Kitobni o'qish: «Дмитрий Томашевич. Он не был Генеральным конструктором»

От автора

О герое предлагаемого читателю повествования я впервые узнал в 2006 году, когда писал книгу «Директор» о Василии Ивановиче Власове, славном директоре Киевского ракетного завода имени Артёма. В процессе поисков в Интернете информации об истории создания предприятий советского авиапрома я не мог не наткнуться на сайт москвича Евгения Ерохина missiles.ru, который оказался поистне бездонным кладезем архивных материалов по интересующей меня теме. Именно тогда я узнал, что настоящим автором первой советской управляемой ракеты класса «воздух – воздух» РС-2-УС, к производству которой завод Артёма приступил в 1958 году, был Дмитрий Людвигович Томашевич. Как стало ясно позднее, об этом никто не знал на заводе! Этот факт заинтриговал меня настолько, что я стал искать хоть малейшие упоминания о Томашевиче в открытой печати и архивах. Довольно скоро мне стало известно, что это наш земляк, что он не только учился в Киевской политехнике, но и прославил её конструкциями планеров, успешно выступавшими на Всесоюзных состязаниях в Коктебеле в 1924–1925 годах и позднее.

К началу 2009 года удалось собрать материалов о Томашевиче на целый очерк, который под названием «Ракетчик Томашевич» опубликовал осенью того же года Киевский еженедельник «Зеркало недели». Спустя полгода совершенно неожиданно со мной связался одессит Юрий Евгеньевич Томашевич – внучатый племянник Дмитрия Людвиговича и внук его старшей сестры Лидии. Благодаря Юрию я познакомился с московскими и одесскими родственниками моего героя, а также племянницей Дмитрия Людвиговича Галиной Антоновной Андрущенко, живущей в Ракитно под Киевом, то есть в том самом городке, где родился её дядя! Именно она оказалась хранительницей семейной «Саги», написанной в 1972–1974 годах её тётей Лидой.

Между тем, публикация в «ЗН» не произвела никакого впечатления на авиационную общественность Киева. Более того, один ответственный работник одной солидной киевской организации, которую в своё время прославил Томашевич, в ответ на моё предложение каким-то образом увековечить его память, произнёс меланхолично: «Всё это хорошо, но ведь он не был Генеральным конструктором, как например те же С.П.Королёв или А.С Яковлев».

И тогда я понял, что своеобразный памятник этой незаурядной Личности должен воздвигнуть сам. Не из мрамора или бронзы, разумеется, а в виде книги о нём. Эту идею удалось осуществить, о чём свидетельствует томик, лежащий перед вами, дорогие читатели. О её достоинствах и недостатках судить только вам.

В заключение не могу не высказать слова искренней благодарности тем людям, которые бескорыстно помогали мне словом и делом в поисках необходимых сведений, необходимых для осуществления самой идеи написания книги. Среди них историк киевской авиации В.Татарчук, писатель из Питера В. Иванов, уже упоминавшийся московский журналист и историк авиации Евгений Ерохин, дочь Дмитрия Людвиговича Лидия Зимина (Томашевич), его же племянницы Ксения Томашевич и Галина Андрущенко, внучатая племянница, москвичка Татьяна Томашевич. Не могу не отметить того непреложного факта, что без Интернета мне вообще вряд ли бы удалось бы что-то сделать. Отдельное спасибо моему внуку Максиму Сущуку, взявшему на себя труд литературного редактирования рукописи.

Пролог

Всё происходившее в этот солнечный день на исходе лета 1922 года походило на дурной сон. Дмитрия Томашевича не покидало желание встряхнуться и прогнать от себя это наваждение, но, увы, всё, что происходило с ним, со старшим братом Павлом и давним приятелем Колей Железниковым было не во сне, а наяву. Как наяву и белоцерковская «предвариловка» – дом предварительного заключения, по сути – тюрьма при местном ЧК, и полутёмная камера, и массивная, окованная железом дверь, с лязгом захлопнувшаяся за ними.

Ещё утром всей семьёй они увлечённо обсуждали грядущие перемены в их жизни, которые принёс август. Павел, решением властей переведенный на работу из Ракитнянской высше-начальной школы в Белоцерковскую агрошколу, где он должен был вести курс физической географии и метеорологии, собирал свои старые университетские конспекты и учебники. Давний приятель Николай, студент 2-го курса Киевского политеха, как человек, сполна хлебнувший прелестей полуголодного студенческого житья-бытья, диктовал Дмитрию, ставшему на днях однокашником, список самого необходмого, без чего не обойтись в Киеве. Мама и сёстры заботливо упаковывали съестные припас для нооявленного студента. Одним словом, в доме царила предотъездная суета.

Неожиданно во дворе усадьбы возник отряд красноармейцев во главе с бравым молодцом, затянутым в сверкающую командирскую кожанку и узкие галифе. Небрежно представившись Стрельцовым, он без лишних слов и объяснений приказал своим подчинённым провести в усадьбе обыск. Именем рабоче-крестьянского правительства, так сказать. Итогом обшаривания стала винтовка, неожиданно для всех обнаруженная в чулане, а это уже тянуло на крупные неприятности.

Первое потрясение от ареста, свалившегося внезапно, как снег на голову, прошло. Потянулись томительные часы ожидания. Надо было набраться терпения – другого выхода просто не было. И тут выручил Павел, Павлуша – выдумщик и заводила. Чтобы скоротать время и отвлечь младшего брата и его приятеля от невесёлых и тревожных мыслей, он решил им рассказать историю семьи Томашевичей. Будучи от природы человеком любознательным, он часто расспрашивал отца о старине, о том, как их род переселился из Литвы в Украину. Младшие «подельники» Павла в один голос поддержали это предложение. Вот какая картина вырисовалсь в течение трёх дней, заполненных рассказом Павла, а также собственными воспоминаниями, навеянными историей семьи.

Истоки
День первый отсидки

Свой рассказ Павел начал издалека.

– В конце 60-х годов XIX века в Литве, входившей в состав России, обреталась семья обедневших дворян Томашевичей: глава семьи Феликс, его супруга Изабелла, в девичестве Герман и два сына – Людвиг и Владислав, родившиеся соответственно в 1859 и 1863 годах. Семейное предание гласит о том, что Феликс был участником известного польского восстания в 1863 году, и это стало причиной гонений на него со стороны властей. По этой причине семья была вынуждена переехать в город Витебск, где Феликс Томашевич устроился на работу мастером-механиком. Около 1868 года он умер, оставив семью без средств. Помощи ждать было неоткуда, и, по совету знающих людей, в 1869 году вдова Томашевича решила переселиться в более сытые места. «Знающими людьми» были местные евреи, кои составляли едва ли не половину населения тогдашнего Витебска. Так сложилось исторически, что после раздела Речи Посполитой в конце XVIII века, эта часть Польши, когда-то заселённая евреями, стала той самой пресловутой зоной оседлости, за черту которой населению с иудейским вероисповеданием было переселяться запрещено. По тысячелетней традиции основным занятием евреев были торговля и коммерция, а это предполагает частые перемещения, а значит, знание географии на практическом бытовом уровне. Вполне естественно, что их советы по части поиска «сытых мест» сосредоточивались на чернозёмной Украине. Перебрав варианты, а также, последовав рекомендациям, Изабелла остановила свой выбор на уездном городке Тараще, что на юге Киевской губернии. Кроме всего прочего, такой выбор был связан с тем, что эти места на Правобережье Украины, попавшие в середине XIV века сначала под власть Литвы, а потом, после Люблинской Унии 1569 года – Речи Посполитой, издавна заселялись поляками и литовцами.

– У Тараса Шевченко, который побывал в наших краях около 1845 года, – продолжал Павел, – я прочитал о Тараще: «Тараща – город! Не понимаю, зачем дали такое громкое название этой грязной жидовской слободе».¹

Нет сомнения в том, что спустя почти 25 лет после этого визита в Тараще не произошло существенных перемен: в дни весенне-осенней распутицы этот городишко, впрочем, как и многие другие в Украине производил гнетущее впечатление на путешественника непролазной грязью.

К этому надо добавить, что Тараща от Киева отстоит на 120 вёрст² по грунтовке, а другими транспортными артериями городок не обладал, что должно было помешать Тараще, находящейся в украинской глубинке на границе лесостепи, стать торговым, а стало быть, и деловым центром. Однако, не всё так просто.

Первый толчок росту и развитию Таращи дало назначение городка в начале XIX века центром одноименного уезда. Этот фактор, а также наличие плодородных земель сыграли решающую роль, и к моменту появления семьи Томашевичей тут уже насчитывалось 1658 домов.

Но и это не всё: Тараща, как и многие другие уездные городки, стала особенно бурно развиваться после Великой реформы 1861 года. Спустя каких-то три десятка лет тут действовали заводы: 1 пивоваренный, 2 кирпичных, 1 медоваренный, дрожжевой и винокуренный. Кроме того, 12 ветряных мельниц, 8 водяных. 1 типография, 2 фотографии, 1 аптека. Они вырабатывали продукции в год на 113 595 рублей. Из кустарных промыслов первое место занимало производство деревянных изделий, преимущественно возов, колес и саней. Население городка обслуживали 100 лавок. Тараща богатела на глазах.

Столь высокая деловая активность не в последнюю очередь объясняется ещё и тем, что почти половину населения, насчитывавшего к концу века 11,3 тысячи жителей, составляли евреи, известные своей предпринимательской хваткой. Витебский опыт подсказывал Изабелле, что и в Тараще она не пропадёт. Направляясь сюда, она рассчитывала на то, что ремесло повитухи, которым она смогла овладеть ранее, будет востребовано, поскольку рождаемость в те годы была традиционно высокой.

Надо сказать – она не прогадала. Хоть богатств в виде недвижимости бабушка Изабелла не нажила, но доходов хватило на то, чтобы вырастить двух сыновей и дать им образование, что, конечно же, немало.

Старший сын Людвиг впоследствии стал отцом нашей большой семьи, а потому дальнейший рассказ пойдёт о нём.

Итак, Людвиг Феликсович, родившийся 23 августа 1859 года, в 1874 году окончил Таращанское двухклассное уездное училище. Несмотря на столь скромное название, это учебное заведение достойно выполняло роль местного образовательного центра. Во-первых, поступить в училище можно было либо окончив курс церковно-приходской школы, либо получив соответствующую домашнюю подготовку. Во-вторых, программа уездных училищ была весьма насыщенной и разнообразной, в результате чего учащиеся получали знания по таким предметам: Закон Божий, священная и церковная история, русский язык, арифметика, геометрия до стереометрии включительно, но без доказательств; география, история русская и всеобщая сокращенная, чистописание, черчение и рисование. Нередко в уездных училищах с разрешения министра народного просвещения открывались дополнительные курсы, как например: общие понятия о законах, основы коммерческих наук, механики, технологии, архитектуры, сельского хозяйства и другие. Поэтому на деле двухклассное училище не обязательно было двухгодичным, скорее наоборот, учёба продолжалась порою пять лет³. Окончившие курс уездного училища имели право поступления на государственную службу в качестве канцелярских служащих.

Ещё в пору учёбы на юношу обратил внимание местный присяжный поверенный, по-нынешнему адвокат Андрей Игнатьевич Лозицкий. В эпоху бурного пореформенного развития, которое переживала тогда Россия, услуги адвоката стали особенно востребованными и достаточно высоко оплачиваемыми. Ведь к адвокату шли не только для защиты в суде, но и при оформлении сделок, заключении контрактов, разрешении споров по чисто гражданским делам. Без работы Андрей Игнатьевич не сидел, это точно. Ему потребовался толковый и добросовестный помощник, и его выбор пал на Людвига Томашевича, которого он и нанял в качестве канцеляриста в свою контору. Различного рода бумаг и документов у юристов всегда великое множество. В те времена никаких пишущих машинок не было, и потому многочисленные документы и их копии приходилось делать вручную, то есть писать и переписывать от руки. Нужно ли говорить о том, что служащий канцелярии должен был обладать отличным почерком, быть элементарно грамотным и предельно аккуратным? Всеми этими качествами Людвиг обладал, что позволило ему оставаться на службе у Лозицкого в течение целых 12-ти лет. И не просто оставаться, а выполнять всё больший и больший объём работ, что со стороны работодателя поощрялось ростом жалованья, то есть зарплаты.

В доме Андрея Игнатьевича молодой Людвиг обрёл и своё личное счастье. Дело было так. Сам Лозицкий был женат на Антонине Ивановне, урождённой Сапешко. Пара была бездетной. В 60-е годы в той же Тараще проживала солдатка Матрёна Лепехова. Пока её муж Никита служил в армии, она согрешила с Лозицким. В результате 18 мая 1867 года на свет появилась девочка, которую при крещении нарекли Клавдией. Андрей Лозицкий оказался весьма порядочным человеком: он не просто признал своё отцовство, но и спустя три года с согласия супруги удочерил Клавдию, которая с тех самых пор стала Клавдией Андреевной Лозицкой и росла в доме своего родного отца и приёмной матери. Для дочери они не жалели ничего, поэтому она не просто окончила местное двухклассное училище, а благодаря тяге к знаниям и книгам стала едва ли не самой начитанной и образованной барышней в Тараще.

Людвиг Томашевич впервые увидел Клавдию, когда та была ещё девчушкой. На его глазах спустя несколько лет она превратилась в весьма привлекательную девушку. Молодые люди полюбили друг друга, чему не препятствовал Андрей Игнатьевич. Не имея других детей, он был вправе рассчитывать на то, что после его смерти дело перейдёт в надёжные руки.

Свадьбу сыграли в 1883 году, едва будущей матери большой семьи исполнилось 16 лет. Преградой на пути к венчанию стала вера: литовец Людвиг был, естественно, католиком, а его избранница украинка – православной. Условием для венчания должна была стать либо смена веры Людвигом, поскольку дело происходило в царской России, в которой главенствовало православие, либо переход в католицизм православной Клавдии. Так обычно и поступали, но в данном случае оба с пониманием отнеслись к религиозным верованиям друг друга, и не стали их менять. Согласно семейной легенде ими было разыграно «похищение невесты» в лучших традициях авантюрного романа. Клавдию, не без её согласия, умыкнули, привезли в отдалённое село, где сговорчивый священник местной православной церкви за небольшую мзду обвенчал молодых, закрыв глаза на явное отступление от канонов.

Молодые поселились в доме тестя и тёщи или, как говорят в Украине, Людвиг пошёл в прыймы. Своего угла у него ещё не было, а добротный просторный дом Лозицкого в центре Таращи вполне мог вместить без проблем вторую семью.

Спустя положенное время 31 июля 1884 года родился первенец, которого назвали Виталием. Так он значился в метрике и паспорте, но домашние звали его Толей. С той поры дети рождались с завидной регулярностью на протяжении 23-х лет: Анна (Галя) – 1886; Александр – 1888; двойняшки Павел и Евгений – 1890; Лидия – 1893; Нина -1894; Наталья – 1896; Дмитрий – 1899; Георгий (Юра) – 1904 и, наконец, самая младшая Татьяна родилась в 1907 году. Итого 11 детей.

Казалось бы, что служба у Лозицкого, которого Людвиг искренне уважал, и проживание с ним в одном доме должно было способствовать нормальному течению жизни, тем более, что старики, ставшие дедушкой и бабушкой, души не чаяли во внуках. Тем не менее, не покидавшее ни на день ощущение зависимости от родителей супруги, с которыми Людвиг был в постоянном контакте круглые сутки – то ли на службе, то ли дома, сковывало свободу. Поэтому Людвиг исподволь стал искать способа уйти от этой зависимости. В своей молодой супруге он нашёл поддержку своим настроениям. Ей тоже не терпелось стать настоящей хозяйкой в собственном доме.

На протяжении всей службы у Лозицкого Людвиг постоянно общался с множеством клиентов своего хозяина, а значит, обрастал многочисленными связями и в среде обывателей, и в среде чиновников разного ранга, представлявших власть в уезде. Все они замечали исключительную добросовестность Людвига, его порядочность и честность, а также общительный характер. Благодаря этим качествам и, не в последнюю очередь многочисленным связям, в 1886 году Людвиг Томашевич получил назначение на должность лесного смотрителя в управлении 2-го Житнегорского имения Департамента уделов. Эта должность позволила не просто кардинально сменить род занятий, но и обрести свой угол в виде казённой квартиры.

Среди многих бед России была и такая: до самого конца XVIII века отсутствовал чёткий порядок, который бы устанавливал источники и размеры средств на содержание членов Императорского дома. Иван Грозный в своё время на «государев обиход» отвёл около четырёх десятков городов, сёл и волостей. Начиная с Петра Великого, члены царской семьи получали содержание из различных источников. Конец этому «беспределу» положил император Павел I, который 5 апреля 1797 года издал «Учреждение об Императорской фамилии». В этом документе было определено различие между теми членами императорского дома, которые имели право наследования и теми, кто права на престол не имел. Первые содержались за счёт государственной казны. Вторые – за счёт доходов, собираемых с недвижимого имущества, которое было названо удельным. Оно было огромным. В подтверждение несколько цифр: при учреждении уделов под их заведыванием находилось 4 162 000 десятин⁴ земли, разбросанной по 36 губерниям. Эти несметные территории обрабатывали 460 тысяч, то есть почти полмиллиона (!) дворцовых крестьян. Под лесом числилось 2 157 000 десятин, под оброчными статьями – 146 600 десятин и в пользовании крестьян 1 858 420 десятин пахотной, сенокосной и усадебной земли. В дальнейшем удельные имения отнюдь не сокращались, а только росли, достигнув к концу XIX века величины в 7 900 000 десятин!

Для управления всем этим огромным хозяйством пришлось создать Департамент уделов, который вёл дело весьма расчётливо и толково. Резервы свободных средств ведомство употребляло на различные хозяйственные предприятия и на покупку новых земель. В период 1797–1897 гг. помещено в недвижимое имущество около 53 млн. руб. и вновь приобретено до 2 млн. десятин земли.

На средства уделов развивалось скотоводство и коневодство, рациональное медицинское дело на селе, устраивались кредитные учреждения для крестьян, обеспечивалось страхование крестьянских хозяйств. В 1863 году в удельном ведомстве насчитывалось 129 сельских банков. После реформы 1861 года отношения с крестьянами и другими земледельцами были построены на основе аренды.

