Kitobni o'qish: «Пугачев и его сообщники. 1773 г. Том 1»

Shrift:

Правило неоспоримое, что всякого государства благосостояние основано на внутреннем спокойствии и благоденствии обитателей и что тогда только обладатели государств прямо наслаждаются спокойствием, когда видят, что подвластный им народ не изнурен от разных приключений, а особливо от поставленных над ними начальников и правителей: но нельзя инаково сего достигнуть, как только добрым учреждением внутренних распорядков и всех государственных и судебных правительств.

Манифест 15 декабря 1763 г.1


По неизданным источникам

Предисловие

События, произошедшие внутри России в 1773–1774 годах и известные под названием «Пугачевщины», имеют весьма обширную литературу. Над изучением этой эпохи трудились многие лица: одни писали самостоятельные исследования, другие же сообщали материалы, извлеченные не только из столичных, но из губернских и областных архивов. Хотя большинство этих материалов разбросано по периодическим изданиям и газетам, преимущественно губернским, тем не менее исследователь всегда найдет возможность пользоваться ими, в особенности при указании, где и какого рода материалы он может найти.

Во многих статьях встречаются неточности и ошибки. Несмотря на обилие печатного материала, в нем недостает, однако же, весьма многого для полной характеристики событий и хода восстания. Эти пробелы пополняются документами еще неизданными, и, конечно, всего более следственным делом над Пугачевым и его сообщниками, делом весьма обширным и до сих пор недоступным для большинства исследователей. Получивши разрешение пользоваться этим делом, я старался, сверх того, собрать и другие сведения, относящиеся к Пугачевскому бунту, хранящиеся почти во всех архивах Петербурга и Москвы. При этом не могу не принести моей глубочайшей благодарности лицам, содействовавшим мне в собирании материалов: академикам Я.К. Гроту и А.Ф. Бычкову, сообщившим несколько документов из частных архивов; начальникам архивов Министерства иностранных дел: Московского – барону Ф.А. Бюллеру и Петербургского – барону Д.Ф. Стюарту, также Н.А. Гюббенету и И.Я. Морошкину; начальнику Сенатского архива П.И. Баранову, Синодального – Н.И. Григоровичу; архива

Главного штаба – Л.Г. Иванову и военно-ученого – И.И. Ореусу. Не могу умолчать о том радушии и содействии, которые я встречал со стороны лиц, служащих в Императорской публичной и академической библиотеках: В.П. и Б.П. Ламбиных, А.А. Невельского и С.О. Балтармайки, которых я весьма часто беспокоил своими справками и требованиями. С чувством глубочайшей благодарности я вспоминаю о покойном начальнике Московского архива Главного штаба Г.Н. Александрове, всегда подававшем руку помощи при разысканиях в архиве, ему близко и хорошо известном. Он не только указывал на дела, в которых могли быть отыскиваемые сведения, но сам рылся в бумагах, снимал с них копии и спрашивал, не нужны ли документы хотя и не относящиеся прямо, но могущие иметь значение в изучаемом событии. Все это он делал безвозмездно, из одной любви к науке, при плохом зрении и удрученный тяжкими болезнями.

Только при обязательном содействии вышеупомянутых лиц я мог изложить события в том виде, в котором они являются в настоящем труде.

Глава 1

Несогласия в Яицком войске. – Разделение казаков на две партии. – Назначение следственной комиссии. – Генералы Брахвельд и Потапов. – Полковник Полозов. – Генерал Черепов. – Прибытие депутатов Яицкого войска в Москву. – Взгляд императрицы на несогласия среди яицких казаков. – Командирование на Яик капитана Чебышева. – Его деятельность. – Атаман Тамбовцев. – Формирование легионов. – Отказ казаков назначить команду в состав легиона. – Прибытие депутатов в Петербург. – Их просьбы и решения императрицы. – Отправление на Яик капитана Дурново и генерала Давыдова.


В начале 1767 года прибыли в Москву, где в то время находилась императрица, депутаты от Яицкого (ныне Уральского) войска: казаки Петр Герасимов и Иван Бочкарев с товарищами. Они уполномочены были ходатайствовать о принятии правительством мер к прекращению несогласий, возникших в войске от злоупотреблений их атамана и старшин.

Несогласия эти существовали с давних пор2, но особенно усилились с того времени, когда в 1752 году Яицкое войско взяло на откуп рыбные промыслы по всему течению реки Яика (Урала), не исключая прибрежья Каспийского моря, и когда оно приняло на себя сбор с таможен, с вина и тот доход, который получало правительство от продажи соленой рыбы.

Обязавшись платить в казну ежегодно 10 450 руб. 635/6 коп. откупной суммы, войско на первый раз поручило сбор этих денег своему атаману Андрею Бородину, с тем чтобы он, по окончании года, дал отчет, выгодно ли будет и впредь войску содержать этот сбор?

Откупная сумма собиралась обыкновенно после каждой плавни, или рыбной ловли. Таких плавней в году было три: первая, севрюжья3, начинавшаяся весной, вскоре после Святой недели, вторая, недели за две до Петрова дня4, и третья, зимняя, в январе месяце, когда ловят рыбу баграми в прорубях5.

Размер платы с пойманной рыбы производился по назначению атамана и бывал различный. По свидетельству казаков, со всех трех плавней собиралось в год более шестнадцати тысяч рублей, не считая доходов с вина и соляного сбора.

Пользуясь безграмотностью большинства, атаман Андрей Бородин употребил во зло доверие войска и в течение трех лет не только не отдавал отчета в собранной сумме, но удерживал у казаков жалованье, уверяя их, что сбора недостаточно для уплаты в казну откупной суммы. Если же «некоторые из казаков напоминали Бородину об отчете, то он многих наказывал за то плетьми, яко озорников и людей мятежных»6.

«Управляющие народом власти, – читаем мы в современной записке7, – желая себя обогатить, не токмо общественную сумму расхищали, но и вновь, под видом народных общих нужд, неумеренные и необыкновенные на народ поборы налагали. Лихоимство же и бедным притеснение, тех властей обыкновенное было упражнение, для того что их власть, не имея никаких законов, так безызвестна, что не токмо народ, но и сам начальник границ ее не знает.

Сие все народ терпел, покуда ум властей народную глупость затмевал обманами, но как скоро сыскался человек те обманы ясно и очевидно народу истолковать, то они того своего благодетеля и выбрали себе предводителем и защитником».

Таким лицом явился казак Иван Логинов, сначала также желавший обогатиться на чужой счет.

Будучи атаманом в Сакмарском городке, Логинов по своей просьбе был уволен от этой должности и, прибыв в Яицкий городок, просил войскового атамана Бородина и бывших в войсковой канцелярии старшин принять его в товарищество по сбору денег, хорошо понимая, что дело это весьма выгодно для сборщиков. Под предлогом того, что Логинов не имел старшинского звания, Бородин отказал ему. Логинов обиделся, так как считал себя старше и «честнее атамана Бородина», потому что был старшинский сын и природный яицкий казак, а отец Бородина выходец и «барский человек». К тому же Бородин был назначен атаманом по распоряжению Военной коллегии, а не выбран казаками, по их обычаю, и, будучи произведен в подполковники, получил старшинство пред всеми. Такое возвышение Бородина вызвало к нему нерасположение населения, тем более что атаман кичился своим чином и считал себя вправе не соблюдать обычаев казаков и не отдавать в своих действиях отчета войску.

Логинов указывал казакам на злоупотребления войсковой канцелярии в расходовании сумм и порицал действия атамана, говоря, что он определяет в старшины только своих родственников. Бородин запретил Логинову ходить в казачьи круги, называл его дураком и донес Военной коллегии, что Логинов не только в кругах, но и в войсковой канцелярии «его, атамана, и старшин всякими непристойностями поносит, злословит и лучше себя никого не поставляет»8.

Узнав об этом донесении, Логинов просил уволить его в Петербург, но атаман отказал, и тогда он ушел в Калмыцкую орду, к ханскому наместнику, бывшему в большой дружбе с его отцом. Там он выхлопотал себе у хана рекомендательное письмо, с которым и отправился в столицу.

Явившись в Военную коллегию, Логинов рассказал обо всех злоупотреблениях атамана и настолько успел расположить к себе лиц, присутствовавших в коллегии, что был произведен в старшины и назначен членом в войсковую канцелярию. «Хотя-де, говорилось в грамоте Яицкому войску9, о производимых от них друг на друга жалобах, надлежало произвести следствие, но как коллегия не иное что усматривает только одно несогласие, того для велено его, Логинова, ко исправлению дел с прочими старшинами допустить, а чтоб он был у атамана в надлежащем послушании – в том обязать подпиской».

С этой грамотой Логинов отправился на Яик, но атаман Бородин и его сотрудники, старшины Мостовщиков и Мусатов, все-таки не приняли в товарищество, ссылаясь на то, что Логинов, будучи летами моложе их, как пожалованный указом коллегии, взял бы у них старшинство. Озлобленный новым отказом, Логинов решился стать во главе народной партии и объявить войску, что старшины и атаман ведут дело нечисто и потому не хотят принять его в товарищество по сбору войсковых денег. Привести в исполнение такое решение ему было тем удобнее, что войско находилось на плавне, и, следовательно, как раз наступало то время, когда казакам приходилось платить за пойманную рыбу. Логинов отправил на плавню двух казаков, Андрея Панова и Григория Михалина, с уведомлением, что указом Военной коллегии он пожалован старшиной и в присутствие в войсковую канцелярию товарищем к атаману Бородину, но он его не принимает. При этом Логинов поручил посланным объявить войску, что когда оно будет возвращаться с плавни в город, то не платило бы обыкновенных с подвод сборов, потому что деньги эти атаманом Бородиным собираются напрасно, и пусть войско потребует от него отчета в прежних сборах, от которых должно быть в остатке много денег.

– Я во всем этом деле буду вам помощник, – говорил Логинов, – надейтесь на меня, и я избавлю вас от несправедливого сбора.

Войско готово было перейти на сторону Логинова, но при возвращении с плавни оно, как и всегда было, остановилось в Кичиговой Луке, верстах в семи или восьми от города. Здесь, по обычаю, казаки собрались в круг для того, чтоб уведомить правителей-старшин о приближении своем к городу и выждать оттуда приказа атамана, по сколько с каждой подводы положено будет сбора. Сюда же приехал Логинов и, войдя в круг, уверял казаков, что платить с подвод им не следует.

– Платеж этот, – говорил он, – положен от старшин напрасно; каждый год сбор этот от них бывает, а отчета в том, куда девают деньги, они не дают.

Случившийся тут сторонник Бородина, старшина Иван Окутин, уверял казаков, что они должны платить по-прежнему, а Логинов уговаривал их не платить ни копейки.

– Я указный войсковой старшина10, – говорил Логинов Окутину, показывая бумагу, – меня Военная коллегия пожаловала в сей чин, и потому я тебя старше.

Между спорившими произошла ссора, и каждый уверял другого, что он его лучше и честнее11. На другой день приехал в Кичигову Луку войсковой дьяк Матвей Суетин, посланный атаманом Бородиным объявить размер платы с каждой подводы. Опять поднялся спор между им и Логиновым, утверждавшим, что платить не следует.

– Дайте отчет в старых сборах, – говорил Логинов дьяку Суетину, – и, если из них никакого остатка нет и вся сумма в расходе, тогда можно взять у всякого дома из окошка и безо всякого спора. А если прежних сборов еще много в остатке и лежат они безо всякого употребления, тогда сбор этот будет лишний; а как он тягостен войску, то платить его и не следует.

Суетин и Окутин настаивали, чтобы сбор был произведен по-прежнему.

– Не платите ни полушки, – говорил Логинов, обращаясь к казакам, – Бородин один заплатит. Он собрал с войска много лишних поборов и положил их себе в карман, оттого и отчета войску не дает.

Казаки объявили Суетину, что платить пошлины не будут до тех пор, пока атаман со старшинами не даст во всех сборах отчета. Суетин отправился в городок, а вслед за ним поехал Логинов, и двинулось войско к Наганскому мосту, у которого обыкновенно бывал сбор денег. У моста казаки встречены были атаманом Бородиным со всеми старшинами и поверенными сборщиками. Будучи уведомлен Суетиным, что войско отказывается платить пошлину, Бородин пригласил с собой священников в качестве свидетелей и, собрав круг, объявил казакам, что сбор обыкновенный непременно заплатить надобно. Казаки отказывались.

– Если не заплатите, – сказал Бородин, – то через мост не пущу.

– Напрасно, Андрей Никитич, – заметил на это Логинов, – вы сбор налагаете…

– Ты, Иван Иванович, – перебил его Бородин, – всему этому причиной, и ты все это делаешь.

– Не я один об этом говорю и не я один спорю, а желает того войско: вот они, спросите их сами.

Казаки зашумели; в толпе поднялся говор.

– Мы вас, Андрей Никитич, все об этом просим, – слышались голоса из толпы, – не отягощайте нас побором и пожалуйте отчет в прежних доходах. Мы все у вас в команде: когда доведется недостаток, так в те поры разложите, и мы заплатим все.

– Вот изволите слышать, – подхватил Логинов, – и я с ними вас о том же прошу.

Бородин настаивал на своем и, отъехав к мосту, грозил не пустить через него ни одной подводы, пока не будет уплачена пошлина.

– Мы платить не будем, – кричали казаки, – пускай заплатят атаман и старшины, а потом дадут отчет с тех пор, как взяли на откуп учуг (рыбную ловлю) и соляной сбор.

– Я платить за войско не должен, – отвечал Бородин, – да и отчета ни в чем не дам. Войску до этого дела нет; ведь мы, старшины, стараемся об откупе.

Видя, что атаман не уступает, Логинов стал отбирать подписку, что никто пошлины платить не будет. Подписной лист быстро покрывался фамилиями: грамотные подписывались сами, а неграмотные просили товарищей; почти все войско оказалось на стороне Логинова.

– Андрей Никитич, – говорил старшина Миронов, подъехав к атаману, – все казаки согласились с Логиновым и подписываются, чтобы поборов не платить и состоять с ним в единомыслии.

– Ну, делайте что хотите, – отвечал Бородин, махнув рукой, и поехал через мост в городок.

За ним двинулись атаманский и старшинский обозы, не платя ничего в сундуки.

– Если атаманский и старшинский обозы поехали без платы, так и мы поедем, – кричали казаки.

Бросив подписку, войско отправилось в городок; пошлины не были уплачены, и среди казаков начался раздор12. Войско разделилось на две части, получившие каждая свое название: меньшая партия казаков, державшая сторону старшин, называлась старшинской, или послушной, а все остальные казаки, приверженцы Логинова, назывались войсковыми, или непослушными.

Бородин жаловался на непослушных казаков Военной коллегии и писал, что они бунтуют. Он говорил, что причиной тому Логинов, «который нимало себя не смиряет и со старшинами везде ссорится», а на последних выборах «необычайно с рундука соскочил, бегал и от казаков руки отбирал, чтоб ехать, но для чего и куда, – неизвестно».

С своей стороны, старшины Логинов и Митрясов в прошении, подписанном многими казаками, доносили коллегии, что Бородин не дает им старшинства, не исполняет указов Военной коллегии, посылает в зимовые станицы одних и тех же казаков и обирает войсковую казну. «По приказу помянутого атамана Бородина, – писали Логинов с товарищами 13, – Яицкому войску чинятся разные излишние денежные сборы, а сверх того, и имеющийся в Яицком войске соляной сбор, с коего-де получается в год прибыли до 20 000 рублей, он, Бородин, со своими согласниками четвертый уже год содержит в своем ведении и те прибыльные деньги употребляет в свою пользу».

Получив в одно и то же время две совершенно разноречивые жалобы, Военная коллегия 19 марта 1762 года постановила: «Для справедливейшего исследования всего того и обиженным удовольствия учредить при том войске особую комиссию», председателем которой был назначен генерал-майор Брахвельд, и в помощь ему даны: подполковник Ушаков, капитан Киреевский и за аудитора прапорщик Иглеин14. Брахвельду приказано было строжайше исследовать по всем пунктам жалоб и «производить каждую материю особо, дабы одно с другим смешано не было».

Следственная комиссия не доехала еще до Яицкого городка, когда в Петербурге получено было известие, что междоусобная вражда между казаками разгорается все более и более и что обе стороны смотрят друг на друга, как на личных врагов. Ставший во главе войсковой партии старшина Логинов зорко следил за всеми поступками Бородина и его товарищей. Называя атамана вором и все приговоры войсковой канцелярии воровскими, Логинов советовал казакам быть очень осторожными и не давать своего согласия на те распоряжения атамана, которые он считал подозрительными. Когда войсковая канцелярия составила ордер о сборе откупной суммы за Гурьевские учуги, то Логинов запретил казакам слушать этот ордер в войсковом кругу.

