но как раз перед моим ответом в аудиторию вошел председатель госкомиссии – командующий войсками одного из военных округов. Докладывал я в его присутствии. Рассказав все, подвел итог:

– Капитан Колосов на первый вопрос ответ закончил!

– Вопросы к Колосову имеются? – спросил председатель подкомиссии.

Все молчали. Я ждал, переходить к следующему вопросу или еще что-то дополнять? Вдруг командующий изрек примерно следующее:

– Я этот прицел тоже изучал. Мне мои инженеры рассказывали, рассказывали. И я ничего не мог понять. Вот сейчас я выслушал этого капитана. И теперь знаю прицел. Вот как надо рассказывать-то! Поставьте ему отлично и больше ничего не спрашивайте!

Так удалось мне разделаться с экзаменом по технике. Успешно, хотя и не так легко, сдал и другие экзамены – тоже на отлично.

Вообще, наш курс успешно справился с «госами». Все выпускники были аттестованы на штабную работу. Оставалось ждать приказа о выпуске и распределения к местам службы…

Все же так получилось, что приказ пришел как-то неожиданно, а еще более неожиданным оказалось для некоторых из нас его содержание. Так, мы с Третьяковым вместо Киевского Особого военного округа были назначены адъюнктами на кафедры нашей академии. Он – на оперативно-тактическую, я – истории военного искусства. Прощай, желанная работа в войсках!

Почти все остальные убывали в приграничные округа. Именно они во главе штабов танковых дивизий, в штабах мехкорпусов приняли первый ожесточенный удар гитлеровцев утром 22 июня 1941 года. Танкисты стояли насмерть… Светлая память о наших товарищах – выпускниках Военной академии механизации и моторизации РККА навсегда сохранится в наших сердцах, в сердцах офицеров-танкистов сегодняшних дней…

Выпуск был впечатляющим: это был второй такой торжественный выпуск, первый состоялся в позапрошлом, 1937 году. Проходил он в Кремле. Командиры – выпускники академий сначала собрались в Большом Кремлевском дворце, где с приветствием перед нами выступил Председатель СНК В.М. Молотов. С докладом об итогах выпуска выступал начальник Военной академии РККА имени М.В. Фрунзе генерал М.С. Хозяин. И.В. Сталина на торжественной части не было – он появился несколько позже.

Сам прием – его «неофициальная» часть – проходил в различных залах Кремля. Центральным был Георгиевский зал: там находилось правительство, оттуда по внутреннему радио транслировались все выступления.

Мы с Борисом оказались в Грановитой палате, с интересом наблюдали за всем происходящим вокруг. Вот в наш зал вошел Маршал Советского Союза Буденный. Конечно, мы все его бурно приветствовали. Встав на кресло, Семен Михайлович сказал:

– Товарищ Сталин убыл с приема и приказал вам передать: «Если кто хочет петь – пой, кто хочет пить – пей, но умеренно, кто хочет плясать – пляши. Словом, действуйте по убеждению».

Действительно, все «действовали по убеждению»: веселились и радовались от души, но абсолютно никто не позволил себе ничего лишнего.

На другой день снова был торжественный сбор, на этот раз уже в самой академии. Нас приветствовал начальник Автобронетанкового управления РККА генерал Д.Г. Павлов⁴⁰. Затем был зачитан приказ, согласно которому наши с Борисом Третьяковым имена были занесены на Доску почета академии. Нам также сокращался срок прохождения службы в капитанском звании, да еще мы, как и ряд других наших товарищей – отличников учебы, награждались ценными подарками.

Итак, академия закончена. Впереди ждала новая служба, причем такая, о какой мне в ту пору и не думалось.

Был май 1939 года.

1.РККА – Рабоче-крестьянская Красная армия.

2.ФЗУ – фабрично-заводское училище.

3.РКСМ – Российский коммунистический союз молодежи.

4.Петропавловск является самым северным городом Республики Казахстан и находится на территории Западной Сибири недалеко от границы с Россией, в 278 км к западу от Омска и в 273 км к юго-востоку от Кургана. Является одним из немногих сибирских городов, находящихся за пределами Российской Федерации.

5.Ленинградский городской Совет народных депутатов – высший орган власти на территории Ленинграда. Ленсовет ведет историю от Петроградского Совета рабочих и солдатских депутатов, который был образован 27 февраля 1917 г. во время Февральской революции как орган революционной власти. Согласно Указу Президиума Верховного Совета РСФСР от 6 сентября 1991 г., в связи с возвращением Ленинграду его исторического названия, горсовет был переименован в Санкт-Петербургский городской Совет народных депутатов (Петросовет).