Начиная с 70-х годов XIX века, Департамент уделов предпринял шаги по развитию лесоустроительных работ, то есть от простого лесопиления и переработки леса перешли к его воспроизводству, при котором ежегодно засаживалось до 600 десятин леса. Эта сторона деятельности департамента имела прямое отношение к службе Людвига Томашевича.

Одно из многочисленных удельных имений находилось в Васильковском уезде Киевской губернии с конторой в селе Житние Горы вблизи местечка Ракитно (укр. – Рокитне).

Основанное в 1518 году, местечко на протяжении почти двух веков было предметом бесконечных споров по поводу того, кому оно принадлежит. Определённость пришла в конце XVIII века, когда селение приобрёл граф Францишек Ксаверий Браницкий,⁵ владелец Белоцерковщины. Часть земель в окрестностях Ракитно, включая лесной массив, была выкуплена Департаментом уделов у Браницких после польского восстания 1863 года. На этих землях и было образовано удельное имение.

На пороге XX века Ракитно оставалось рядовым местечком, в котором проживало всего 5621 человек (по переписи 1898 года). Тут были православная и католическая церкви, еврейская синагога и 3 молитвенных школы, 2 училища, больница, приемный покой, 2 водяные мельницы, медоваренный и мыловаренный заводы, базары.

Особое очарование Ракитно и его окрестностям придаёт река Рось, которая наложила свой отпечаток не только на деятельность Людвига Томашевича, но и на формирование характеров и увлечений его детей. Она входила в их жизнь с раннего детства и становилась непременной её частью, как воздух и бескрайнее небо.

Назначение Людвига Феликсовича на должность лесного смотрителя в Ракитно потребовало естественной смены места жительства, так как контора вместе с казённой квартирой, то есть лесничество располагалось в довольно просторной хате на околице местечка. Дом был построен добротно и незамысловато, стены обмазаны глиной, выбелены извёсткой и укрыты крышей под соломой. Сюда и переехала семья Людвига Томашевича в том же 1886 году. С тех пор Ракитно стало малой родиной для его многочисленных детей, а лесничество – родным домом.

Томашевич управлял лесным хозяйством двух участков имения – Сухолесского и урочища Решётки. Незаметная на первый взгляд должность лесного смотрителя, на самом деле таковой не была, потому что, во-первых, Людвиг стал чиновником весьма влиятельного в системе царской власти ведомства, главной задачей которого было обеспечение благополучия высочайшей семьи, что заметно повышало статус людей, решавших эту задачу. Во-вторых, на него возлагалась ответственность за рачительное хозяйствование, исключавшее самовольные порубки и воровство, Кроме того, лесной смотритель выдавал квоты на платную вырубку, разрешал сбор хвороста (хмыза), следил за своевременной уплатой чинша⁶. Для строительства всегда был нужен лес, поэтому местные предприниматели, абсолютное большинство которых было евреями, никак не могли обойти лесного смотрителя. Ведь он был едва ли не первым и единственным человеком, который мог разрешить подобный вопрос. Наконец, разведение леса, уход за посадками, включая санитарные вырубки, требовал рабочих рук, поэтому лесной смотритель был ещё и работодателем, распоряжавшимся заметными суммами на оплату нанятым сезонным работникам и приобретение посадочного материала, что не могло не привлечь к нему окрестных крестьян и предпринимателей. Одним словом, лесной смотритель был фигурой заметной и уважаемой. С ним старались поддерживать добрые отношения многие и многие обитатели Ракитно и окрестностей.

Непосредственным начальником лесного смотрителя Томашевича был главный лесничий удельного имения. Довольно длительное время Людвиг Феликсович служил под началом Николая Прокопьевича Куринного, с которым у Томашевича с первых дней совместной работы сложились прекрасные отношения. В декабре 1890 года титулярный советник Н.П. Куринной даже стал крестным отцом Павла⁷, а его супруга Анна Николаевна – крёстной матерью Лиды Томашевич. Чета Куринных частенько гостила в доме лесного смотрителя.

Под началом отца находилось шесть вооружённых ружьями казаков, служивших в качестве лесных объездчиков и сторожей, которые следили за порядком в лесу и охраняли его от самовольных порубок. Вместе со своими семьями они жили и вели своё хозяйство на земле имения. Каждый день все шестеро являлись на доклад к лесному смотрителю, где получали указания по службе. Была и прислуга: кучер Иван, сопровождавший Людвига Феликсовича во всех его деловых поездках; на кухне хозяйничала баба Явдоха, отдавшая семье более двадцати лет безупречной службы. Целый день она была занята приготовлением еды не только для многочисленной семьи хозяев, но и для прислуги. Двое девчат из семей местных крестьян нянчили детей и помогали Явдохе на кухне. Был ещё пастушок, который ухаживал за домашней живностью. Охранял лесничество в ночное время дед Устим.

– Лида, – продолжал Павел, – мне как-то говорила, что отцовское жалованье на грани веков составляло 48 рублей ежемесячно. Прямо скажу – не очень много. Содержать столь большую семью, да ещё и прислугу на такие деньги было решительно невозможно. И не просто содержать, то есть кормить, одевать и обувать, но и дать весьма приличное – гимназическое образование всем детям! В те времена квалифицированный рабочий в Киеве зарабатывал больше. Нет слов, и казённая бесплатная квартира, и довольно обширный приусадебный участок, и скотный двор давали определённую прибавку к жалованью в виде продуктов питания. Тем не менее, думаю, что память явно подвела сестрицу. Трудно представить, что Департамент уделов платил лесному смотрителю столь скромное жалованье, толкая его тем самым на взятки. Чего-чего, а этого греха он на душу не брал, что подтверждается двадцатью семью годами безупречной службы.

Людвиг Феликсович был обыкновенным царским чиновником, каких было немало. Семья по тем меркам жила скромно на доходы исключительно от службы да приусадебной земли. Если не считать собственного дома с прилегающим участком земли, приобретенными на деньги, доставшиеся по наследству Клавдии Андреевне (об этом речь впереди), то никакими иными богатствами наши родители не владели – ни роскошными одеждами, ни драгоценностями, ни солидным счётом в банке. Всё, что приходило в семью, тратилось большей частью на удовлетворение духовных потребностей родителей и детей. Семейные фотографии бесстрастно фиксируют наше босоногое детство, а потому нас трудно отличить от сверстников из крестьянских семей. И это считалось нормальным…

Небольшой служебный кабинет отца находился тут же, в лесничестве. Рядом по коридору были жилые комнаты, включая детскую. Поэтому мы нередко становились свидетелями того, как отец благожелательно принимал посетителей, как он старался помочь каждому просителю независимо от его звания и общественного положения. В обращении отец был со всеми ровен и дружелюбен, что незаметно передавалось и нам, его детям.

Главным делом своей жизни Людвиг Феликсович считал разведение лесов в этой лесостепной зоне. Молодой сосновый лес, украшающий берег Роси в урочище Песчаном, посадил наш отец. К делу он подходил капитально: выписывал и изучал соответствующую литературу, знакомился с опытом коллег. Даже выезжал в 1902 году в Сибирь, откуда привёз саженцы кедра и лиственницы. Первый на украинской земле не прижился, а вот лиственницы таки пошли в рост.

Несмотря на наличие вооруженных объездчиков-сторожей, не было дня, чтобы лесной смотритель лично не объехал хотя бы часть лесных угодий, а потому от его глаза не укрывалось малейшее изменение, происшедшее за последние дни. Надлежащий уход и охрана способствовали тому, что тут развелось зверьё – лисицы, зайцы и козы в таких количествах, что становились объектом охоты: поздней осенью и зимой лесничество частенько наполнялось любителями этой забавы из числа влиятельных лиц уезда, губернии и даже Санкт-Петербурга. В такие дни отец набирал в соседних сёлах не менее сотни загонщиков – «гучков», которые своими криками (гуканьем) поднимали зверя из нор и выгоняли его на охотников. Конечно, всё это действо сопровождалось тем, что называется «особенностями национальной охоты». Съезд большого количества незнакомых людей, лес, наполненный криками «гучков», охотничьи трофеи, непременное шумное застолье, громкие разговоры, разгорячённые лица, отец увлечённый общим азартом, – всё это создавало атмосферу необычного праздника, в который вовлекались все окружающие, включая детей.

Между прочим, эти съезды в немалой степени способствовали расширению круга полезных знакомств и связей Людвига Феликсовича, росту его авторитета среди власть имущих. Известно, например, что решение о бесплатном обучении детей Томашевича в гимназии принималось начальством из числа любителей поохотиться. И всё же, наш отец старался не злоупотреблять подобными связями.

Но не только дела служебные интересовали эту колоритную и деятельную натуру. Начав свою общественную работу с попечительства местной церковно-приходской школы, он на этом не остановился. Стал инициатором учреждения в Ракитно отделения «Общества трезвости», при котором организовал чайную и библиотеку в здании, построенном им же самим в 1901 году. Для этой библиотеки выписывались литературные журналы, приобретались книги. Именно здесь появился первый в местечке граммофон, и местная публика могла послушать записи арий из опер и романсы в исполнении лучших певцов России и зарубежья. Кино, или, как тогда говорили, синема, своим появлением в Ракитно также обязано нашему отцу.

При библиотеке «Общества трезвости» по инициативе папы составился театральный кружок, который давал спектакли для местных обывателей. Репертуар был традиционным для тогдашних украинских любительских и профессиональных театральных трупп: «Наталка-Полтавка», «Сватання на Гончарівці», «Сто тисяч» и другие пьесы. В дополнение к украинской классике, исполняемой на родном языке, обязательно давали русские водевили. Таково было непременное требование полиции, зорко следившей за всеми этими подозрительными сборищами. Стараниями Людвига Феликсовича был организован струнный оркестр в количестве 12 человек под руководством местного скрипача Константиновского.

На все эти нужные и благородные, но недешёвые просветительские затеи нужны были средства, подчас немалые. Строительство здания чайной в центре местечка, разбивка возле него сквера, граммофон, киносеансы, книги, газеты и журналы – всё это стоило денег и немалых. Людвиг Феликсович прекрасно понимал, что ждать субсидий от государства не приходится, однако, выход был найден – Томашевич обратился за помощью к местным меценатам. Было бы удивительным и непонятным, если бы кто-то из местных евреев, а именно они представляли основную массу Ракитнянского делового сообщества, отказал в средствах лесному смотрителю на организацию полезного дела. Конечно, создавался попечительский комитет, который вёл все дела и учёт расходов, но организатором и душой предприятия оставался Л.Томашевич⁸.

Усилия отца на общественной ниве были замечены, и его избрали гласным (депутатом) Васильковской уездной управы. Такая активность Феликса Людвиговича не давала покоя местной полиции, у которой Томашевич прослыл «красным», хотя «Общество трезвости» вовсе не политическая партия. Чего могла опасаться полиция? Всё очень просто: в чайной собирались местные обыватели, которые обсуждали прочитанные книги, журнальные статьи, те же постановки любительского театра. Как это часто бывает, разговор незаметно переходил на проблемы бытия – а как же иначе? Тут уже было недалеко до крамолы, предлагавшей пути выхода из затхлой атмосферы царского самодержавия, на страже которого стояла полиция.

Внешним проявлением исключительно деятельной и инициативной натуры отца, его неуёмного характера была непокорная шевелюра чёрных жестковатых волос. Их не удалось укротить не только перед любительской фотосъёмкой в 1903 году, но и в 1880 году, когда наш будущий отец снимался в фотоателье. Меня эта шевелюра не раз наводила на мысль о том, что среди его предков, а значит, и наших были южане из болгар или сербов. Мне трудно представить литовца или поляка, этих представителей северных народов не блондинами, а ярко выраженными брюнетами. А если ещё добавить крупный нос с характерной горбинкой чуть ниже переносицы, который передался и нам, его детям, то предположения о принадлежности нашего отца к южанам кажутся мне вполне обоснованными. Сейчас уже можно определённо утверждать, что все сыновья за исключением тебя, Митя, удались в отца. Из сестёр внешность папы унаследовали сёстры Лида и Татьяна. А вот самая старшая из них, умершая в расцвете лет Анна и ты Митя явно «мамины детки». Анна вообще вылитая мама, а ты повторил и овал её лица, и мягкие русые волосы, и крупный нос. Вот только ярко выраженная горбинка выдаёт в тебе Томашевичей! У тебя и характер явно мамин – спокойный и рассудительный.

И лесной смотритель, и мы – его семья жили отнюдь не в безвоздушном пространстве, если говорить об общественной атмосфере, а она на грани веков была неспокойной. Либерально – демократические идеи всё больше и больше овладевали умами интеллигенции. Будучи в самой гуще простого народа, озабоченного извечной мечтой о лучшей жизни, Томашевичи-старшие несомненно чувствовали, что грядут перемены. Свидетельств тому было немало, в обществе накапливалось недовольство самодержавной властью. Чаша терпения народа переполнялась на глазах, оно должна была выплеснуться, не могло не выплеснуться. Катализатором того, что позднее назвали революцией 1905 года, стало позорное поражение в русско-японской войне, ярко обнажившее все пороки режима. События 1905 года не прошли мимо Киевской губернии, Васильковского уезда, а также местечка Ракитно и его окрестностей. Крестьяне соседних сёл под влиянием агитаторов и пропагандистов различных партий начали выступать с протестами против нищенской оплаты труда местными помещиками и арендаторами. Протесты переросли в поджоги усадеб. Сил полиции не хватало для усмирения недовольных. Тогда вызвали регулярные войска.⁹

Осень 1905 года выдалась особенно горячей. Глава семейства надолго исчезал из дому, тушил какие-то пожары в местечке и окрестных сёлах. Встречая его после таких отлучек, мама вздыхала:«Ох, не сдобровать тебе, Людвиг!». Было из-за чего вздыхать, если учесть, что огромный погреб во дворе лесничества стал местом, где прятались семьи местных евреев, спасаясь от возможных погромов со стороны «черносотенцев», слух о которых докатился из Киева. От глаз вездесущих детей не укрылось и то, что родители тайком подкармливали трясущихся от страха временных обитателей погреба.

Страх, охвативший еврейскую часть населения, имел под собой основания – в Киеве погромы, как вскоре выяснилось, стихийные¹⁰ действительно имели место 19–20 октября 1905 года. К счастью, они не носили массового характера, да и власти быстро овладели ситуацией.

Ты, Митя, не можешь помнить того, что ни удельное имение, ни лесничество, ни наша семья не подверглись ни нападениям, ни оскорблениям со стороны участников жарких событий 1905 года на Ракитнянщине. За это мы должны благодарить нашего отца, который сумел установить с окрестным населением вполне справедливые и ровные отношения. Более того, именно после известного царского манифеста от 17 октября 1905 года, когда были назначены выборы в Государственную Думу – первый российский парламент – на сходе в Ракитно Людвиг Томашевич был избран выборщиком по Васильковскому уезду.

Первый день пребывания наших героев был на исходе, когда Павел прервал свой рассказ – надо было укладываться спать в этих чужих и неприветливых стенах.

Истоки
День второй отсидки

Утром Павел поднял Митю и Николая с утра пораньше – он ждал вестей с воли. Ждать какой-то еды от тюремщиков особенно не приходилось, поэтому воспользовались тем, что на скорую руку собрала мама. За скромным завтраком Павел продолжил своё повествование.

При всей своей занятости служебными и общественными делами, наш отец оставался прекрасным семьянином, отдававшим детям всё своё свободное время, и не только его. Он буквально вкладывал душу в воспитание детей. Любил возиться с малышами, поощрял увлечения детей, приобретал для них новинки литературы. Устраивал с их участием весёлые представления в дни престольных праздников. Он был неистощим на выдумки. По его инициативе в семье составился струнный квартет, в котором партию первой скрипки исполняла дочь Анна, второй – сын Евгений. Ваш покорный слуга играл на альте, а сам организатор квартета, до того успешно освоивший гармонь и цитру, с увлечением исполнял партию виолончели. На импровизированных концертах, когда съезжались гости, а это бывало часто, квартет исполнял произведения П.И. Чайковского и других известных авторов. Ноты не только выписывались из Москвы и Киева, но и переписывались от руки.

Долгими зимними вечерами семья собиралась в гостиной, где при свечах или свете керосиновой лампы затевались игры, где детям вслух читали книжки, а иногда и отец выступал в роли рассказчика разных «страшных» историй.

Надо только представить: окна разукрашенные инеем, на столе лампа, от света которой на стенах толпятся неясные тени…, сидящая на диване мама в окружении детей… и голос отца:

«Раз к вечеру я пошёл в обход леса на правую сторону. Походил по посадкам, уже спускаются сумерки – пора возвращаться домой. Взял верное направление, иду, иду, – и всё выхожу на то же самое место среди унылых осин – только своими жестяными листьями шелестят!..

Присмотрелся, снова взял верное направление, пошёл – и снова очутился на том же самом месте. Тьфу ты, нечистая сила! Кружит меня по лесу, не выпускает на опушку… Собрался с силами, иду, иду и снова на том же месте среди осин. Жутко! Уже совсем стемнело, я вижу, надо выбиваться из этого проклятого места.

Поднял голову, чтобы увидеть просвет неба (хоть бы луна взошла!) – как вдруг что-то холодное «чирк!» меня по носу. Я обошёл, но не испугался, начал ходить кругом, чтобы найти просвет, – как вдруг меня снова по голове что-то твёрдое холодное ударило. Я схватился руками за это твёрдое в воздухе – оказалось, холодные окоченевшие ноги человека, висящего на суку большой осины. «Эге-ге! Так вот куда меня закружила нечистая сила – на «шибеницю»¹¹, где повесился от горя неведомый человек!

Разглядывать было невозможно, надо кого-то позвать. Я вспомнил о своём постоянном спутнике – медном рожке на поясе – затрубил тревожный сигнал,… ещё и ещё раз! – разлетелось эхо по лесу…

Вскоре отозвался рожок казака Малафия с южной стороны, а за ним и Некрашевского с западной. Пришли на мой призыв, удивились открытому происшествию, вместе вышли из лесу. Некрашевского я послал к приставу, чтобы доложил о висельнике в лесу, сам стал приводить себя в порядок после этой страшной ночи. С тех самых пор это место в лесу, даже целое урочище называют «Шибениця». Люди всегда с опаской проходят через эти дебри, боясь увидеть ещё одного несчастного»¹²…

Чтобы успокоить притихших от страха слушателей, отец тут же переходил к шуткам-прибауткам. Нередко читал наизусть стихи. Особенно любил стихотворение Алексея Кольцова «Лес», посвящённое памяти А.С. Пушкина и написанное в 1837 году:

 
                        Что, дремучий лес,
                        Призадумался,
                        Грустью тёмною
                        Затуманился?
 