Бородин снова жаловался Военной коллегии на противодействие ему Логинова и обвинял его в краже у поручика Марычева лошадей, а казаки жаловались на злоупотребления атамана и просили взять в следственную комиссию все приговоры войсковой канцелярии и рассмотреть их.

Военная коллегия оба эти прошения 12 ноября 1762 года отправила к генерал-майору Брахвельду с приказанием исследовать в скорейшем времени и «буде по следствию кто окажется хотя мало подозрительным, оного тотчас, как от команды, так и от присутствия в войсковой канцелярии отрешить».

Между тем атаман Бородин употреблял все средства к тому, чтобы склонить на свою сторону членов комиссии. Он построил для Брахвельда конюшни, собрал с казаков в пользу генерала рыбу и икру и приказал с каждого десятка доставить для Брахвельда и капитана Киреевского по три воза сена. Угощая и подкупая в свою пользу членов комиссии, атаман не мог справиться только с подполковником Ушаковым, который держал себя в стороне, не ходил к Бородину в гости и не соглашался ни на какую взятку. Поведение Ушакова было причиной, что Брахвельд не мог скрыть всех злоупотреблений, но старался представить их в самом слабом виде. Он донес, что все беспорядки на Лике происходят главнейшим образом от «одного друг против друга властолюбия», от необузданной вольности, ведущей к тому, что каждый рядовой казак желает, чтобы делать так, как ему хочется и как выгоднее15. Брахвельд писал, что Бородин действительно взял из войсковой суммы 1900 руб. и отдал их своему сыну Федору Бородину и старшине Максиму Пономареву; что комиссия «не безсумнения состоит» в излишнем сборе атаманом за Гурьевские учуги и в употреблении тех денег «якобы на войсковые нужды». «Но, спрашивал Брахвельд16, как из состоящих в войске Яицком старшин за способного никого не обретается, а которые и есть, те могут, по производящемуся следствию и по счетам, до отрешения дойти, почему в случае отрешения того атамана, кому войско поручить?» Военная коллегия приказала17, в случае открытия злоупотреблений Бородина, непременно его сменить, и если некого будет выбрать атаманом, то потребовать из Оренбурга исправного и надежного штаб-офицера и дать ему в помощь от Яицкого войска двух человек достойных старшин. Такое распоряжение должно было показаться обидным казакам и вызвать новые беспорядки, а потому Сенат не одобрил распоряжения Военной коллегии и предписал в выборе нового атамана предоставить войску поступать по данным ему грамотам и указам.

Распоряжения эти не были приведены в исполнение. Генерал-майор Брахвельд затягивал дело и явно склонялся на сторону атамана. Он не дозволил Логинову ходить в казачьи круги и устранил его от присутствия в войсковой канцелярии, а Бородину запретил только штрафовать и наказывать казаков, но не отрешил его от должности. Производя следствие, Брахвельд часто в присутствии шептался с атаманом, заставлял казаков подписывать свои показания, не давая им прочесть их, а потому подписавшие были уверены, «что не все в тех допросах казачьи речи вписывались». Прапорщик Иглеин часто совещался со старшинами и не скрывал от них показаний казаков. Столь пристрастное ведение дела заставило поверенных от войска, старшину Ульянова и казака Черноморского с товарищи, отказаться от участвования в комиссии, и следствие по необходимости было приостановлено. Бородин по-прежнему злоупотреблял своей властью, и Логинов, видя бездействие комиссии, решился сам ограничить власть атамана. Поставив свой сундук в соляной конторе, он стал собирать деньги за соленую рыбу и икру. Казаки несли пошлины к Логинову, а не к атаману и решили отправить депутатов в Петербург. Собрав с каждого человека по 30 коп., они послали в столицу казаков Ульянова и Копеечкина с прошением, в котором изложены были главнейшие пункты злоупотреблений атамана и под которым подписались 2800 человек.

Войско обвиняло Бородина: 1) в удержании за два года пороха и свинца; 2) в невыдаче денежного и хлебного жалованья; 3) в определении в войско сверх положенного числа старшин своих родственников; 4) в дозволении участвовать в рыболовстве таким лицам, которые в казачью службу не употребляются; 5) в излишних денежных сборах18; 6) в отдаче сызранским купцам, без общего согласия, на откуп кабаков; 7) в невзыскании по указу Камер-коллегии с астраханского купца Туркина за содержание в войсковых дачах рыбных ватаг 4000 руб., коим срок давно уже прошел; 8) в собрании «наглостью своей» с казаков, бывших в командировке, 4000 руб.19, из коих в 3000 руб. признался, но платежа не учинил, и не признался в тех деньгах, которые взял с казаков, бывших в Гурьевском городке; 9) в непорядочной ловле рыбы в зимние месяцы, под видом отправления к высочайшему двору, в разбивании лучших ятовей и в употреблении той рыбы в свою пользу; 10) в том, что родственники атамана в зимнее время берут для рыболовства не служащих в казачьей службе людей и Бородин раздаст им свои ярлыки с печатями на право рыбной ловли.

В заключение своей челобитной казаки просили дозволить им от каждых ста человек выбрать поверенных таких, которые хорошо знают «существо дела», допустить Логинова к присутствованию в войсковой канцелярии и назначить его депутатом в следственную комиссию; Бородина отрешить ото всех дел и на место его определить наказным атаманом надежного человека по выбору самих казаков. Вместе с тем войско ходатайствовало и о смене генерал-майора Брахвельда и всех членов комиссии и о присылке новых лиц, обязуясь указать последним, в чем именно подозрительными находятся Брахвельд, капитан Киреевский и прапорщик Иглеин.

В феврале 1763 года Ульянов и Копеечкин прибыли в Москву и 13-го числа были введены в присутствие Военной коллегии, где изложили все злоупотребления Бородина и членов следственной комиссии. Они говорили, что комиссия явно покровительствует атаману и старшинам, что она не приступала к поверке приходо-расходных книг и не брала их у атамана; что когда казак Кузнецов подал донесение о растрате Бородиным пороха и свинца и просил освидетельствовать запасы, то Брахвельд возвратил ему бумагу безо всякого ответа и не сделал никакого распоряжения. Ульянов и Копеечкин убедительно просили защитить казаков и удовлетворить их просьбам, изложенным в прошении.

Одновременно с этим получено было прошение киргиз-кайсацкого Нуралы-хана, жаловавшегося, что Бородин притесняет его подвластных и причиняет им разорения. Императрица написала на прошении хана: «Если впрямь оный атаман беспокойный человек, то лучше бы было его сменить» – и передала это дело на рассмотрение Военной коллегии.

Последняя не признала возможным допустить Логинова к присутствованию в следственной комиссии и не дозволила выбрать от каждой сотни двух человек депутатов, а предоставила каждому казаку, самому за себя, представлять о своих обидах. «Но дабы то следствие, по дальнему отсюда расстоянию, в переписках долговременно продолжиться не могло… а паче в рассуждении того, чтобы по легкомыслию то войско, яко люди недовольно право знающие, не учинили бы между собой каких нечаянных ссор», коллегия, в заседании И марта 1763 года, определила отозвать генерал-майора Брахвельда и всех членов комиссии из Яицкого городка. На место Брахвельда командирован был находившийся при монетной экспедиции генерал-майор Иван Потапов, в помощь которому назначены: войсковой атаман Оренбургского войска Могутов, того же войска один надежный старшина, один штаб-офицер, два обер-офицера и аудитор из Оренбургского гарнизона.

Потапову поручено было разобрать по пунктам все претензии казаков, освидетельствовать запасы пороха и свинца, запечатать денежную казну и поверить приходо-расходные книги. Производя следствие, по сущей справедливости и без всякой «поноровки» на ту или другую сторону, Потапов должен был прежде всего отрешить Бородина от присутствования в войсковой канцелярии, Логинова за самовольный сбор с соленой рыбы и икры арестовать, и «как ему, Логинову, так атаману Бородину и прочим старшинам, кои отрешены будут, ни в какие войсковые дела и советы, ни под каким видом отнюдь, впредь до решения следственного дела не вмешиваться и в круги не ходить». Для удержания войска в повиновении и на случай ареста и содержания виновных под караулом, генерал-майору Потапову секретным ордером разрешено было потребовать из Оренбурга воинскую команду, «но однако же оное чинить с крайним осмотрением и довольным рассуждением, дабы напрасно людей походом не изнурить, а взятием команды тому Яицкому войску к какому бы непристойному рассуждению причины не подать».

Запретив Потапову вмешиваться во внутренние дела войска, коллегия возлагала это на наказного атамана. И хотя указом Правительствующего сената и велено в выборе атамана «поступать по данным им грамотам и указам непременно», но вследствие несогласий, в каких находились между собой многие старшины, сотники и казаки, Потапову приказано было от Военной коллегии20 выбрать из Оренбургского войска исправного старшину и определить его наказным атаманом.

Этим последним решением коллегии депутаты были обижены и от имени войска просили дозволить им самим выбрать атамана. «Из приложенной челобитной, – писала императрица князю Трубецкому21, – усмотрела я, что яицкие казаки недовольны тем командиром, который им от Военной коллегии дан, и представляют, что то учинено против их привилегий и в противность сенатского определения, которым определено выбрать им наказного атамана из их общества. Того ради изволь о том справиться, и если то подлинно учинено против их привилегий и им принадлежит выбор командира, то дайте им по воле выбрать кого захотят».

Желание императрицы не было исполнено вполне, и Потапов, прибыв в Яицкий городок, признал необходимым временно удалить от дел атамана Бородина и его помощников: старшин Ивана Митрясова и Андрея Мостовщикова. Для временного управления войском он избрал есаула Оренбургского войска Углецкого, которому поручил исправлять должность атамана, и в помощь ему назначил дьяка Суетина и старшину Алексея Митрясова. Вместе с тем генерал-майор Потапов, собрав казачий круг, приказал выбрать от войска 40 человек поверенных, которые бы могли доказать виновность старшин. Познакомившись с положением дел, путем расспросов обеих сторон и поверкой книг и денежных расходов, Потапов признал, что казаки войсковой партии правы и что нет никакой возможности оправдать атамана и старшин. Представив свое заключение на утверждение Военной коллегии и прося о смене должностных лиц, Потапов спрашивал войско: кого пожелает оно иметь своим атаманом – Суетина или Митрясова? Тогда Логинов и Копеечкин от имени войска заявили, что атаман им не надобен, а просят только определить в присутствие с войсковой стороны казака Осипа Федорова, племянника Логинова, надеясь, что он не изменит войску и будет следить за старшинами Суетиным и Митрясовым. Зная Федорова как человека молодого и опасаясь, чтоб он не внес еще больших раздоров, Потапов долгое время не соглашался и уступил только неоднократным и усиленным просьбам казаков. Определив Федорова в войсковое присутствие и отъезжая в Петербург, Потапов говорил казакам, что до решения Военной коллегии он оставляет им вместо атамана премьер-майора Казанского драгунского полка Романа Новокрещенова, присланного с командой в Яицкий городок для производства переписи. Новокрещенов тотчас же сошелся с прежними и новыми старшинами, в том числе и с Федоровым, надеявшимся при содействии майора сделаться атаманом. Отделившись от выбравшей его войсковой стороны и не слушая советов дяди своего Логинова, Федоров соединился с Суетиным и Митрясовым и вместе с ними, под покровительством майора Новокрещенова, стал делать войску разные мелочные притеснения.

Между тем, получив донесение Потапова, Военная коллегия постановила атамана Бородина и его помощников, старшин, лишить занимаемых ими должностей и чинов и впредь ни в какие должности не выбирать; взыскать с них третью часть удержанного ими у казаков жалованья22. Вместо отрешенного атамана Бородина приказано было выбрать «вольными и согласными» голосами трех кандидатов, имена которых представить Военной коллегии, а заведывание делами, до утверждения нового атамана, поручить выбранным из старшин и казаков. Вслед за тем высочайшим указом, состоявшимся в декабре 1765 года, повелевалось выдать удержанное жалованье домоседкой команде и впредь выдавать таковое23, запрещалась самовольная рубка леса, подарки «знатным персонам» и наемка казаков на службу. «При всяких от войска командированиях, – сказано в указе, – наряды в службу отныне впредь старшинам и казакам чинить по очереди, не обходя никого, для того, чтобы все казаки воинской службы практику действительно знать могли, годными к службе были». На обязанность атамана и старшине возложено было два раза в год осматривать служащих казаков, их оружие и лошадей, вести им точные списки и, в случае экстренных командировок, когда требовался вполне надежный командир, «невзирая на очередь, командировать по распоряжению войскового атамана и старшин, а не по выбору войсковому, ибо до сего казаки начальников себе выбирали таких, которые попустительны и делают то, что казакам угодно».

Указ не допускал никаких излишних поборов с войска. Откупную сумму велено было прежде всего пополнять из кабацких, весовых и соляных доходов, и только в случае недостатка этих денег дозволялось прибегать к сборам, но и те производить без излишества, с согласия всего войска, наблюдая общую пользу. Собранным деньгам должна быть ведена самая тщательная и подробная отчетность.

Глава 2

Прибытие Дурново в Яицкий городок. – Деятельность следственной комиссии. – Неудовольствие казаков. – Отправление сотника Кирпичникова депутатом в Петербург. – Прошение казаков, поданное императрице. – Перемена в составе следственной комиссии. – Генерал Траубенберг. – Возвращение Кирпичникова в Яицкий городок. – Междоусобие, среди которого убиты Траубенберг и Тамбовцев, а Дурново ранен. – Избрание новых правителей и просьба казаков о прощении.

2 февраля 1771 года капитан Дурново прибыл в Яицкий городок, но не нашел там генерал-майора Давыдова, занятого в Оренбурге отправлением отрядов в погоню за калмыками, откочевавшими из наших пределов с целью перейти во власть Китая.

Не желая, однако же, оставаться в бездействии, Дурново запретил старшинам производить дела по разбору жалоб и обязал их подпиской, что они будут заниматься только обыкновенными канцелярскими делами71.

Мера эта, лишавшая старшин возможности притеснять челобитчиков и отнимавшая у них всякую власть, понравилась казакам, и они просили Дурново о скорейшем исполнении данного ему указа, но он отвечал, что один сделать этого не может, а должен дождаться прибытия генерал-майора Давыдова, вместе с которым ему велено произвести следствие72. Только из этого заявления войско узнало о Давыдове и, не ведая, по чьему распоряжению он назначен, так как указ императрицы был написан на имя одного Дурново, решило, что Давыдов командирован по просьбе старшин и, конечно, будет держать их сторону.

С неудовольствием узнали казаки о приезде Давыдова в Яицкий городок и с предубеждением смотрели на все его действия. Неохотно шли они в круг слушать присланный Давыдову указ Военной коллегии, но когда, выслушав его, узнали, что велено отрешить от присутствия старшин, взыскать с них положенный штраф и удержанное ими у казаков жалованье, то временно успокоились, хоть и ненадолго, потому что комиссия, по их мнению, повела дело не так, как бы следовало, и не согласно с данными указами. Члены комиссии начали с того, что предложили присутствующим в войсковой канцелярии вопросные пункты, по которым оказалось, что положенный от Военной коллегии штраф старшины Суетин и Митрясов заплатили, а остальные еще не заплатили, потому что по резолюции коллегии велено было «взыскать штраф с такой предосторожностью, чтоб от единовременного взыскания в бедность и неимущество прийти не могли, и расположить то взыскание, смотря каждого имущество, по срокам». Следуемое войску жалованье и деньги за провиант за первые пять лет, по показанию старшин, «были зачтены в откупы, а за два года из наличных больше половины в жалованье роздано, а остальное казаки по упрямству не берут». Рыбу ловить и сено косить никогда запрещаемо не было. В заключение старшины в приходе и расходе денежной суммы представили шнуровые книги, начиная с 1766 года.

Заявление старшин не могло быть ни опровергнуто, ни утверждено без показаний челобитчиков, не могло быть также, без показаний самих казаков, определено и то обстоятельство, в состоянии ли не заплатившие еще штрафа старшины внести его и в какое время. Поэтому Давыдов и Дурново, согласно высочайшему повелению, потребовали от войска доверенных для проверки как книг, так и показаний старшин. Видя в этом требовании уничтожение результатов следствия, произведенного Потаповым, войско отказалось произвести выбор и после долгих настояний и собранных несколько раз кругов согласилось наконец на требование, но с тем, чтобы старшины Митрясов, Суетин и Пономарев, как ответчики, были отрешены от присутствия в войсковой канцелярии, а на место их были бы выбраны войском другие лица. «А как по справке оказалося, – доносил Дурново73, – что присутствующие в войсковой канцелярии старшины положенный на них штраф заплатили и в приход оный в 1766 и 1767 годах в книгах действительно записан», то комиссия, без точного исследования, не признала возможным отрешить старшин совсем от присутствования в войсковой канцелярии и выбрать вместо них других. Со своей стороны казаки просили со слезами Давыдова и Дурново, чтобы поступили по указу. Но «они74, не внемля просьбе, – показывали казаки, – старались больше за старшин, обходясь с ними приятельски». Таким образом на первых же порах произошло весьма крупное разногласие: следователи не сменяли старшин, а казаки отказались выбрать уполномоченных. Вслед за тем в войсковом кругу, 9 марта, было прочитано высочайшее повеление о командировании в Кизляр 500 человек казаков на смену той команды, которая там находилась уже более двух лет, и указ Военной коллегии о командировании всего Яицкого войска в погоню за бежавшими калмыками. Объявление это было принято войском с большим неудовольствием, и собиравшиеся 9, 10, 11 и 12 марта круги отличались особым шумом. Сотники и казаки непослушной стороны кричали, чтоб им было разрешено выбрать в походные атаманы простого казака Максима Выровщикова, а атаман и старшины на то не соглашались.