6.Всесоюзная коммунистическая партия (большевиков), 1925–1952 гг.

7.Саратовская бронетанковая школа имеет многолетнюю историю. Северный военный городок, где находилось училище, был создан под руководством А.И. Деникина (того самого из истории Гражданской войны). С 1910 г. здесь дислоцировался 185-й Башкадыкларский пехотный полк 47-й дивизии. Во время Первой мировой войны была школа прапорщиков, после революции с 1918 г. – разные курсы пехоты, пулеметные курсы, школа переподготовки командиров. В 1919 г. школа награждена орденом Красного Знамени за участие в боях с белыми. В 1928 г. создается бронетанковая школа, в 1938 г. 2-е Бронетанковое училище, а в 1931 г. учебное заведение было переформировано в Саратовскую бронетанковую Краснознаменную школу РККА. 1 июля 1932 г. состоялся первый набор курсантов-танкистов, которые были выпущены в 1933 г. К 1935 г. в школе училось 700 курсантов, к выпуску готовили лейтенантов-командиров взводов Т-26. В 1959 г. 1-е СКБТУ было реорганизовано в Саратовское Краснознаменное ордена Красной Звезды артиллерийское техническое училище, а затем высшее командно-инженерное (ракетное) училище. В 2003 г. Саратовское высшее военное командно-инженерное училище ракетных войск им. Лизюкова было расформировано. См. подробнее: http://www. tankfront.ru/ussr/train/vuz/saratovskoe1_tu.html#4ref, а также http:// raketchik.su.

8.С.Ф. Чичерин – выпускник Саратовской школы прапорщиков, созданной в 1914 г., один из организаторов и преподавателей Саратовского танкового училища. В годы Великой Отечественной войны полковник Чичерин был начальником штаба 1-го Саратовского Краснознаменного ордена Красной Звезды танкотехнического училища имени Героя Советского Союза генерал-майора А.И. Лизюкова: http://sokulin.ru/iz-istorii-saratova/vypuskniki-shkoly-praporshhikov.html).

9.Fordson («Фордсан», в русской транскрипции «Фордзон») – торговая марка сельскохозяйственных тракторов, выпускавшихся предприятиями Генри Форда в США (1917–1928), Ирландии (1919–1932) и Великобритании (1933–1964). Лицензионные Fordson, производившиеся в СССР в 1925–1933 гг. известны как «Фордзон-Путиловец».

10.47-мм скорострельная пушка Гочкиса – нарезная казнозарядная скорострельная корабельная пушка, разработанная французской фирмой Hotchkiss et Cie в 1885 г. Оригинальное название – 3-фунтовая скорострельная пушка Гочкиса (Hotchkiss 3-pdr QF Cannon).

11.Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству (ОСОАВИАХИМ) – советская общественно-политическая оборонная организация, существовавшая в 1927–1948 гг., предшественник ДОСААФ (Добровольное общество содействия армии, авиации и флоту).

12.«Ворошиловский стрелок» – нагрудный значок Осоавиахима и РККА для награждения метких стрелков. Согласно одной версии, своим названием наградной значок обязан одной истории, произошедшей с Климентом Ворошиловым на зачетных командирских стрельбах летом 1932 г. Стрелки, которые выстроились у своих мишеней после проведенных стрельб, докладывали свои результаты наркому по военным и морским делам, председателю Реввоенсовета СССР Ворошилову. У одной, совершенно новой и чистой мишени, командир посетовал на плохой револьвер. Климент Ворошилов, взяв оружие у этого командира, отошел на рубеж для стрельбы. Потом проверили результат, и оказалось, что семью выстрелами нарком выбил 59 очков. Возвращая оружие тому командиру, Ворошилов сказал: «Нет плохого оружия, есть плохие стрелки». После этого рассказ об этом случае был напечатан в окружной газете и в последующем получил большую известность.

13.Сибирский автодорожный институт.

14.Хроматическая гармоника (хроматическая гармошка, «хромка», «хроматика») – разновидность гармоники, отличающаяся возможностью играть хроматически (то есть использовать все ноты) без использования специальных приемов.

15.Революционный военный совет республики (РВСР, Р. В. С. Р.), реввоенсовет (РВС) – высший коллегиальный орган управления и политического руководства Рабоче-крестьянской Красной армией (РККА) в 1918–1934 гг.