 
                        Что Бова-силач
                        Заколдованный
                        С непокрытой
                        Головой в бою, —
 
 
                        Ты стоишь – поник,
                        И не ратуешь
                        С мимолётною
                        Тучей-бурею?
 
 
                        Густолиственный
                        Твой зелёный шлем
                        Буйный вихрь сорвал —
                        И развеял в прах.
 
 
                        Плащ упал к ногам
                        И рассыпался…
                        Ты стоишь – поник
                        И не ратуешь.
 
 
                        Где ж девалася
                        Речь высокая,
                        Сила гордая,
                        Доблесть царская?¹³
 

Людвиг Феликсович с ранних лет приучал всех детей к полезному труду в доме, на огороде и в саду. В семье благодаря отцу соблюдался определённый порядок, который поддерживался всеми безоговорочно. В арсенале воспитательных средств Людвига Феликсовича отсутствовал традиционный ремень. Лично мне, – подчеркнул Павел, – ззвестен только один случай, когда отец отходил брата Евгения ремешком. Тот устроил на чердаке химическую лабораторию, в которой проводил рискованные опыты. Один такой эксперимент закончился взрывом, не переросшим в пожар по счастливой случайности, но ставшим поводом для экзекуции.

Настоящей хранительницей семейного очага была наша мама, Клавдия Андреевна. Родив первого ребёнка в свои едва-едва семнадцать лет, она проявила настоящий талант материнства, который до поры до времени дремал в тайниках её души. Мужу и детям она посвятила всю свою жизнь. Их благополучие и здоровье было поставлено ею во главу угла.

Она свободно владела тремя языками – украинским, польским и русским, много читала. Помнила наизусть множество стихов. Несмотря на то, что на ней держался дом и немалое хозяйство, много времени уделяла детям, читала им книги, не ограничивала их в саморазвитии. Была глубоко верующим человеком, приучила детей к ежедневным молитвам, но спокойно восприняла наш отказ от религии, когда мы подросли. Клавдия Андреевна прожила нелёгкую жизнь, особенно много бед на неё свалилось, начиная с десятых годов ХХ века, о чём ещё будет повод рассказать, но все они не сломили её духа.

Окрестные крестьяне называли маму барыней, но это была скорее дань укоренившейся со старых времён привычке. Ну, какая ж это барыня, если она не чуралась огородных забот, привлекала в страдную пору детей для посадки рассады или прополки той же картошки? А как же иначе, ведь огромную семью надо было кормить, и тут без натурального хозяйства никак не обойтись. На лесных полянах паслись коровы, благодаря которым дети выросли на молоке в буквальном смысле. Осенью, в пору сбора урожая обширный погреб заполнялся картошкой, огромными тыквами, свёклой, морковкой, прочими плодами огорода, бочками с квашеной капустой и солёными огурцами, бутылями с яблочным соком и лёгким яблочным вином. Большой огород, живность и сад были весьма ощутимым довеском к жалованью отца семейства, это факт.

Я уже говорил, что Клавдия Андреевна и Людвиг Феликсович дали жизнь одиннадцати детям, но братик Саша умер младенцем в 1889 году. Эта беда произошла по недосмотру няньки, когда малыш съел слишком много так называемой пьяной вишни, то есть содержащие алкоголь ягоды из вишнёвой наливки¹⁴. Ребёнок отравился, и спасти его не удалось.

Таким образом, к середине 1900-х годов в семье насчитывалось 10 детей. Непреложным законом было то, что старшие дети опекали и заботились о своих младших братьях и сёстрах. Конечно, как это часто бывает, не обходилось без ссор и недоразумений – дети есть дети, но общая атмосфера была исключительно тёплой и дружественной. С самого начала установился порядок, при котором вся семья собиралась за столом в определённое время на утренний чай, он же завтрак, а затем на обед и ужин. Каждый знал своё место за столом. Кроме того, кто-то из девочек каждый день дежурил по столовой. В их обязанности входило накрыть стол и убрать его после трапезы. Общий сбор, однако, происходил далеко не всегда по той простой причине, что большую часть года кто-то из детей был вне семьи, – на учёбе либо в Белоцерковской гимназии, либо в Киеве. Дома они появлялись лишь в дни рождественских, пасхальных и летних каникул.

Начиная с 1893 года, когда стал гимназистом наш самый старший брат, первенец Виталий, в семье на протяжении десятков лет не переводились учащиеся гимназий и студенты киевских вузов. Получение детьми среднего, а потом и высшего образования стало не просто амбициозной целью родителей, но смыслом их жизни.

Учёба в гимназии или в реальном училище 20–30 лет назад стала делом обыденным, и в большинстве семей чиновников получением детьми среднего образования дело ограничивалось. Кто-то считал, что его вполне достаточно для дальнейшего успешного продвижения в жизни, и они были по-своему правы. Кто-то не имел средств для обучения детей в университете или институте, и в этом тоже была своя правда. Кто-то не видел в своих чадах задатков и способностей, а кто-то всерьёз не занимался выявлением и развитием этих самых талантов с самого раннего детства. К счастью, нашими родителями руководили другие настроения, над ними властвовали иные ценности. С раннего детства детям ненавязчиво прививали тягу к знаниям, интерес к науке и технике. Это происходило и в процессе ежедневного общения, и через личный пример, и посредством чтения книг и журналов, и путём предоставления детям определённой свободы в выборе увлечений и пристрастий. Поэтому, уже становясь гимназистами, сыновья и дочери твёрдо знали, что этим, то есть, гимназией их образование не закончится.

Двери белоцерковской гимназии для нас, детей дворянина Людвига Томашевича были открыты, но учёба в ней требовала ощутимых затрат. Белую Церковь отделяют от Ракитно 25 вёрст, которые в те времена были серьёзным препятствием – дорога туда и обратно каждый день отнимала массу времени и средств. Пришлось искать для новоявленных гимназистов пристанища в Белой. Вариантов было два: либо у родственников, если таковые были, либо в частном пансионе для гимназистов. Так случилось, что дети Людвига испытали оба. Поначалу, когда учились старшие дети – Виталий и Анна, они жили в доме младшего брата отца, дяди Владислава на улице Запровальной.

К тому времени наш дядя обосновался в Белой Церкви в качестве нотариуса. Со временем его семья, как и у старшего брата, разрослась, места для новых подросших племянников и племянниц явно не хватало, и в 1904 году Людвиг Феликсович с согласия гимназического начальства организовал небольшой пансионат для гимназистов в специально приобретённом для этой цели убогом строении на той же Запровальной. Назвать эту старую развалюху домом, значит согрешить против истины. Поэтому на её месте был выстроен небольшой новый дом. Наряду с детьми из других семей (за плату, разумеется), тут проживали Виталий, учившийся в выпускном восьмом классе, я с Евгением и Лидия с Натальей под неусыпным контролем хозяйки пансиона Елены Викентьевны Ковальской, нанятой для этой цели папой. Анна окончила семь классов женской гимназии годом ранее.

Так сложилось, что в какой-то момент число детей наших родителей, одновременно обучавшихся в гимназии, выросло до пяти человек! А если к ним добавить детей дяди Владислава, которые тоже тут набирались уму-разуму, то выходит, что в белоцерковской гимназии образовалась целая команда кровных родственников Томашевичей, которой никто из сверстников не мог противостоять.

Кроме проблем с жильём были постоянные заботы о питании, форменной одежде, учебниках и прочем, без чего не обходится учёба. Часть этих расходов покрывалась за счёт гимназистов-пансионеров, родители которых сдали своих детей под опеку той же Ковальской. Кроме того, все мы, Томашевичи-младшие, с раннего детства познавшие труд, и тут не оплошали. Практически все прекрасно учились и успевали подрабатывать репетиторством, избавляя, таким образом, родителей от излишних затрат. Заработанных, например, мною и Женей денег хватило даже на приобретение за 23 рубля вёсельной лодки-плоскодонки, которую назвали «Мрія». Впервые мы испытали её летом 1908 года, когда я со своим другом-одноклассником Володей Линником возглавили ватагу гимназистов и прибыли на каникулы из Белой Церкви в Ракитно, спустившись по Роси.

Твоё, Митя, появление на свет 27 сентября 1899 года все мы встретили, как должное. Ты стал восьмым среди живых детей наших родителей. Над именем долго не размышляли, а как-то сразу назвали Дмитрием, хотя для всех родных ты всегда был и останешься просто Митей. Если честно, то не полюбить тебя было невозможно: «Беленький, с синими глазками весёлый симпатичный мальчик, он всегда привлекал внимание и любовь членов семьи и гостей», – так описывала тебя, малыша старшая сестра. Ты стал любимчиком отца, который частенько с тобой игрался, а как только ты чуть подрос и научился уверенно сидеть, папа распорядился во время общей трапезы сажать тебя слева от себя на высокий стул.

С младенческого возраста у тебя была куча опекунов: и родители, и нянька, и старшие братья и сестры. Поначалу, конечно, сестры. Известно, как девочки любят возиться с младшими.

– Я до сих пор удивляюсь, – продолжал Павел, – как, несмотря на изрядное количество нянек, тебе уже в годовалом возрасте «удалось» пройти и через воду, и через огонь, о чём ты, конечно, помнить не можешь.

– Помнится, мама что-то мне рассказывала об этом, но подробности я, признаться, подзабыл, – отреагировал на последние слова брата Дмитрий.

– Сейчас я тебе напомню, – улыбнулся Павел.

– Итак, первое приключение произошло летом 1900 года на Роси – где же ещё! Жарким июльским днём вся семья выбралась в Песчаное, чтобы искупаться, а заодно и испытать купальню, построенную по распоряжению отца и при его непосредственном участии. Купальня – сколоченная из досок постройка типа веранды. Её укрепили на берегу у самого уреза воды. Открытая со стороны реки, она была оборудована двумя широкими ступенями для удобства входа в воду. Для пущей безопасности уже в воде из гладко отёсанных брёвен устроили четырёхугольный барьер, образуя «лягушатник» для не умеющей плавать малышни.

Пока взрослые раздевались, семилетняя Лида уже шагнула на ступеньки, торопясь окунуться раньше всех. В этой спешке она не заметила, как ты уже соскользнул с первой ступеньки на вторую, после чего оказался в воде!

Мгновение, и течение вынесло тебя из-под барьера в реку, а сквозь прозрачную воду сестрёнка с ужасом увидела распростёртое тельце ребёнка. Наконец, Лида опомнилась и закричала. Первым сообразил, в чём дело самый старший – Толя, который, не раздумывая, прыгнул в воду, как был в сапогах, схватил братишку за ногу и вытащил его из воды. Всё произошло так быстро, что ты даже не успел наглотаться воды. Вот так состоялось твоё второе крещение, теперь уже не в церковной купели, а, как и положено, – в реке.

Испытание огнём не заставило себя ждать. Дело было в сентябре того же года. Родители со старшими детьми уехали в лес набрать опят, а дома три сестры оставлены присматривать за тобой. Накануне ты сделал свои первые, ещё неуверенные самостоятельные шажки по земле. Незаменимая баба Явдоха орудовала на кухне возле печи. Никто не обратил внимания на то, как она вынесла золу из печки и высыпала на огород за клумбой. В этот момент тебе захотелось походить, и Лида, заметив это, поспешила на помощь. Придерживая за плечи, она повела тебя вокруг клумбы – и «вдруг Митя присел с оглушительным рёвом». Вступив босыми ножками в горячую золу, он от боли присел в ту же золу! Прибежавшая на крик ребёнка, «Баба Явдоха принялась «рятувати»¹⁵ своими средствами, но плач Мити и наш тоже не прекращался». Последовало долгое лечение, но всё проходит, зажили и ожоги на твоих ногах и бёдрах, только в памяти «нянек» это событие запечатлелось на всю жизнь.

Ещё одним испытанием огнём, которое выпало на долю теперь уже всей семьи, был пожар на лесничестве в октябре 1901 года, когда тебе исполнилось 2 года. Возгорание, начавшееся на кухне, вовремя заметили, поэтому никто не пострадал за исключением одного из работников лесничества, который до самого последнего момента старался вынести из-под огня домашний скарб. Все ещё раз убедились, что соломенная крыша всем хороша, но вот горит она, как спичка. От большой хаты остались только стены. Пришлось подыскивать временное пристанище и на протяжении года терпеть временные неудобства пока шло восстановление лесничества. Этот случай стал своеобразной точкой отсчёта – «до пожара» или «после пожара».

И если эти три события не отложились в твоей памяти по причине малолетства, то случай, который произошёл с тобой уже в пятилетнем возрасте, ты наверняка запомнил на всю жизнь.

Итак, место действия – задний двор лесничества возле того самого погреба, который спустя полтора года стал тайным пристанищем, для охваченных страхом местных евреев. Построил его папа задолго до этих событий, чтобы обеспечить надёжное хранение плодов сада и огорода в зимний период. Это добротное сооружение снаружи напоминало детям распластанное на земле огромное допотопное чудовище: вот его горбатая длинная спина, вот каменная шея входа, вот его голова – вход, сложенный из толстых брёвен сруб, в котором над массивной дверью-пастью блестят на солнце небольшие оконца – глаза неведомого зверя. Вместо хвоста – развесистая шелковица, ветви которой в середине лета всегда усеяны множеством спелых сладких ягод – лакомство не только всей детворы, но и шумных стай грачей. Если вовремя не собрать урожай ягод, то они опадают на землю, где становятся добычей противно жужжащих ос.

Сёстры Лида и Нина устроились внизу на лавочке, рассматривая новую книгу, а ты сосредоточенно возился со своими игрушечными тележками, скатывая их со спины «чудища».

Внезапно ты заорал истошным голосом, моментально оторвавшим девочек от книжки – что такое? Что случилось с братиком? Подбежали, видят плачущего мальчишку, который показывает на ногу. Всё ясно – тебя ужалила оса, вот и красное пятнышко на бедре. Да, неприятно, но в большинстве случаев не смертельно. В этот раз всё развивалось быстро и даже страшновато: волдырями и сыпью величиной с горошину покрылась не только нога, но даже спина и грудь! Прибежавшая на крик дочерей мама в полной растерянности – что делать? Папа поехал за врачом, но это долго, а время уходит… И тут появилась добрая фея в лице незаменимой бабы Явдохи, которая без промедления принялась лечить тебя испытанными домашними средствами.

Приехавший вскоре врач Пивовонский осмотрел и послушал спящего пациента. Убедился, что сердце работает нормально, дыхание ровное. Выслушал доклад Явдохи и одобрил её действия. Взволнованным родителям сообщил, что это было отравление трупным ядом, который занесла оса¹⁶. Прописал микстуру, после чего откланялся.

К вечеру всё прошло, и ты вернулся к своим играм.

Спустя годы, встречаясь в Ракитно, мы все с удовльствием и грустью не раз вспоминали своё детство, наполненное разными приключениями. Говорили и о тех испытаниях, которые свалились на твою, Митя, головушку в раннем детстве. Мудрая Лида даже высказала предположение, что не иначе, как Бог послал на Митю эти испытания в детстве, чтобы подготовить к будущим превратностям судьбы.

В раннем детстве, это я хорошо помню, ты любил возиться со щенками, котятами, даже поросятами, коих было немало во дворе лесничества. Обожал поездки с отцом в таинственную чащу леса, где видел живых, а не на картинке зайчиков и диких коз. Прилип к пастушку Андрею, вместе с которым пас телят и свиней. Потом это увлечение животным миром прошло.

– Отношения в нашей семье, – это моё личное убеждение, – подчеркнул Павел, – складывались так, что происходило постоянное взаимовлияние всех на всех. Никто никогда не мешал саморазвитию детей, а любая здоровая инициатива не оставалсь без внимания. Даже самые старшие дети – Виталий и Анна – несмотря на весьма существенную разницу в возрасте, разделявшие их и, скажем, тебя, Митя, – 15 и 13 лет соответственно, своим отношением к учёбе и разносторонними интересами исподволь влияли на тебя. Конечно, тут присутствовало любовно-снисходительное похлопывание, но вместе с тем оба терпеливо искали и находили ответы на бесконечные твои «Почему?».

Виталий окончил гимназию с серебряной медалью в 1904-м. Двадцатилетний брат сразу же поступил в Киевский политехнический институт, после окончания которого стал специалистом по строительству и эксплуатации железных дорог. Его направили служить на Кольский полуостров, где тогда прокладывали Мурманскую железную дорогу. Получается, что Виталий мог видеться с младшими в Ракитно только в дни каникул, когда старший брат был уже студентом, а ты, Митя, только-только вступал в более или менее сознательную жизнь, и за малолетством не мог, например, участвовать в строительстве «Куреня», которое затеял летом 1902 года тогда ещё гимназист Виталий.

Мы все знаем, как дети любят устраивать во дворе так называемые «халабуды» типа шалашей из всяких подручных материалов. В них они хранят свои детские тайны вдали от взрослых. Виталий подошёл к этому делу основательно: организовал настоящую бригаду из младших братьев и сестёр, сделал чертёж, и стройка закипела. Общими усилиями устроили настоящий каркас из дерева, проёмы будущих стен заполнили плетнём из веток, обмазали толстым слоем глины, которую дружно месили ногами. Строили с увлечением, забывая об обеде. Кровлю из гонты делал сам Виталий, ловко укладывая эту дощатую черепицу. Получился настоящий домик, в котором хватило места всей ребятне.

С ранних лет Виталий пристрастился к фотографии. Начало этому увлечению сына положил отец, который приобрёл небольшой и довольно простой фотоаппарат «Гном», ставший спутником Виталия на многие годы.