– Максим Выровщиков, – говорил атаман, – был в ссылке, а по грамоте Военной коллегии 1765 года велено, при наряде в службу, посылать старшин по очереди, а буде важная надобность востребует куда отменного достоинства и исправности, то, невзирая на очередь, командировать старшину по усмотрению войскового атамана, ибо до сего казаки начальников себе выбирали слабых и попустительных, которые делали единственно то, что казакам было угодно.

Пользуясь своим правом, атаман Петр Тамбовцев назначил для преследования калмыков старшину Витошнова, полковниками старшин Кадарова, Митрясова и Филимонова, а есаулов, сотников и хорунжих предоставил выбрать самому войску75. Послушные казаки командировали от себя 221 человека, а непослушные объявили наотрез, что они не пойдут ни к старшинам в команду, ни в погоню за калмыками на том основании, что будто бы казаков не велено наряжать на службу. Последнее заявление они основывали на копии с именного указа, данного Военной коллегии от 7 декабря 1770 года76, копии, представленной атаману сотником Тимофеем Севрюгиным в войсковом кругу 11 марта. В копии этой вместо слов «куда их (т. е. в легионную команду) и впредь не наряжать», было написано: «Никуда их впредь не наряжать». Чтение этой копии окончательно отклонило казаков от наряда в командировку. Отказавшись, по наущению сотника Ивана Кирпичникова, послать на смену команду в Кизляр, они требовали удаления старшин, взыскания с них штрафа и выдачи казакам жалованья за пять лет.

Видя всю невозможность исполнения данного поручения, генерал-майор Давыдов и капитан Дурново донесли о том Военной коллегии, а казаки непослушной стороны отправили в Петербург сотника Кирпичникова с 23 человеками77 в качестве депутатов для испрошения от имени всего Яицкого войска о подтверждении капитану Дурново скорейшего исполнения именного указа со всеми его последствиями78.

Перед отъездом депутаты просили выдать им паспорты, но как ни войсковая канцелярия, ни Дурново выдать их не соглашались, то казаки заручились верющим письмом от 2700 человек сотников и казаков79. Получив от 20 до 30 рублей на человека мирских денег, депутаты отправились в путь.

Выехав из Яицкого городка весной 1771 года после Пасхи, депутаты в июне прибыли в Петербург, где Кирпичников явился к графу Захару Григорьевичу Чернышеву с намерением подать челобитную на имя императрицы. Чернышев не принял прошения и толкнул ногой Кирпичникова так, что тот упал.

– Придите ко мне все, сколько вас здесь есть, – сказал грубо граф Чернышев, – тогда я прошение приму и вас отправлю.

Опасаясь быть захваченными, казаки ходили в Военную коллегию по 3 и по 5 человек и жили в Петербурге на нескольких квартирах, скрывая их даже друг от друга. Жили они в Ямской слободе и для совещаний сходились на рынке.

Отыскав удобный случай, казаки подали прошение в руки самой императрице, которая поручила своему секретарю Козьмину80исследовать дело яицких казаков81. Исследование это, заключавшееся главнейшим образом в собирании справок и во взаимной переписке правительственных учреждений, продолжалось весьма долго, и казаки, не зная ничего о результатах своей просьбы, прожили в Петербурге с 28 июня по 6 декабря. В этот день они узнали, что их разыскивают и что Военная коллегия «дала чрез полицию приказ по всему Петербургу изыскивать их и на квартирах не держать, яко сущих злодеев». Казаки сняли с себя национальный костюм и, переодевшись в ямское платье, ходили по столице в ожидании резолюции. Деньги, данные им от войска, приходили к концу, и депутаты стали ощущать недостаток в пропитании, а между тем шесть человек из них были уже арестованы и биты плетьми. Затем пойманным обрили бороды, остригли волосы и по приказанию графа Чернышева отправили на службу в полки второй армии. Тогда, видя в вице-президенте Военной коллегии не защитника, а своего преследователя, казаки решились вновь обратиться к самой императрице, от которой они только и ожидали справедливого и милостивого решения дела, продолжавшегося уже 11 лет.

«Богу и тебе, всемилостивейшая государыня, – писали депутаты82, – всеподданнейшие рабы припадают к стопам вашим с горькими слезами. Помилуй, всемилостивейшая государыня, всех живущих на Яике, которые о тебе жизнь сообразуют и пребывают под вашим императорским покровительством! Сжальтесь, всемилостивейшая государыня, о понесенных нами бедствиях, которые вашему высокомонаршему лицу из наших горестных прошений известны, кои соделают нам и ныне нападки, в противность преподанных высокомонарших законов… Мы бесчасные, всеподданнейшие рабы, не только не имеем удовольствия, но несем бесчеловечное мучение от атамана Петра Тамбовцева и его товарищей старшин [штрафованных], коих и ныне определяет государственная Военная коллегия, а особливо граф Захар Григорьевич Чернышев…

Всеавгустейшая императрица, всемилостивейшая государыня! К освященным вашим стопам всеподданнейшие рабы припадаем со слезами, избавьте монаршим вашим милосердием от сего несносного разорения; не только пришли в упадок, но в самую нищету; ей-ей до того доведены, что мы не в состоянии продолжать вашей императорской службы, за нерешением дела одиннадцать лет и за долговременным здесь бытием. По недостатку нашему на пропитание и на прочую справу, заниманием в великих долгах себя находим. Помилуй, всемилостивейшая государыня, оборони от такого нападения атамана Тамбовцева и всех старшин и господ генералитет, штаб- и обер-офицеров; удостой нас, как прежде, при отце отечества государе Петре Великом находились под протекцией г. генерал-фельдмаршала графа Бориса Петровича Шереметева, тако и ныне усердно быть желаем у его высокографского сиятельства графа Григория Григорьевича Орлова, дабы наше Яицкое войско избавлено было от нападения, каковое высочайшее матернее милосердие предпочесть должны не иначе как дарованной нам новой жизнию».

Прошение это было написано в таком числе экземпляров, сколько было казаков в Петербурге, «для того, показывал казак Симеон Матросов, что условились между собой, что если они [Герасимов и Ерин] не успеют оной [челобитной] подать и попадут под караул, то им свой стараться подать и их из-под караула выручать».

Подавший прошение Иван Ерин был задержан, а Герасимов успел скрыться. На вопрос, где живет Герасимов, Ерин отвечал, что не знает, «но думает, что слоняется около рынка». Тогда, по приказанию императрицы, Ерин был отправлен к генерал-прокурору князю Вяземскому с тем, чтобы он допросил его о желаниях казаков83. Но прежде чем императрица могла узнать подробности всего происходящего в Яицком войске, большинство их депутатов было арестовано и отправлено в Петропавловскую крепость. Оставшиеся свободными не знали, что делать, и, наконец, Кирпичников, за отсутствием графа Григория Григорьевича Орлова, обратился к брату его Ивану Григорьевичу с просьбой о покровительстве. Братья Орловы не были сторонниками распоряжений графа Захара Чернышева и относились к ним с иронией. «Захар и Иван Чернышевы, – писал лорд Каскарт графу Рошфору84, – деятельны, тонки и хитры; способны запутать дело, но не руководить им».

Не сочувствуя графу Чернышеву и его поступкам, граф И.Г. Орлов дал Кирпичникову письмо к Дурново и советовал отправиться на Яик, не являясь в Военную коллегию85.

– С этим письмом, – прибавил граф, – вас пропустят куда хотите.

Кирпичников так и поступил: он достал копию с высочайшего указа капитану Дурново, взял с собой письмо графа Орлова и, оставив в Петербурге сотника Горохова, сам с остальными товарищами, избежавшими ареста, отправился в Яицкий городок, где в то время волнение казаков и их неудовольствие достигло крайних пределов.

Через пять дней по отправлении Давыдовым и Дурново донесения в Военную коллегию, и именно 30 марта 1771 года, писарь духовного правления Мостовщиков явился к войсковому атаману Тамбовцеву и объявил, что непослушной стороны казак Иван Яганов говорил ему, что если будет собран круг и будут командировать казаков на службу, то 500 человек захватят пушки и пороховой погреб, а 500 будут около круга в резерве и учинят нападение на атамана со старшинами, на всех согласных, на генерал-майора Давыдова и на всю регулярную команду86. Показания Мостовщикова были тотчас представлены Тамбовцевым следственной комиссии, в присутствии которой Мостовщиков подтвердил свое показание и заявил, что Яганов заперся и указал на казака Легошина, будто бы говорившего эти слова. Легошин, по обыкновению, отпирался, но после священнического увещания Яганов признался в том, что действительно слова эти он говорил. Не довольствуясь этим признанием и желая отыскать главных участников заговора, Давыдов и Дурново приступили к расспросам с пристрастием, на которых Легошин объявил, что о намерении войска говорили сотники Горохов, Герасимов, Кирпичников и Артикеев, казаки: Герасимов, Кабаев и Выровщиков и многие другие, а предприятие к тому злому намерению их было принято еще с самой Страстной недели87. Комиссия не могла произвести дальнейшего следствия, потому что большинство названных лиц находилось вместе с Кирпичниковым в Петербурге, а остальные разбежались из городка по своим хуторам.

В это время генерал Давыдов получил подтверждение Военной коллегии и ордер оренбургского губернатора о скорейшем командировании команды в Кизляр. 22 июня он собрал войсковой круг, но совершенно безуспешно. Представители казаков непослушной стороны заявили, что выбор атамана и прочих походных старшин в ту команду следует отдать на волю войска, а когда непослушные казаки потребовали, чтобы прежде командирования команды в Кизляр была произведена всему войску перепись, то Логинов просил атамана ввиду этой переписи командировку отложить до другого круга. «От чего, доносила войсковая канцелярия Военной коллегии, и больше разврат сделался, и казаки наисильнейше о переписи просить стали, а без того командировку сделать отреклись».

Военная коллегия предписала произвести следствие по этому делу, но еще до получения этого предписания генерал-майор Давыдов, будучи назначен губернатором в Белгород, 19 октября отправился к месту назначения. Вместо него был назначен из Оренбурга генерал-майор фон Траубенберг, который прибыл в Яицкий городок только 30 декабря, а до того времени «находился я, – доносил Дурново, – почти без всякого дела»88.

Вновь назначенный председатель следственной комиссии был человек решительного характера, близко знакомый со всем происходившим на Яике и недовольный казаками за то, что они не выслали в его отряд команды для преследования калмыков. Генерал-майор фон Траубенберг начал свою деятельность с того, что наказал плетьми семь человек казаков, оказавших наибольшее сопротивление в командировании команды в Кизляр, приказал обрить им бороды и, под конвоем одного сержанта и 12 рядовых, отправил в Оренбург для определения в регулярную службу. Казаки войсковой стороны решились отбить их и освободить из неволи. Верстах в 40 от городка, казаки в числе до 300 человек конных напали на конвой, «с превеликим криком», успели отбить шесть человек, а седьмого, «насилу отстреливаясь, сержант с командой удержал и привез обратно в городок»89.

Несмотря на открытое сопротивление казаков, генерал-майор Траубенберг все-таки настаивал на отправлении команды в Кизляр и собирал несколько кругов, но сотники и казаки войсковой стороны в круга не ходили, отзываясь, что они ожидают прибытия из Петербурга челобитчиков, сотника Кирпичникова с товарищами, и до их прибытия никакого наряда не сделают. Опасаясь преследований, казаки разбрелись по хуторам и «в городке находилось очень мало, а некоторые хотя и были, но, однако же, в домах под укрывательством»90.

Наконец 9 января в Яицком городке получено было известие, что депутация с Кирпичниковым во главе подъезжает к городку. Казаки огромными толпами, с женами и детьми, отправились на встречу. В то время еще не были прекращены меры предосторожности от чумной заразы, и потому Траубенберг и Дурново отправили двух офицеров с подлекарем для осмотра прибывших и задержания их в карантине. Но едва только депутация показалась в виду города, как была окружена более чем пятьюстами казаков, так что о карантине нечего было думать, и большинство прибывших в тот же день отправилось в город91.

– Что велено Дурново исполнить? – спрашивали казаки.

– Велено учинить в силу указов, – отвечал Кирпичников.

В тот же день он явился к Дурново и передал ему запечатанное письмо графа Орлова.

– В ожидании возвращения депутатов, – говорил Дурново Кирпичникову, принимая от него письмо, – войско целый год не отправляет команды в Кизляр, несмотря на высочайшее повеление и неоднократные подтверждения Военной коллегии. Поэтому, если вы просили об отмене той команды и она не отменена, то растолкуйте войску, что должно отправить ее немедленно.

– Мне нет до этого дела, – отвечал Кирпичников, – а что войско хочет, то пусть и делает.

На другой день Кирпичников отправился в Кабанкину улицу92, в дом отставного казака Прокофия Толкачева, где был встречен огромной толпой казаков.

– Что привез нам из Петербурга? – спрашивали они.

– Ничего, кроме письма от графа Орлова к капитану Дурново, – отвечал Кирпичников. – На поданную нами челобитную никакой резолюции не последовало, и для получения ее оставлено в Петербурге пять человек казаков при сотнике Горохове.

Казаки призадумались, не зная, что предпринять и на что решиться.

– Все это делает граф Чернышев, – говорили Кирпичников и приехавшие с ним казаки, – государыня того не ведает, а всегда велит нам удовольствие делать. Если мы за себя не постоим, то граф и всех нас с детьми изведет, ибо и генерал [Траубенберг] прислан от него же, без ведома государыни и наемный старшинами. Ежели мы не уступим, то государыня почтет это себе за удовольствие, ибо она, ведая, что граф все мудрствует, о вотчине своей весьма сожалеет.

Единственно, чем мог похвастаться Кирпичников пред казаками, – это копиями с указов об отрешении старшин и с данного на имя Дурново93. Копии эти были тотчас же прочтены вслух казаком Гоманом Котятовым, и собравшиеся решили послать к Дурново с просьбой, чтоб он отрешил старшин94.

– Если на третий день по посылке, – сказал Кирпичников, – старшин не отрешат, положенного штрафа не взыщут и войско жалованьем не удовлетворят, то поступим воинским отпором.

Между тем генерал-майор Траубенберг, узнав, что с приездом Кирпичникова казаки устраивают сходки и собираются большими толпами, что Кирпичников распускает слух, будто привез с собой указ от отрешении судей войсковой канцелярии и об удовольствовании войска жалованьем95, отправил к нему Петра Копеечкина с двумя казаками спросить, есть ли у него действительно такой указ?

– Указа нет, – отвечал Кирпичников.

– Велишь ли ты круг делать? – спросили посланные.

– Я не атаман.

– Ты хоть и не атаман, однако ж тебя все войско слушает, и больше чем атамана.

– Я иду в баню, – отвечал Кирпичников, – и в ваши дела не мешаюсь.

Переговоры эти были дословно переданы Траубенбергу96, который, будучи удивлен таким ответом и снисходя на просьбы старшин и послушных казаков, желавших видеть Кирпичникова в войсковом кругу для того, чтоб он объявил им, с чем приехал, отправил старшину и депутата Ивана Окутина с приказанием Кирпичникову явиться в войсковую канцелярию и объявить, что последовало по челобитью их? Но как только Окутин пришел на двор и стал стучаться в дверь, Кирпичников с криком и бранью выскочил из избы и столкнул Окутина с крыльца.

– Разве тебе этого хочется? – кричал Кирпичников, схватившись за саблю. – Покуда жив, иди лучше прочь.

Он приказал бывшим в его доме казакам прогнать Окутина со двора, что и было исполнено. Тогда Траубенберг послал вторично Окутина, дьяка Суетина, старшину Мартемьяна Бородина, сотника Копняева, казака Копеечкина и с ними казаков, чтоб они уговорили Кирпичникова и растолковали ему, что так своевольничать нельзя, и привели его в войсковую канцелярию. Жена Кирпичникова, говоря, что мужа ее нет дома, заперла за собой двери, но посланные, не веря ее словам, стали ломиться в дом, от чего и произошел шум. На этот шум сбежались сначала соседи, а потом стали останавливаться и проходящие казаки, так что когда посланные вышли со двора, то были встречены толпой непослушных казаков, человек до ста, которые стали их ловить «под свой караул». Произошла свалка: казаки ловили друг друга, и Бородин принужден был обнажить саблю, чтобы пробиться сквозь толпу97.