16.Климент Ефремович Ворошилов (1881–1969) – российский революционер, советский военачальник, государственный и партийный деятель, участник Гражданской войны, один из первых Маршалов Советского Союза. С 1925 г. нарком по военным и морским делам, в 1934–1940 гг. нарком обороны СССР. В 1953–1960 гг. председатель Президиума Верховного Совета СССР. Дважды Герой Советского Союза, Герой Социалистического Труда. Член Политбюро ЦК ВКП(б) (1926–1952), член Президиума ЦК КПСС (1952–1960). Ворошилову принадлежит рекорд продолжительности пребывания в Политбюро ЦК ВКП(б) (ЦК КПСС), Президиуме ЦК КПСС (34,5 года).

17.Газета «Красная звезда» создана по решению Политбюро ЦК РКП(б) от 29 ноября 1923 г. как центральный печатный орган наркомата обороны СССР по военным делам (в последующем – Министерства обороны СССР). Первый номер вышел 1 января 1924 г. В период Великой Отечественной войны «Красная звезда» стала одной из ведущих общенациональных газет. В редакции трудились такие выдающиеся писатели и публицисты, как М.А. Шолохов, А.Н. Толстой, В.В. Вишневский, К.М. Симонов, А.П. Платонов. В 1992 г. с созданием Министерства обороны Российской Федерации «Красная звезда» стала его центральным печатным органом, была зарегистрирована в Министерстве печати информации РФ как общероссийское печатное издание, учредителем которого является военное ведомство.

18.Владимир Наумович Билль-Белоцерковский (1885–1970) – русский советский писатель, драматург. Заслуженный деятель искусств РСФСР (1935). Автор многих пьес пропагандистского характера, среди которых «Шторм» (1926; значительно переработана в 1935 г.), вошедшая в классический репертуар советских театров. Публиковал рассказы.

19.«Овод» (англ. The Gadfly) – революционно-романтический роман, наиболее известный русскоязычному читателю труд английской, позднее американской писательницы Этель Лилиан Войнич. Впервые вышел в 1897 г. в США.

20.Командир роты. 6 января 1919 г. РВСР приказом № 116 ввел нарукавные знаки различия командного состава: под красной звездой красные суконные треугольники для младшего комсостава, квадраты для среднего и ромбы для старшего и петлицы с расцветкой по родам войск.

21.Командир батальона.

22.Дмитрий Данилович Лелюшенко (1901–1987) – видный советский военачальник. Командир 39-й отдельной танковой бригады в советско-финской войне 1940 г., затем командир 21-го механизированного корпуса, командующий 1-м особым гвардейским корпусом, 1-й и 3-й гвардейскими, 5-й, 30-й армиями и 4-й гвардейской танковой армией в Великой Отечественной войне. Генерал армии. Дважды Герой Советского Союза.

23.Начхим – начальник по химической защите.

24.Сергей Матвеевич Штеменко (1907–1976) – советский военный деятель, начальник Генштаба ВС СССР (1948–1952), начальник Главного разведывательного управления ГШ ВС СССР (1956–1957), генерал армии.

25.Павел Павлович Полубояров (1901–1984) – советский военный деятель, маршал бронетанковых войск, Герой Советского Союза.

26.Иван Андрианович Лебедев (1899–1982) – советский вое начальник, генерал-полковник инженерно-технической службы (1958). Участник Первой мировой войны, фельдфебель. После Октябрьской революции 1917 г. демобилизован, вернулся в Шую и работал электромонтером в Шуйских военных мастерских. В Красной армии с мая 1919 г. Участник Гражданской войны. В 1922 г. окончил Высшую военно-автомобильную и броневую школу в Петрограде. В июне 1936 г. назначен начальником Военной академии бронетанковых войск. После ВОВ – заместитель народного комиссара танковой промышленности СССР, заместитель министра транспортного машиностроения СССР, начальник Главного бронетанкового управления.

27.Иван Алексеевич Лихачёв (1896–1956) – советский государственный деятель, один из организаторов советской автомобильной промышленности. Известен как директор московского 1-го Государственного автомобильного завода (ныне Завода имени И.А. Лихачёва) В годы Великой Отечественной войны завод под руководством Лихачёва успешно снабжал армию оружием и грузовиками. Иван Лихачёв новаторски организовал сборку автомашин на конвейере впервые в СССР. За годы эвакуации ЗИС (1941–1942 гг.) Лихачёв наладил производство на таких стратегически значимых для СССР предприятиях, как Ульяновский автомобильный, Миасский автомоторный (УралАЗ), Челябинский кузнечнопрессовый, Шадринский автоагрегатный заводы. Эти мощные титаны производства стали промышленным достоянием всего СССР.

28.Анатолий Аркадьевич Благонравов (1894–1975) – советский ученый в области механики. Академик АН СССР (1943), генерал-лейтенант артиллерии, дважды Герой Социалистического Труда.