Склонность Виталия к делам строительным особенно проявилась в годы, когда родители решили выстроить в Ракитно собственный дом в Синявском переулке. Вот как это было. И отец, и в ещё большей степени мама прекрасно понимали, что жизнь на казённой квартире в лесничестве не может быть вечной, поэтому мечта о собственном доме не покидала их. Воплотить её в жизнь помогло наследство, доставшееся маме в 1902 году после смерти её приёмной матери (Андрей Игнатьевич Лозицкий скончался раньше, скорее всего в 1887 году). Наследство это представляло собой солидную недвижимость в Тараще в виде добротного кирпичного дома с надворными постройками. Дом этот сохранился до настоящего времени в центре города. Сначала была мысль обосноваться в этой усадьбе, но потом решили её продать, а на вырученные деньги купили довольно старый дом в Ракитно. Преимуществом усадьбы была её величина – около полутора гектаров, что позволило сразу же заложить солидный сад и содержать большой огород. Для начала дом слегка подремонтировали, а спустя некоторое время рядом с ним построили новый. Вот его-то и проектировал студент Виталий Томашевич. Он же принимал деятельное участие в его постройке. Естественно, все дети по мере сил помогали в строительстве. Таким образом, перед выходом главы семьи в отставку, а это произошло в 1913 году, вся семья обрела собственное жильё. К этому времени тут уже подрос сад, бывший предметом неустанных забот родителей.

Анна, окончившая в 1903 году с золотой медалью Белоцерковскую семиклассную женскую прогимназию (неполную гимназию), намеревалась стать учительницей в школе, но 7 классов не давали на это права. Для осуществления мечты надо было окончить 8 классов. Родители, идя навстречу чаяниям дочери, отправили её в Киев, где она прошла курс 8-го класса в частной Фундуклеевской гимназии. Только по её окончании, Анна, наконец, получила право на работу учителем начальных классов школы. Васильковская уездная управа направила её на работу в Ракитнянскую двухклассную школу.

Трудилась Анна с увлечением и очень скоро завоевала авторитет среди учеников и их родителей, как искренне преданная своему делу учительница. В 1906 году её послали в Санкт-Петербург на двухмесячные учительские курсы. Тут она увлеклась идеями партии социалистов-революционеров (эсеров). По возвращении домой Анна не только успешно продолжала свою работу в школе, но и организовала нелегальную ячейку партии, привлекая в неё своих друзей.

Самая старшая из сестёр была умной и обаятельной девушкой. Она увлечённо играла на скрипке, ведя первую партию в домашнем струнном квартете, была запевалой туристских походов, в которых участвовало до двух десятков молодых людей из числа братьев, сестёр и друзей. Одним словом, это была жизнелюбивая талантливая натура, к ней тянулись люди, среди которых было немало её поклонников.

В 1909 году она вышла замуж, но, к великому сожалению, замужество не принесло её счастья. Вскоре после свадьбы её одолела неизлечимая болезнь, передавшаяся, по-видимому, от мужа. Два года усилий врачей не дали результатов, и 11 октября 1911 года Анна скончалась после долгих мучений.

Семейная трагедия усугубилась тем, что незадолго до этого заболела тифом наша сестрёнка Наташа, учащаяся 4-го класса гимназии, которую в тяжелейшем состоянии привезли из Белой Церкви. Смертельно больные сёстры лежали в соседних комнатах родительского дома. Наташа умерла 18 сентября. Надо ли говорить о том, какое это было горе для родителей – похоронить одну за другой двух дочерей?

Тебе, Митя, к этому времени исполнилось 12 лет, и ты должен помнить, какие это были жуткие для семьи дни.

– Да, да, – подтвердил Дмитрий, смахивая со щеки скатившуюся слезу, – такое невозможно забыть. Передо мной до сих пор стоят почерневшее от горя лицо папы, покрасневшие от слёз глаза мамы, множество людей, пришедших посочувствовать нашей беде.

– И если до трагических событий осени 1911 года жизнь нашей дружной семьи протекала вполне благополучно, – продолжал Павел, – то именно она, эта осень смертями двух сестёр положила начало цепи несчастий, которые обрушились на Томашевичей во втором десятилетии нового века.

– Если я не ошибаюсь, – заметил Павел, – более естественные и тесные отношения сложились у тебя с нами, близнецами, хотя нас с тобой и разделяют целых 9 лет.

Двойню, как тебе известно, наша мама родила 10 декабря 1890 года. Первым на свет появился я, а спустя полчаса – Евгений. Разнояйцевые близнецы, в отличие от однояйцевых, мы абсолютно не были похожи друг на друга. Ни внешне, ни характерами.

Я, говорю об этом без ложной скромности, с раннего детства заявил о себе как заводила многочисленных, подчас весьма рискованных предприятий, что, впрочем, не мешало успешной учёбе. Гимназию в 1909 году, как ты знаешь, я окончил с серебряной медалью.¹⁷

Женя был больше углублён в себя. Его интересовал растительный и животный мир. Он мог часами в одиночестве возиться со своим гербарием. Гимназические успехи его были скромнее моих, тем не менее, мы оба успешно поступили в том же 1909 году в Киевский Императорский университет Святого Владимира. Я – на физико-математический факультет, откуда вышел специалистом по физической географии, а если точнее – по метеорологии и климатологии. Женя выбрал медицинский¹⁸ факультет и стал хирургом.

Двумя годами позднее к нам в Киеве присоединилась сестра Лидия, ставшая курсисткой на Киевских высших женских курсах¹⁹, фактически той же студенткой ВУЗа. Мы трое, плюс наш с Женей друг и одноклассник Володя Линник, тоже студент физмата, а также подруга Лиды Зина Дзбановская сняли у престарелой вдовы-генеральши двухкомнатную квартирку в мансарде дома № 8 по улице Никольско-Ботанической. В комнаты-скворечни можно было попасть только по шаткой наружной лестнице. Эта обособленность была очень удобной: мы не беспокоили хозяйку, когда возвращались поздно вечером после занятий или долгих вечерних прогулок. Жили мы коммуной очень скромно, если не сказать бедно, что вынудило нас стать завсегдатаями вегетарианской столовой на улице Гимназической.²⁰ Здесь на столах всегда было вдоволь бесплатного хлеба, которым заедали стакан молока за 2 копейки. Отъедались только на каникулах в родительском доме.

От гостеприимного берега отчалили в пять часов пополудни, тепло распрощавшись с мажордомом и княжичем, пришедшими проводить «экскурсантов».

После пребывания в аристократически-чопорном дворце княгини, ночёвка в Набутове ярко отложилась в памяти благодаря исключительно демократичной и товарищеской атмосфере, созданной хозяевами из числа работников сахзавода. Тут наших туристов встретили люди, близкие им по статусу и, что важнее, по духу. За столом завязались непринуждённые разговоры, не обошлось без пения песен, чтения стихов Тараса Шевченко. Женя Томашевич с удовольствием исполнил на скрипке любимую «Баркаролу» Чайковского, а Женя Железникова порадовала слушателей исполнением этюдов на пианино.

Впервые за несколько дней похода наши путешественники испытали полное блаженство – ночевали в постелях с подушками и простынями.

На следующее утро задерживаться не стали – позавтракали вместе с хозяевами и тут же двинулись в путь.

Ещё при разработке маршрута похода Павел учёл, что пройти на лодках до места впадения Роси в Днепр вряд ли удастся. Командор знал, что сразу за селом Межирич²⁸ река растекалась по заболоченной равнине, образуя плавни и рукава, в которых было легко заблудиться. Когда туристы достигли села, всё подвердилось в беседах с местными крестьянами и рыбаками. Они категорически не советовали двигаться на лодках дальше. За ними, как было заранее договорено, должен был приехать отец Пётр и доставить их на возу в Саварку. В итоге лодки оставили в селе, а сами пошли в Канев пешком – погода, как будто вполне сопутствовала.

В общем-то, 20 с лишним километров не такое уж большое расстояние, его можно легко преодолеть за один световой день, если бы не одно «но» – пошли дожди, мгновенно превратившие просёлочную дорогу в сплошное глинистое месиво, в котором разъезжались ноги туристов. Пришлось вспомнить детство, разуться и идти босиком – никакая обувь не выдержала бы этой грязи. Этот пеший переход стал настоящим испытанием для всех участников похода. Но какая тихая радость охватила всех паломников, когда, преодолев все трудности похода, они поднялись на Чернечу гору, когда увидели Тарасову могилу – рукотворный курган, насыпанный тысячами почитателей поэта в дни его захоронения. На вершине кургана над бескрайними днепровскими далями гордо возвышался большой белый крест.

К нему вели деревянные ступени, а весь курган был заботливо обложен камнями, чтобы холм не осыпался и не разрушался дождями и ветром. Путники поднялись наверх, возложили букет скромных полевых цветов, собранных по дороге. Постояли в благоговейном молчании. Осмотрелись вокруг… Обратили внимание на то, что могила ухожена, вот и ступени кем-то заботливо подправлены. Задались невольным вопросом – кто охраняет могилу, кто её досматривает?

Искать ответ на этот вопрос не пришлось – внизу группу уже поджидал человек, представившийся Иваном Алексеевичем Ядловским, каневским мещанином. Как выяснилось, именно он вместе со своей семьёй совершенно бескорыстно и бесплатно, вот уже с 1884 года бессменно следит тут за порядком и охраняет могилу. И обязательно лично встречает всех без исключения почитателей поэта, пришедших сюда поклониться его останкам. Это и его стараниями недалеко от кургана построена хата, а в ней «Тарасова світлиця» – по существу, первый народный музей Тараса Шевченко, который не минует ни один паломник. Зашли в светлицу и молодые ракитнянцы. В центре небольшой комнаты, убранной вышитыми рушниками, большой портрет Кобзаря, несколько скромних витрин с рисунками и документами той поры. По периметру светлицы – широкие крестьянские лавы. Стол, покрытый вышитой скатертью. На ней лежит раскрытый фолиант – книга записей, оставленных посетителями. Свидетельство того, что тут побывало множество людей со всех концов света: записи не только на украинском и русском языках, не только на английском и французском, но даже на японском!

«Долго сочиняли свою запись, проникнутую благоговением и горячим желанием положить свою жизнь за идеи единства всех народов, как призывал в своей поэзии Тарас Григорьевич Шевченко. Павлуша чётким почерком написал на чистой странице книги, мы все с готовностью подписались».

Любезный Иван Алексеевич подсказал, где находится небольшая гостиница, в которой можно передохнуть. Не медля пошли туда, сложили вещи и наскоро привели себя в порядок. Все спешили выйти на склон горы, откуда обозревать «…лани широкополі, і Дніпро, і кручі…». Действительно, вид на Днепр и Заднепровье открывался такой, что дух от волнения захватывало. Каждый невольно чувствовал свою сопричастность к чему-то высокому и святому.

За три дня пребывания на Чернечей горе путешественники успели побывать и в Каневе, и на левом берегу в селе Леплява – «всё время было заполнено интересными приключениями и встречами».

В Ракитно из Канева добирались на «перекладных» – сначала на балагуле 40 километров до Мироновки, где сели на поезд. В Ольшанице парни сошли, чтобы идти в Саварку, откуда пригнать «Мрію», а девушки продолжили путь до Ракитно на поезде.

Родные встретили «каневцев», именно так они стали себя называть, восторженно. На протяжении нескольких дней все разговоры вращались вокруг темы путешествия и пережитых приключений.

Проходили годы, но память о походе никогда не покидала «каневцев». Где бы они ни встречались, всегда звучало – А помнишь?

Под эти воспоминания о чудесном походе Дмитрий незаметно уснул…

Истоки
День третий отсидки

Наутро третьего дня пребывания в кутузке Дмитрий первым делом поделился со своими коллегами по несчастью рассказом о нахлынувших на него вечером воспоминаниях, ненавязчиво подчёркивая роль старшего брата в роли командора похода. Павел воспринял это, как должное, а Коля Железников со смехом вспомнил о неудаче, постигшей его в Корсуне, о чём свидетельствовал едва заметный шрамик от удара об острый камень.

– Итак, – произнёс Павел, – в своих воспоминаниях о семье Томашевичей мы с вами благополучно добрались до середины 1913 года, который мы все хорошо помним, как и последующие трудные годы. Поэтому моя задача существенно упрощается: я лишь напомню некоторые важные события, а в отдельных случаях пояснить их подоплёку. Вы согласны?

– Да, – дружно и не задумываясь, одновременно выдохнули Николай и Митя. Павлуша в роли рассказчика их вполне устраивал. Ободрённый такой единодушной поддержкой, Павел продолжил.

– Летом того же 1913 года произошло ещё одно масштабное событие: на протяжении четырёх с половиной месяцев с 29 мая по 15 октября в Киеве работала Всероссийская сельскохозяйственная, фабрично-заводская, торгово-промышленная и научно-художественная выставка. Устроенную на 27 гектарах пустырей под Черепановой горой, её посетило более миллиона индивидуальных посетителей плюс 172 организованные группы со всех концов России.

Наша семья не могла остаться в стороне от такого масштабного события, так как все, и родителя и дети хотели своими глазами увидеть новинки: отец – в лесопользовании и лесоразведении, мать – в агрономии, сыновья – в науке, технике и медицине. Выставка предоставляла им для этого широчайшие возможности. Со своей продукцией и достижениями посетителей знакомили представители Санкт-Петербурга и Москвы, Одессы и Харькова, Баку и Екатеринбурга, Лодзи и Варшавы, а также американцы, немцы, англичане, французы и шведы.

На выставке также были устроены и ангары для воздухоплавателей. Тут мы все впервые увидели вблизи настоящий аэроплан, который произвёл самое сильное впечатление на тебя, Митя.

В том же 1913 году папа вышел в отставку, прослужив в должности лесного смотрителя 27 долгих лет. Было ему тогда всего 54 года. Можно было бы продолжать службу, но то ли хронический бронхит был тому причиной, то ли с новым лесничим не сработался наш отец – кто знает?. Словом, службу он оставил и с лесничеством покончил навсегда. Вместе с выходным пособием ему отпустили бесплатно строительные материалы, что дало возможность не только успешно закончить все работы по возведению большого дома, но и соорудить небольшой флигель. Я думаю, что департамент уделов не оставил Людвига Томашевича без пенсии. Какой-то доход приносила сдача в аренду жилья. Ни на один год не прекращались работы на своей земле, а плоды этого труда ещё не раз выручали Томашевичей…

Летом 1914 года окончили университет мы с Женей. Это событие шумно отпраздновали в Саварке большой молодёжной компанией, включая всех «каневцев». «Мрія» тогда не могла вместить аж 22 человека, поэтому большая часть группы шагала в Саварку по берегу Роси. Я намеревался заняться научной работой в университете, а Евгений – совершенствовать свои знания в медицине. Всем этим планам сбыться было не суждено…

Дальше была война… Виталий в письме сообщил, что его призвали на военную службу в батальон по обслуживанию и ремонту железных дорог. Начинающего врача Евгения немедленно определили хирургом в полевой лазарет. Его неотлучно сопровождала Энка Когутова. Она специально окончила курсы сестёр милосердия, ради того, чтобы быть рядом с любимым человеком. Оба очень скоро столкнулись с кровавыми последствиями боёв.

– Я, – продолжал Павел, – мог остаться в университете и продолжать научную работу, но, – простите за пафос, – я не мог позволить себе роскоши отсиживаться в тылу пока братья на фронте. Записался добровольцем, и начал свою службу рядовым пехотной части, где сполна хлебнул окопной правды, так как наша часть непосредственно участвовала в боях, и мне вместе с однополчанами пришлось прошагать не одну сотню километров по Галиции и Карпатам, где смерть подстерегала нас на каждом шагу. Именно там я подхватил болезнь почек – нефрит, от которого с переменным успехом продолжаю лечиться.

Судьба брата-хирурга сложилась трагически. Летом 1915 года на одной из стоянок санитарного отряда он решил лично проверить качество воды в местном колодце. И надо же такому случиться – шальной артиллерийский снаряд попал именно в этот колодец. Осколком Женя был ранен в брюшную полость. Смерть наступила мгновенно. Эта трагедия произошла на территории Польши в Люблинском воеводстве 27 июля. Свидетелем смерти своего любимого стала «каневка» Энка, Евгения Елисеевна Когутова. Похоронили молодого врача с воинскими почестями под городом Холм. Фотоснимок лежащего в гробу Жени вместе с его вещами сослуживцы отослали родителям в Ракитно. О Евгении Когутовой известно только то, что после войны она вернулась в Киев.

Война есть война, и родители это прекрасно понимали, с тревогой ожидая каждой весточки с фронта. Казалось бы, что они были готовы к самому худшему, но гибель Евгения буквально подкосила отца и мать. Лида вспоминала: «Папа сразу осунулся и постарел на десяток лет. Мама выстрадала неутешное горе с мужеством женщины-матери, которой надо твёрдо вести младших подрастающих детей, надо сохранить свои силы для будущих испытаний…»²⁹.

Уйдя в отставку, наш отец явно охладел и к общественным делам. Гибель сына усилила депрессию. Из маминых писем мне известно, что в поисках душевного успокоения он часто уезжал в Киев, где гостил у брата Владислава, который к тому времени обосновался на улице Мало-Владимирской в № 52³⁰

Эти встречи ещё раз показали обоим братьям, насколько они были разными, если говорить о системе жизненных ценностей. Нас родители воспитывали в проукраинском демократическом духе. Все мы не только в совершенстве владеем украинским языком, но и прекрасно знаем украинскую литературу, никогда не сторонились простого люда, скорее наоборот. У Владислава и его супруги Полины Карловны, к слову сказать, латышки и лютеранки, было иначе, начиная с имён детей – Генрих, Эдуард, Казимир… Да и отношение к детям у братьев было диаметрально противоположное: Людвиг обожал с ними возиться, а Владислав часто просто не знал, что с ними делать и воздвигал между ними и собой невидимую преграду.

За несколько лет до революции Владислав вдруг озаботился поисками подтверждения своим дворянским корням. Для этого поехал в Литву и, как он утверждал, видел в «бархатной» дворянской книге в части шестой запись о потомственных дворянах Томашевичах. Старший брат на это только посмеивался – его эта проблема вовсе не занимала.