Обе стороны захватили пленных и развели их в разные стороны. Трое казаков были захвачены старшинской стороной и на аркане приведены к генерал-майору Траубенбергу, который приказал атаману высечь их плетьми у войсковой избы и посадить под караул. Происшествие это быстро разнеслось по городу, и войско считало себя глубоко оскорбленным старшинами и их партией. Собравшись огромной толпой в Толкачевой улице, которая пролегала вдоль реки Яика, и расположившись на ее берегу, казаки толковали о происшедшем, как вдруг заметили сотника Копняева и казака Копеечкина, возвращавшихся домой из войсковой канцелярии. Некоторые казаки обратились к ним с словами укоризны.

– Для чего вы со старшинами, – говорили они, – причиняете такие обиды и увечите войсковых казаков?

Копняев и Копеечкин оправдывались, а между тем окружающая их толпа росла и, будучи недовольна ими за измену98, решалась захватить их в свои руки. После довольно значительных побоев Копняев и Копеечкин были отведены в дом Толкачева, брошены в «студеный погреб», где и содержались под караулом. Имея в своих руках заложников, войсковая партия послала к Дурново казака Савелия Чиганахаева с товарищем просить, чтоб он освободил войсковых казаков и решил дело о старшинах по силе именного указа. Депутаты были задержаны, закованы в железо и посажены под караул, а казакам послано приказание выпустить Копняева и Копеечкина. Озлобленные задержанием своих посланных, казаки отправили еще двух, с просьбой выпустить войсковых казаков и с обещанием освободить тогда Копняева и Копеечкина. Дурново задержал и арестовал и этих посланных. Тогда войсковые казаки, собравшись значительной толпой, расставили по улицам свои пикеты, человек по пятьдесят, и всех выходивших на улицу послушных забирали, били и сажали под караул. Вместе с тем сотники разослали повестку, чтобы войсковые казаки, не только находящиеся в Яицком городке, но по хуторам и на форпостах, все, не исключая отставных и малолетних, собирались в Толкачеву улицу для совещаний99.

Со всех сторон стекались непослушные казаки; «чем далее, то их более собиралось, и Кабанкина [Толкачева] улица, равно как и другие близлежащие улицы, дворы и избы, все ими были наполнены. Которые же к ним в собрание идти не хотели, тех всячески стращали, силой и страхом к себе привлекали, обманывая привезенным будто бы Кирпичниковым именным указом, напоминая при этом, что те, кои на их предприятие не согласятся, явные будут преступники и нарушители того указа. Многие верили таким рассказам и увеличивали собой толпу недовольных».

Сбор казаков в Толкачевой улице заставил генерал-майора Траубенберга принять серьезные меры, и он было решил собрать возле себя регулярную команду100 и послушных казаков, с тем чтобы половину их оставить при орудиях, а другую послать разогнать непослушных. Но как регулярной команды оказалось всего 70 человек, а послушных казаков набралось не более 50 человек, то атаман с старшинами просили Траубенберга отменить посылку команды против непослушных, число которых доходило до тысячи человек.

– Они по большей части, – говорил Тамбовцев, – сидят с заряженными ружьями по дворам, а улицы тесны; если вступить в улицы, они могут из окон перестрелять всю команду.

Отменив первоначальное решение, Траубенберг приказал как регулярной команде, так и послушным казакам быть при войсковой канцелярии в совершенной готовности и вооруженными. Видя, что взаимная ненависть двух партий все более и более усиливается, послушные казаки стали собираться возле войсковой избы, потихоньку проскользая между расставленными пикетами, «а иные провозимы были женами в санях, покрытые сеном и прочим». Таких сторонников-старшин собралось до 200 человек, а между тем Траубенберг отправил офицера уговорить собравшихся в Толкачевой улице, чтобы они разошлись по домам и освободили сотника Копняева с товарищами, и если кому есть в чем надобность, то пусть каждый сам о себе, а не сборищем приходит просить безо всякого опасения. Если же имеют общественные нужды, говорил Траубенберг, то приходили бы в войсковой круг, и законная просьба их будет тотчас же исполнена101. Казаки отвечали, что они не имеют никакого злого намерения, но что они единогласно просят Дурново, чтоб он решил их тяжбу со старшинами.

– Скажите ему, – говорили казаки, – чтобы по силе указа исполнял бы в самой скорости, а генерал бы с командой ехал из городка вон: нам-де дела до него нет.

Дурново отвечал, что скорое решение дела зависит от самих казаков.

– Ежели изберут поверенных для счета книг, – говорил он, – и для доказательства виновности старшин, то дело будет окончено в самой скорости.

Дурново старался убедить представителей недовольных, что товарищи их поступают дурно, собираясь самовольно вооруженной толпой, и просил их разойтись по домам, но казаки не расходились. Напротив, как только узнали они, что Дурново не намерен уступить общему желанию видеть старшин смененными и публично прочесть данную ему инструкцию, положили идти к нему на следующий день всем войском, «потому что если им просить о решении своего дела малым числом людей, то он, по наущению старшин, пересажает под караул, может, и половину войска».

– Ведь почему нам знать, что у них на уме, – говорили казаки.

Неудовольствие было настолько возбуждено, что многие в ожидании утра, несмотря на сильный мороз, ночевали на улице под открытым небом.

Наконец наступило утро 13 января 1772 года. Толкачева улица была полна народа; здесь были служащие и отставные казаки, малолетки, жены и дети; одни были вооружены ружьями, другие палками, иные на конях, но большинство пешком; все шумело и кричало. Траубенберг спрашивал Дурново: что делать? «Прежде было полагали мы, – доносил последний102, – чтоб взять сколько возможно будет пушек и выйти с командой из городка вон; но как по причине зимнего времени и глубоких снегов маршировать с пушками по степи никакого способа не было и послушных казаков жены и дети остались бы их злодейству на жертву, а дома на расхищение и показана бы была чрез то им робость и повод к пущей дерзости, – почему и рассудили остаться на месте в городке, укрепись сколь возможно в улицах подле войсковой канцелярии и, если будет нападение, защищаться».

Расставив по разным местам пушки, так чтоб они могли стрелять вдоль улицы, а за ними регулярную команду и согласных казаков, Траубенберг отправил посланного в Оренбург с донесением, что казаки бунтуют, и просил помощи. Оренбургский губернатор генерал Рейнсдорп командировал сначала эскадрон драгун и роту пехоты, а потом еще роту пехоты, но они не поспели вовремя и принуждены были остановиться в Илецком городке103.

События шли быстро, и обстоятельства изменялись с каждым часом.

В Толкачевой улице толпа народа становилась гуще и гуще; но казаки, огромной волной передвигаясь с места на место, все еще не знали, на что решиться, как вдруг среди собравшегося народа пронесся слух, что у казачки Анны Глуховой есть чудотворный образ Спасителя, который во время бывших напастей рыдал.

– Первый раз, – говорила Анна Глухова, – он плакал пред тем случаем, когда генерал Черепов был в Яике и команда его побила из ружей нескольких человек казаков до смерти и множество переранила; другой раз, когда из войска требования были казаки в легионную службу и войско противилось дать, отчего многие были мучены побоями и тюрьмой.

По словам Анны Глуховой, образ Спасителя плакал и теперь. Она же сообщила, что у казачки Бирюковой есть еще явленная Владычица Одигитрия, которая в доме у них более ста лет и старинного рукописания104.

– Сколь давно находится у нас в доме явленный образ Богоматери, – говорила Маланья Бирюкова, – я не знаю, а слышала от мужа своего, что он был у нас еще при его деде, который лет двадцать умер. Найден оный образ на бухарской стороне, на Синем сырту, в степи, упомянутым дедом, ездившим туда с прочими казаками для отыскания потерявшихся лошадей. Потому что найден в таком пустом, а притом еще и азиатском месте, он признан был за явленный. Чудес от него никаких я не видала, да и прежде, чтоб оные когда были, ни от кого не слыхала. Однако же многие из здешних жителей для моления берут сей образ к себе в дома и временем дают приклад.

Предпринимая решительный шаг, казаки тотчас же подняли образа и принесли их в церковь Петра и Павла105. Пока ходили за образами, коноводы недовольных отправили от себя к Дурново попа Михаила Васильева с объявлением, что войско идет пасть к его ногам и просить, чтоб он исполнил высочайшее повеление. В ожидании ответа народ ринулся от дома Толкачева и, пройдя с версту, остановился у Петропавловской церкви. Траубенберг отправил старшину Федора Митрясова для осмотра толпы и определения числа ее. Митрясов донес, что собралось множество казаков и идут вооруженными106.

Все говорило о близкой развязке. Траубенберг приказал зажечь фитили и войскам быть готовыми ко всякого рода случайности.

Между тем священник Михаил Васильев скоро возвратился к казакам и объявил, что Дурново обещал дней через десять исполнить их просьбу и приказывал им разойтись по домам. Опасаясь, что Дурново не исполнит своего обещания и дело затянется, казаки вторично отправили к нему священника Михаила, который, встретившись на базаре с отставным казаком Михаилом Усом, просил его сходить к священнику Кирсановской церкви Степану Афанасьеву и пригласить его отслужить молебен по желанию всего народа. Ус исполнил поручение, а священник Васильев, увидя Шигаева, впоследствии деятельного сообщника Пугачева, взял его к себе в товарищи и отправился с ним к Дурново.

Глава 3

Беспорядки в Яицком войске при новых правителях. – Действия оренбургского губернатора Рейнсдорпа. – Мнение Государственного совета о необходимости преобразования внутреннего строя войска. – Формирование отряда под начальством генерал-майора Фреймана для усмирения яицких казаков. – Воззвание Рейнсдорпа. – Сопротивление казаков. – Действия отряда Фреймана. – Столкновение на реке Ембулатовке. – Занятия Яицкого городка. – Уничтожение войсковой канцелярии, казачьего круга и других привилегий казаков. – Состояние Яицкого городка.

Отправив депутатов в Петербург, войско долгое время не могло успокоиться. Во главе его стояли лица, не внушавшие к себе общего уважения и выбранные сгоряча несколькими наиболее крикливыми голосами. В ежедневно собираемых кругах не было ни порядка, ни единодушия. «Старшин, выбранных самими ими, – доносил Дурново127, – недели чрез две с рундука, где обыкновенно старшины во время круга становятся, сталкивали в круг и после чрез самое малое время, хоть и отрицались они принять на себя старшинское достоинство, силой ставили их по-прежнему на их места». Казаки требовали от вновь поставленных правителей жалованье, но те, будучи не в состоянии исполнить желание войска, отвечали отказом и тем возбуждали всеобщее неудовольствие.

– Из-за чего же мы кровь проливали, когда вы так судите! – кричали недовольные.

Чтоб удовлетворить своему корыстолюбию, войсковые казаки грабили дома послушных, уводили у них лошадей, отбирали хорошее платье и, приводя в круг и грозя смертью, заставляли их откупаться деньгами. Откупщику и отставному старшине Осипу Иванову угрозы эти стоили до трех тысяч рублей128, а депутата Окутина секли плетьми, вымогая у него деньги129. Желая предупредить такое своеволие, писарь Михайлов вошел было в круг для прочтения того манифеста, по которому депутаты избавлены от телесного наказания, но казаки и слушать того не хотели.

– Разве по вас из пушек стрелять, – кричали они Михайлову, – сделали мы уже беду, так бедой и покрывать надобно.

Сотник Кирпичников, судьи Трифонов и Сенгилевцев пытались было успокоить недовольных, но не только не успели в этом, но и подверглись гонению. Кирпичников не один раз был арестован и сажаем на цепь.

– Ты с нами первый был, – говорили ему казаки, – а теперь хочешь поддобриться; так узнай, что у нас никому спуску нет.

Беспорядки дошли до того, что представители власти не имели никакого значения, и та партия хозяйничала, которая была сильнее. Общее и единогласное решение получалось только тогда, когда дело касалось наказания или смены должностных лиц, принадлежавших к согласной стороне, и замены их поборниками народных интересов. Так, по постановлению круга 16 января, гурьевский атаман Федор Бородин был заменен Андреем Чановым, походный атаман на нижних форпостах Нефед Мостовщиков – Савельем Фоминичихиным, а полковник Витошнов – Афанасием Перфильевым.

Среди этих выборов и замены должностных лиц получено было известие, что из Оренбурга отправлены войска и приближаются к Яицкому городку. Постановив не допускать их в свои границы и присягнув умирать друг за друга, войсковая партия выслала из Яицкого городка всю бывшую там регулярную команду, оставив только пушки, и отправила нарочных в Илецкий городок с ордером капитана Дурново начальнику отряда и с просьбой от имени войска вернуться обратно в Оренбург. Зная, что Дурново находится в Яицком городке по высочайшему повелению, что он пользуется известной властью и не подозревая, что силой был вынужден подписать этот ордер, начальник отряда остановился и отправил посланных к оренбургскому губернатору, генералу Рейнсдорпу. Последний, опасаясь, чтобы в Петербурге не осудили его распоряжений, дальнейшим своим поведением мог внушить казакам, что они поступили правильно и невиновны в происшедшей резне. Вместо того чтобы действовать энергически и уничтожить беспорядки в самом начале, Рейнсдорп вступил с присланными в переговоры, недостойные представителя власти. На просьбу казаков не посылать команды он отвечал уклончиво, обманывая себя и их.

– Команды отправлены, – говорил Рейнсдорп, – в предосторожность от заграничных здешних обстоятельств, а не против войска Яицкого. Войско приведено уже по-прежнему в тишину, а происшедший между ними сожаления достойный поступок зависит единственно от высочайшего усмотрения.

Отправив предписание начальнику отряда остановиться в Илецком городке и ободрив казаков, Рейнсдорп, по его словам, сделал это с той целью, чтобы скорее освободить Дурново и чтобы в войске «большего сумнения не имели и от разврата своего тем скорее унимались»130.

Возвращая посланных в Яицкий городок, оренбургский губернатор отправил с ними увещательное письмо войску. «Чрез приезжих из Яицкого вашего городка, – писал он131, – получил я оскорбительное известие, что у вас в том городке, по причине междуусобного несогласия, происходит большой разврат и вред, которые заставляют всякого сына отечества и верноподданного ее величества раба тужить и печалиться, в рассуждении того наипаче, что в настоящих многотрудных обстоятельствах таковые чрезвычайные происходят внутри своего государства несогласия, которые натурально отворяют врата ко всему злу. Должно войску Яицкому представить себе: во-первых, страх Божий, потом присягу верности, а в-третьих, добродетель толь славнейшей в свете монархини, которая неутомленными своими трудами изволит о благосостоянии и тишине своих подданных матерински и непрестанно пещись; следовательно, когда до слуха ее величества дойдет сия столь гнусная ведомость [известие], то сколь может опечалить ее священнейший дух! Ежели войско Яицкое, вышед из мрака злобы, войдет хотя в некоторый свет благоразумия и восчувствует высочайшую милость ее величества, которой издревле пользоваться счастие имеет, то я с моей стороны советую и увещеваю, оставя все свои внутренния нестроения, тотчас принять все меры, дабы во оном войске Яицком восстановлена была прежняя тишина и покой, и народ приведен бы был в совершенный порядок и единодушное высочайшей воле повиновение, не допуская увеличиться гневу Божию».

Рейнсдорп требовал, чтобы войско донесло ему подробно о всем происходившем в Яицком городке; чтоб оно отправило в Оренбург для излечения от болезни капитана Дурново, если он изъявит на то желание132, и с ним команду Алексеевского полка; и, наконец, чтоб оно, на своей границе, соблюдало всю воинскую осторожность от внешних неприятелей. «А дабы войско Яицкое, – писал в заключение губернатор, – не имело причины об отправленных отсель войсках иметь сомнения, то я даю знать, что оным велел я остановиться и расположиться в крепостях, принадлежащих Яицкому городку, в рассуждении нынешних заграничных обстоятельств, дабы, в случае нужды, могли содействовать.

Итак, с посланным сим нарочно буду ждать того войска Яицкого уведомления, дабы по получении оного мог я по губернаторской инструкции в восстановлении в войске Яицком прежнего порядка, сходные и самому войску Яицкому потребные меры принять».

Войсковая канцелярия не замедлила ответом и через два дня доносила Рейнсдорпу то же, что было изложено во всеподданнейшем прошении, отправленном с депутатами в Петербург. Обвиняя во всем Траубенберга, войско уверяло Рейнсдорпа, что подняло оружие только ради обороны, но теперь оно находится в тишине и спокойствии, что все прежние ссоры и несогласия преданы вечному забвению; что вместо атамана Тамбовцева и прочих старшин для правления в войсковой канцелярии избраны новые лица, по общему войсковому согласию и по приказанию капитана Дурново.