29.Николай Ильич Груздев (1907–1950) – танковый конструктор, генерал-майор. В РККА с 1932 г. С мая 1939 г. начальник кафедры танков и тракторов ВАММ, доктор технических наук. Автор ряда работ по теории применения танков. Участвовал в разработке танка Т-34.

30.Дмитрий Карпович Мостовенко (1895–1975) – советский и польский военачальник, генерал-полковник Советской армии, участник Великой Отечественной войны. Участник Первой мировой войны, командир Красной армии.

31.Иван Константинович Романов (1898–1979) – советский военачальник, генерал майор. В РККА с 1918 г. Участник Гражданской войны, Восточный фронт, Польский фронт в 1919–1920 гг. 1935 по 1939 г. заместитель начальника командирского факультета ВАММ. На август 1939 г. командир 54-й танковой бригады. С декабря 1939 г. по декабрь 1949 г. начальник научно-исследовательского бронетанкового полигона в Кубинке.

32.Иван Георгиевич Зиберов (1897–1986) – советский военачальник, генерал-майор танковых войск (07.06.1943), кандидат военных наук (06.03.1944).

33.Павел Алексеевич Ротмистров (1901–1982) – советский военный деятель, Главный маршал бронетанковых войск, Герой Советского Союза, доктор военных наук, профессор.

34.Дмитрий Михайлович Карбышев (1880–1945) – советский фортификатор, крупнейший отечественный ученый-инженер, генерал-лейтенант инженерных войск, профессор Военной академии Генерального штаба РККА, доктор военных наук. Герой Советского Союза. Знаменитый узник нацистских концентрационных лагерей, погиб в лагере смерти Маутхаузен, Австрия.

35.Эту модель, хотя и более позднего выпуска, можно посмотреть на сайте Ломаковского музея старинных автомобилей и мотоциклов по адресу http://www.lomakovka.ru.

36.Туполев ТБ-3 (также известный как АНТ-6) – советский тяжелый бомбардировщик, стоявший на вооружении ВВС СССР в 1930-х гг. и во время Великой Отечественной войны. Несмотря на устарелость самолета и то, что он был официально снят со службы в бомбардировочных (но не военно-транспортных) частях в 1939 г., ТБ-3 использовался как тяжелый бомбардировщик и транспортный самолет большую часть Второй мировой войны.

37.Советский многоцелевой одномоторный самолет 30-х гг. XX в. – развитие самолета Р-5, созданного в ОКБ Поликарпова облегчением конструкции и установкой нового двигателя М-34Н (затем М-34НВ). Последний крупносерийный советский биплан – военный разведчик и штурмовик. Поставлялся в республиканскую Испанию, где был активно задействован как штурмовик до 1939 г. (затем захваченные Р-Z применялись франкистами в Марокко). Принимал участие в боях у озера Хасан, на Халхин-Голе, в Польском походе РККА 1939 г., Зимней войне 1939/40 гг., походе в Бессарабию в 1940 г. и на первом этапе Великой Отечественной войны. Аэрофлоте применялся под маркой Р-Z. В отличие от Р-5 налет до списания Р-Z был незначительный из-за не всегда оправданных конструкторских решений по облегчению конструкции.

38.У-2 или По-2 (по кодификации НАТО: Mule – «Мул») – многоцелевой биплан, созданный под руководством Н.Н. Поликарпова в 1927 г. Один из самых массовых самолетов в мире.

39.Михаил Ефимович Катуков (1900–1976) – советский военный деятель, маршал бронетанковых войск, дважды Герой Советского Союза. Принимал участие в Октябрьской революции в Петрограде, Гражданской войне, Великой Отечественной войне. Катукову принадлежит честь первой крупной победы советских бронетанковых войск – победы с 4 по 11 октября 1941 г. под Мценском над 3-й и 4-й танковыми дивизиями танковой армии Гудериана – пионера моторизованных способов ведения войны, родоначальника танкостроения в Германии. Гудериан отметил: «Это был первый случай, когда огромное преимущество Т-34 перед нашими танками стало очевидным… От быстрого наступления на Тулу, которое мы планировали, пришлось отказаться».

40.Дмитрий Григорьевич Павлов (1897–1941) – советский военачальник, генерал армии. Герой Советского Союза. 22 июля 1941 г. решением военного трибунала «за трусость, самовольное оставление стратегических пунктов без разрешения высшего командования, развал управления войсками, бездействие власти» был приговорен к высшей мере наказания и расстрелян. Похоронен на подмосковном полигоне НКВД. В 1957 г. посмертно реабилитирован и восстановлен в звании.

Bepul matn qismi tugad.