В 1915 году отец неожиданно для себя нашёл применение своим организаторским способностям, когда встал вопрос о размещении беженцев из Галичины, кои не по своей воле потоком шли на Восток. Причиной столь неожиданного бедствия стало невиданное поражение российской армии летом 1915 года на Юго-Западном фронте. Во время быстрого отступления российских войск местные предводители пророссийски настроенной части галичан убедили более 25 тысяч жителей бежать на Восток. Впрочем, всеобщая паника вскоре сошла на нет, поскольку немцев и австро-венгров удалось остановить и стабилизировать линию фронта на значительном удалении от Киева.

Надо отдать должное властям и общественности Киева: они подумали не только о временном размещении беженцев, но и питании, особенно детей. Эта работа проводилась на средства Земского союза и Союза городов. Открывались пункты питания, находили места для расселения обездоленных людей, обеспечивали их минимальной врачебной помощью. Вот в этой работе и принял деятельное участие наш отец.

В связи с оасностью, нависшей над Киевом, ВЖК были эвакуированы в Саратов, но Лида туда не поехала, договорившись с подругами, что те будут пересылать ей конспекты лекций, а экзамены она сдаст позднее. Вместо занятий дочь присоединилась к отцу в его заботах о беженцах. На первых порах обучала малолетних галичан украинской грамоте. Её активность была замечена, и Союз городов поручил Лиде организовать и заведовать карантинным пунктом для детей. Отец тогда помог дочери подыскать пустующую дачу на второй линии в Пуще-Водице, курортном пригороде Киева, приобрести мебель и весь необходимый инвентарь. Летом 1916 года они с Клавдией Андреевной навестили дочь в Пуще.

Последний раз отец побывал у Лиды в конце ноября 1916 года. В том году наступила ранняя зима, ветви сосен сгибались под тяжестью выпавшего снега. «По дороге к остановке трамвая ком снега с сосны упал папе за воротник».³¹ Тогда не обратили на это внимания, только посмеялись. В те годы поездка на трамвае из Пущи-Водицы зимой в течение десятков лет была весьма рискованным делом. Вагоны не отапливались, а потому температура внутри вагона ни на один градус не отличалась от той, что за окном. Перегоны между остановками тут приличные и ровные, как струна, поэтому вагоновожатые разгоняли вагоны до скорости не менее 40–45 км/час, а это значит, что внутри вагонов сквозь незакрытые двери и щели в окнах хозяйчал чуть ли не ураганный ветер. Царил жуткий холод. В таких условиях простудиться было проще простого. Так и случилось на этот раз, когда, не задерживаясь в Киеве, Людвиг Феликсович, уже с температурой сел в поезд и вернулся в Ракитно.

«– Вот, приехал домой умирать, – сказал папа, входя в дом».³²

Семейный врач Виктор Викторович Смыслов нашёл у него крупозное воспаление лёгких, которое тогда вылечивалось в редких случаях. Людвиг Феликсович скончался 6-го декабря 1916 года.

Митя в это время со всеми гимназистами деятельно готовился к рождественским каникулам, предвкушая весёлые праздники в родительском доме. В известие о смерти отца он сразу не поверил, оно его оглушило. Представить дом без отца, без его смеха, без его занимательных рассказов было решительно невозможно. Всю дорогу до Ракитно Митя не терял надежды на чудо – вот он сейчас войдёт в родной дом, а там улыбающийся отец… Чуда, однако, не произошло – в родительских пенатах царила суровая траурная реальность.

Католика Людвига Томашевича хоронили по православному обряду. При жизни он прохладно относился к установкам веры. Больше того, на протяжении многих лет ближайшим его приятелем и другом семьи был настоятель Ракитнянского православного храма Рождества Пресвятой Богородицы отец Иоанн (Иван Фёдорович Дурдуковский). Поскольку Клавдия Андреевна и все дети Томашевичей были православными, а влияние католической церкви в этих краях к тому времени ослабло, то семья решила, что не будет большим грехом отпевать мужа и отца по православному обряду. Но отец Иоанн во время войны служил в одной из походных церквей, а замещавший его отец Фаддей отказался отпевать католика. Тогда Митя поехал к настоятелю Синявской церкви отцу Павлу (Ефремову), которого за 10 рублей уговорил провести обряд. Видя такое дело, отец Фаддей всё-таки пришёл проводить Людвига Феликсовича в последний путь, «но службы не правил, и могилы «не запечатал»³³, о чём сожалела позже мама».³⁴

Все дети за исключением фронтовиков Виталия и Павла провожали отца в последний путь. На похороны бывшего лесного смотрителя собралось много народу не только из Ракитно, но и окрестных сёл и деревень. Гроб с телом несли местные граждане. Так закончил свой земной путь этот светлый человек, давший жизнь не только многочисленным детям, но и лесу, который навсегда останется памятником этой деятельной натуре.

Рассказ Павла вновь вернул Дмитрия в те печальные и драматические дни. Он тяжело переживал смерть отца, который всегда был наглядным примером во всём. Он вспомнил, как во время похорон его вдруг поразила простая мысль: беззаботное детство и юность ушли в безвозвратное прошлое. Теперь, в отсутствие старших братьев на него вместе со старшей сестрой ложится ответственность за дальнейшее благополучие семьи, а самой лучшей памятью об отце будет успешное окончание гимназии, на что он и направил все силы.

Несмотря ни на что, ни на какие революционные катаклизмы гимназия в 1917–1918 годах продолжала свою работу в прежнем режиме. Конечно, не обошлось без митингов, создания комитетов и т. п., но все гимназисты понимали, особенно старшеклассники, что учёба главнее всего.

1918 год, год окончания Дмитрием гимназии пришёлся на времена революционной смуты в стране, когда о продолжении образования можно было только мечтать. Тем не менее, учитывая некоторую стабилизацию ситуации после прихода в конце апреля к власти гетмана Павла Скоропадского, сменившего Центральную Раду, Дмитрий Томашевич по примеру братьев Павла и Евгения подал документы в Киевский университет Св. Владимира и был принят в число студентов. Материальные обстоятельства, однако, в семье сложились так, что об учёбе пришлось забыть – в университете Дмитрий ни дня не учился.

Дмитрий вдруг почувствовал, что собственные воспоминания отвлекли его от рассказа брата, который, как будто не заметил отсутствующего взгляда брата и невозмутимо продолжал.

– Материальное положение семьи в 1917–1920 годах и впрямь стало незавидным: мы с Виталием неизвестно где, дома мать, 11-летняя Таня, чуть постарше Юрий и самая старшая – Лида. В 1917 году курсы вернулись в Киев, и Лидия Томашевич благополучно получила свидетельство об их окончании, что дало ей возможность стать учительницей. Она «Подала заявление в Нарообраз Белоцерковского округа на назначение учительницей низшей начальной школы в Ракитно. К 1-му сентября я уже учительница первого класса «Рокитнянської нижче-початковоїшколи» Я начала работать совершенно самостоятельно, как полный «эрудит» в украинском языке».³⁵

В это трудно поверить, но так было: в первом классе у неё тогда насчитывалось 108 (сто восемь!) учеников. Часть из них сидела по 3–4 человека за партами, а остальные, в том числе и младшая сестрёнка Таня, в том году поступившая в школу, стояли в проходах и возле учительского стола. Естественно, что для впервые созданных украинских школ не было ничего – ни учебников, ни пособий. Приходилось выкручиваться самой… В обстановке постоянно меняющейся власти говорить о регулярной зарплате нет смысла.

Да-а, ох уж эта обстановка…Она в Ракитно в период гражданской войны практически ничем не отличалась от ситуации во всей Украине и Киевской губернии в частности. Это были три года беспрерывной смены властей: Центральную Раду (ЦР) в январе 1918 года изгнали российские большевики, их сменили немцы, вернувшие ЦР. Те же немцы, выполнявшие, не за спасибо, роль гаранта суверенитета Украины, свергли ЦР и способствовали приходу гетмана, потом пришла Директория УНР, за ней большевики, деникинцы с Петлюрой, Советы, поляки, вновь Советы, теперь уже надолго – простому обывателю было невероятно трудно приспособиться к этому, очень часто кровавому калейдоскопу.

Томашевичи занимали достаточно взвешенную позицию, не спешили с оценками тех или иных политических сил, внимательно присматриваясь к ним. Они, как многие другие обыватели, были заняты одним – выживанием в этой круговерти. Власть приходит и уходит, рассуждала наша мудрая мама, а семье надо жить. Между тем, жить становилось всё труднее и труднее. Всеобщие разруха и голод, ставшие непременным спутником гражданской войны, принесли болезни, которые некому и нечем было лечить. В 1919 году заболел и вскоре умер младший брат Дмитрия – Юрий. Эта смерть завершила цепь несчастий, обрушившихся на семью Томашевичей в течение 1911–1919 годов.

В этих обстоятельствах заботы о благополучии семьи легли на плечи 19-летнего Дмитрия, и он устроился на работу в соседней Синяве слесарем на сахарный завод, построенный в средине XIX века Браницкими. Другого выхода на тот момент просто не было. И тут уж было не до амбиций выпускника гимназии, их он оставил на будущее, которое, надо сказать об этом честно, просматривалось довольно смутно.

Дмитрий, судя по его рассказам, достаточно быстро влился в коллектив слесарей благодаря своей смекалке и умению работать руками. Он без особого труда разобрался в технической стороне дела, что по достоинству оценили его коллеги. Время было непростое, нередко наступало абсолютное безвластие, когда появлялось немало любителей поживиться за чужой счёт, и завод нужно было уберечь от разграбления. Эту заботу взял на себя рабочий комитет, озабоченный проблемой сохранения рабочих мест. Круглосуточную охрану завода тогда обеспечил весь персонал завода, в том числе и слесари. Дмитрию вместе с товарищами по работе пришлось не только охранять, но и спасать имущество от пожара, который однажды возник, как утверждали, не сам по себе. Зарплату в те трудные месяцы очень часто выдавали натурой, то есть тем же сахаром, который потом можно было обменять на хлеб. В это же время Дмитрий подрабатывал и киномехаником – несмотря ни на что народ хотел зрелищ.

Без его деятельного участия не обошлось и домашнее хозяйство. Надо было помогать матери в саду и на огороде. Успел помочь и старшей сестре в обустройстве школы: соорудил подмостки в большом коридоре, после чего тот превратился в зрительный зал самодеятельного школьного театра. Тут ему помогал его давний друг Коля Железников, племянник врача В.В.Смыслова.

Похоже, несмотря на все политические катаклизмы, жизнь продолжалась – именно в это время Дмитрий сблизился с Надей Баглей, падчерицей доктора Смыслова. Казалось, что ещё чуть-чуть, и всё образуется, закончится этот революционный кошмар и жизнь войдёт в нормальное и спокойное русло. Беда пришла, откуда её не ждали…

Митя сразу столкнулся с тем, что слесари в силу специфики своей профессии очень часто и волей-неволей становятся мастерами на все руки. В бурные военные годы завод испытывал нужду в квалифицированных кадрах, а потому оставшиеся слесари частенько становились к токарному или фрезерному станку, чтобы изготовить какой-то вал, втулку или тот же обыкновенный болт с гайкой, пришедшие в негодность и требующие срочной замены.

Дмитрий, до того не раз наблюдавший работу токаря, решил, что и ему по силам токарное ремесло. Первые опыты прошли успешно, а потому ему стали поручать более ответственные задания. Такое доверие окрылило Митю, он потерял бдительность и не уберёгся от раскалённой стружки, вылетевшей из-под токарного резца и попавшей в правый глаз. Уже при первом осмотре в Ракитно стало ясно, что стружка поразила глазное яблоко. Случилась эта беда в ноябре 1920 года.

В Ракитно смогли оказать только необходимую первую помощь, за всем остальным надо было срочно ехать в Киев. Сопровождали Митю Лида и Юрий Романовский, с которым Дмитрий подружился незадолго до этого. Ехали в товарняке – других поездов не было. В Киеве с трудом пробились на приём к знаменитому окулисту Рейнгардту. Его вердикт был неутешителен: спасти правый глаз невозможно, его надо удалять, чтобы не пострадал и левый.

Это был тяжкий удар судьбы, продолжавшей испытывать характер Мити на прочность. Потерять глаз – что может быть хуже для молодого человека, только-только входящего в жизнь? Как это увечье отразится на его возможностях учиться и работать? Какой девушке понравится одноглазый поклонник, будь он хоть семи пядей во лбу? Эти и другие тревожные мысли не покидали Дмитрия, я это знаю точно. В эти трудные дни испытаний его буквально спасло окружение – мать, сёстры, друзья. И среди них Надюша Баглей. Именно она, недавняя девчушка оказалась в этот момент рядом с Дмитрием, поддержала и уберегла его от полного упадка духом. И неизвестно, как бы сложилась дальнейшая судьба молодых людей, если бы не внезапная смерть самой Нади весной 1921 года.

– Мы все свидетели того, как Дмитрию далеко не сразу удалось приноровиться к отсутствию одного глаза, да и времени прошло не так много, чтобы войти в нормальную колею. Поле зрения сузилось в два раза и, чтобы что-то рассмотреть справа от себя, надо чаще вертеть головой. Кроме того, надо как-то приспособиться к утрате в значительной степени стереоскопичности зрительного аппарата. Врачи предупреждали об этих неизбежных бедах. Говорили также и о том, что со временем он приспособится к ним, хотя для этого нужно время и терпение. Но это, как говорится, техническая сторона, которую можно понять разумом. А как быть с внешним видом?

Летом 1921 года уехал в Киев и поступил в Политехнический ты, Коля. Последовать твоему примеру Дмитрий тогда ещё не был готов. Он долго отходил от травмы, да и не хотел оставлять мать и сестёр один на один с проблемами, коих было не перечесть.

Вести от нас, старших братьев приходили редко. Революция застала прапорщика Виталия Томашевича в Туапсе, где дислоцировался в тот момент его железнодорожный батальон, который вскоре был расформирован. Часть офицеров записалась в Добровольческую армию, формировавшуюся на Дону генералом Корниловым, но с ними Виталию было явно не по пути. Он уехал в Армавир, где была неудачная попытка создать семью, завершившаяся быстрым разводом. Вскоре он познакомился с Ольгой Николаевной Коростелёвой, урождённой Череповой, с которой связал свою жизнь. Чем он занимался на Кавказе, чем зарабатывал на жизнь не совсем ясно, но как бы там ни было, в Ракитно Виталий вместе с женой приехал в конце 1921 года. Недавно, как вы знаете, его направили служить на железнодорожную станцию Бобринская³⁶, где он занимается восстановлением нарушенного путевого и станционного хозяйства.

– Я, – продолжал Павел, – воевал рядовым на австро-германском фронте до ноября 1915 года. Потом меня направили на учёбу в Киевское военно-инженерное училище³⁷, которое я окончил в марте 1916-го, после чего получил назначение в телеграфную роту 5-го Кавказского сапёрного батальона на турецком фронте. По дороге на новое место службы в Тифлисе произошла совершенно случайная наша встреча с Виталием. Надо ли говорить, какой радостью для нас обоих был этот настоящий подарок судьбы.

После революции меня избрали членом батальонного комитета. По окончании войны в 1918 году я не без труда возвратился в Украину и устроился на работу преподавателем физики в железнодорожном училище на станции Казатин. Отсюда в марте 1919 года меня мобилизовали в армию С. Петлюры. Признаюсь, поначалу я сам настроенный проукраински, сочувствовал идеям Директории, но очень скоро разочаровался в её лидерах. В октябре 1919 года у меня внезапно воспалились почки, что заставило покинуть военную службу и возвратиться домой в Ракитно.

– Хочу особо отметить, – твёрдо сказал Павел, – у нас с Виталием даже не было намёка на то, чтобы в 1918-1920-х годах связать свою дальнейшую судьбу с Белой гвардией. И уж тем более и в мыслях не было покинуть Родину, как это сделали многие из сослуживцев. Конечно, верно то, что за границей нас никто не ждал, но дело не только в этом. Нас обоих непреодолимо тянуло в родной дом по той простой причине, что мы искренне его любили и не представляли своей дальнейшей жизни вне связи с ним, с матерью, с братьями и сёстрами. Кроме того, выросшие среди простого народа, мы, как и многие другие украинские интеллигенты, искренне надеемся на перемены к лучшему, и видим свою задачу в том, чтобы как-то способствовать этим переменам.

Все молодые Томашевичи люди разные по складу характера и по интересам, но всех нас объединяет одно – семья, олицетворением которой была мама Клавдия Андреевна.

В итоге к началу двадцатых годов шестеро детей: Виталий, Павел, Лидия, Нина, Дмитрий и Татьяна во главе с матерью собрались в родном доме после шестилетнего перерыва. К этому надо добавить, что Нина к этому времени была уже замужем и первой родила матери внучку.

По возвращении домой, меня, в связи с обострением болезни навсегда сняли с воинского учёта, но без работы я не остался.

Появление в Ракитно человека с высшим университетским образованием не прошло незамеченным для местных властей, и в сентябре 1920 года я стал учителем Ракитнянской школы. Не прошло и месяца, как из Отдела народного образования Белоцерковского уездного комитета прислали официальную бумагу за № 1547 от 5 октября 1920 года следующего содержания:

«До вчителя Рокитянської школи Томашевича Павла Людвиковича. Повітвідділ народної освіти повідомляє Вас, що з 1-го жовтня 1920 року Ви призначені Завідуючим Рокитянської вище-початкової школи і пропонує Вам прийняти все майно школи від Педагогічної Ради. Завідуючий Під. Соц. Вих. Підпис. Діловод, підпис»³⁸.

Так, совершенно неожиданно для себя, я стал первым заведующим Ракитнянской 7-летней трудовой школы. Прошло несколько месяцев, и в мае 1921 года меня перевели на преподавательскую работу в недавно созданную Белоцерковскую агрошколу, которая, – надо же такое совпадение, – размещается в здании бывшей гимназии.

После того, как в конце 1920 года в Украине прочно воцарились большевики, стало ясно, что со своим дворянским происхождением тебе, Митя, придётся ещё на какое-то время отложить планы получения высшего образования. Классовый подход при поступлении в ВУЗы соблюдается очень строго. Некоторые молодые люди при поступлении скрывают «неудобные» факты биографии, как то: социальное происхождение, род занятий родителей и т. п., но рано или поздно с помощью анонимных «доброжелателей» правда выступает наружу, и с институтом приходилось прощаться.

Работая слесарем, а потом киномехаником, Митя не в последнюю очередь зарабатывал себе «пролетарский» стаж. Кроме того, как мы уже знаем, были и другие важные причины, помешавшие ему продолжить образование в 1921 году.