«А хотя из прежних присутствующих двое старшин, Иван Логинов и Мартьян Бородин, и живы остались, но токмо войско на них не полагается, надежды не имеет и сего правления им не вверяет»133.

Войсковая канцелярия уверяла Рейнсдорпа, что все войско будет служить верой и правдой; что по границе наблюдается всякая предосторожность; что нижние чины Алексеевского полка отправлены в Оренбург, а капитан Дурново по болезни и холодному времени не может оставить Яицкого городка, «но когда теплый воздух быть имеет, тогда и означенный капитан ехать, да и больных и раненых с собой взять намерен».

Таким образом, обе стороны обманывали друг друга: войско уверяло, что оно в тишине и спокойствии, а между тем грабило и разоряло дома и имущество послушной стороны, а Рейнсдорп – что он как бы не признает особой вины за казаками в ожидании инструкции из Петербурга.

Между тем, по получении в столице первых известий о волнениях яицких казаков, в совете, учрежденном при дворе императрицы, было положено: отправить из Москвы генерал-майора Фреймана с ротой пехоты в подкрепление посланным из Оренбурга войскам, переменить нынешнее управление войска, уничтожить чины войскового атамана и старшин и, наконец, разделить всех казаков на полки, которые и подчинить ведомству оренбургского войскового начальства.

Сознавая, что подобная мера, затрагивающая коренные обычаи казаков, вызовет со стороны последних энергическое сопротивление, совет положил: до весны стараться усмирить казаков одними увещаниями, а весной: «тогда как они на ловлю [рыбную] поразъедутся, ввесть в их городок регулярные команды и, наказав виновных, исполнить полагаемое о перемене их управления намерение»134.

Одобрив постановление совета, императрица приказала Дурново по выздоровлении явиться ко двору135, а Рейнсдорпу принять меры к усмирению войска и наказанию виновных.

«Уже с давнего время, – писала она136, – войско Яицкое, будучи подущаемо несколькими неспокойными и общему благосостоянию завидующими своими казаками, зачинало быть в разврате, и сколько ни старались мы оказанными ему милостями и снисхождением вывесть его из заблуждения, все наше о том попечение было, однако, тщетно. Наконец, позабыв верноподданническую свою должность и ослепясь злостным и превратным тех вредных людей истолкованием наших собственных указов, не токмо оказало оно явное непослушание, но и дерзнуло на богомерзкое убивство начальствующего в той стороне войсками нашего генерал-майора Траубенберга, войскового своего атамана и других, также на увечье и задержание отправленного к ним от лица нашего гвардии нашей капитана Дурново, а при всем том, управляясь ныне незаконным и самовольным образом, пребывает в таком еще несообразимом мнении, якобы исполнило оно сим ужасным и ненавистным поступком наше соизволение».

Полагая, что не все войско, а лишь небольшая часть его была причиной беспорядков, а остальные были вовлечены в преступление по простоте и незнанию, императрица Екатерина II поручила Рейнсдорпу потребовать главных виновников в нарушении их общего покоя и тишины и объявить, что в противном случае, вместо милосердия и пощады, войско навлечет на себя гнев императрицы.

22 апреля нарочный привез в Оренбург несколько печатных экземпляров этого указа, из коих 30 экземпляров с полковником Углецким137 были отправлены 24 апреля к войску с приказанием губернатора публиковать указ и разослать его на все форпосты.

При этом Рейнсдорп требовал, чтобы до прибытия следственной комиссии войско арестовало главных зачинщиков и содержало их под крепким караулом, «дабы никакими средствами утечки учинить не могли»138.

Прибыв в Яицкий городок, Углецкий, по обычаю, собрал круг и прочитал указ. Выслушав высочайшее повеление, войско отказалось признать кого-либо зачинщиком беспорядков.

– Не некоторые из нас, – говорили казаки, – а мы все виноваты пред милостивой государыней.

Не считая возможным и справедливым кого бы то ни было арестовать, войско отвечало Рейнсдорпу139, что главными нарушителями покоя были бывшие атаманы Андрей Бородин и Петр Тамбовцев, старшина Иван Логинов, Алексей Митрясов, Матвей Суетин, Мартемьян Бородин, Иван Окутин, Нефед Мостовщиков, Федор Бородин и Кирилл Филимонов с товарищи. Эти лица, по словам казаков, были главными возмутителями и причиной всех ссор; по их наущению Черепов стрелял и побил безвинных, а Дурново не исполнял высочайшего повеления. Почему войско Яицкое, имея каждый в том обиду, все сами собой, а не по возмущению чьему, 13 января отправились к гвардии капитану Дурново просить о скорейшем исполнении указа, и хотя произошло при этом убийство, но войско не виновато, потому что оно только оборонялось. В заключение войсковая канцелярия присовокупляла, что войско во всем повинуется государыне, отправило нарочных в Петербург со всеподданнейшим прошением и содержит под арестом тех старшин, которые были на стороне Траубенберга, как виновных в открытии пальбы.

С таким объяснением и ответом полковник Углецкий возвратился в Оренбург, а казаки решили послать новую депутацию в Петербург с челобитными императрице и великому князю Павлу Петровичу, в которых, дословно излагая то же, что доносили Рейнсдорпу, войско просило императрицу оказать ему милость и милосердие, а великого князя помиловать «за прежние наши верные службы, отечески заступить и помилосердствовать, чтобы мы от праведного гнева были избавлены»140.

В войсковом кругу 4 мая 1772 года было постановлено отправить с этими прошениями «о двору ее величества, для отдания рабского поклона»141, присутствующего войскового поверенного Василия Трифонова и при нем пять человек сотников142.

Депутатам ассигнована была достаточная сумма на путевые издержки и выдано уполномочие, в случае нужды, сделать заем на счет войска; но не успели они тронуться в путь, как на Яике получены были известия самого тревожного свойства.

Одновременно с отправлением полковника Угледкого в Яицкий городок Рейнсдорп получил указ Военной коллегии143, которым повелевалось: как только отправленный из Москвы на почтовых генерал-майор Фрейман с гренадерской ротой Великолуцкого полка прибудет в Оренбург, то придать ему столько пехоты и кавалерии, чтобы в отряде его было не менее 1500 человек регулярных войск с достаточным числом артиллерии. Руководясь кротостью и щадя невинных, Фрейман должен был с этим отрядом двинуться к Яицкому городку, потребовать выдачи зачинщиков и в случае отказа со стороны населения силой восстановить там прежнее спокойствие и тишину.

Предоставляя Рейнсдорпу, как человеку ближе знакомому с положением дел, принять те или другие меры, Военная коллегия находила нужным сказать, «что всякому в сем случае средству предпочитается способ кротости и тот, которым до желаемого конца достичь можно, с пощадой невинных и без кровопролития… По усмирении их [казаков] и по занятии Яицкого городка, правление всего Яицкого войска, впредь до высочайшего повеления, поручить полковнику Неронову в самом Яицком городке поставить целую легкую полевую команду, придав человек до 200 или более из оренбургских казаков, также и достаточное число артиллерии, и тотчас вступить в следствие и рассмотрение сего происшествия.

«Но как при таких народных возмущениях заслуживает особливого попечения, чтобы самовольно возмутителями устроенное правление, как возможно скорее разрушено было и тем бы беззаконное их соединение само по себе упасть могло. Того ради и надлежит вам наперед все вышепредписанные повеления и меры так собрать и заготовить, дабы первым вашим действием против возмутителей вы были в состоянии тотчас уничтожить их правительство и постановить ваше, а потом уже начинать должное следствие»144.

В ожидании прибытия Фреймана оренбургский губернатор стал стягивать войска к Рассыпной крепости. Слух о таком распоряжении быстро распространился по всему Яику, и население с особой чуткостью следило за сбором войск. 6 мая войсковая канцелярия уж отправила двух казаков, Петра Пустобаева и Григория Куликова, которым поручено было под видом вопроса: может ли войско отправиться на севрюжье рыболовство, разузнать, что делается в Оренбурге.

Не желая сознаться, что знает причину сбора команд, войсковая канцелярия доносила Рейнсдорпу, что на основании прежних обыкновений войско Яицкое на севрюжье рыболовство выступило, «но ныне получено здесь известие, якобы в Оренбурге, по крепостям, собираются команды и намерены следовать сюда, а для каких причин, неизвестно; также что из российских жительств с хлебом и съестными припасами всякого звания сюда не допускаются. Из-за чего войско Яицкое следованием на то севрюжье рыболовство и остановилось, имея сомнение, не будет ли надобности, чтоб оное все было налицо, чтоб из-за того миновать излишнего затруднения».

Уверяя губернатора, что на Яике все тихо и спокойно, войсковая канцелярия просила тем командам «напрасного движения не чинить, чтобы из-за того и оное войско без сомнения остаться могло»145.

Вместе с тем 10 мая войско разослало приказ всем старшинам форпостов, расположенных вверх по Яику, чтобы бегущих из Яика старшин и согласных казаков стараться ловить и через форпосты не пропускать.

На вопрос о причине сбора войск Рейнсдорп говорил, что, хотя войско не заслуживает ответа, но как вопрос его и просьбу он считает дерзкими, «то и молчаливым остаться за сходно не признает».

«Итак, – писал он, – возвращая из присланных от вас одного казака, даю вам знать, что наряженные войска, под предводительством генерал-майора Фреймана, отправлены от меня по силе высочайшего указа, для наказания находящихся между войском Яицким мятежников, кои паки в злодеянии и непослушании остаются. Но прежде нежели он, генерал-майор, приступит к действительному предписанному ему исполнению, я вас, войско Яицкое, паки прилежно увещеваю и прошу, хоть остальные часы, в кои еще можете через раскаяние ваше пользоваться милосердным ее величества прощением, употребить на рассуждение, пощади кровь неповинную жен ваших и малолетних детей, а притом в злобе неучастных людей, и пришед в чувствие, постараться высочайшую волю исполнить, т. е. главных и богомерзкого убийства зачинщиков, о коих через полковника Углецкого реестр вы получили, обще с признаваемыми вами покоя вашего нарушителями ему, генерал-майору, выдать и тем себе и всему войску Яицкому спасение получить. А инаково непременно поступлено будет с вами по всей строгости высочайшего гнева, от которого укрыться никакого способа уже не остается, ибо вы сами понять в состоянии, может ли столь важное злодеяние от главнейшей в свете монархини без достойного отмщения упущено быть»146.

Такой ответ губернатора заставил войско отказаться от ловли севрюги и подумать об отклонении угрожающей беды, тем более что несколько ранее отправления своего ответа Рейнсдорп предписал генерал-майору Фрейману отправиться в Рассыпную, принять там начальство над собравшимися командами и двинуться к Яицкому городку непременно 16 мая.

Подходя к городку, Фрейман должен был вторично отправить вышеприведенное увещание Рейнсдорпа и в случае сопротивления обложить городок, построить батареи и приготовиться к осаде. Чтобы виновники мятежа не могли переправиться на противоположную сторону реки Яик, Фрейману поручено было отправить из Илецкого городка по левому берегу реки Яик отряд из 600 человек ставропольских калмыков и иррегулярных войск. Остановившись против городка, отряд этот должен был содержать разъезды и ловить всех переправляющихся147.

11 мая Фрейман прибыл в Рассыпную крепость, но не нашел там всех команд, долженствовавших поступить в состав отряда: недоставало эскадрона драгун, 500 ставропольских калмыков и мушкетерской роты, следовавших из Троицкой крепости. Продовольствие отряда также не было обеспечено. Приготовленные в Илецком городке сухари, по медленному снаряжению для них подвод, не могли быть доставлены скоро к отряду и тем более, что для переправы их через реку Яик в Рассыпную крепость не было надежного перевоза. Таким образом, сбор войск и распоряжения по обеспечению продовольствием задержали Фреймана в Рассыпной крепости до 25 мая148, а между тем в этот промежуток времени войско успело приготовиться к оборони и к вооруженному сопротивлению.

Возвращавшиеся 16 мая из Илецкого городка казачки Екатерина Азовская и Федора Яковлевичева на ближайшем форпосте объявили сотнику Галунову, что 11 мая в Рассыпную крепость прибыл генерал из Оренбурга и собрал полки, а из Илецкого городка потребовал 275 лошадей под провиант149. Галунов в тот же день донес об этом войсковой канцелярии, которая разослала гонцов по всем верхним форпостам с приказанием, что если известие это справедливо, то чтобы на всех форпостах старшины и казаки имели всю военную предосторожность днем и ночью; как же только войска двинутся из Рассыпной, то отправляли бы жен и скот в Яицкий городок, куда и сами ехали «безо всякого отрицания», захватив с собой и находящиеся на форпостах пушки150.

Первое известие о действительном выступлении Фреймана из Рассыпной крепости привез в Яицкий городок илецкий казак Никита Ерзиков151, а вслед за тем Иртецкого форпоста есаул Сергеев донес войску, что Фрейман с отрядом «речку Киндель уже перелазит».

Войско, собравшись в круг, по просьбе Кирпичникова и Ивана Портнова постановило: просить помощи киргизского Нуралы-хана152 и отправить двух казаков, Максима Кабаева и Ивана Ерофеева, убедиться в справедливости донесения Сергеева. Когда посланные, возвратившись, подтвердили известие, то войсковая канцелярия предписала командированным на заставу походным: атаману Ивану Ульянову и полковнику Пономареву (он же и Самодуров) с командой из 200 человек верховых казаков немедленно следовать к реке Иртек и, по приближении Фреймана, отправить к нему нарочных и требовать указа, с какой целью он двигается к Яицкому городку.

«Самим же вам, – сказано было в наставлении153, – тем войскам никаких озлоблений не чинить, а меньше того и с войсками к отпору не вступать, а больше стараться просить из милосердия, чтоб он с войсками остановился и в городок к нам не доходил и тем бы войско Яицкое в вящшее сомнение не вводил».

В ожидании донесения Ульянова и Пономарева войско признало нужным усилить свои боевые средства и с этой целью отправило сотника Сетчикова на нижние форпосты, с приказанием выслать в Яицкий городок, на подводах, половинное число пороха и выкомандировать половинное число казаков, а остальным оставшимся в малых форпостах казакам с женами и детьми перебраться под защиту больших крепостей и быть им «во всякой осторожности»154.

Между тем Ульянов и Пономарев, прибыв в Генварцевский форпост, узнали, что отряд Фреймана устроил через реку Иртек мосты и переправляется на их сторону. Ульянов отправился в Яицкий городок донести войску, а Пономарев остался в форпосте для наблюдения за движением отряда. Руководствуясь данным от войска наставлением, Пономарев отправил к Фрейману трех человек казаков, чтобы разузнать, с какой целью он двигается. Посланные возвратились и донесли, что генерал форпостным казакам никакого вреда не чинил, а им сказал, что следует в Яицкий городок за виновниками возмущения155. Пономарев донес о том войску, а сам, не имея права оказывать вооруженного сопротивления, стал отступать, и Фрейман видел перед собой только одиноких, вдали разъезжавших всадников.

Получив донесение Пономарева, войско собиралось несколько раз в круги, причем старшины Трифонов и Сенгилевцев умышленно объявили, будто Пономарев был Фрейманом атакован; что корпус следует не по высочайшему повелению, а по распоряжению губернатора и не для чего другого, как для истребления всего городка» 156.

– Извольте, атаманы-молодцы, – говорили они, – в поход идти и оставить в городке только с каждого десятка по два человека, а прочие все выступите нынешнего же дня.

Священник соборной церкви Василий Иванов, войдя в круг, увещевал казаков не ехать в степь навстречу Фрейману и сопротивления не оказывать.

– Дело это богопротивное, – говорил он, – вы постраждете от Бога и навлечете гнев государыни.

– Мы не намерены с полками воевать, – отвечали на это вожаки недовольной партии, – а мы будем спрашивать только, зачем сюда следуют, и просить, чтобы генерал сам или кого из офицеров с малой командой для следствия прислал. А без ружей нам ехать невозможно ради того, что иногда к истреблению всего здешнего места безо всякой причины от тех полков нападение учинится. Если бы сего не было, то могли бы сюда малую команду прислать, а такой великий корпус не для добра идет, и, конечно, от губернатора, а государыня того не ведает.

Большинство казаков поверило словам своих предводителей, и в том же круге была составлена подписка, которой сотники и казаки обязывались, что «дерзновенно» против Фреймана поступать не будут, а будут стараться только не допустить его в Яицкий городок. Тогда войсковой поверенный, шестидесятилетний старик Василий Трифонов, тот самый, который, будучи избран депутатом, не успел уехать в Петербург, был назначен главным распорядителем похода и в помощь ему походным атаманом Иван Ульянов.

Последний, собрав на скорую руку сколько можно было казаков, выступил с ними на реку Ембулатовку, где и соединился с Пономаревым, отступавшим пред отрядом Фреймана. Сюда же спешил и Василий Трифонов с остальными казаками, с 5 знаменами и 10 пушками. 31 мая последовало соединение всех трех отрядов, причем казаки узнали, что Пономарев не был атакован Фрейманом и что последний находился на реке Ембулатовке верст еще за тридцать. Поэтому, не предвидя столкновения в тот же день, казаки собрали круг, в котором постановили: прежде чем посылать нарочных к Фрейману, вытребовать из войсковой канцелярии документы, которые могли бы засвидетельствовать о невинности войска и о притеснениях, делаемых старшинами. В тот же день Трифонов отправил нарочного в городок с рапортом, в котором просил войсковую канцелярию доставить в отряд «для войсковой общественной нужды и пользы: 1) присланную войску из государственной Военной коллегии сгубительпую грамоту, которой велено из войска Яицкого разослать некоторых в ссылки, а других отдать в солдаты: оная лежит в ларце там, где печать войсковая находится; 2) приговор атамана Тамбовцева с старшинами, за их руками, коим в нас стрелять во время штурма положено, и оный находится у Романа Котятова, и 3) с указа блаженной памяти императрицы Анны Иоанновны, коим повелено нас денежным и хлебным жалованьем довольствовать без задержания»157.

В ожидании присылки этих документов Трифонов на другой день, 1 июня, узнал, что почти на высоте городка, на противоположной стороне реки Лика, по так называемой Бухарской дороге, следует другой отряд, состоящий из регулярной и иррегулярной команды. Он тотчас же отправил приказание вниз по реке Яику до Гниловского форпоста, чтобы все старшины и казаки отправляли своих жен, детей и имущество в Яицкий городок, а сами все до единого явились к нему на реку Ембулатовку158. Собравшиеся же на этой речке казаки в тот же день решили отправить к Фрейману депутатами есаула Афанасия Перфильева, впоследствии самого ревностнейшего пособника Пугачева, сотника Никифора Любина и казака Андрее Курбетева с поручением узнать, зачем посылается к ним отряд, и просить Фреймана, что если у него есть высочайшее повеление, то прислал бы его в войско. Фрейман отвечал, что идет в Яицкий городок, чтобы вытребовать виновных в происшедшем возмущении и в убийстве генерала Траубенберга.

Перфильев с товарищами просили Фреймана дозволить им отправить депутатов в Петербург с просьбой к императрице. Фрейман не разрешил, но объявил, что если они выдадут 40 человек зачинщиков, то остальным он никакого вреда не сделает159.

– Мы все виновны, – говорили присланные, – от войска послана челобитная ее величеству, и ожидается указ.

Депутаты просили Фреймана не переходить границ войска, возвратиться в Оренбург или же остановиться до дальнейших распоряжений.

– Останавливаться я не имею нужды, – отвечал Фрейман, – а должен, по силе данного мне от оренбургского губернатора повеления, следовать прямо в Яицкий город и взять виновников возмущения, и если остановлюсь, то не далее как в пятнадцати верстах от городка.

Депутаты возвратились к отряду вместе с сержантом Мешковым, присланным Фрейманом потребовать выдачи 34 человек виновных, поименованных в списке, переданном войску полковником Углецким.

– Виновные, – говорили казаки, – бывший атаман Андрей Бородин, старшины Иван Окутин, Кирилл Филимонов, Иван Логинов и прочие их сторонники, которые давно уже содержатся под караулом.

Мешков объявил тогда, что Фрейман в последний раз дает время на размышление. Казаки собрали круг и на вопрос «что делать?» положили: когда Фрейман подойдет к реке Ембулатовке, то силой оружия воспрепятствовать ему дальнейшее движение160. Такое решение было несогласно с желанием многих и противно подписке, данной старшинами и казаками в Яицком городке. Видя, что распущенный слух, будто Пономарев был атакован, несправедлив, что, напротив того, Фрейман, проходя мимо форпостов, не причинял никому ни обид, ни оскорблений, войско советовало старшинам не вооружаться против Фреймана, а встретить его с честью161.

– Мы не воевать пришли сюда, – заметил казак Гульчихин, – и в случае упорства Фреймана лучше отступить.

Опасаясь, что такое замечание может произвести разногласие в войске, Ульянов «на страх другим» приказал высечь Гульчихина плетьми и привязать к колесу 162. Приказание это было тотчас же исполнено, но не дало тех результатов, которых ожидал Ульянов. В войске уже существовало разногласие в этом отношении, и вслед за наказанием Гульчихина Ульянову пришлось наказать плетьми казака Ивана Болдырева и выгнать из палатки казака Григория Жигалина с товарищами, пришедшими к нему с такими же точно заявлениями. Вслед за тем сотники Простов и Бочкарев, казаки Макарычев, Турыбарин и Пустобаев заявили, что они вполне разделяют мнение Гульчихина, и просили освободить последнего, так как не он один, а многие и другие казаки такого же мнения163. Гульчихин был отпущен на свободу, но старшинам трудно было согласиться с миролюбивыми советами: большинство их находилось в списке виновных и впустить Фреймана в городок значило добровольно предаться в руки правосудию и подвергнуть себя жестокому наказанию. Они предпочли сопротивляться и, чтоб иметь возможность лучше к тому приготовиться, задержали у себя сержанта Мешкова до следующего дня.

В ожидании ответа генерал-майор Фрейман в течение целого дня оставался на месте и успел запастись фуражом, а казаки перешли реку Ембулатовку и, выставив по высотам далеко впереди аванпосты, приготовились к встрече. Вожаки решили не дозволить Фрейману переправиться через реку Ембулатовку.

– За счастье почтет генерал, – говорил самонадеянно Пономарев, желая подбодрить казаков, – если ему удастся из этой речки воды напиться164.

Между тем Фрейман, в 9 часов утра 3 июня, в день Святой Троицы, в боевом порядке ринулся вперед, имея впереди разъезды из оренбургских казаков. Не доходя верст трех или четырех до реки Ембулатовки, он встретил одиночных всадников, гарцевавших пред его фронтом. Яицкие наездники подъезжали к оренбургским казакам и просили, «чтоб они в сие дело не вплетывались, как и они с своей стороны задирать их не станут». Оренбургские казаки отступили к отряду и донесли о том Фрейману, который, пройдя еще несколько сот сажен, увидел пред собой толпу яицких казаков, числом до четырех тысяч человек и более. Он остановился и отправил офицера с несколькими всадниками спросить, зачем они собрались вооруженные, и потребовать, чтоб они разошлись по домам. На встречу посланному выехал полковник Пономарев с несколькими казаками. Офицер требовал, чтобы казаки не опасались ничего, ехали спокойно в Яицкий городок и очистили свободный путь отряду.

– Мы все умрем на реке Ембулатовке, – отвечал на это Пономарев, – а в городок отряда не впустим.

Фрейман двинулся вперед, и по мере того, как он подходил к речке, толпа казаков, все увеличиваясь, стала окружать отряд. Фрейман остановился и приказал открыть огонь. Последовал выстрел с левого фланга, за ним другой и третий. Казаки отвечали выстрелами из ружей, и затем несколько всадников, подскакав к отряду сажен на сто с левой стороны, зажгли траву во многих местах. Пожар быстро распространился, и дым понесло на отряд. Под прикрытием этого дыма казаки намерены были атаковать Фреймана и с этой целью подавали несколько сигналов, но атака не состоялась. Тогда они подвезли пушки и открыли огонь, но как дым мешал правильному прицеливанию, то снаряды их перелетали через головы и не причинили никакого вреда отряду.

Между тем Фрейман, имея у себя до 400 лопат, приказал, в предупреждение опасности от степного пожара, очистить от травы некоторое пространство вокруг отряда, и, как только огонь прекратился и дым рассеялся, он сбил артиллерию казаков. Последние, видя неудачу в этом направлении, собрались на правом фланге отряда с намерением атаковать его, но Фрейман приказал легким войскам предупредить их своей атакой, и казаки были сбиты, потеряв много убитых, которых они, подбирая, таскали арканами.

Рассеявшись в разные стороны, казаки собрались потом возле реки за горой, мимо которой должен был следовать отряд. Выслав вперед оренбургских казаков и калмыков для воспрепятствования казакам производить поджог травы, Фрейман принял вправо и двинулся по обожженному уже месту, с намерением обогнуть гору и зайти в тыл собравшимся. Заметив это, казаки снова выдвинули свои орудия, атаковали кавалерию Фреймана, прогнали ее к отряду и успели захватить 10 человек пленных, из числа которых двух калмыков они впоследствии убили. Под прикрытием огня своих орудий казаки пытались несколько раз атаковать отряд, но, не имея в том успеха, снова зажгли траву в разных местах. Фрейман принужден был остановиться, принять меры к прекращению пожара и выстрелами из орудий отбивать наседавших на него казаков165.

День клонился к вечеру; солнце уже зашло, и выстрелы прекратились. В отряде пробили зорю, расставили ночные пикеты, а казаки отошли в свой стан, расположенный в горах у мостов через речку Ембулатовку. Они отправили нарочного в Яицкий городок с известием об одержанной победе и просили совета у оставшихся в городке судей и престарелых, что «прикажут с корпусом делать, который остановлен, и от рук их уже никто из оного уйти не может».

«С нашей стороны, – доносил Трифонов, – урону, кроме двоих казаков легкими ранами раненных и двух лошадей убитых, более не состоит. А ныне паки к нему, генералу, дабы возвратился назад, все войско приступило, и что произойдет донесено будет. С их же стороны всех побитых десятков до трех, в полон взятых восемь человек оренбургских казаков, которые для надлежащего отосланы к вам в войско166. Чего для и ныне просим пожаловать священникам побить челом, дабы оные за православный народ все сии дни промолебствовали, чтобы Господь нам помог одолеть противника нашего. Да и о том паки напоминаем, чтобы послать в Гурьев городок для взятия пороха и свинца как можно и о своде с нижних форпостов команды, как прежде было предписано».

Донесение Трифонова было принято в Яицком городке с большим восторгом. Как только прибыл посланный, Сенгилевцев приказал ударить в набат, чтобы передать войску столь приятные известия. Услышав знакомый звук колокола, старые и малые казаки, даже женщины, собрались в круг, где узнали содержание полученных донесений, и решили отправить в войско своих посланных с поздравлением и с пожеланием захватить Фреймана в свои руки и привести его в Яицкий городок. В том же кругу было постановлено: производить ежедневное молебствие и немедленно отправить казака Максима Кабаева в Гурьев городок за порохом167и для свода казаков с низших форпостов.

«При городе же, – писал Сенгилевцев168, – предводительствующей рукой Божией обстоит благополучно».

Отслужив молебен, казаки ходили с образами по всем часовням, а затем весь вечер провели в кутеже и пении; женщины же, не принимавшие участия в кутеже, собравшись толпой, ходили по домам послушной стороны и били мужчин.

В два часа утра, 4 июня, Фрейман двинулся вперед и почти с места выступления встретил отряды казаков, зорко следивших за всеми его движениями. Выслав вперед майора Демидова с драгунами и иррегулярной командой, Фрейман оттеснил казаков и занял гору, с которой он видел всю реку, «а равно и все неудобства мест к переправе». Левее отряда находилась высокая гора, командовавшая окрестной местностью и занятая казаками. Чтоб овладеть ей по возможности с меньшими потерями, Фрейман отрядил вправо к реке майора Сурина с 200 человек пехоты и двумя орудиями, показывая вид, что намерен переправиться в этом месте. Майор Сурин занял на берегу реки небольшую высоту, укрепил ее рогатками и, получив в подкрепление еще 200 человек мушкетер с двумя орудиями, приступил к приготовлениям для переправы. Казаки оставили свои позиции, быстро переправили по мосту свои орудия и собрались на противоположном берегу против отряда Сурина. В ожидании начала переправы они открыли огонь из орудий, и «хотя с их стороны, – писал Фрейман, – стрельбы было весьма много, но как они рикошетом стрелять не знают, то ядра их весьма мало вредили и летали через»169.

Увлеченное желанием не допустить до переправы, Яицкое войско почти все собралось против отряда Сурина и не заметило, как Фрейман занял левую гору и поставил на ней свои орудия. Вслед за тем Сурину приказано было отступить, и он, под прикрытием выставленных на командующих высотах батарей, спокойно и без потерь присоединился к отряду. Войско сознало тогда, что оно обмануто и что сопротивление с его стороны невозможно; две горы, расположенные в одну линию и в недальнем расстоянии одна от другой, были в руках Фреймана, на них были поставлены батареи и в промежутке между возвышенностями можно было спокойно совершать переправу.

Не пытаясь при таких условиях препятствовать переходу Фреймана через реку Ембулатовку, войско собралось у своего обоза, решило отступить в городок, и «через час уже никого не видно было, и от того скорого побега бросили на дороге две пушки».

Простояв на занятой позиции остаток дня и всю ночь, Фрейман исправил свою артиллерию, приготовил три моста и, переправившись через реку Ембулатовку, утром, 5 июня, двинулся далее. Пройдя 26 верст, он остановился на реке Рубежной, где при вступлении в лагерь к нему явился бывший старшина подполковник Бородин и те старшины, которых казаки непослушной стороны содержали под караулом. От них Фрейман узнал о всеобщем замешательстве казаков и о том хаосе, который существовал в Яицком городке.

Первые прискакавшие в Яицкий городок ударили в набат и собрали круг, в котором, уверяя всех, что Фрейман непременно сожжет городок, определили, чтобы весь народ укладывал лучшие пожитки и провиант на повозки, а кто может, захватил бы с собой лодки и, переправившись за реку Чаган, остановились бы на горе, в трех верстах от городка.

Казаки решили покинуть родной Яик и искать спасения в Персии или Хиве. Опасаясь каждую минуту, чтобы Фрейман с отрядом не появился в виду городка, население поспешно собирало свои пожитки и выезжало. Среди всеобщего замешательства караульные и часовые покинули свои места, и казаки послушной стороны, воспользовавшись этим, освободили содержавшихся в заключении и закованных в железо старшину подполковника Бородина и других. Сев на приготовленных лошадей, они ускакали в отряд Фреймана.

Последний отправил в городок увещание, в котором просил, чтобы люди благоразумные, отстав от возмутителей и ничего не опасаясь, возвращались в городок… Увещание это не подействовало, и многие казаки, опасаясь насилий товарищей, принуждены были против воли покидать город со всем семейством и имуществом. Некоторые переправлялись за реку Чаган, иные уехали за Камыш-Самарские озера и Узени, другие же в Бударинский форпост. Как ни торопилось население очистить город, оно не могло сделать этого скоро: мост через реку Чаган был один и через него должны были переправиться несколько тысяч телег с имуществом и несколько тысяч голов скота. Поэтому переправа далеко еще не была окончена, когда Фрейман с отрядом подошел к Яицкому городку.

Накануне его прихода старшины непослушной стороны присылали команду к мосту, чтоб его сжечь, но ей было объявлено, что посланные для понуждения жителей к скорейшему выезду еще не возвращались и что вместе с ними должны переехать через мост до 300 повозок, уже нагруженных и ожидающих очереди для переправы. Сожжение моста было отложено до следующего утра, а между тем генерал-майор Фрейман, двигаясь форсированным маршем и пройдя 41 версту, в час ночи остановился в трех верстах от моста. Сформировав тотчас же отряд из 400 мушкетеров, двух эскадронов драгун, небольшого числа казаков и калмыков и придав им шесть орудий, Фрейман поручил его начальству майора Демидова, которому приказал овладеть мостом, перейти на противоположный берег реки Чаган и построить там мостовое укрепление. Демидов занял мост и отрезал казакам сообщение с городком; все не успевшие переправиться по мосту через реку Чаган должны были возвратиться в свои дома.

Наутро, 7 июня, Фрейман с отрядом присоединился к Демидову и расположился между мостом и городом, на возвышенном месте, с которого хорошо были видны как стан казаков, так и многочисленный их обоз. Он отправил сотников Витошнова и Журавлева с требованием, чтобы население немедленно возвращалось в город, перевязало зачинщиков мятежа и что тогда Бог и государыня простят их170. Казаки собрали круг, где высказали желание исполнить требование Фреймана и покориться. Старшины не соглашались. Они убедили собравшихся отправить 1000 человек в Петербург с просьбой к императрице, но охотников набралось только 300 человек171. Под предводительством сотника Кирпичникова и Трифонова они отправились о двух и трех конях по дороге на реку Иргиз, а остальные стали возвращаться в городок с семействами, скотом и имуществом. Десятки тысяч семейств, остановившихся в поле под открытым небом, громадное количество обоза и скота заставили Фреймана разделить возвращавшихся на две части: одна переезжала через мост, а другая на лодках, в семи верстах от городка, и, несмотря на это, переправа продолжалась в течение трех дней, 8, 9 и 10 июня, причем по счету поставленного у моста офицера ежедневно переезжало по мосту не менее двух тысяч повозок.