Летом 1922 года, когда для этого созрели условия, Дмитрий поступил в КПИ не без помощи коллектива Синявского сахарного завода, который не просто дал ему прекрасную рекомендацию, но и командировал на учёбу в ВУЗ, что на деле означало обязательство оплачивать его учёбу. Всё вместе взятое открыло перед братом двери Киевского политехнического института. На такой выбор повлияла сама жизнь. Работа слесарем, общение с Виталием, пример приятеля Николая Железникова убедили Дмитрия в том, что его призвание – техника, инженерное дело, а инженеров готовил КПИ.

Всё, как будто, складывалось удачно – вся семья при деле, перед нами открывалась перспектива работы и учёбы, которые были им по душе. И вдруг это заключение под стражу! Трудно придумать ситуацию нелепей, чем та в которой мы с вами очутились: чем мы могли насолить советской власти? – искренне недоумевали сидельцы Белоцерковского исправдома.

Первый арест и пролетарский суд

Здесь автор вынужден прервать воспоминания братьев Томашевиче и их приятеля Железникова, чтобы взглянуть и оценить происшедшее со стороны.

Сам факт появления незваных гостей в виде отряда красноармейцев не удивил обитателей усадьбы в Синявском переулке. С осени 1917 года подобные набеги вошли в норму. Добротный дом, отдельно стоящий флигель, хозяйственные постройки, ухоженные сад и огород не раз привлекали внимание властей, которые менялись с калейдоскопической быстротой. С такой же скоростью менялись и постояльцы, которые очень часто не утруждали себя заботами о плате за жильё, а часто и за прокорм. Казалось, что с окончанием Гражданской войны этой неразберихе должен прийти конец, но не тут-то было.

Новая власть вопреки ожиданиям и надеждам подавляющей массы крестьянства не принесла ему облегчения. Большевики в 1918 году ввели в стране узаконенный грабёж селян, названный политикой военного коммунизма, когда у сельского производителя принудительно отбирали всё для прокормления Красной армии и городского пролетариата. На каждый крестьянский двор установили совершенно непосильную продовольственную развёрстку, сокращённо продразвёрстку, которая оставляла без средств к существованию производителей хлеба, молока, мяса и других продуктов питания. Созданные для этой цели специальные продовольственные отряды свирепствовали по сёлам и деревням Украины, что не могло не вызвать естественного протеста, очень часто выливавшегося в создание повстанческих отрядов с оружием в руках боровшихся с новой властью, пришедшей уже в который раз из Москвы.

Требования ликвидировать ненавистную продразвёрстку и дать, наконец, право крестьянину самому распоряжаться плодами своего труда на земле, подкреплялись искренним желанием добиться создания собственного независимого государства, свободного от власти российских большевиков. Поэтому повстанцы направляли оружие не только против носителей новых порядков, присланных из центра, но и против своих «активистов», сотрудничавших с властью. Окрестное население тайно поддерживало эти малочисленные отряды повстанцев, которых местное ЧК и партийная власть не называла иначе, как бандитами. Антиправительственные выступления пошли на убыль только в конце 1922 года, когда лишились социальной поддержки среди крестьян – дала о себе знать политика НЭПа, провозглашённая Лениным весной 1921 года.

Для подавления этих повстанческих, по сути партизанских отрядов привлекались не только силы милиции, но и подразделения Красной Армии, которые часто представляли собой небольшие подвижные группы, сформированные, как правило, из новобранцев, присланных из Центральной России. Командиры таких отрядов, действовавших автономно, не особенно заботились о соблюдении хоть какой-то законности. Гораздо чаще руководствовались соображениями революционной целесообразности, а она требовала принятия чрезвычайных и немедленных мер реагирования на любой донос со стороны «доброжелателей». И тогда мишенью таких отрядов становились не только повстанцы и их семьи, а и простые обыватели.

Сия чаша не миновала и семью Томашевичей. Протестовать было бесполезно, а жаловаться, собственно говоря, некому. Бойцы отряда Стрельцова начали рьяно шарить по комнатам, попутно экспроприируя то, что плохо лежало. Рыскали по шкафам и ящикам комода, как форменные бандиты. Было видно, что действовали они по чьему-то навету, толком не зная, что они ищут. Драгоценностей в доме Томашевичей отродясь не водилось, если не считать обручальных колец и серебряных нательных крестиков. Всё это изъяли без разговоров и составления протокола.

В дальнем и забытом чулане неожиданно наткнулись на главный компромат – старенькую трёхлинейку, которая должна была свидетельствовать о том, что мужчины, проживающие в доме, являются лицами, сочувствующими бандитам, а может, и не только сочувствующими. Между тем, для этих самых мужчин наличие винтовки оказалось полной неожиданностью. Начиная с той же осени 1917 года, семья старалась держаться в стороне от любой политики, и от участия в каких-либо военных формированиях тем более.

Хозяйка дома Клавдия Андреевна вспомнила, что эта винтовка осталась после смерти очередного квартиранта, переписчика местного военкомата Смирнова. О ней в суматохе его неожиданной болезни и смерти все забыли, но объяснять все эти подробности Стрельцову было бесполезно – «Пусть ЧК и суд в Белой Церкви разбираются», таков был его ответ на все увещевания.

Всех троих мужчин, находившихся в тот момент в доме, усадили в телегу и повезли в Белую Церковь под конвоем всего отряда во главе со Стрельцовым. Всё свершилось так быстро, что мать едва успела собрать новоявленным арестантам узелок с нехитрой едой – куском традиционного сала, краюхой хлеба, цибулей и десятком огурцов. Вот так преподаватель агрошколы двинулся в Белую Церковь, но оказался не в агрошколе, а в тюремной камере. Компанию ему составили два студента КПИ.

Раньше своих спутников пришёл в себя самый старший – Павел, ещё раз взявший на себя обязанности лидера. И дело не только в возрасте. За его плечами уже была Великая война, которую он прошёл «от звонка до звонка», и не на командных должностях, а пройдя через окопы на многих фронтах. Такой опыт его многому научил. Прежде всего, надо успокоиться и не суетиться понапрасну. Уже по пути в Белую под скрип колёс и неспешный ход пары лошадей по пыльному просёлку он начал размышлять вслух:

– Итак, что мы имеем? Заросшую мхом, без единого патрона винтовку, про которую никто из нас ни слухом, ни духом. Это может подтвердить и бывший военком, который, слава Богу, жив-здоров, и мать самого умершего Смирнова. Это раз. Второе. Есть соседи, которые могут засвидетельствовать, что мы с вами не замечены в каких-либо крамольных делах, направленных против власти. Скорее наоборот – мы мирные обыватели. В-третьих, работники сахзавода не останутся в стороне, они подтвердят благонадёжность Дмитрия. В-четвёртых, у нас есть сестра Лида, которая сейчас же мобилизует всех свидетелей. Наконец, в-пятых, в Белой Церкви служит нотариусом наш дядя Владислав, который имеет многолетние связи по всему городу, включая суд. Лида, я уверен, уже к вечеру ему всё доложит, остаётся только ждать результата. Это всё в плюсе.

– А что в минусе? К сожалению, – тут Павел перешел на шепот, – от большевиков можно ждать, чего угодно: вы сами знаете, сколько безвинных людей только в одном Ракитно было расстреляно без суда и следствия в годы смуты. Я уж не говорю о зверствах в Киеве большевистских войск под командованием Муравьёва в январе 1918 года, о чём гудела вся Украина. Остаётся только надеяться, что сейчас, в мирное время действует, как об этом всюду пишут, справедливый народный суд…

Потянулись томительные часы ожидания, сложившиеся в дни. Павел и тут не изменил себе, затеяв неспешный рассказ о родителях, о семье, о бедах и радостях, которые были пережиты.

На четвёртый день, шестнадцатого августа 1922 года наших узников доставили в Народный суд седьмого участка Белоцерковского уезда. Дело рассматривал народный судья Голубояр при народных заседателях Трушковском и Юрченко. Об обвинителе и защитнике история умалчивает.

Фабулу дела изложил председательствующий на заседании, после чего он дал слово обвиняемым, которые в один голос заявили, что о винтовке ничего не знали, но предполагают, что она могла остаться в доме после смерти постояльца, работника Ракитнянского военкомата Смирнова. Эту версию появления злосчастной винтовки в доме Томашевичей письменно подтвердили работники военкомата: бывший взводный командир т. Герик, сотрудник т. Бадынский и бывший военный комиссар т. Рудык. Точку в дебатах поставила мать переписчика Смирнова, которую опросили непосредственно в судебном заседании. Она сказала, что так и было дело – сын умер, а о винтовке все забыли, поскольку он ею никогда не пользовался.

Высокому суду ничего иного не оставалось, как: «…принимая во внимание вышеизложенную мотивировку и руководствуясь интересами социалистической революции, приговорили гр. Павла Томашевича, Железникова Николая и Томашевича Дмитрия считать по суду оправданными».³⁹

Из зала суда все трое вышли свободными.

Сбылись предположения Павла – к столь благополучному исходу дела приложил руку и коллектив сахзавода, и местный нарообраз, и дядя Владислав, которые представили суду и документы, и свидетельницу. Нет сомнения, что всех их организовала Лидия Людвиговна. Что же касается изъятых «драгоценностей», то их судьба неизвестна: отряд Стрельцова, доставивший «преступников» в Белоцерковское ЧК, тут же исчез из города.

Вот так счастливо завершилось первое знакомство Дмитрия Томашевича и его «подельников» с пролетарским правосудием. Легко себе представить, о чём успели передумать наши герои, что пережили, сидя в камере предварительного заключения в ожидании суда. В случае плохого исхода дела, а такое вовсе не исключалось, в тартарары летело всё, все надежды ни в чём не повинных людей.

Нет паровозам – да! Аэропланам!

При поступлении на механический факультет КПИ ДмитрийТомашевич остановил свой выбор на отделении, готовящем специалистов железнодорожного тягового хозяйства, то есть эксплуатационников, работающих, в основном, в локомотивных депо.⁴⁰ Выбор будущей профессии не был случайным, на него, безусловно, повлиял старший брат-железнодорожник. Нельзя сбрасывать со счетов и того ошеломляющее впечатление от паровоза, увиденного в раннем детстве на станции в Ракитно. Это первое знакомство с могучими машинами так ярко отпечаталось в памяти, что он тогда не представлял своего будущего без них.

В институте Дмитрий поначалу не мог привыкнуть к тому, что занятия начинались ежедневно в четыре часа дня и заканчивались в 10 вечера, хотя Железников его об этом предупреждал заранее. Такой график был удобен многим студентам, вынужденным подрабатывать, чтобы, во-первых, оплатить учёбу, а во-вторых, чтобы иметь средства на хлеб насущный. Первая проблема Дмитрия не касалась, как известно, за него платил сахарный завод, направивший его на учёбу. А вот что касается второго, то он очень быстро оценил предоставленную возможность зарабатывать на пропитание и жильё. Да и НЭП в Киеве набирал темпы день ото дня, рождая тут и там различные соблазны для молодёжи.

Первый курс пролетел очень быстро. Дмитрий успешно постигал высшую математику, физику, теоретическую механику… Все фундаментальные науки ему давались без особого напряжения. Главная сложность состояла в том, что готовиться надо было не только к каждому практическому или лабораторному занятию, а к каждой лекции, ибо они сопровождались параллельным опросом студентов. Кроме того, в качестве основной формы контроля знаний и усвоения материала были зачёты, по сути – те же экзамены. Занятый по горло учёбой, Дмитрий мало вникал во всё то, что происходило вокруг. Да это и понятно: занятия в институте, поиски хотя бы временного заработка, врастание в новый коллектив и новые условия жизни не оставляли времени на всё остальное…

Летом 1923 года предстояла первая производственная практика, перспективы которой были весьма туманны. Промышленность переживала невиданную доселе разруху, заводы и фабрики стояли, вследствие чего КПИ испытывал огромные трудности при направлении студентов на практику. Проблемой были и рабочие места, и, особенно, оплата труда практикантов – её должен был обеспечить работодатель, но он чаще всего не имел такой возможности. Организация практики отнимала много времени и сил у руководства института. Дмитрия Томашевичем выручил его брат Виталий, связанный по работе с Бобринскими паровозоремонтными мастерскими. По протекции инженера Виталия Людвиговича Томашевича младший брат проходил первую практику именно здесь. К слову сказать, это было сравнительно недалеко от родного дома. Всё складывалось так, что Томашевичу была уготована карьера инженера – работника железнодорожного депо. И вполне возможно, мы бы никогда не вспомнили Томашевича, стань он таковым по окончании института, если бы не его величество случай.

По возвращении с практики Дмитрий поспешил поделиться своими впечатлениями с Николаем Железниковым. Однако новость, которую он услышал от друга и его однокурсника Володи Савинского, отодвинула в сторону не только паровозоремонтные мастерские, но и определила всю дальнейшую судьбу Дмитрия Томашевича.

Приятели рассказали ему, что в КПИ организовали авиакружок под эгидой Авиационного научно-технического общества, сокращённо АНТО. Более того, руководство института намерено открыть новую специализаию – самолётостроение, чтобы организовать подготовку авиаспециалистов.

Рассказывая Дмитрию эти увлекательные новости, Николай Железников, безусловно, знал и о тяге приятеля ко всему новому в технике, и о его знаниях математики и физики, и о его золотых руках, которые умеют всё. Информация падала на прекрасно удобренную почву.

«По их (Железникова и Савинского – авт.)предложению, – писал позднее Томашевич, – я тоже решил идти по этой новой специальности, предвидя много нового и интересного. На это решение повлияло и то, что общественные организации КПИ призывали молодёжь в авиацию, а я к тому времени уже был хорошим слесарем, киномехаником, разбирался в механике, а потому надеялся, что в новой области быстро разберусь».⁴¹

Тогда, в конце лета 1923 года друзья не могли знать всей подоплёки создания и авиакружка, и АНТО, но в процессе дальнейшей работы из рассказов людей, причастных к рождению самой идеи организации подготовки авиаспециалистов в Киеве, вырисовалась следующая картина.

Дело в том, что Киев ещё в конце 900-х годов XX века стал известным в России центром авиации и воздухоплавания. Энтузиасты этой суперновинки сплотились вокруг Киевского политехнического института. История сохранила плеяду славных имён учёных и конструкторов, которые начинали свою авиаконструкторскую деятельность в Киеве ещё до первой мировой войны. Революция и гражданская война разметали многих из них, того же Игоря Сикорского, по всему миру, но не всех. Часть из них не просто приняла новую власть, но и совершенно искренне встала в ряды активных строителей новой жизни. Среди них был и Викторин Флавианович Бобров, выпускник механического факультета КПИ, который ещё в 1913 году связал свою судьбу с ремонтом самолётов в военных авиапарках Киева. Осенью 1920 года он стал одним из инициаторов создания в Киеве на базе мастерских одного из бывших военных авиапарков государственного авиазавода (ГАЗ-12), предшественника известного Киевского авиазавода. Он же был назначен его первым директором.

В то же время встал вопрос о возрождении Киевского политехнического института, который в результате всех пертурбаций смутного времени влачил жалкое существование в полном смысле этого слова. И Боброва назначили ректором КПИ. Викторин Флавианович, отдавал много времени и энергии восстановлению нормального учебного процесса, но, будучи ярым поборником развития авиации, задался целью организовать в институте подготовку авиаспециалистов с высшим образованием, в первую очередь для того же ГАЗ-12, который к этому времени сменил название и стал называться Ремвоздухзавод № 6 или сокращённо РВЗ-6.

Легко сказать – организовать! Ведь для этого надо создать новую кафедру, и не одну, набрать специалистов-преподавателей, а им нужно платить. Не говоря уже о материальной базе, а она должна была быть не маленькой. Государство под это дело никаких денег дать не могло по причине их отсутствия – в стране полная разруха. Не забудем, что дело было в самом начале 1923 года, когда даже НЭП не успел сказать своего слова. Тем не менее, вокруг Боброва образовалась серьёзная команда таких же увлечённых авиацией. Это были братья Иван, Андрей и Евгений Касяненки, известные ещё с давних пор энтузиасты и строители самолётов собственной конструкции. Это был профессор КПИ Н.Б.Делоне – один из создателей Киевского общества воздухоплавания в 1909 году. Для начала эта «могучая кучка» возродила работу авиакружка. Но кружок, он и есть кружок. На его базе смешно было бы готовить авиаинженеров, тут одного энтузиазма маловато, нужны средства. Полезной затее требовался размах, а это предполагало выход за рамки небольшого кружка и привлечение внимания общественности. И тогда созрела довольно остроумная идея – учредить при КПИ вполне официальное авиационное научно-техническое общество со своим Уставом, правлением и прочими атрибутами юридического лица.

Инициаторы воспользовались тем, что в те годы интерес не только молодёжи, но всего населения к авиации всемерно подпитывался сверху. По инициативе известного сподвижника В.И.Ленина и необычайно популярного в народе партийного и военного деятеля Л.Д.Троцкого было создано Общество друзей воздушного флота (ОДВФ),⁴² которое занялось не только широкой пропагандой авиации, но и организовывало по всей стране планерные и авиамодельные кружки. В Украине развернул свою деятельность своеобразный филиал ОДВФ – Общество авиации и воздухоплавания Украины и Крыма (ОАВУК), созданное 12 марта 1923 года в Харькове по инициативе правительства Украины и военного командования.

Дело, как это было принято у большевиков, обстояло так, что исключалась малейшая попытка какого-либо противодействия работе ОДВФ и ОАВУК. Председателем Совета ОАВУК стал сам Председатель ВУЦИК, его ещё называли «всеукраинский староста» Г.И.Петровский, его заместителем – известный военный деятель М.В.Фрунзе. Спустя два года, то есть в 1925 году Общество насчитывало 416 тысяч членов, объединённых в 7115 кружков. Им были основаны Центральный аэроклуб и авиационная школа в Харькове, школа инструкторов планерного спорта в Киеве, 7 планерных и 97 авиамодельных кружков, открыто 1475 авиабиблиотек. Члены Общества собрали на развитие воздушного флота 1,5 миллиона рублей, были участниками многочисленных соревнований и выставок, всячески способствовали созданию регулярных грузопассажирскиха виалиний в Украине. ОАВУК, собравшее столь значительные средства, могло финансировать строительство самолётов и планеров в авиакружках.

Создание АНТО при КПИ весной 1923 года не просто совпало по времени с кампанией по массовому вовлечению населения страны в дела авиации, а целиком и полностью шло в русле этой политики партийных и советских властей. Вот почему учредителями и коллективными членами АНТО стали различные киевские организации: губернский отдел ОАВУК, военные авиачасти, а также РВЗ-6. Вполне естественно, что члены АНТО платили членские взносы, размеры которых от коллективных членов были вполне соизмеримы с его потребностями при создании материальной базы.

Устав АНТО был официально утверждён отделом профобразования губернского отдела народного образования. В качестве организационной базы АНТО выступил авиационный кружок КПИ, а в качестве научно-технической и производственной – лаборатории, кабинеты и мастерские института. Ещё одна немаловажная деталь: АНТО стало как бы ячейкой ОАВУК в КПИ. Коллективное членство губотдела ОАВУК в АНТО обеспечивало, кроме всего прочего, гарантии финансирования ОАВУКом деятельности АНТО при осуществлении целого ряда проектов, в том числе совместных.

Как любое солидное научное общество, АНТО имело в своём составе несколько секций: научно-исследовательскую, которая планировала постройку аэродинамической трубы, но за недостатком средств это дело пришлось отложить; производственную, которая была призвана осуществлять строительство самолётов, планеров и прочей сопутствующей техники; лётной, в распоряжении которой было два самолёта «Вуазен» и «Анасаль», используемых для обучения студентов и других желающих овладеть профессией пилота; планерная, где разрабатывались и воплощались в жизнь проекты планеров: авиамоторная, где происходило изучение новинок в авиамоторостроении; наконец, редакционно-издательская, озаботившаяся изданием собственного журнала «Авиация и воздухоплавание». Как показало время, наиболее эффективно работала планерная секция.

АНТО при КПИ довольно активно начало свою работу. Уже в июле 1923 года при поддержке ОАВУК и при участии РВЗ-6 в Киеве была организована первая авиавыставка. Проходила она на территории Пролетарского, бывшего Купеческого сада в центре города. Посетители выставки могли, во-первых, воочию убедиться в том, что в Киеве предпринимаются меры для развития авиастроения, а во-вторых, каждый мог вблизи рассмотреть устройство диковинных машин, авиамоторов и т. п. Выставка сопровождалась показательными полётами местных военных лётчиков.

И всё-таки главной своей целью АНТО ставило подготовку на механическом факультете авиаспециалистов. С одной стороны, АНТО, в качестве своеобразного рупора авиационной общественности стало добиваться от Наркомпроса Украины и его Главпрофобра, которому подчинялся КПИ, решения об организации подготовки авиаспециалистов в стенах института со всеми вытекающими последствиями: выделения средств, утверждения штатов преподавателей и т. п. Полезное начинание требовалось узаконить. С другой стороны, АНТО, не дожидаясь такого решения, явочным порядком стало де-факто своеобразной кафедрой самолётостроения. На общественных, так сказать, началах. Дескать, пока вы там наверху обмозговываете, что да как, мы уже начали практическое воплощение своей задумки.

В двадцатые годы в СССР такая самодеятельность не была диковинкой – страна бурлила в котле ежедневно нарождающихся инициатив, многим казалось, что обещанное светлое будущее не за горами, стоит только ещё раз поднапрячься. Советская бюрократия ещё не оперилась, гайки стали основательно закручивать только в конце десятилетия, но что касается введения авиаспециализации в КПИ, то республиканские власти уже с конца 1924 года стали категорически возражать против инициативы киевлян. Дескать, в одном из харьковских институтов уже готовят авиаспециалистов.

Осенью, а если точнее, «8 октября 1923 года было проведено первое заседание комиссии по авиаспециальности в составе В.Ф. Боброва, И.Я. Штаермана, В.В. Синеуцкого, А.И. и И.И. Касяненко, В.В.Огиевского, К.А. Калинина, Н.К. Петрова, П.А. Кучина. В повестке дня было определение специальных дисциплин, распределение часов занятий, а также выработка программы для практических занятий студентов».⁴³Учебным планом предусматривалось выделить для авиаспециализации 432 часа.

Спустя месяц с небольшим»13 ноября 1923 года на заседании Бюро КПИ среди 11 кафедр механического факультета была утверждена и кафедра аэропланостроения».⁴⁴

Члены АНТО из числа профессорско-преподавательского состава КПИ, они же члены вышеуказанной комиссии стали читать курсы по специальным дисциплинам: классической аэродинамике, теории авиации, теории воздушных винтов, авиадвигателей, деталей самолётов и т. п., хотя им самим на первых порах пришлось немало попотеть над конспектами лекций и планами практических занятий. Оно и понятно, ведь специалистов по этим новым предметам в КПИ не было, поэтому привлекли к преподаванию тех, кому был либо близок предмет лекций к его специальности, либо просто энтузиастов, которые переквалифицировались на ходу. Первыми преподавателями стали: Андрей Иванович Касьяненко – аэродинамика самолёта; профессор Котельников читал классическую аэродинамику; профессор Синеуцкий В.В. – двигатели внутреннего сгорания; профессор Штаерман И.Я. вёл аэродинамику, инженер Н.Петров читал курс авиационных винтов (пропеллеров). А вот курс «Детали самолётов» читал и Н.Д.Жудин, преподаватель сопромата, и К.А.Калинин, который сам был студентом КПИ, но его практический опыт позволял ему не только читать лекции, но и руководить дипломным проектированием.

Статус предметной комиссии авиаспециализации был необычайно высок: её председателем был сам ректор В.Ф.Бобров, а состав повторял, по сути дела, всё тоже Правление АНТО. На своих ежемесячных заседаниях с участием студентов комиссия утверждала учебные планы по каждому предмету специализации, назначала преподавателей и решала другие текущие вопросы организации учебного процесса. Вот два примера того, как это было.

На заседании 28 января 1925 года, на котором, кстати говоря, присутствовали студенты Костырко, Грацианский, Томашевич, Карацуба, Железников, Пасичный, Яковчук, вторым вопросом повестки дня было рассмотрение заявления преподавателя Касяненко (Андрея Ивановича – авт.) о переводе его в Харьков, который предполагается.

Решили: «На случай отъезда преподавателя Касяненко в Харьков, чтение курса деталей машин поручить доц. Жудину. Преподаватель Калинин (свой диплом инженера он защитит только в конце 1925 года – авт.) будет вести курс Теории аэропланов».⁴⁵

На другом заседании приняли такое решение: «… предложить студентам по теории авиации самостоятельно проработать материал ввиду наличия учебного материала. В отношении же курса теории винтов предложить студенту Железникову и Томашевичу собрать прошлогодний материал по этому вопросу и предоставить для коллективной проработки группе».⁴⁶ Дело в том, что теорию винтов читал работник РВЗ-6 инженер Н.Петров, который ввиду личных обстоятельств отказался от чтения лекций. Вскоре он покончил собой по причинам в настоящее время достоверно неизвестным. Заменить его оказалось некому, вот и приняли столь необычное решение, которое, между прочим, говорит о том, что уже тогда самостоятельная проработка студентами учебного материала не была чем-то из ряда вон выходящим явлением.

Первыми учебными пособиями для будущих авиаспециалистов стали труды немецкого учёного, одного из основоположников экспериментальной аэродинамики Людвига Прандтля (1875–1953), автора капитального труда «Гидроаэромеханика», не потерявшего актуальности до настоящего времени, а также инженера Густава Александра Эйфеля (1832–1923). Да-да, того самого строителя знаменитой башни в Париже, который в 1900-х годах переключился на проблемы аэродинамики. Он даже построил в столице Франции первую аэродинамическую трубу. Эйфель, кстати говоря, был наполовину немцем. Труды обоих авторов тогда ещё не были переведены на русский язык, поэтому приходилось пользоваться немецкими и французскими изданиями.

Это всё теория, она, и это хорошо понимали Томашевич с приятелями, безусловно важна, спору нет, но не терпелось всё пощупать своими руками, поскорее приступить к практике, то есть самим строить планеры и даже самолёты. Став частыми гостями РВЗ-6, они быстро уяснили, что, какое оборудование и какие материалы им потребуется в первую очередь для работы планерной мастерской.

Вот тут пригодились связи В.Ф.Боброва и братьев Касяненко. Членами Правления АНТО были также тогдашний директор РВЗ-6 (студент КПИ!) В.А.Ленский-Герасименко и заведующий техническим отделом завода, уже упоминавшийся К.А.Калинин. Активное участие в работе АНТО принимал главный инженер завода И.И.Фиалко. С их помощью и при активном участии студентов мастерская была создана в довольно короткий срок. «Оборудовали планерную мастерскую своими силами. Установили станки: рейсмусовый⁴⁷, лобзик⁴⁸, ленточную пилу, токарный по металлу, сверлильный»⁴⁹, вспоминал Томашевич.

Первый блин не обязательно комом

Все активные участники создания планерной мастерской спешили, и вот почему. Среди прочих полезных дел, ОДВФ и ОАВУК по инициативе известного лётчика и энтузиаста планеризма Константина Арцеулова (17.05.1891 г, Ялта – 18.03.1980 г., Москва) стали организаторами ежегодных Всесоюзных планерных состязаний (тогда они назывались испытаниями), первое из которых было намечено на осень 1923 года в крымском посёлке Коктебель. Перед АНТО и авиакружком замаячила реальная цель – построить свой планер и принять участие в этих соревнованиях. Цель была вполне достижимой ещё и потому, что можно было рассчитывать на финансовую поддержку со стороны ОАВУК.

Инициатором постройки первого планера был, по воспоминаниям Томашевича, его приятель Николай Железников: «Однажды, когда мы ещё ремонтировали и устанавливали станки, т. Железников принёс немецкий журнал с 2-мя фотографиями и кратким описанием планера «Вампир», поставившего рекорд продолжительности полёта в 1922 году на Рёнских состязаниях (Германия), и предложил: «Давайте построим такой планер». Не знаю, было ли это предложение как-нибудь согласовано с руководством и с кем именно. Вопрос «согласования» и «утверждения» тогда нас как-то не беспокоил»⁵⁰.

Пользуясь уже полученными теоретическими знаниями, а также имея под рукой работы Прандтля и Эйфеля⁵¹, студенты самостоятельно сделали все расчёты и чертежи будущей конструкции и приступили к постройке.

Надо сказать, что энтузиасты планеризма были разные. Многие не особо вникали в теорию, не заботились о выполнении расчётов и чертежей. Они слепо пытались повторить конструкции, описанные в литературе, не вдаваясь в детали.

Этого нельзя сказать о Томашевиче и его коллегах. С самого начала они настроились не на бездумное копирование чьей-то конструкции, а на разработку своего проекта, а раз так, то надо вникнуть в теорию и на её основе делать расчёты и чертежи, а не строить нечто на глазок. Правильность расчётов надо проверить путём испытаний, иначе не будет никакой уверенности в том, что всё сделано верно, и конструкция окажется работоспособной. При том, что планеры строились в мастерской целым коллективом, в котором оказались задействованными специалисты разных профессий, без нормальных чертежей обойтись было нельзя. В противном случае под вопросом оказалось бы качество конструкции в целом. Надо также учесть, что своей конечной целью инициаторы постройки планеров ставили непременное участие во Всесоюзных испытаниях. Перед их началом специальная комиссия придирчиво проверяла каждый аппарат, начиная с документации на него. А как же иначе?

Задача оказалась непростой, ведь всё приходилось начинать с нуля. К чести авторов, к делу они подошли весьма грамотно и толково, отказавшись от сомнительных идей: «Решили делать элероны, хотя Андрей Иванович (Касяненко– авт.) настаивал на мягком гошировании⁵² и одному из студентов «приказал изобрести».⁵³ Кроме того, молодые авторы внесли свои оригинальные решения: впервые в СССР применили однолонжеронное крыло, усилили жёсткость концов крыла, тем самым предотвратив его закручивание в полёте и т. п.

«Я, – вспоминал Томашевич, – сделал расчёт координат профиля концов крыльев, а Амбольдт их вычертил… Зимой 1923–1924 гг мы с Железниковым вдвоём изготовили образцы несущей обшивки носика крыла со стрингерами и испытали их в механической лаборатории профессора К.К. Симинского в КПИ. Там мы и выяснили, как надо ставить стрингеры и какую толщину фанеры на центроплан…»⁵⁴.

Постройка первого планера натолкнулась на серьёзные трудности финансового и материального порядка, что, в общем-то, естественно. Никакими сметами КПИ закупка материалов для постройки планера не предусматривалась, да и времени было мало. Начало первых Всесоюзных испытаний планировалось на начало ноября, а работу над планером начали месяца за два до этого срока. Стало очевидным, что аппарат построить не успеют. Не хватало фанеры, полотна и других материалов для окончания работ. К зиме 1923–1924 года был готов каркас фюзеляжа, крыльев и оперения.

Как раз в это время институт активно готовился торжественно отметить 25-летие со дня открытия в 1898 году. Решили устроить юбилейную выставку студенческих работ. Естественно, обратились к творцам планера. Они вышли из положения довольно просто: «В мастерской поставили фюзеляж планера, на него – лонжерон по всему размаху (крыла), на который были нанизаны нервюры. Получилась хорошая «видимость»⁵⁵. В таком виде незаконченный планер в качестве экспоната имел большой успех у посетителей выставки.

Зима 1923–1924 годов, отягощённая смертью В. Ленина, охладила пыл руководства губернского ОАВУК настолько, что весной 1924 года он, по словам Томашевича, «потерял веру в планер, даже решил его продать кому-то, и перевёз на «РВЗ-6», но мы воспротивились продаже и заявили, что поедем на испытания».⁵⁶ Результатом протестов строителей планера стала активизация поисков недостающих материалов. На завод «Огонёк» в марте 1924 года обратились с просьбой«…отпустить бесплатно 25 листов бракованной фанеры толщиной 0,75мм и за оплату 2-х мм фанеру 20 листов. Фанера необходима для постройки планеров».⁵⁷

К РВЗ-6 обращались неоднократно: то с просьбой отпустить дикт (фанеру), то 150 аршин полотна, то «20 фунтов авиатоля⁵⁸, потому что на планер не хватило. Расчёт будет произведен в счёт испытания материалов».⁵⁹ Последняя фраза означает элементарный бартер: вы нам авиатоль, а мы вам – проведём испытания материалов в институтской лаборатории.

В мае 1924 года председатель АНТО КПИ В.Ф. Бобров писал в губком ОАВУК: «…сообщаем:1) Планерная секция АНТО организована в апреле 1923 года; 2) Количество членов – 22 человека; 3) Характер работ – расчёт, рабочие чертежи и постройка двух планеров; 4) Средствами секция не обладает. Планеры строили, пользуясь пожертвованиями дерев(ом), м(етал)лом, фанерой. Окончание планеров задерживается отсутствием полотна и аэролака, на покупку которых нет средств. Для дальнейших работ необходимы: полотно, аэролак, дикта и денежное пособие; 5) Техническое руководство имеется в лице профессоров и преподавателей КПИ по авиаспециализации».⁶⁰

Все эти просьбы и обращения возымели действие. Достройка и статические испытания планера проходили на РВЗ-6. Тогда же авторы конструкции дали своему планеру название «КПИР» – Киевский Политехнический Институт им. Раковского⁶¹. Название «КПИР» оказалось созвучным имени прототипа – «Вампир».

Ко вторым всесоюзным испытаниям планер был готов, и ОАВУКу ничего не оставалось делать, как отправить команду КПИ в составе авторов проекта Н.А.Железникова, Д.Л.Томашевича, В.Н.Савинского, пилота К.Н.Яковчука и столяра Чумаченко в Коктебель, выделив для этого 600 рублей. Как показали дальнейшие события, включение в команду столяра оказалось далеко не лишним.

Первые строители планеров, включая и наших героев, прекрасно знали, что запуск в полёт безмоторного аппарата, каким является планер, имеет свои особенности.

Для того, чтобы планер мог планировать, то есть лететь, плавно снижаясь, его надо как бы сбросить с какой-то высоты. Проще говоря, он должен спрыгнуть с обрыва. Но, чтобы он не рухнул камнем в бездну, а совершил это самое планирование, ему надо сообщить некоторую начальную скорость, при которой создаётся подъёмная сила достаточная для поддержания аппарата в воздухе. Спустя много лет эту двуединую задачу научились решать с помощью самолёта-буксировщика, который поднимает буксируемый аппарат на определённую высоту, сообщает ему некоторую начальную скорость, после чего буксировочный трос отбрасывают. Далее планерист планирует (или парит) самостоятельно. На заре развития планеризма буксировку самолётом не применяли по ряду причин: во-первых, опыты с планерами начались гораздо раньше, чем полетел первый самолёт, а во-вторых, от использования буксировщика долго отказывались из соображений дороговизны такого способа, да и сама буксировка представлялась делом опасным и ненадёжным.

Из положения выходили просто: для запуска планеров использовали ровную площадку на вершине холма или сравнительно невысокой горы. В планер с помощью обыкновенных верёвок, прикреплённых к фюзеляжу и концам крыльев, впрягалось несколько человек, которые тянули его, постепенно набирая скорость, до края склона, после чего все верёвки отбрасывались. Идеальным подспорьем для такого пуска был небольшой встречный ветер, создававший дополнительную подъёмную силу. Планер по инерции продолжал прямолинейное движение по горизонтали, но теперь уже без опоры на земле, то есть переходил в полёт. Если он вообще был способен летать, а если нет, что в те времена происходило довольно часто, аппарат падал тут же на склоне. Поэтому для пробных полётов новых планеров использовали пологие склоны, чтобы в случае неудачи ущерб, прежде всего здоровью пилота, был минимален. И только в случае успеха таких испытаний переходили на более крутые склоны.

Все эти особенности, повторим, были всем понятны. Оставалось непонятным главное – почему местом испытаний выбран именно Коктебель? Ни для кого не секрет, что холмистых, даже гористых мест в Украине, да и в России хоть пруд пруди. Туда и добраться проще… Что же заставило опытного авиатора Константина Арцеулова предложить мало кому известный крохотный посёлок на берегу Чёрного моря в качестве места проведения испытаний? Эти вопросы не давали покоя и Томашевичу до тех пор, пока он со своими друзьями не прибыл на место соревнований.