Для преследования и поимки Кирпичникова с товарищами Фрейман потребовал, чтобы казаки послушной стороны собрали до 700 человек конных. Как только набралось 500 человек, он тотчас же присоединил к ним из своего отряда 100 человек драгун и оренбургских казаков и под начальством поручика артиллерии Свечина отправил их в погоню. Командовавшему яицкими казаками старшине было приказано объявить бежавшим, чтоб они перевязали виновных, а затем без всякого опасения возвращались в городок. Казаки не решились перевязать виновных, но понемногу отставали от своих предводителей, так что Кирпичников и его единомышленники должны были отказаться от поездки в Петербург, и большая часть их была переловлена, лишь немногие успели скрыться. Все они вместе с арестованными в городке были отправлены в Оренбург в числе 86 человек, где впоследствии была учреждена следственная комиссия.

Имея приказание занять Яицкий городок регулярной командой, генерал-майор Фрейман не решился ввести в него всего отряда, так как внутри его, а особенно снаружи, валялось несколько тысяч трупов павшего скота, разлагавшегося и заражавшего воздух. Приказав свезти падаль в одно место и зарыть ее в глубоких ямах, Фрейман подошел с отрядом к самому городку и стал подле залива реки Яик.

Занимая в окружности 8 верст и 300 сажен, Яицкий городок имел до 4 тысяч дворов, весьма тесно построенных, из коих 128 оказались совершенно пустыми после убитых и разбежавшихся по хуторам и поселкам; жителей обоего пола считалось в войске более 30 тысяч человек, из коих, считая с форпостными, было до 12 тысяч таких казаков, которые могли сесть на коня. «В сем городе каждому беглому пристань открытая, – доносил Фрейман, – из которых пред прибытием моим ушло под видом работников более 2000 человек, однако человек до 30 командами моими переловлено. О жителях донесть нахожу, что все раскольники и никто в церковь не ходит; старшин и прочих чиновных я к тому принуждал. Они все по дешевизне у них вина пьяницы, не исключая и женский пол; к работам ленивы, хлеба не пашут, а живут от рыбных доходов, с которых каждый казак до 200 р. в год получает, и от множества скота и лошадей, по имению излишних на сенокошение лугов».

Укрепив свой лагерь, генерал-майор Фрейман отправил в городок по нескольку рот 6-й и 7-й легких полевых команд с двумя сотнями оренбургских казаков, которые и расположились лагерем на площади: правый их фланг был примкнут к валу, на котором насыпана была батарее «такой вышины, что весь городовой вал до самой реки Чаган ядрами очищать способно было». В средине городка был укреплен каменный дом сотника Семена Тамбовцева, при котором устроена гауптвахта и расположено 120 человек пехоты с двумя орудиями; вокруг всего города поставлены пикеты, а внутри, днем и ночью, производились разъезды, наблюдавшие, чтобы не было сходок и собраний. Назначив старшину Тамбовцева полицеймейстером и избрав старшин, сотников и десятских, Фрейман приступил к переписи, но казаки всеми мерами старались уклониться от новой ревизии и скрывали действительное число в семействе: в числе малолетних десяти лет они показывали таких, которые имели трех и более детей. Фрейман приказал свидетельствовать каждого, и дело переписи затянулось. В это время он получил высочайшее повеление об уничтожении войсковой канцелярии.

«Вошед в городок тем или другим образом, – писала императрица оренбургскому губернатору Рейнсдорпу172, – генерал-майор Фрейман должен учинить следующее: 1) учредить в нем коменданта с гарнизоном, которому и поручить надлежащее правление для восстановления тишины и порядка до времени; 2) отрешить вовсе войсковую канцелярию, а на место ее установить новое правление, объявя всем и каждому, чтоб они сему новому правлению повиновались и что с ослушниками поступлено будет, как с нарушителями общего покоя; 3) избрав в коменданты надежного человека, который бы твердостью и благоразумием своим в состоянии был всех содержать в порядке, рекомендовать ему прилежно, чтоб он всем в тишине живущим отдавал правосудие, а для пресечения способа к скорейшему собранию мятежников запретил бы бить в городке в набат без своего позволения».

На основании этого повеления генерал-майор Фрейман назначил командира 7-й легкой полевой команды полковника Симонова комендантом города. Войсковая канцелярия была упразднена и заменена комендантской канцелярией. В помощь Симонову были назначены старшины Мартемьян Бородин и Мостовщиков; а в должность экзекутора один из обер-офицеров. Казачий круг уничтожен, и в набат бить запрещено навсегда, а начальники могли быть собираемы в комендантскую канцелярию только по барабанному бою.

Поручив полковнику Симонову все дела по управлению войском, Фрейман с остальными войсками отправился в Оренбург. Яицкий городок опустел; часть населения рассыпалась по степи и хуторам, а другая была арестована и отправлена в Оренбург в следственную комиссию под председательством полковника Неронова. Число арестованных казаков было так велико, что в оренбургских тюрьмах не было уже места, и их рассадили по лавкам гостиного и менового дворов; тюремные избы, гауптвахты, подвалы домов были переполнены арестантами, подвергаемыми пыткам и допросам с пристрастием. Оставшиеся в городке страшились за свою участь и ежедневно ожидали, что, по оговору товарищей, будут арестованы. На всех лежала печать уныния и отчаяния, как вдруг по всему Яику распространился слух, что в том самом Московском легионе, от службы в котором так упорно отказывались яицкие казаки, появился император Петр III, обещающий защиту всем угнетенным и обиженным173. Слух о появлении Петра III не был ни для кого новостью; русские люди давно свыклись с тем, что покойный император жив, что он скрывается и рано или поздно должен «объявиться». Казаки особенно сочувственно отнеслись к этому слуху и, надеясь на лучшую будущность, встрепенулись.

Глава 4

Назначение в состав Московского легиона казачьей команды от Волгского войска. – Формирование команды. – Слух, что в числе записавшихся находится император Петр III. – Волнения в войске Донском. – Арест войскового атамана Степана Ефремова и ссылка его. – Самозванец Богомолов и его сообщники: донские казаки Семенников и Серединцев и малороссиянин Певчее. – Происшествия в Царицыне и в станицах войска Донского. – Наказание Богомолова и ссылка его в Сибирь. – Записка императрицы графу Чернышеву. – Меры, принятые на Дону к поимке Семенникова.

Освобождая Яицкое войско от службы в Московском легионе, императрица повелела избрать для того других казаков. Военная коллегия первое время не знала, на какое именно войско возложить легионную службу, но прибывший в Петербург атаман волгских казаков Макар Персидский вывел ее из затруднения. Он заявил, что если будет дозволено, «то готов он, так как и все того войска старшины, набрать всю Московского легиона казацкую команду из казаков Волгского войска, охотно в оную команду вступить желающих»174. При этом атаман Персидский просил определить в ту же команду внука своего, походного атамана Григория Персидского, таким чином, «как за благо признано будет».

Утвердив представление Военной коллегии, императрица 20 июня 1771 года собственноручно написала: «Григория Персидского принять офицерским чином, а войсковому атаману Персидскому за ревность и усердие его жалуем саблю».

Получив высочайшее повеление и штат казачьей легионной команды, Персидский в сентябре 1771 года выехал из Петербурга с тем, чтобы набрать казаков и отправить их в Симбирск к генерал-майору князю Прозоровскому, назначенному вместо Баннера командиром Московского легиона175.

Прибыв в Дубовку, войсковой атаман поручил внуку своему Григорию Персидскому, переименованному в ротмистры, приступить к формированию казачьей команды и записывать в нее всех желающих.

В 1732 году, по указу Сената, были вызваны охотники из донских казаков для поселения и защиты так называемой царицынской линии, и в 1733 году 1057 семей желающих были поселены в окрестностях Дубовки и реки Балыклее176, на пространстве между Камышенкой (Дмитриевском) и Царицыным, и образовали Волгское казачье войско.

По высочайше утвержденному совокупному докладу Коллегии иностранных дел и Военной, 22 января 1770 года, для укрепления и защиты Моздока положено было сформировать гарнизонный батальон и поселить в его окрестностях казаков для содержания форпостов и разъездов, «которые теперь определенными к Кизляру и ежегодно туда из других мест командируемыми войсками исправляются». Для прислуги к орудиям, посылаемым в Моздок, решено было переселить с Дона сто человек желающих сказочных казаков с тем, чтобы они одевались «по их казачьему обыкновению», но все одинаково в платье красного цвета. Для содержания же разъездов и почтовой службы переселить 517 семей волгских казаков по равному числу из каждой станицы. Из всех переселенцев составить один полк и назвать его Моздокским; вместо атамана определить одного из казацких старшин и назвать его полковником, которому и находиться в команде у моздокского коменданта.

Императрица изъявила согласие на таковое переселение, и переведенные казаки были поселены в пяти станицах между Моздоком и Червленным городком177. На Волге осталось только 540 семей, несших ту же службу, которую несло войско и до переселения товарищей. Как переселенные, так и оставшиеся казаки были очень недовольны своим положением. Покинув свои дома и обработанные земли, переселенцы должны были обзаводиться вновь и терпеть нужду в самых первых потребностях, а оставшиеся их товарищи нести двойную службу. Чтобы облегчить себя в сторожевой службе, казаки стали принимать к себе всех желающих, и скоро Волгское войско сделалось притоном всех беглых и бездомных, искавших свободы и записывавшихся в казаки. В числе изъявивших желание поступить в легионную команду был крестьянин графа Романа Ларионовича Воронцова Федот Богомолов, бежавший от своего помещика из села Спасского Саранского уезда. Скрываясь долгое время в Саратове, Богомолов ходил на судах саратовского купца Хлебникова до Дмитриевска, жил у колонистов, служил в Калмыцкой орде, потом перешел в Волгское войско, работал там по хуторам и, наконец, решился поступить на службу. Явившись в январе 1772 года к ротмистру Персидскому, Богомолов просил принять его на службу, причем назвал себя донским казаком Федотом Ивановым Казиным.

Несколько ранее, а именно в октябре 1771 года, записался в ту же команду донской казак Спиридон Иванов под именем Спиридона Долотина. Уроженец Березовской станицы, оставшийся еще в детстве круглым сиротой, Иванов по достижении девятилетнего возраста отведен был казаком Болдиным в Волгское войско, в Караваинскую станицу, и отдан казаку Титову. Переходя от одного семейства к другому, Спиридон Иванов поступил наконец на службу по найму казака Караваинской станицы Долотина, назвался его именем и находился в Дмитриевске, в команде у соляного комиссарства; за кражу лошади был сечен плетьми, бежал, скитался долгое время по хуторам Волгского войска и затем записался в легионную команду.

Когда последняя была выведена из Дубовки и расположена по Иловле, то казак Федот Богомолов, будучи «безмерно пьян», объявил себя императором Петром III. Слух этот быстро распространился между казаками, и многие приходили посмотреть на «объявившегося». Начались сходки и совещания, поднялись вопросы: похож он или не похож на бывшего императора? На одной из этих сходок казаки Марусенок и Лучинкин рассуждали, что «хотя сей признаваемый от бывшего и отменен, однако ж, может статься, он, как много лет уже тому минуло, то переменился». Это замечание имело решающее значение для Спиридона Долотина, и он, признав в Богомолове действительного императора, поселился с ним в одной избе. Капрал Бухолев назвал Долотина секретарем, и с тех пор все стали называть его этим прозвищем.

Между тем сходки продолжались и число веровавших в справедливость слухов ежедневно увеличивалось; но казаки долгое время не могли найти средства, как объявить народу скрывающегося у них императора. Случай этот наконец представился, и именно когда один из казаков, по фамилии Буренин, попросил жалованья, но прапорщик Иван Терский отказал.

– Ты от боярина недавно, – сказал он Буренину при всех казаках, – а уже требуешь себе жалованья.

Это замечание оскорбило казаков, и они закричали в один голос: «Поэтому-де мы все боярские!., зачем нас в казаки принимали?» – и положили общим советом идти всем в Дубовку и там объявить Богомолова императором. Собравшись огромной толпой, казаки 30 марта отправились на хутор старшины Андрея Персидского к своему ротному командиру поручику Персидскому и объявили ему, что они имеют у себя императора Петра III, почему вместе с ним, хотя и не позволено будет, забрав казенных лошадей, пики и проч., поедут для сохранения его в город Дубовку. О намерении казаков тотчас же было сообщено ротмистру Григорию Персидскому, который, вместе со старшиной Поляковым, прискакал на хутор. Там он увидел, что казаки оседлали уже лошадей и готовы были ехать с самозванцем в Дубовку. Персидский уговаривал казаков оставить свое намерение, но его не слушали. Казаки собрали круг и решили арестовать всех офицеров, не исключая ротмистра Григория Персидского, а самим идти в Дубовку. Один из арестованных, старшинский сын Степан Савельев, попросил позволение повидаться с государем, и когда его освободили из-под караула, то он ворвался в избу, где сидел Богомолов, и ударил его по лицу.

– Какой он государь, – закричал Савельев, – возьмите его под караул!

Казаки растерялись, схватили самозванца и сами заковали его в кандалы. Ротмистр Персидский тотчас же под конвоем отправил в Дубовку как Богомолова, так и его секретаря Спиридона Иванова. Из Дубовки, по распоряжению астраханского губернатора, они были препровождены в Царицын178.

2 апреля преступников допрашивали, а в начале мая последовал указ Военной коллегии, по которому велено: Богомолова и Спиридона Иванова наказать публично кнутом и, вырезав первому ноздри и поставя знаки, сослать обоих на Нерчинские заводы в вечную каторжную работу; старшинского сына Степана Савельева произвести в ту же казачью команду ротмистром и подтвердить войску, «чтобы пришлых ни под каким видом войско не принимало и в казаки не записывало» 179.

Получив резолюцию Военной коллегии, губернатор Бекетов, находившийся в то время в Астрахани, тотчас же предписал царицынскому коменданту полковнику Циплетеву привести в исполнение наказание преступников и отправить их по назначению. В ответ на это Циплетев донес, что единственный находившийся в Царицыне палач болен горячкой и потому просил прислать другого из Астрахани180. Пока шла переписка об этом, пока из Астрахани выслали палача, Богомолов употреблял все средства, чтоб избавиться от наказания и бежать из-под караула.

Поместив колодников в надежном месте у Царицынских ворот, Циплетев дал инструкцию начальнику караула, капралу, содержать преступников строго и отнюдь никого для разговоров к нему не допускать. Сверх того, он приказал майору Титову и офицеру с гауптвахты поверять днем приставленный караул, а по ночам посылать рунды и дозоры. За что содержится Богомолов, никто из караульных не знал, но строгость содержания и таинственность возбуждали их любопытство, которым и старался воспользоваться преступник.

– Знаете ли вы, – спросил однажды Богомолов караульных, – государя Петра Федоровича и где он ныне находится?

– Я государя не видал и не знаю, – отвечал ему капрал Егор Васильев, – а слышал, что он скончался.

Спустя два дня после этого разговора караульный солдат Яков Прокофьев подошел к капралу Васильеву и сказал, что колодник показывал ему изображенный на теле крест и объявил о себе, что он государь. Васильев смутился, но, в смущении этом «немного часов находясь, говорил он, и сам действительно тому, что он государь, поверил»181. Скоро по всему Царицыну распространился слух, что содержащийся секретный колодник не кто другой, как сам государь Петр Федорович, и толпа народа ежедневно собиралась у Царицынских ворот с надеждой и желанием видеть заключенного.

– Чего ради вы тут стоите? – спросил однажды слуга полковника Денисова, прусак Андрей Семенов, проходивший случайно мимо толпы.

– Сказывают, – отвечали собравшиеся, указывая на караульню, – тут содержится государь, а посмотреть его не дают и к караульне не допускают.

Семенов пошел далее и затем отправился домой в Пятиизбянскую станицу, где вопрос о том, кто содержится в Царицыне, давно уже занимал почти все население, получившее известие о заключенном от ездивших в Царицын казаков и казачек.

Волнуемые своим атаманом, донцы встретили это известие не без сочувствия и надеялись, что Петр III, вступив вторично на престол, избавит их от тех нововведений, которые им грозили в будущем.