На горе Узун-Сырт киевляне появились за пару дней до официального открытия испытаний, назначенного на 5 сентября 1924 года. В первый же день обошли места предстоящих стартов планеристов. Вот пологий северный склон, с которого можно стартовать для пробных и учебных полётов, а вот крутой южный для опытных пилотов и проверенных аппаратов. Но и это не всё. Как рассказали участники первых испытаний, состоявшихся годом ранее, над долиной, простиравшейся под южным склоном вплоть до берега моря, практически постоянно действуют восходящие потоки тёплого воздуха. Вот они-то и способствуют длительному парению планеров.

Беглое обследование убедило, что место для проведения планерных состязаний было выбрано идеальное. Оставалось выяснить, каким образом москвич Арцеулов на него вышел. Надо будет, подумал Дмитрий, улучить момент и задать этот вопрос известному авматору.

После рекогносцировки не терпелось поскорее познакомиться с аппаратами будущих соперников, которых на горе выстроилось изрядное количество. Вместе с Железниковым решили определить наиболее вероятных конкурентов по своей оригинальной «методике»: «…не вызывая тревоги у хозяев, мы осторожно подходили к крылу с 2-х концов. Железников и я, быстро брали крыло (или его часть) за торцы и закручивали вручную. Если угол закрутки был заметен, то давали оценку: «не конкурент». Так забраковали большую часть планеров – впоследствии оно подтвердилось».⁶² И действительно, придирчивая комиссия после тщательного осмотра и ознакомления с документацией к полётам из более чем полусотни планеров допустила к полётам 41.

Разобравшись с конкурентами, решили предварительно испытать свой «КПИР» на пологом северном склоне. И тут нашу команду постигла неудача. Первый блин вышел комом: планер, за штурвалом которого сидел опытный пилот Костя Яковчук, взлетел нормально, но неожиданно для всех стал колебаться по высоте, то резко приближаясь к земле, то взмывая на несколько метров вверх. Так продолжалось несколько мгновений, после чего зрители увидели комья земли, вылетевшие из-под упавшего аппарата. Когда подбежали к нему, обнаружили невредимого Яковчука, обескураженно заявившего: «Пропал КПИР».⁶³

Все облегчённо вздохнули – слава богу, Костя не пострадал. По горячим следам устроили разбор неудачного полёта. Из сбивчивого рассказа ещё не отошедшего от переживаний Яковчука вырисовалась такая картина.

Константин Яковчук был отличным пилотом, но не планера, а самолёта. На абсолютно не облетанный планер он сел впервые в жизни. Когда Костя почувствовал, что аппарат оторвался от земли, он инстинктивно взял ручку на себя, чтобы далее набирать высоту. В этот момент он забыл о том, что на планере отсутствует мотор, и пилот лишён возможности прибавить обороты, чтобы увеличить скорость и, тем самым, обеспечить нормальный полёт и даже набрать высоту. Яковчук скорее почувствовал, чем сообразил, что планер сваливается на крыло и, чтобы предупредить аварию, инстинктивно подал ручку от себя. Планер оказался весьма чувствительным к этим манипуляциям пилота, не имевшем до того момента никакого опыта управления «КПИР» ом. Следствием этого и стали колебания планера по высоте и, в конечном итоге, неудачное приземление. Таким образом, причина аварии была как в неопытности пилота, так и в недостатках привода управления рулём высоты.

Выслушав Константина, дружно посочувствовали ему и приступили к осмотру планера, который был похож на раненую птицу: одна нога, то есть полуось колёсного шасси была сломана плюс покосившееся крыло – явный признак повреждения центроплана и лонжерона.

Томашевич, быстро оценив масштабы поломок, с надеждой посмотрел на столяра Чумаченко. Тот понял немой вопрос и, почесав затылок, сказал, что крыло можно попробовать отремонтировать.

– Но что ты, Митя, будешь делать с полуосью, её ведь с помощью топора и рубанка не восстановишь? – задал встречный вопрос столяр.

– С полуосью я разберусь сам, – ответил Дмитрий.

Своим хоть и единственным, но опытным глазом слесаря он сразу увидел, что ремонт предстоит сложный, но выполнимый даже в полевых условиях, поэтому твёрдо решил – ремонтировать!

Тут же распределили усилия: крылом занимаются Железников и Чумаченко, Томашевич восстанавливает шасси и корректирует механизм привода руля высоты, ещё двое латают низ фюзеляжа.

К работе приступили без промедления в большой палатке при свете «Летучей мыши». Из запасов брусков, заблаговременно привезённых из Киева – так, на всякий случай, – соорудили подобие стапеля, на который и водрузили планер. За дальнейшее Дмитрий был спокоен – Железников и Чумаченко найдут способ восстановить крыло. Сам он деятельно готовился к восстановлению шасси. Трубную заготовку для полуоси и диск удалось найти у кого-то из москвичей, а это уже было полдела.

Рано утром Дмитрий отправился в близлежащее село, в котором была кузница. По дороге набрал песка и набил им трубу, после чего нагрел её в горне кузницы и согнул. Ось была готова!

Сравнительно много времени отняла коррекция передаточного числа от ручки к рулям высоты. По этому поводу долго советовались с Яковчуком, выбирая золотую середину – ход ручки должен быть оптимальным, чтобы планер не был столь чувствительным к её перемещениям.

В итоге, «На ремонт планера ушло два дня. Радостные, мы собрали планер, забили в землю два заострённых кола, поставили на них планер центропланом тем местом, где должен быть центр давления. Колья оказались по бокам фюзеляжа, и он на остриях мог качаться около поперечной оси. В кабину сел Яковчук. Планер принял правильное для полёта положение. Центровка планера сохранилась правильной.

Вокруг нас собралась толпа. Большинство не понимало, что мы делаем. Это и понятно: в литературе ничего не говорилось о центровке⁶⁴ самолётов, а мы дошли до этого своим умом».⁶⁵

Киевляне, и Томашевич в первую очередь, надо это признать, проявили чудеса находчивости, так как группе уж очень не хотелось, чтобы сбылось мрачное предсказание А.И.Касяненко, ставшего к тому времени одним из влиятельных руководителей ОАВУК. Давая, скрепя сердце, «добро» на их участие в соревнованиях, он выразился по-мужицки весьма круто: «Вы там обосрётесь…».⁶⁶ Один из зачинателей киевской авиации, Андрей Иванович был явно уязвлён тем, что молодые конструкторы и строители планера пренебрегли его настойчивыми советами.

О том, что было дальше, журнал «Самолёт» писал так: «Планер «КПИР», сконструированный т.т. Железниковым и Томашевичем при мастерских Киевского политехнического института, является, бесспорно, лучшим из участвовавших на II всесоюзных планерных испытаниях. Всего на планере налётано 7 часов 49 минут 41 секунда. Особого внимания заслуживают 2 полёта лётчика, студента (ошибка – тогда он был рабфаковцем – авт.) КПИ К.Н.Яковчука: в 46 минут 36 секунд и в 4 часа 15 минут и один полёт в 1 час 32 минуты 30 секунд лётчика Кравцова, вылетевшего сдавать экзамен на «парителя». Четырёхчасовый полёт Яковчука был прерван лишь за поздним временем, планер опустился уже в потёмках».⁶⁷Далее автор статьи подробно описывает конструктивные особенности планера и заканчивает свой рассказ такими словами: «По своей прочности и прекрасной удобообтекаемой форме, которая достигается вследствие хорошей обтяжки крыла и покрытия фюзеляжа фанерой, планер «КПИР» в полном смысле слова есть само совершенство».

В итоге планер «КПИР» занял второе место по продолжительности полёта после Леонида Юнгмейстера на планере «Москвич», который летал 5 часов 15 минут 32 секунды.

Первым, в том числе советским планеристам далеко не всегда сопутствовала удача. Более того, не обходилось без катастроф. 10 сентября 1924 года во время вторых Всесоюзных испытаний погиб слушатель Академии воздушного флота, морской лётчик, москвич П.Н.Клементьев. Его планер «Комсомолец» вошёл в спираль, пилот не смог из неё выйти и разбился. Это была первая жертва планеризма в СССР. В память о лётчике, гору Узун-Сырт назвали горой Клементьева.

Беда не приходит одна, и 24 сентября, то есть спустя две недели там же разбился харьковский планер «Бумеранг», пилотируемый первым командиром авиачасти «Отдельный разведывательный отряд имени Ильича» Казимиром Адольфовичем Рудзитом. Дмитрий Томашевич, бывший свидетелем этой трагедии, вспоминал: «Когда планер проходил низко над гребнем горы на высоте 10–15 метров у него вдруг сложились крылья назад вверх. Осмотр планера показал, что стык крыльев, расположенный на продольной плоскости симметрии планера, был ненадёжной не равнопрочной конструкции. Этот стык, разрушаясь, ударил лётчика Рудзита по затылку».⁶⁸ Смерть наступила мгновенно…

Обеспокоенный сообщениями о гибели планеристов, ректор КПИ Бобров направил в Крым телеграмму следующего содержания:

«Феодосия. Оргбюро украинских планеристов. Яковчуку. Не рискуйте. Пора возвращаться. Бобров. 27.09.1924 г».

Итак, вопреки мрачному прогнозу А. Касяненко, киевляне возвратились домой с триумфом. Он был подкреплён решением Правления ОАВУК о премировании команды КПИ. Письмом⁶⁹ от 18 ноября 1924 г сообщалось такое распределение призовых сумм:

«1. Коллективу конструкторов-студентов КПИР за продолжительность – 300 руб

2. Им же за высоту – 200 руб

3. Планерному кружку за высоту – 200 руб

4. т. Яковчуку за продолжительность – 500 руб

5. Планерному кружку за планер КПИР – 100 руб

Три автора планера получили ровно столько, сколько один Яковчук, но никаких протестов это не вызвало, ибо все понимали – он реально рисковал жизнью.

Красноречивая точка⁷⁰ в этой славной истории была поставлена поручением Дмитрию Томашевичу получить в Киевском Губотделе ОАВУК немалую по тем временам премиальную сумму в 1300 рублей для последующего вручения своим товарищам, что он с удовольствием и сделал.

Подводя итог участию киевлян во вторых Всесоюзных испытаниях планеристов, нельзя не сказать о том, что они показали себя с наилучшей стороны в среде признанных авиаспециалистов, большинство которых к тому времени сосредоточилось в Москве. Имена неизвестных дотоле пилота Константина Яковчука и молодых конструкторов Дмитрия Томашевича и Николая Железникова в одночасье стали на слуху у людей, которые во многом определяли судьбы советской авиации.

Несомненный успех, последовавшие премия и почести буквально окрылили наших героев. Много лет спустя Дмитрий Людвигович вспоминал: «На этом мы не успокоились, а наоборот – решили дело развернуть, тем более что ОАВУК поверил в наши силы».⁷¹

Следуя известной пословице: «Куй железо, пока горячо», председатель АНТО В.Бобров командировал в Харьков в декабре 1924 года Константина Яковчука, которому поручил⁷² решение в ОАВУК двух главных вопросов: а) о выделении средств на проектирование и постройку новых планеров; б) об участии киевлян в составе команды советских планеристов на Рёнских испытаниях в Германии.

Несмотря на явные успехи и признание, Дмитрием всё больше овладевала безотчётная тревога. Он не был суеверным, но жизнь не однажды подтверждала старую примету: за чем-то хорошим и радостным обязательно последует чёрная полоса. Приметы – приметами, но были и серьёзные основания для тревожных предчувствий, которые не давали ему покоя с весны 1924 года. Именно тогда по институту поползли слухи о каких-то «социально-академических проверках», через которые должны пройти все студенты. Первые сведения, пришедшие из других вузов, говорили о чрезвычайно жёстких подходах специально созданных комиссий при проверке не только и не столько успеваемости студента, сколько его подноготной чуть ли не до седьмого колена. Особо информированные по секрету рассказывали о том, что в студенческой среде действует немало тайных агентов ЧК-ГПУ, а также «добровольных помощников партии», которые выявляют скрытых врагов советской власти.

В памяти Дмитрия тогда ожили газетные сообщения о тотальной чистке партийных рядов, проходившей в 1921 году. Его беспартийного эта страшная кампания по выявлению «перерожденцев» и прочих нежелательных элементов, засорявших ряды партии, не коснулась, но размах и последствия заставляли содрогнуться многих людей. Всё говорило о том, что та чистка и нынешние «социально-академические проверки» явления одного порядка – партия, точнее, партийное руководство изо всех сил стремилось подчинить своей воле и членов партии и беспартийных. В этом у Дмитрия не было сомнений, как не было сомнений и в том, что если кому-то захочется сжить со свету более успешного коллегу, то лучшего момента трудно придумать, стоило только накатать донос…

Планерные заботы лета и осени 1924 года отодвинули на время эти невесёлые мысли, но уже по дороге из Крыма в Киев, Томашевич нет-нет да возвращался к ним – как-то нас встретит КПИ, что нам уготовят эти пресловутые комиссии? Он боялся признаться самому себе, что его сверхусилия, направленные на ремонт КПИРа после первого неудачного взлёта, в немалой степени были продиктованы страхом – возвращение в Киев побеждёнными автоматически означало крах всех планов на будущее. Никто не мог гарантировать отсутствие злопыхателей, которые могли без труда свалить всю вину за аварию на начинающих конструкторов.

Оставалась одна надежда – на Константина Яковчука, летуна со стажем, красвоенлёта, участника Гражданской войны, члена ВКП(б), в конце концов. Назначение его, полуграмотного рабфаковца заведующим планерной мастерской, было встречено со скепсисом, но очень скоро все участники постройки планеров оценили прозорливость ректора Боброва. При всём своём честолюбии и даже тщеславии Яковчук стал энергичным руководителем. Не мог Костя, рассуждал про себя Дмитрий, забыть о том, что своим успехам на Всесоюзных испытаниях он обязан творцам планера – троице Железников, Томашевич, Савинский.

Едва сойдя с поезда, все трое моментально попали в атмосферу заседаний комиссий по проверке, которые работали в поте лица с конца октября. Сразу стало ясно, что процедура и последствия этих «социально-академических проверок» пострашнее самых сложных экзаменов. В отличие от старых, дореволюционных времён свои способности и усердие нужно было доказывать не только успешной учёбой, но и активным участием в общественной жизни. Комсомол только набирал силы, он едва начал проникать в высшие учебные заведения, поэтому в КПИ до середины 20-х годов прошлого века численность комсомольской организации и её влияние не были определяющими. Из тех, кто был ближайшими коллегами и приятелями Дмитрия по АНТО и авиакружку КПИ только один Алексей Грацианский был комсомольцем. С другой стороны, было достаточное число партийцев и им сочувствующих, которые задавали тон в классовой и идеологической борьбе, а она приобретала порой нешуточный характер, начиная с приёма в число студентов. Лозунг «За пролетаризацию института!» стал главным в повестке дня.

Проверке, проходившей в КПИ осенью 1924 года, подверглись все без исключения студенты, поэтому факультетские комиссии заседали ежедневно на протяжении более полумесяца. Для начала Дмитрию, как и всем его однокашникам, вручили бланк анкеты содержащей 26 (!) пунктов, едва уместившихся на обеих сторонах листа бумаги формата А-4. Среди прочих, пресловутый вопрос «Чем вы занимались до 1917 года?», который впоследствии вошёл в анекдоты, а тогда был не пустой фразой, а суровой правдой. Пункты неумолимо требовали ответов на вопросы даже не столько о себе, сколько о своих родителях и родственниках, не являются ли они классово чуждыми элементами?

Комиссии механического факультета заседали ежедневно с конца октября по 15 ноября 1924 года. Каждое заседание тщательно протоколировалось на тот случай, если кто-то захочет опротестовать решение комиссии, а такие случаи были. Как правило, заседания длились не менее четырёх часов, в течение которых «пропускали» группу до 20 человек студентов. Тщательно выясняли не только успеваемость студента и его поведение, но и то, насколько активно он участвует в общественной работе, его высказывания в кругу товарищей, отношение к советской власти. Проверяли, нет ли на кого компрометирующих материалов, о которых было неизвестно в момент зачисления в КПИ, но всплывших в процессе учёбы. При наличии таковых не церемонились, и тут же решали однозначно – исключить! Если претензий не было ни по какому пункту, то писали – оставить.

Были и такие резолюции, которые сейчас могут вызвать улыбку. Например, однокашнику Томашевича Степану Карацубе перепало такое решение: «Оставить, втянуть в общественную работу и ликвидировать хвосты». Уже знакомому нам Владимиру Николаевичу Савинскому первого ноября записали вот такую витиеватую формулировку: «Оставить, предложить к 1.02.1925 года окончить (имеется в виду окончить институт– авт.), при выпуске обратить внимание как на будущего красного инженера»⁷³. Его коллеге Николаю Железникову досталась такая же формулировка, только почему-то дату окончания КПИ установили 1 мая 1925 года. По сравнению с такими резолюциями, то, что заслужил третьего ноября 1925 года наш герой, выглядело весьма прозаично и даже скучно – оставить! Всё-таки, успех в Коктебеле, прославивший марку КПИ, сыграл свою роль!

Чистилище комиссии успешно прошли все остальные коллеги Томашевича по АНТО и авиакружку: Николай Кириллович Скржинский, Авраам Михайлович Сорочинский, Семён Давидович Файнштейн, Евгений Фридрихович Амбольдт, Василий Акимович Ленский-Герасименко, Константин Алексеевич Калинин и другие. Только комсомолец Алексей Грацианский, будущий лётчик-испытатель и Герой Советского Союза удостоился несколько загадочного решения – «оставить, дело передать в ЛКСМУ»⁷⁴. Скорее всего, за ним числились кое-какие грешки, но чтобы его, не дай Бог, не скомпрометировать перед беспартийными студентами, дело передали в комитет комсомола, дескать, пусть сами разбираются.

Конечно, не обошлось без суровых вердиктов: «Исключить, как непмановский элемент и нет надежды на красного инженера», или: «Исключить за неуспешность и примазавшийся элемент – скрыл своё происхождение – сын попа». На человека ставили несмываемое клеймо, лишавшее будущего.