В 1758 году был выбран в атаманы Данило Ефремов, человек известный по уму и огромному богатству, которое он увеличил, обратив в свою собственность земли в верховьях рек Медведицы и Колитвы и заселив их крестьянами, частью переведенными из внутренних губерний России, а большей частью бежавшими от притеснений помещиков. Напрасно правительство запрещало донцам принимать к себе беглых и установило особых старшин для сыску людей, искавших на Дону свободы и приволья. Следуя примеру атамана, и донские старшины захватили свободные войсковые земли, построили на них хутора и стали принимать к себе беглых. Опасаясь усиления старшин и желая управлять войском самовластно, Данило Ефремов стал систематически ослаблять их влияние. Хотя все указы и распоряжения и писались от имени старшин, находившихся в составе войсковой канцелярии, «но Ефремов, когда хотел, находил возможность освободиться от их совета и в затруднительных случаях объявлял повеления от имени государыни, как прежние атаманы делали это от войскового круга»182. Поступая таким образом, располагая громадным богатством и имея сильных покровителей при дворе, Данило Ефремов выделил свою фамилию из среды остального казачьего сословия. Успевши снискать особое расположение императрицы Елизаветы Петровны и будучи произведен в тайные советники, Ефремов стал стремиться к тому, чтобы сделать звание атамана наследственным в своем роде. Искания его увенчались успехом, и еще при жизни своей, по соизволению императрицы, он передал звание атамана сыну своему Степану, которому и поручено было управлять войском под руководством отца.

Степан Ефремов наследовал от отца жажду к неограниченному самовластию. Будучи в Петербурге в 1765 году, Ефремов представил в Военную коллегию проект о коренном преобразовании внутреннего управления Донским войском. Он предлагал, чтобы присутствующие в войсковой канцелярии старшины назначались атаманом; чтобы назначение полковников, старшин и прочих чинов в полки зависело также от атамана; чтобы суд и расправа в полках производились в войсковой канцелярии, в которой председательствовал атаман, и, наконец, чтобы большую часть денег передать в распоряжение войсковой канцелярии.

1.Полное собрание законов (далее – ПСЗ). № 11989.
2.Они изложены весьма подробно В.И. Витевским в его обширном исследовании «Яицкое войско до появления Пугачева» (см.: Русский архив 1879 г.). Мы касаемся истории Яицкого войска настолько, насколько это необходимо для объяснения событий 1773–1774 гг.
3.На эту плавню выезжало обыкновенно тысяч до десяти подвод, и дозволялось ловить только севрюгу и сазанов. Но если попадались осетры или белуги, то их обыкновенно пускали опять в воду, «потому что свежими покупать некому, а в соль неспособны для того, что ржавчина нападает».
4.В это время ловят всякую рыбу, какая попадет: осетров, белуг, севрюг, сазанов и сомов.
5.На эту ловлю собиралось казаков тысяч до трех.
6.Записка капитана Маврина // Памятники новой русской истории, т. II. Подлинник хранится в Гос. архиве, VI, д. № 505.
7.Гос. архив, VI, д. № 505.
8.Всеподданнейний рапорт Военной коллегии от 31 марта 1763 г. // Гос. архив, XX, д. № 50.
9.От 2 мая 1763 г. // Гос. архив, XX, д. № 50.
10.То есть пожалованный указом Военной коллегии.
11.Показание казака Петра Нечаева // Гос. архив, VI, д. № 505.
12.Показания казаков Сидора Кандалинцева и Петра Нечаева // Гос. архив, VI, д. № 505. См. также: Памятники новой русской истории, т. II.
13.Гос. архив, XX, д. № 50.
14.Всеподданнейший рапорт Военной коллегии от 31 марта 1763 г., № 72. У г. Витевского на с. 211 (Русский архив, 1879, кн. III) сделано совершенно неверное примечание. Нам кажется несколько странным, что автор, без всякого основания, отвергает точное указание С.М. Соловьева и основывается на летописи Рычкова, во многих случаях составленной по слухам.
15.Донесение Брахвельда Военной коллегии от 7 января 1763 г.
16.Донесение Брахвельда Военной коллегии от 10 января 1763 г. Гос. архив, XX, д. № 50.
17.Там же.
18.Как: с севрюжьей ловли, с каждой подводы (коих бывает тысяч до десяти) по 1 руб. 80 коп. в осеннюю плавню с рыбачьих связок (коих бывает сот до пяти) по 4 и по 3 руб. в обыкновенное багренье, чрез 7 лет, в каждый год, с каждого казака по 3 руб., по 2 руб. 50 коп. и по 2 руб.; да с севрюг же с каждой сотни, кроме обыкновенного сбора, излишних по 10 коп. и с икры с каждой бочки по 1 руб.
19.В 1758 г. с тысячи человек, бывших на Сибирской пограничной линии, по 3 руб. с каждого ив 1759 г. по 1 руб. с каждого казака, бывшего на Нижне-Яицких форпостах.
20.В определении 11 марта 1763 г. // Гос. архив, XX, д. № 50.
21.В собственноручной записке от 9 мая 1763 г. // Архив канцелярии военного министерства, Высочайшие повеления, кн. № 51/55.
22.По постановлению Военной коллегии старшину Мостовщикова велено было, не лишая чинов, отставить от службы, а войскового дьяка Суетина написать в есаулы.
23.Домоседною командой назывались те казаки, которые по своим обязанностям не могли ездить на рыбную ловлю.
71.Краткое извлечение из произведенного следствия, приложенное ко всеподданнейшему рапорту капитана Дурново от августа 1772 г. Военно-ученый архив, д. № 104, л. 21.
72.Записка капитана Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, с. 271.
73.Военно-ученый архив, д. № 104, л. 21.
74.Записка Маврина: Памятники и проч., ч. II, с. 271.
75.Военно-ученый архив, д. № 104, л. 22.
76.Приведен нами выше, с. 53.
77.В числе свиты Кирпичникова были казаки Иван Портнов, Петр Краденов, Иван Герасимов, Иван Овчинников и другие.
78.Чтения в Обществе истории и древностей, 1860, кн. II, с. 36.
79.Показание казака Ивана Ерина // Гос. архив, VII, № 2331.
80.По другим показаниям – Козицкому.
81.Показание Кирпичникова // Московский архив Главного штаба, аудиторская экспедиция, оп. 93, св. 492.
82.В прошении, поданном 27 декабря 1771 г. Прошение это подписали казаки Петр Андреев сын Герасимов и Иван Григорьев сын Ерин // Гос. архив, VII, д. № 2331.
83.Письмо дежурного генерал-адъютанта графа К. Разумовского кн. Вяземскому 28 декабря 1771 г. // Гос. архив, VII, д. № 2331.
84.В письме от 31 декабря 1770 г. // Сборник Императорского русского исторического общества, т. XIX, с. 163.
85.Показание Кирпичникова.
86.Экстракт, приложенный к рапорту Дурново // Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 23.
87.Военно-ученый архив, д. № 104 (А), л. 23.
88.Там же, л. 15. Все, что сказано об этом времени в статье «Яицкое казачество» (Русский вестник, 1864, № 8), неверно.
89.Всеподданнейший рапорт Дурново, августа 1772 г. // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 15.
90.Рапорт прапорщика Евтюгина Рейнсдорпу от 22 января 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.
91.Там же.
92.Известна была также под именем Толкачевой улицы.
93.Показание Кирпичникова // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. № 492; Описание мятежа, происшедшего в Яицком городке, сделанное старшиной Бородиным // Гос. архив, VI, д. № 505.
94.Показание сотника Ивана Портнова.
95.Описание мятежа, происшедшего в Яицком городке, сделанное старшиной Бородиным // Гос. архив, VI, д. № 505.
96.Записка Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, с. 272.
97.Чтения в Обществе истории и древностей, 1859, кн. III, с. 112; Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505.
98.Копняев и Копеечкин принадлежали прежде к войсковой стороне, но потом «прилепились для прокормки к старшинам и наносили на войско разные плевелы».
99.Рапорт прапорщика Евтюгина Рейнсдорпу от 22 января 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудит, экспед., оп. 93, св. 492.
100.Регулярная команда в Яицком городке состояла из 100 человек Алексеевского пехотного полка и из прислуги при 30 орудиях, принадлежащих войску.
101.Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505; Записка Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, с. 274. Всеподданнейший рапорт Дурново // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 16.
102.Во всеподданнейшем рапорте – Военно-ученый архив, д. № 104, л. 16.
103.Рапорт Рейнсдорпа Сенату 25 января 1772 г.
104.Показания Анны Глуховой и Маланьи Бирюковой // Гос. архив, VI, д. № 505.
105.Посланный за чудотворным образом Спасителя, церковный староста Сысой Попов показал, что образ был действительно принесен им в Петропавловскую церковь, причем старухи объявляли, «что из глаз Спасителевых еще на дому усмотрены ими текущие слезы, почему и он из любопытства в то же самое время на образ смотрел, но слез текущих не было, а только от глаз видны были маленькие дорожки, наподобие как бы маслом каким намазанные» // Гос. архив, VI, д. № 505.
106.Из рапорта Сакмарской станицы атамана Данилы Донского генералу Рейнсдорпу от 17 февраля 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.
127.Во всеподданнейшем рапорте от августа 1772 г. Военно-ученый архив, д. № 104, л. 18.
128.Витевский В. Н. Яицкое войско до появления Пугачева // Русский архив, 1879, кн. III, с. 443.
129.Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505.
130.Рапорт Рейнсдорпа Сенату от 25 января 1772 г. // Гос. архив, VI, д. № 505.
131.В объявлении от 19 января 1772 г. // Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.
132.Дурново давно сам желал уехать, но не мог этого сделать по слабости здоровья. «Что принадлежит до меня, – писал он Рейнсдорпу 22 января, – то нахожусь в превеличайшей слабости и весь изранен: на голове три раны, правая рука порублена, на спине рана копейная [копьем], а сверх того, бит очень больно, так что и подняться с постели не могу. Да и изволите писать, если дела порученной мне комиссии дозволят, не соглашусь ли отправиться в Оренбург, я бы с превеликою радостию поехал для излечения моей болезни, только ныне время очень холодное, а хотя мало будет потеплее, то отправиться не премину».
133.Рапорт Яицкого войска Рейнсдорпу от 21 января // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492. За Мартьяном Бородиным казаки особенно наблюдали; они посадили его в подземелье и почти не выпускали на свет. Бородин получил свободу только с занятием Яицкого городка отрядом Фреймана.
134.Протоколы совета 6, 11 и 16 февраля 1772 г. // Архив Гос. совета.
135.Указ Дурново от 17 февраля 1772 г. // Московский архив Главного штаба, св. 492.
136.В указе Рейнсдорпу от 26 марта 1772 г. Указ этот напечатан вполне в статье Витевского «Яицкое войско до появления Пугачева» (Русский архив, 1879, кн. III, с. 447).
137.Полковник Углецкий был выбран, как человек надежный и в Яицком войске неоднократно бывавший (Всеподданнейший рапорт Рейнсдорпа от 8 мая // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 25).
138.Ордер войску Яицкому от 24 апреля // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
139.Рапорт войска Рейнсдорпу от 30 апреля // Там же.
140.Московский архив Главного штаба, по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.
141.У г. Витевского (Русский архив, 1879, кн. III, с. 446) неверно сказано: «рыбного поклона», и на этой фразе основано несколько заключений автора.
142.Сотники Симеон Свешников, Петр Сергеев, Савелий Оминичихин, Алексей Аржанов и Никифор Любин.
143.Указ Военной коллегии Рейнсдорпу от 17 февраля 1775 г.
144.Московский архив Главного штаба. Журнал секретной экспедиции, оп. 47, кн. 52, л. 118.
145.Донесение войска Яицкого от 6 мая 1772 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
146.Объявление Рейнсдорпа войску Яицкому 14 мая 1772 г. // Московский архив Главного штаба по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.
147.Предписание Рейнсдорпа генерал-майору Фрейману 10 мая // Там же, оп. 93, св. 492.
148.Записка Фреймана без года, месяца и числа // Гос. архив, VI, д. № 505.
149.Рапорт Галунова войску от 16 мая // Московский архив Главного штаба по аудиторской экспедиции, оп. 93, св. 492.
150.Ордера войска Яицкого вверх по р. Яик по крепостям и форпостам старшинам, есаулам, сотникам и казакам, даже до Иртецкого форпоста от 18 и 28 мая // Там же.
151.Показание сотника Ивана Чеботарева // Там же.
152.Нур-Али уклонился от прямого ответа и впоследствии письмом от 8 июня уведомил Рейнсдорпа, что от Яицкого войска были присланы к нему люди с объявлением, что оренбургские войска идут на них, «а как-де они, яицкие казаки, с киргиз-кайсаками равного в роде своем состояния, то именем войска и просили, чтобы киргизы для помощи к ним сообщились». Нуралы-хан писал, что он по своей верности им отказал // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
153.От 28 мая 1772 г. // Там же.
154.Ордер войска Яицкого сотнику Сетчикову, 28 мая // Там же.
155.Записка Бородина // Гос. архив, VI, д. № 505.
156.Рапорт Трифонова войсковой канцелярии от 31 мая 1772 г. // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
157.Рапорт походного атамана и войскового поверенного Василия Трифонова войсковой канцелярии от 31 мая // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
158.Ордер Трифонова вниз по реке Яик старшинам и казакам до Гниловского форпоста, 1 июня // Там же.
159.Показание Перфильева 12 сентября 1774 г. // Гос. архив, VI, № 425.
160.Показание сотника Кирпичникова и полковника Пономарева // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
161.Записка Маврина // Памятники новой русской истории, ч. II, 282.
162.Показание сотника Ивана Портнова // Московский архив Главного штаба.
163.Показания сотников Кирпичникова и Портнова // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
164.Показания Кирпичникова и Портнова // Там же.
165.Записка Фреймана // Гос. архив, VI, д. № 505; Рапорт Фреймана Рейнсдорпу от 12 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
166.Витевский (Русский архив, 1879, кн. III, с. 452) принял эти цифры за действительные потери обеих сторон, но нет надобности близко знать военное дело, чтобы видеть всю их неверность. В действительности же потери Фреймана в оба дня сражения заключались в одном убитом, 9 раненых, в том числе прапорщик Бочкарев, и 15 пленных (9 оренбургских казаков и 6 калмыков). Что же касается яицких казаков, то, кроме убитых и раненых, они потеряли 4 человека захваченными в плен и два знамени.
167.«По самонужному ныне дошедшему до всего здешнего общества обстоятельству, – писал Сенгилевцев 4 июня Гурьевской сотенной команды походному атаману Андрею Чипову (?), – о котором податель сего может ясно доказать, потребно пороху, ядер и свинцу. А как оного пороху, ядер и свинцу в Гурьеве находится немалое число, почему в войске Яицком рассуждено взять оттоль половинное число, того ради и повелевается вам оного пороха, ядер и свинцу, взяв половинное число для доставления сюда, отдать посланному с сим казаку Кабаеву, и с ним для препровождения оного интереса отправить из команды своей 25 человек совсем вооруженных. Прапорщика же [Филатова], находящегося у вас с командой, дабы он не мог куда в другие места дать о том известия, заковав всех в железо, содержать под крепким караулом».
168.В ордере от войска Яицкого Василию Трифонову 4 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
169.Записка Фреймана // Гос. архив, VI, д. № 505; Рапорт Фреймана Рейнсдорпу 12 июня 1772 г. // Московский архив Главного штаба.
170.Записка Фреймана // Гос. архив, VI, д. № 505; Рапорт Фреймана Рейнсдорпу от 12 июня // Московский архив Главного штаба, оп. 93, св. 492.
171.Показания Кирпичникова и Трифонова // Московский архив Главного штаба.
172.В рескрипте от 4 июня 1772 г. // Военно-ученый архив, д. № 104, л. 12.
173.Показание в Тайной экспедиции казаков Василия Плотникова и Максима Шигаева // Гос. архив, VI, д. № 512.
174.Всеподданнейший доклад Военной коллегии от 15 июня 1771 г. // Архив канцелярии военного министерства, высочайшие повеления, кн. № 64.
175.«По дошедшему к нам уведомлению, – писала императрица в указе Военной коллегии от 23 июля о неспособности генерал-майора Баннера к командованию Московским легионом, – повелеваем поручить оный в команду генерал-майора князя Прозоровского, а ему, Баннеру, явиться для определения в Военной коллегии».
176.Московский архив Главного штаба, оп. 110, св. 149, д. № 2.
177.Московский архив Главного штаба, оп. 110, св. 149, д. № 25.
178.Показание Спиридона Иванова. Всеподданнейшее донесение наказного атамана Волгского войска от 25 апреля 1772 г., № 327 // Московский архив Главного штаба, оп. 94, св. 10.
179.Высочайшая грамота на имя войскового атамана и всего Волгского войска от 3 мая 1772 г. // Там же.
180.Рапорт Бекетова Военной коллегии 10 августа 1772 г. // Там же.
181.Показание капрала Егора Васильева.
182.Донские войсковые ведомости, 1860, № 18.

Bepul matn qismi tugad.

110 867,66 s`om
Yosh cheklamasi:
16+
Litresda chiqarilgan sana:
12 sentyabr 2019
Yozilgan sana:
1884
Hajm:
721 Sahifa 3 illyustratsiayalar
ISBN:
978-5-227-08751-5
Mualliflik huquqi egasi:
Центрполиграф
Yuklab olish formati: