Kitobni o'qish: «Повседневная жизнь российских подводников. 1950–2000-е»

© Черкашин Н. А., 2022

© Издательство АО «Молодая гвардия», художественное оформление, 2022

* * *

От издательства

Автор, в прошлом офицер-подводник, капитан 1-го ранга, служивший на Северном флоте, написал немало интересных и достоверных книг о жизни и службе военных моряков.

«Историкам, психологам, аналитикам еще предстоит объяснить, почему в двадцатом веке российский флот устремился в подводное пространство и там, в виде великой подводной армады, обрел свое главное морское могущество – небывалое за триста лет отечественного военного мореплавания, – утверждает адмирал флота Владимир Николаевич Чернавин в предисловии к одной из книг Николая Черкашина. – Ни одна великая морская держава не имела такого подводного флота, как Советское государство в годы холодной войны, – ни по числу кораблей, ни по скорости подводного хода, ни по глубине погружения, ни по выносливости экипажей. Можно сколько угодно осуждать советский флот за его “агрессивность”, но не надо забывать, что у каждого времени есть своя военная логика. И в логике противостояния с мировыми морскими державами сильный океанский ракетно-ядерный флот был для СССР исторической неизбежностью. Он и теперь после многолетнего варварского “реформирования” остается вторым флотом мира по своей ударной ракетно-ядерной мощи».

Уникальность этого издания в том, что все фотографии взяты из личных архивов командиров подводных лодок, из семейных альбомов моряков-подводников. Жизнь в отсеках Холодной войны запечатлена на них без парада и ретуши – такой, какой была на самом деле. На сбор таких фотодокументов у Николая Черкашина ушло немало лет. С ноутбуком и сканером разъезжал он по городам-гаваням, где жили и живут моряки – от Североморска до Владивостока, от Камчатки до Севастополя…

Снимки дополнены рассказами участников экстремальных, а порой драматических событий. Они были записаны на магнитную ленту и расшифрованы в процессе работы над книгой.

К чести автора, следует отметить, что он пишет не просто хронику будней подводников, но представляет нам ее в виде панорамной летописи, вобравшей в себя более полувека Холодной войны в Мировом океане. Он делает это как историк, разбивая ее на этапы и периоды, предваряя каждый раздел точным авторским резюме.

Кто-то из энтузиастов подсчитал, что за ХХ век в России (и в СССР) было построено 1027 подводных лодок. Из них погибло 115 единиц: 89 – в ходе войн, 13 – в мирное предвоенное время и столько же – в послевоенные годы. Десятки тысяч моряков прошли через отсеки субмарин. Сотни остались в них навсегда. Но что мы знаем о них, об их службе? Что мы знаем об этой подводной России? Трагедия атомного подводного крейсера «Курск» вольно или невольно вызвала в российском обществе интерес к своему подводному флоту, вызвала к жизни и эту книгу.

Памяти экипажа атомного подводного крейсера «Курск»

Все наши дела ниспровергнутся, ежели флот истратится.

Петр I

Ты вверг меня в глубину, в сердце моря, и потоки окружили меня, все воды Твои и волны Твои проходили надо мною.

Иона 2:4

…В железо вошла душа его.

Псалтирь. Псалом 104 (18)

Часть первая
Дуэль перископов

В мирные – послевоенные – годы подводников и подводных лодок в России погибло больше, чем в Русско-японскую, Первую мировую, Гражданскую, советско-финляндскую войны, вместе взятые. Что же это за такие «мирные» годы? Есть у них более жесткое и точное название – Холодная война в Мировом океане. Именно так – с прописной буквы и без кавычек пишут эти слова американцы. А они знают в этом толк.

Для подводников Северного и Тихоокеанского флотов, четверть века уходивших на боевое патрулирование с ядерным боезапасом на борту в Атлантику и Средиземное море, в Индийский и Великий океаны, она и в самом деле была войной – с таранами, взрывами, пожарами, с затонувшими кораблями и братскими могилами погибших экипажей.

В ходе этой необъявленной, но тем не менее реальной до сводок многочисленных жертв войны мы потеряли пять атомных и шесть дизельных подводных лодок. Теряли и теряют свои корабли и флоты противостоящих стран…

«Активная фаза противостояния сверхдержав на океанском театре» – это по-научному, а проще – Холодная война в океане началась, пожалуй, в августе 1958 года, когда советские подводные лодки впервые за всю историю Страны Советов вошли в Средиземное море. Четыре «эски» – субмарины среднего водоизмещения типа «С» (613-й проект) – ошвартовались по договоренности с албанским правительством в заливе Влёра. Через год их стало уже двенадцать – полноценная бригада.

Глава 1
История первая. Год 1959-й. В перископе – крейсер Эйзенхауэра

Два часа советская подводная лодка С-360 держала на прицеле американский крейсер «Де-Мойн» с президентом США Д. Эйзенхауэром на борту, держала скрытно – на дистанции торпедного залпа. С этого острого эпизода началась для нас сорокалетняя Холодная война в Мировом океане… Одни рассказывали эту историю как флотскую байку – почти анекдот из серии «…и тут всплывает русская подлодка», другие – как героическую легенду. Но вот счастливый случай свел меня с главным героем того достопамятного похода – бывшим командиром подводной лодки С-360, тогда капитаном 3-го ранга, а теперь контр-адмиралом Валентином Степановичем Козловым, уроженцем рязанского города Гусь-Хрустальный. Вот все как было – из первых уст…

Контр-адмирал Валентин Козлов:

«В 1958 году по договоренности с правительством Албании бригада советских подводных лодок перешла с Балтики в Средиземное море и стала базироваться на албанский порт Влёра. Интересно, что на наших флагштоках развевались албанские же флаги – красные, с черным двуглавым орлом, который весьма резал глаз нашим политработникам… Мне было тридцать лет, и я носил тогда еще золотые погоны капитана 3-го ранга… Перед тем как получить в командование среднюю подводную лодку С-360, немало послужил и на Черном море, и на Камчатке, и на Балтике… В декабре 1959 года я получил боевое распоряжение: скрытно покинуть гавань и пройти на запад до Гибралтара, ведя разведку деятельности 6-го флота США, а также других военно-морских сил НАТО. План похода разрабатывался под руководством командира нашей 40-й бригады капитана 1-го ранга С. Г. Егорова. План утвердили “в верхах”, предписав мне соблюдать четырехчасовой режим связи, чреватый многими неожиданностями для экипажа подводного корабля.

Полагаясь на мой командирский опыт, комбриг решил не посылать со мной старшего начальника на поход и разрешил мне действовать в случае непредвиденных ситуаций на свой страх и риск.

Из базы мы выходили ночью. Едва отойдя от причала, сразу же погрузились и легли на заданный курс, благо глубины Влёрского залива – до 50 метров – позволяли нам выходить в открытое море в подводном положении. Судя по всему, противолодочные силы НАТО, державшие под постоянным контролем все передвижения наших кораблей, не засекли выхода С-360, и вскоре мы проскользнули через пролив Отранто в оживленный район Средиземного моря. Здесь проходили основные судоходные линии, а вблизи располагались военно-морские полигоны натовских стран. Появление советских подводных лодок в здешних водах никак не укладывалось в доктрину Эйзенхауэра о безраздельном господстве США в Средиземном море. Поэтому силы 6-го флота были приведены в повышенную готовность. Мы поняли это при первом же подвсплытии на сеанс связи: мои радиометристы были удивлены тем, что поисковые локаторы работали по всему горизонту. Особенно опасными были для нас противолодочные самолеты типа “Орион” и “Нептун”, которые патрулировали большую часть Средиземноморья. К тому же в Тирренском море шли учения авианосной ударной группы США. Так что “тактический фон” нашего похода был самый неблагоприятный. К этому надо добавить изнурительную жару, которая стояла во всех отсеках С-360 из-за высокой температуры забортной воды и отсутствия каких-либо средств охлаждения воздуха. Атмосфера в отсеках напоминала предбанник, а дизельный и электромоторные отсеки и вовсе походили на парилку. Боевые смены выходили на вахты в трусах с вафельным полотенцем на шее – пот вытирать. Дело было не только в жаре. Конструкция РДП – устройства для подачи воздуха дизелям в подводном положении – допускала весьма опасное соседство труб газовыхлопа и воздухозабора – это потом уже обе системы были разнесены друг от друга. А тогда выхлопные газы от работающих дизелей попадали в отсеки через шахты подачи воздуха, поэтому при длительном движении на перископной глубине подводники дышали такой адской смесью, что многие просто угорали, но даже в полуотравленном состоянии продолжали нести вахты.

Флагманский врач майор медицинской службы Рогалев вместе с нашим лодочным доктором ходили по отсекам, замеряли допотопными приборами состав воздуха, что-то записывали, вероятно, для уточнения условий обитаемости… Дней через десять мы уже боролись с потницей и прочими кожными напастями. Последствия от жизни в такой “среде обитания” многие из нашего экипажа, в том числе и я сам, прочувствовали уже после похода…

В очередной радиограмме, полученной нами из Центра, сообщалась информация о переходе из Афин во Францию отряда боевых кораблей США во главе с флагманом 6-го флота крейсером “Де-Мойн”. Покорпев над картой, мы вместе с опытным штурманом старшим лейтенантом Р. Корелиным прикинули время и место возможной встречи. По расчетам выходило, что наши курсы пересекутся в пространстве между островом Мальта и побережьем Туниса. Расчеты частично оправдались, и на другой день наши гидроакустики обнаружили шумы винтов отряда американских кораблей.

Тунисский пролив вообще непрост для плавания, а для подводного – в особенности. Здесь с юга простирается обширная материковая отмель, имеются банки и рифы, почти посередине пролива возвышается серой глыбой большой остров Пантеллерия. В этой коварной теснине нам предстояло не просто расходиться с целью, а сближаться с ней, да не с одной, а со многими, увертываться, следить, маневрировать по всем канонам торпедной атаки. Я решил выявить главную цель и объявил “боевую тревогу”. Правда, тогда я еще не знал, что на борту “Де-Мойна” находится президент США Эйзенхауэр, возвращавшийся после визита в Грецию. Едва мои акустики успели выявить шумы шести кораблей, а я определить их курс и скорость, как обозначился поворот походного ордера. Наша подводная лодка оказалась почти в его центре. И в это время (молодцы акустики!) “нащупали” главную цель – крейсер! Позиция для торпедной атаки складывалась настолько благоприятно, что в боевой обстановке она наверняка бы увенчалась успехом, а пока, после условного “пли”, мы лишь записали на пленку характерный шум крейсерских винтов. Почти два часа вели мы слежение за флагманским кораблем, пока шумы отряда не стали стихать в наушниках гидроакустика. Они ушли, а я, подготовив шифровку для радиограммы, решил подвсплыть под перископ.

С волнением припал к окуляру и, как только лучик света пробился через захлестываемую водой головку перископа, сразу же разглядел большой силуэт эсминца или фрегата, да так близко! Понял: стоит без хода! Скомандовал: “Заполнить быструю! Боцман, ныряй на глубину!” Не успели ответить акустики на мой запрос, как в сторону лодки посыпался “горох” эхопосылок. Работал мощный гидролокатор. Нас засекли!

Потом уже в спокойной обстановке мы анализировали, как и почему лодка была обнаружена, но в те первые минуты ситуация была аховая! Весь акустический горизонт был забит шумами преследователей. Трое суток мы уклонялись, как учили и как могли. Ясно было одно: появление неизвестной подводной лодки вблизи флагманского корабля, да еще и с президентом на борту – весьма озадачило американских адмиралов. В помощь надводным противолодочным силам они бросили всю свою патрульную авиацию. В Тунисском и Мальтийском проливах была развернута массированная поисковая операция. Посоветовавшись со старпомом, капитан-лейтенантом Соколовым (впоследствии он командовал атомоходом), и штурманом, мы решили изменить предписанный нам маршрут возвращения лодки – оставить проливы к северу и отказаться от подвсплытий на очередные сеансы связи.

На всю жизнь врезались мне в память экзотические названия островов – Линоса, Лампедуза, за которыми после многих попыток нам удалось наконец оторваться от преследователей. Опытные механики – старшие лейтенанты А. Скачков и В. Пятак смогли в очень короткие промежутки подзаряжать аккумуляторы, не щадя при этом “здоровье” батареи. И конечно же, выручала слаженность в действиях всего экипажа. Сколько бы ни всплывали “под РДП” – (режим “работа дизеля под водой”), как бы срочно ни уходили на глубину, все работали как черти, не допустив ни одного сбоя… Хотя однажды мотористы, валившиеся с ног от усталости, допустили ошибку, которая едва не стала роковой: при срочном погружении они не успели задраить шахту подачи воздуха дизелям, и в пятый отсек хлынули тонны забортной воды… К счастью, успели вовремя перекрыть широкогорлую трубу. Спустя три года подобная же оплошность стоила жизни всему экипажу североморской подводной лодки С-80, которой командовал мой друг Анатолий Ситарчик. Да и подводный наш ракетоносец К-129 принял свою смерть именно в таком же режиме движения – под РДП. Мы же, не осознавая тогда до конца весь риск подобного хода, шли едва ли не сутками, выставив над водой свою “дыхательную трубу”. Бог миловал…

Американцы искали нас много севернее тех мест, где мы находились, руководствуясь шаблонными представлениями о вероятных действиях советских подводников. К исходу третьих суток мы убедились, что наш замысел удался, и наконец-то передали радиограмму о возвращении в базу… Мы всплыли во Влёрском заливе почти там же, где и погрузились. Однако верхний рубочный люк никак не отдраивался – его стальная крышка прикипела к комингсу после месячного пребывания в соленой воде. Нам пришлось немало поорудовать кувалдой, прежде чем удалось увидеть белый свет и вдохнуть свежего воздуха.

К сожалению, сколь-нибудь организованного отдыха нашему экипажу, вернувшемуся после таких передряг, не предоставили. Моряки довольствовались “сном до упаду” да горяченьким душем, семейные офицеры – домашним уютом. Я же все это время корпел со своими заместителями над отчетом о походе. На душе скребли кошки. Реакция московского начальства на факт обнаружения нашей лодки американскими силами ПЛО была весьма суровой. Для объяснений в Москву был вызван комбриг – капитан 1-го ранга С. Егоров. Позже он рассказывал, как гневалось штабное начальство и как министр обороны дал указание снять командира С-360, то есть меня, с должности. С тем бы и улетел обратно комбриг – его объяснения об особой обстановке в Средиземном море никем всерьез не принимались, но неожиданное спасение пришло от самого Никиты Сергеевича Хрущева. Из иностранных источников ему стало известно, как неуютно почувствовал себя президент Эйзенхауэр, когда вблизи его крейсера оказалась иностранная подлодка, да еще, как выяснилось, советская!

Никита Сергеевич пришел от такой информации в доброе расположение духа и повелел достойно отметить подводников. Вскоре я получил назначение на должность заместителя командира 40-й бригады подлодок. Вот уж поистине непредсказуема судьба морская! На память о той встрече с Эйзенхауэром остался рубец на сердце – от токсического миокардита, который я перенес в походе».

Этому военному приключению более полувека. Оно уже давно стало фактом нашей новейшей истории… Но как созвучно оно нынешним событиям на Балканах и очередному контрапункту российско-американских отношений. И еще один грустный вывод: как мало мы знаем и потому как мало мы ценим наших воистину национальных героев.

Перископ советской подлодки на дистанции торпедного залпа от президентского корабля вызвал шок в Пентагоне. Там никто не ожидал, что советский флот столь дерзко обозначит свое присутствие в регионе, который американцы привыкли считать своим «большим теплым озером», вторым Мичиганом. Однако советский флот зубами вцепился в «чашу трех континентов», в которой полтора века назад победно реяли синекрестные флаги Ушакова и Сенявина.

Второе наше столкновение в морях до сих пор помнит весь мир – Карибский кризис.

Осень 1962 года… Четыре советские дизельные подводные лодки (Б-4, Б-36, Б-59 и Б-130) пришли в Карибское море с Севера, чтобы прикрывать переброску наших ракет на Кубу. Американский флот взял остров в плотную морскую блокаду. Международная обстановка резко накалилась…

Глава 2
История вторая. Год 1962-й. «Остановить нас могла только смерть!»

…И когда под дулами американских крейсеров всплыла в ярко-синих волнах Саргассова моря черная рубка подводной лодки, ободранная до кровавых подтеков сурика, все, кто был на палубах, увидели, как на рубку вылез неимоверно худой – в одних трусах – человек, бледный как картофель из погреба, весь в зеленых пятнах. Шатаясь под ветром, он с трудом вскарабкался на мостик и, опираясь на древко, развернул бело-синее полотнище Военно-морского флага СССР.

Идет война холодная, секретная война!

Самой яростной, самой опасной схваткой советского и американского флотов за все десятилетия холодной войны была та, что разыгралась поздней осенью 1962 года.

Немного о предыстории событий.

Со времен атомных взрывов в Хиросиме и Нагасаки «ястребы» США разрабатывали планы превентивного ракетно-ядерного удара по выбранным целям на территории СССР. С каждым годом число таких целей росло. Планы планами, но американцы делали реальные шаги, чтобы планы стали явью: сначала они разместили ракетно-ядерные комплексы «Першинг» в Западной Германии. Время подлета к нашим границам – двенадцать минут! Затем разместили такие же комплексы в Италии. Конец терпению правительства Советского Союза положил беспрецедентно наглый и опасный шаг: американцы разместили свои ракеты в Турции, причем рядом с границами СССР. Время подлета ракет к Москве сократилось вдвое. В Пентагоне эту акцию назвали «кольтом, приставленным к виску Кремля». Это был вызов!

И тогда руководство СССР решило показать американцам, что значит жить под постоянным страхом внезапного ракетно-ядерного удара. Для этого в начале 1962 года Хрущев приказал разместить ракеты на территории Кубы. Ответ был адекватным: подлетное время советских ракет к Вашингтону было почти таким же, как и американских к Москве. Это был «кубинский кольт», приставленный к затылку Пентагона. Тогда США объявили морскую блокаду Кубы и преградили путь советским кораблям, идущим в Гавану… Мир повис на волоске…

В ответ на морскую блокаду Кубы Хрущев приказал бросить в Карибское море подводные лодки. В случае перехвата советских судов американскими кораблями они должны были нанести по ним удар из-под воды.

То, что в Саргассовом море внезапно появились советские подводные лодки, можно было отнести к мистическим чудесам Бермудского треугольника. Но они возникли там как раз в самый напряженный момент военного противостояния. На дьявольских шахматах холодной войны внезапно появились новые фигуры: Б-59, Б-130, Б-36 и Б-4.

Пентагон был в шоке! Как и откуда посреди Атлантического флота США появились советские подводные лодки, да еще с атомными торпедами на борту? Они всплывали неподалеку от американских авианосцев, которых ничто бы не защитило, если бы советские командиры выпустили свои торпеды с ядерными боеголовками. Шок был не меньший, чем от советских ракет на Кубе. Как прошли они незамеченными в морскую вотчину США?! Почему о их выходе разведагентура США на Северном флоте ничего не сообщила? Как русским удалось скрытно преодолеть все противолодочные рубежи: мыс Нордкап – остров Медвежий, Фареро-Исландское заграждение, пройти через все подводные системы наблюдения, в которые были вложены миллиарды долларов? И все впустую: вот они – «рашн сабмаринс» во всей своей грозной красе – посреди Саргассова моря, у входа в Карибы! Одна, вторая, третья, четвертая… Да сколько их там еще?!

Подлодки всплывали одна за одной, вызывая ярость и ужас… На них, дрейфующих в окружении американских кораблей, пикировали самолеты, вспарывая море пушечными трассами, им играли издевательские марши, орали в мегафоны проклятия, угрозы…

Вспоминает родной брат американского президента Роберт Кеннеди: «Утром 27 октября президенту было доложено об обнаружении советской подводной лодки. Это очень обеспокоило всех. Я думаю, эти несколько минут стали тяжелым временем для президента. Он спросил: “Можем ли мы избежать этой первой встречи с русской подлодкой? Все что угодно, только не это!”»

Кремль тоже пребывал в шоке. Почему командиры подводных лодок, нарушая скрытность, стали всплывать на виду у американских кораблей? Что это – измена? Попытка спасти себя ценой позора? Разве атомные подводные лодки всплывают на виду у вероятного противника? Кто позволил им такие демарши?

Генсек и министр обороны были уверены, что в зону конфликта ушли подводные атомные крейсеры. Но единственный пока что на флоте ракетоносец К-19 находился после тяжелейшей аварии с реактором в ремонте, а все остальные атомарины только-только вводились в строй. Выбор главкома пал на Четвертую эскадру дизельных подводных лодок в Полярном. А там нашли, что лучше всего к реальным боевым действиям готова 69-я бригада, точнее, ее ядро в составе больших торпедных субмарин Б-4, Б-36, Б-59 и Б-130 – «букашек», как называли их моряки по литере «Б».

Это была самая настоящая авантюра, вызванная обстоятельствами почти что военного времени: направить подводные лодки, приспособленные к условиям Арктики, в жаркие тропические моря, – все равно что перебросить пингвинов на выживание в Африку. Все равно что соваться в воду, не зная броду. А «брода» в тех неведомых водах не знал никто, даже родимая гидрографическая служба. Еще ни одна советская субмарина не взрезала своими винтами глубины клятого Бермудского треугольника, не бороздила полное мрачных легенд Саргассово море, не форсировала забитые рифами проливы между Багамскими островами. Но самое главное, что и военная наша разведка не знала толком, какие ловушки противолодочной обороны США приуготовлены на случай большой войны. Никто не знал, сколько противолодочных авианосцев и других кораблей бросит Пентагон на поиск советских лодок. Шли в неведомое…

Напрягало нервы и то, что впервые подводники брали с собой в дальний поход торпеды с ядерными зарядами – по одной на каждую лодку.

В самый последний момент новоиспеченный контр-адмирал, командир 69-й бригады, слег в госпиталь. Его военный опыт четко просчитывал: шансов на успех нет. И тогда флагманом почти обреченной четверки назначили капитана 1-го ранга Виталия Агафонова.

– Есть! – ответил Агафонов и командиру эскадры, и командующему Северным флотом на слова о «важном задании партии и правительства». Особо раздумывать было некогда. На сборы в родном Полярном и расчеты с береговой базой начальство отпустило два часа.

Виталий Наумович Агафонов только что отметил свое сорокалетие. Этот спокойный, рассудительный и хваткий мужичок из вятских крестьян доставил президенту Кеннеди, может быть, самую острую головную боль. Во всяком случае, много дней кряду американский президент сообщал по телевидению своему народу о ходе большой охоты за «красными октябрями». Вместо четырех русских лодок Кеннеди и его адмиралы насчитали пять…

«Были сборы недолги…»

Сборы в поход были недолги и по-особому секретны. Никто, включая и командиров подлодок, не знал конечной точки маршрута.

Капитан 1-го ранга Виктор Ильич Паршин тогда был инженер-капитан-лейтенантом, механиком подводной лодки Б-130. Я приехал к нему в Балашиху. Он рассказывал:

«Нам сказали, что мы пойдем на Камчатку. Для пущей убедительности на причалы, у которых стояли лодки, стали выгружать валенки, тулупы, зимние шапки (зимой на Камчатке холодно). Более того, все “камчатские” лодки были выведены из Полярного в укромную бухту Сайда, из которой можно выйти в открытое море. Даже штурманы не знали, куда именно, в какой порт пойдут их подводные корабли – им выдали полный комплект карт на весь океан и пояснили: когда выйдете в море и командир объявит пункт назначения, вот ту карту и положите на прокладочный стол. А пока и командирам не велено было знать: что, куда, когда, зачем… Выйдете в море, вскроете секретный пакет, из него все и узнаете.

Коммунистам приказали сдать партбилеты в политотдел. Лодки вывели из Полярного в глухую Сайду-губу, оцепленную тройной линией охраны.

Четыре пакета с боевым распоряжением на поход были вложены в общий пакет с грифами “Совершенно секретно” и “Вручить лично командиру 69-й бригады ПЛ”. Вскрывать пакеты мы должны были только с выходом в море, а объявлять экипажам, куда и зачем идем, – уже в океане. В принципе задача у нас была не самая отчаянная: совершить скрытный переход через Атлантику и обосноваться в кубинском порту Мариель, это чуть западнее Гаваны. Но, как говорится, гладко было на бумаге…»

Из воспоминаний командира Б-130 капитана 3-го ранга Николая Шумкова:

«На каждую лодку перед переходом погрузили по двадцать две торпеды, из них по одной с ядерным боевым зарядным отделением. Были они обычного калибра, поэтому заряжались в те же торпедные аппараты, что и прочие. Единственная дополнительная мера предосторожности: в первом отсеке на задней крышке аппарата с ядерной торпедой висел наборной замок. Код знал лишь командир лодки. Поэтому только он и имел право открывать аппарат перед залпом, остальные свободно открывали торпедисты».

Его рассказ дополнил командир Б-4 капитан 2-го ранга Рюрик Кетов:

«Провожать нас прибыл заместитель главнокомандующего ВМФ адмирал Фокин… Фокин спрашивает:

– Давайте, товарищи, говорите, что вам неясно?

Все мнутся. Тут начальник штаба Вася Архипов:

– Нам неясно, зачем мы взяли атомное оружие.

– Установка такая. Вы должны с ним освоиться, – ответил кто-то из начальства.

– Хорошо. Но когда и как его применять?

Молчание. Потом Фокин выдавил, что не имеет полномочий сообщать об этом. Начальник Главного штаба флота адмирал Россохо крепко выругался и произнес:

– Так вот, ребята, записывайте в журналы: “Применять спецоружие в следующих случаях. Первое: когда вас будут бомбить и вы получите дырку в прочном корпусе. Второе: когда вы всплывете и вас обстреляют, и опять же получите дырку. И третье: по приказу из Москвы! Не дожидаясь никаких дырок”».

Не могу представить, что творилось в те дни на душе Агафонова. Полярнинская эскадра вступила в свою самую черную полосу. Сначала безвестно сгинула в море со всем экипажем подводная лодка С-80. Потом, в январе, рванули торпеды на стоявшей в гавани Б-37. Чудовищный взрыв разворотил не только злополучную субмарину, но и сошвартованную с ней С-350, унеся более ста двадцати моряцких жизней. Летом, в июле, запылал пожар в носовом торпедном отсеке Б-139, обещая подобный же губительный взрыв. Агафонов, оставшись на эскадре за старшего, бросился на мостик горящей лодки и приказал немедленно отходить от причала. Он вывел Б-139 на середину Екатерининской гавани: если грохнут торпеды, то хоть другие корабли не пострадают. О себе не думал. Пожар укротили только к вечеру – через семь часов после возгорания… И вот теперь этот поход – в самую пасть супостата, как называли подводники вероятного противника. В Полярном оставались жена и двое сыновей. Сможет ли Люба вырастить их одна, если и их ждет участь С-80? Написать завещание? А что завещать-то? Квартира казенная, кортик да два чемодана нажитого. Что там доктор говорит? Камни в печени? Какая ерунда!..

Любовь Гордеевна Агафонова работала в гидрометеослужбе эскадры. Почти как в песне: «Ты, метеослужба, нам счастье нагадай!» Она и гадала…

Старший лейтенант Владлен Наумов в те годы был штурманом на подводной лодке Б-36. Сегодня вместо покинувшего сей мир отца рассказывает его дочь – Анна Владленовна Щепкина (урожденная Наумова):

«В январе 1962 года около пирса в Полярном взорвалась дизельная подводная лодка. Погибло очень много ребят, подводников, затонула соседняя с ней лодка, там тоже погибли люди… Мама моя в это время катила по улице коляску с маленькой Леной. И тут взрыв в гавани. Мама бросилась к воротам подплава узнавать судьбу мужа. Несколько часов провела она с малышкой на морозе, пока не узнала, что наши все живы… Конечно, все это осталось в подкорке, и мысль, что у мужа очень серьезная, очень опасная служба, всегда ее тревожила. И не только ее… Ведь жены офицеров были совершенно молодые женщины, лет по двадцать пять, не больше. Девчонки в общем-то… И вдруг такой страшный случай! И вот, когда папа ушел в далекие моря, ушли подводники, и Полярный как бы обезлюдел. Идешь по городу и кроме детей и женщин – ни одного мужчины. Стариков там не было, само собой, потому что это гарнизон военный, там они не жили… Я хорошо помню это ощущение: где-то идет война и все наши ушли воевать… Еще немного, и она начнется здесь, у нас, в Полярном…»

«В прорыв идут штрафные батальоны!..»

Агентурная разведка проморгала выход целой бригады подводных лодок в горячий район. Но почему не заметили проход советских подводных лодок на специально оборудованном натовском рубеже между норвежским мысом Нордкап и норвежским же островом Медвежий? Почему столь мощно оснащенный поисковой техникой Фареро-Исландский рубеж не засек прохождение – ладно бы одной – целой группы подводных лодок? Почему молчали береговые гидроакустические станции на Ян-Майене, на Ньюфаундленде, на Багамах? Почему русские перископы не были обнаружены английскими «Нептунами» или американскими «Орионами» – специализированными противолодочными самолетами? Как Хрущеву удалось вытащить из рукава четыре козырные карты и бросить их на игровой стол?

За островом Кильдин подводные лодки погрузились и двинулись на запад походным строем.

И пошли корабельные лаги отсчитывать мили и моря – Баренцево, Норвежское, Исландское, Северная Атлантика, Саргассово… Их путь к берегам Америки был перекрыт противолодочными рубежами НАТО, приведенными в повышенную активность ввиду обострения отношений между США и СССР. Сначала незамеченными проскользнули через линию корабельных дозоров и воздушных патрулей между самым северным мысом Европы Нордкап и норвежским островом Медвежий. Затем так же скрытно форсировали Фареро-Исландский рубеж, контролируемый британским флотом и американскими самолетами, взлетавшими с Исландии. Наконец, вышли в просторы Атлантики и взяли курс на Бермудские острова, где их ждал самый главный противолодочный барьер: между Ньюфаундлендом и Азорскими островами…

Командир Б-130 капитан 3-го ранга Николай Шумков:

«Прорывались скрытно, каждая лодка в своей полосе, и связи между собой не имели. Когда время от времени всплывали для зарядки аккумуляторных батарей, то попадали в девятибалльный шторм. Вахтенные офицеры и сигнальщики наверху, в ограждении рубок, стояли пристегнутые пожарными поясами, чтобы не смыло в океан».

Командир подводной лодки Б-36 капитан 2-го ранга Алексей Дубивко:

«Нам здорово повезло с погодой. В октябре, как обычно в Северной Атлантике, – штормовой ветер и низкая сплошная облачность. Этим обстоятельством мы и воспользовались, развивая скорость 12,5 узла при попутном ветре. Для авиации противолодочной обороны – основного нашего противника – эта погода нелетная, в чем мы неоднократно убеждались по данным средств радиоразведки. Массированное развертывание противолодочных сил для перехвата советских подлодок наш вероятный противник проводил с большим опозданием. Очевидно, этим объясняется исключительно легкое преодоление лодками бригады противолодочных рубежей: остров Медвежий – мыс Нордкап; Исландия – Фарерские острова; Ньюфаундленд – Азорские острова».

Впрочем, не таким уж легким было продвижение вперед, к назначенной цели. В один из штормовых дней вахтенный офицер капитан-лейтенант Аслан Мухтаров ударом волны был прижат к ограждению рубки и сломал три ребра. Вместо него пришлось заступать на вахту замполиту капитану 3-го ранга Сапарову.

Вот что сообщал в своем отчете начальник штаба бригады капитан 1-го ранга Архипов, который шел на борту Б-36:

«На переходе до Багамских островов наиболее опасными для обнаружения подлодок были три противолодочных рубежа: Мыс Нордкап и остров Медвежий – это на стыке Баренцева и Норвежского морей, рубеж между Исландией и Фареро-Шетландскими островами, рубеж между островом Ньюфаундлендом и Азорскими островами… Сложность заключалась в том, что скорость хода лодкам была задана в два раза выше, чем та, которая обеспечивала скрытность.

На третьем рубеже, наименее изученным нашей стороной по его оборудованию и силам противолодочной обороны, наблюдалась повышенная работа радиолокационных станций и противолодочной авиации…»

Вахтенный офицер подводной лодки Б-36 старший лейтенант Евгений Шеховец:

«Наша лодка форсировала Фареро-Исландский противолодочный рубеж 7 октября… На оперативный простор Атлантики с востока можно проникнуть только двумя путями: Датским проливом или между Исландией и Фарерами. На случай войны командование НАТО предусмотрело развернуть здесь противолодочный рубеж глубиной миль триста. Это был такой “слоеный пирог” из противолодочной авиации, минных заграждений, противолодочных подводных лодок, надводных кораблей и стационарных гидроакустических станций. Но, слава богу, военное время еще не наступило, и рубеж контролировался лишь одним патрульным самолетом “WV-2”, который взлетал с авиабазы Кефлавик (Исландия). Маршрут самолета – ломаная линия, проходящая через контрольные точки. Пролетая точку, он докладывал об этом на берег своим, а заодно и нам. Потому что наша разведка добыла сведения о номерах точек, их координатах и радиочастотах, на которых осуществляется связь. Наши радиоразведчики из группы ОСНАЗ (особого назначения. – Н. Ч.), используя радиоперехват, сразу же докладывали в центральный пост, где находится самолет, а вахтенный командир со штурманом оценивали, как далеко находится самолет от нас и куда он может направиться дальше. Это очень способствовало скрытности перехода!»

С первых же походных дней подводные лодки комбрига Агафонова угодили в жестокий шторм осеннего океана.

Главный штаб задал явно нереальную скорость для скрытного подводного перехода – 9 узлов. Чтобы выдержать контрольные сроки, приходилось всплывать по ночам и наверстывать упущенное время под дизелями. Всплывать приходилось и для зарядки аккумуляторных батарей. Вот тут-то затяжной шторм уродовал корабли по-черному. Волны обрушивались с такой силой, что сдирали стальные листы легкого корпуса. Швыряло так, что в аккумуляторных ямах выплескивался электролит, спящих выбрасывало из коек, ломало ребра вахтенным офицерам о планширь, а сигнальщикам выбивало биноклями зубы, если вовремя не увертывались от водопадного удара. Верхняя вахта стояла в резиновых гидрокомбинезонах, приковав себя цепями к перископным тумбам, чтобы не смыло за борт. Но шли, точно минуя в положенные сроки контрольные точки маршрута.

Надвигался самый главный противолодочный рубеж – между островом Ньюфаундлендом и Азорским архипелагом… Прошли и его. Но отнюдь не скрытно. На этом рубеже американские противолодочники запоздало всполошились. Но русские лодки уже прорвались и от Азорских островов повернули на Багамы. Резко потеплело. Температура забортной воды поднялась до 27 градусов по Цельсию. Начиналось новое истязание – жарой, духотой, пеклом. У тех, кто еще ныне жив, до сих пор выступает на лбу испарина при слове «Саргассы». Да, это были тропики, и жара, несмотря на конец октября, стояла тропическая. Даже глубина не охлаждала перегретые корпуса лодок. Отсеки превратились в автоклавы, в которых плавились пайковый шоколад и пластилиновые печати. Механизмы исходили маслом, люди – потом, сосновые переборки в жилых отсеках – смолой.

Когда-то мореплаватели считали Саргассово море непроходимым из-за зарослей гигантских водорослей, цеплявшихся за днища кораблей. Американцы сделали этот миф явью, только вместо исполинских растений по морскому дну стелились тысячи километров кабелей, связывающих разбросанные по вершинам подводных гор гидрофоны-слухачи в единую оповестительную систему. Система «Цезарь» была приуготовлена на случай большой войны в океане, и случай этот, посчитали американцы, наступил: систему освещения подводной обстановки ввели в боевой режим. Операторы береговых станций сразу же засекли технические шумы на общем биофоне океана. Откуда Агафонов мог знать, что дальше его «букашки» подстерегает еще более мощная и разветвленная система подводного целеуказания СОСУС¹? Подводники оказались в положении разведчиков, которые надеялись укрыться в лесу, а там под каждым кустом торчал микрофон, а из каждого дупла подглядывала видеокамера. Стоило только на минуту поднять перископ, как радиометрист тут же докладывал о работе американских радаров, обозревавших поверхность океана с противолодочных кораблей и патрульных самолетов. Ныряли, но проходило время, и уже гидроакустик тревожным голосом сообщал о шумах винтов приближающихся фрегатов. Лодки уклонялись от них, следуя новейшим тактическим разработкам. Тем не менее при повторных попытках глотнуть воздуха подвсплытие заканчивалось очередным пируэтом над бездной.

«Куда не уйдешь – всюду тебя поджидают! – рассказывает бывший помощник командира Б-36 Анатолий Андреев. – Мы даже стали думать, что в Главном штабе ВМФ засел шпион, который четко отслеживал все наши маневры».

Однако невидимый и неслышимый подводный соглядатай залег на дне Саргассова моря. Вот на его прозрачной во всех отношениях арене и разыгралась драма северофлотских подводных лодок. Драма, едва не ставшая трагедией…

Карибская коррида

Саргассово море, 25 октября 1962 года

Год 1962-й от Рождества Христова мог стать последним годом нашей эры… Два человека решали судьбу своих стран, судьбу каждого из нас, а в общем-то жизнь каждого сущего на планете: лидеры ядерных сверхдержав – Джон Кеннеди и Никита Хрущев. Каждый из них мог отдать приказ об атомном ударе. Но был и третий человек, который так же, как и они, решал для себя этот мучительный вопрос. Вопрос для разумения бога, а не простого смертного. Ему же тогда было столько, сколько и распятому Христу, – тридцать три года. О нем не знал ни Кеннеди, ни Хрущев. О нем и сейчас никто ничего толком не знает… Но он был, и он жив в отличие от своих высокопоставленных однодумцев, и я еду к нему домой – на северную окраину столицы: в Медведково. Человек этот – капитан 1-го ранга в отставке Николай Александрович Шумков. В той дьявольской корриде американских кораблей и советских подводных лодок он был единственным командиром, который имел опыт стрельбы ядерными торпедами…

Когда командир большой океанской подводной лодки Б-130 капитан 3-го ранга Шумков получил из Москвы распоряжение – «Перейти на непрерывный сеанс связи», – он понял, что до войны с Америкой, до новой мировой – термоядерной – войны остались считаные часы, если не минуты. Непрерывный сеанс связи – это значит, что вот-вот поступит приказ «применить спецоружие» по кораблям противника. За противником далеко ходить не надо – американские эсминцы и фрегаты галсируют прямо над головой. Главная цель – противолодочный вертолетоносец «Эссекс» – тоже неподалеку, в пределах досягаемости дальноходной торпеды с ядерным боевым зарядовым отделением.

«Непрерывный сеанс» – это значит, что лодка постоянно должна находиться с выставленными над водой антенной и перископом. И это в прозрачнейшей воде Саргассова моря, и это в скопище противолодочных кораблей, которые вовсю ищут шумковскую лодку и уж наверняка не упустят случая «нечаянно» пройтись килем по ее рубке, как только заметят белый бурун перископа. Но приказ есть приказ, и Шумков держался на 12-метровой глубине, разрезая волну поднятой антенной и обоими перископами – зенитным и командирским.

Нет худа без добра – лодочный «осназовец» (радиоразведчик) подключился к антенне и тщательно прослушивал эфир. Он-то и принес в центральный пост последний радиоперехват:

– Товарищ командир, с авиабазы «Рузвельтрост» вылетел противолодочный самолет «Нептун». Он получил распоряжение иметь бортовое оружие в готовности к применению.

Час от часу не легче… Слово, которое второй месяц билось в мозгу как больная жилка, становилось реальностью: война! Два носовых аппарата были заряжены атомными торпедами. Как они взрываются, Шумков знал лучше, чем кто-либо. Год назад он стрелял ими в бухте Черной на Новой Земле.

Новая Земля, октябрь 1961 года

Этот морской полигон простирался в самом безлюдном, самом глухом углу архипелага Новая Земля…

Сначала был залп для надводного взрыва атомного БЗО (боевого зарядного отделения). Шумков наблюдал за ним в перископ, надев сильно затемненные очки. Но и сквозь них пронзительная вспышка света больно резанула по глазам. А дальше – как на учебном плакате: над Черной бухтой встал дымный грибовидный смерч…

Вторую атомную торпеду он выпустил три дня спустя. Она вышла с заглублением в 30 метров и пока неслась в назначенный квадрат, Шумков успел увести свою Б-130 за скалу. Но и там он ощутил, как вздрогнул океан – словно раненый кит… Огромный водяной горб вспучился посреди бухты. Гидродинамический удар встряхнул подводный корабль. Хорошо, что успели выключить гидроакустическую аппаратуру…

За те испытательные взрывы китель молодого офицера украсил орден Ленина. Именно поэтому Шумкова, как единственного командира, имевшего реальный опыт стрельбы атомными торпедами, и направили к берегам Кубы – под Америку. Да и экипаж Б-130 был под стать командиру – сплаванный, сбитый, обученный, матросы по четвертому году служили, с такими хоть к черту на рога, хоть на прорыв американской блокады…

Саргассово море, октябрь 1962 года

Мир качался на краю бездны. Это чувствовали все – от русского командира до американского президента. Джон Кеннеди на встрече с журналистами вдруг стал читать наизусть стихи:

 
Бой быков. Горлопаны толпою
Собрались на огромной арене,
Но один лишь из них все знает,
Он один лишь с быком сразится…
 

Коррида в Саргассовом море становилась все ожесточеннее. Тем временем один из советских офицеров, ничего не зная о поэтическом дневнике американского президента, вел свой поэтический дневник:

 
Когда поймем – нет никаких надежд,
И все-таки надежды не утратим, —
Прорвем противолодочный рубеж
И будем в срок в назначенном квадрате!
Мир втиснут в сумрак боевых постов.
Мы тыщу лет на солнце не глядели…
«Центральный! Слева… Справа… шум винтов!» —
Акустик побледнел, считая цели.
Припали операторы к планшетам.
Меняем скорость, курс и глубину, —
Не может быть, чтоб наша песня спета!
 

…Шумков не стал ждать, когда прилетит противолодочный самолет, имевший приказ о применении бортового оружия, и велел погружаться. Однако американцы уже засекли подвсплывшую на сеанс связи субмарину. Их корабли неслись на всех парах с явным намерением таранить русскую лодку. От удара по корпусу спасли сорок секунд запоздания ближайшего эсминца и двадцать метров уже набранной глубины. Вой рубящих воду винтов пронесся над головами подводников… А если бы меч форштевня все же врезал по рубке субмарины? Пятикилометровая глубина надежно скрыла бы братскую могилу семидесяти восьми моряков. И никаких проблем с международной ответственностью. Сгинула лодка в Бермудском треугольнике так же безвестно, как пропала С-80 в Баренцевом море или дизельный ракетоносец К-129 в районе Гавайских островов, – никаких нот, никаких протестов. Кому, за что? Кто видел? Кто докажет? Воистину: концы в воду…

Американцы считали, что у них есть моральное право уничтожить хотя бы одну из советских подводных лодок. Почему? Потому что 27 октября над Кубой был сбит разведывательный самолет U-2. Летчик, лейтенант Андерсен, погиб. Это была первая кровь, пролитая в Карибском кризисе, и пролили ее, как считали американцы, советские зенитчики. Значит, нужен был реванш. Кровь за кровь! Но командиры подводных лодок не знали, кто из них обречен на заклание.

Что толку переживать о собственной участи, когда на кону стояла судьба планеты – быть или не быть? Больше всего Шумкова сейчас тревожило одно: успеет он с ответным ударом или его отправят в пучину ни за понюшку табаку.

А за бортом уже рвались глубинные бомбы: громыхнуло слева… громыхнуло справа… Шумков хорошо помнил последнее напутствие начальника штаба Северного флота адмирала Рассохо: «Оружие применять только по приказу из Москвы. Но если ударят по правой щеке – левую не подставлять!»

Рвануло так, что погасли плафоны.

– Центральный! Взрыв на носовой надстройке! – прокричал динамик голосом командира первого отсека.

– Осмотреться в отсеках! – Это было все, что мог ответить первому Шумков.

– Нас бомбят! – мрачно уточнил кто-то ситуацию.

Врубили аварийное освещение, и Шумков сразу же ощутил на себе с полдюжины взыскующих взглядов. Они мешали сосредоточиться и понять: это что – тебя уже ударили по правой щеке? надо отвечать?

И тут его осенило (а если бы не осенило?!): это не бомбежка. Это американцы швыряют в воду сигнальные гранаты: три взрыва – это по международному коду приказ немедленно всплыть. Но Б-130 стремительно погружалась. Третья граната упала прямо на корпус, и ее взрыв заклинил носовые рули глубины.

Глубиномер показывал 160 метров. Это до поверхности моря. До предельной глубины погружения еще меньше. А до грунта – аж пять с половиной километров. Эх, недаром древние пили за живых, за мертвых и за тех, кто в море. Помяните и нас там, в Полярном! «Не думали, братцы, мы с вами вчера, что нынче умрем под волнами…» Похоже – амба!

– Центральный! Шестой топит!.. – вскрикнул динамик межотсечной связи и нехорошо замолчал.

В шестом – гудят гребные электромоторы, там ходовые станции под напряжением… Туда соленой воды плеснуть – все равно что бензином тлеющие угли окатить. Вот только пожара до полной беды не хватало! «Господи, спаси и сохрани!» – сама собой припомнилась молитва бабушки, сибирской казачки…

– Центральный! Течь ликвидирована! Шестой…

– Есть, шестой!

Ладонь Шумкова стерла со лба холодный пот. Холодный! Это в сорокаградусном-то пекле.

А корпус лодки звенел, будто по нему хлестали бичами. Хлестали, конечно, не бичами, а импульсами гидролокаторов. Эсминцы, нащупав ультразвуковыми лучами стальную акулу, взяли ее в плотную «коробочку». Шумков попытался вырваться из нее на жалких остатках энергозапаса. Дергался вправо, влево, менял глубины – куда там! Что-что, а электроника у американцев классная. Сталь стонала под ударами посылок. Виски от них ныли… А тут еще в центральном посту возникла фигура мичмана-радиоразведчика.

– Товарищ командир, прошу прощения – ошибочка вышла. В радиограмме было не «оружие приготовить», а поисковую аппаратуру.

У Шумкова уже не было сил послать его подальше… Чтобы хватило электричества на рывок, командир приказал выключить электроплиты камбуза и сократить до предела освещение в отсеках. В душной жаркой полутьме застыли у приборов и экранов тени раздетых до трусов людей с полотенцами на шеях. Больше всего берегли акустиков – «глаза» подводной лодки.

«Чтобы у нас не было теплового удара, – вспоминает флагманский специалист бригады, ныне контр-адмирал в отставке В. Сенин, – нам на получасовую вахту выдавали пол-литра воды, по температуре и вкусу похожей на мочу. Несмотря на это, гидроакустическая вахта неслась непрерывно, положение преследовавших нас эсминцев постоянно фиксировалось в вахтенном аппаратном журнале, хотя он и был обильно залит нашим потом».

Капитан 1-го ранга Николай Шумков:

«Удивить – победить! Удивить американцев мы могли только одним: развернуться на циркуляции и рвануть в сторону Америки. Что мы и сделали…

Эсминцы-охотники и в самом деле этого не ожидали. Полуживая рыбина вырвалась из сети гидролокаторных лучей и на пределе сил вышла из зоны слежения. Б-130 уходила от преследователей со скоростью… пешехода. Старая и порядком истощенная батарея, которую не успели сменить перед походом, выжимала из своих пластин последние ампер-часы. Забрезжившая было надежда на успешный исход поединка снова стала меркнуть, едва акустик бросил в микрофон упавшим голосом:

– По пеленгу… слышу работу гидролокатора».

Шумков сник: сейчас снова накроют. Знать бы ему тогда, какой переполох вызвал его четырехчасовой отрыв на противолодочном авианосце «Эссекс», в группировку которого входили незадачливые эсминцы. В воздух были подняты все палубные самолеты и вертолеты. Эсминцы строем бороздили квадрат за квадратом. Искали всей мощью поисковой радиоэлектроники – под водой и над водой.

А скорость Б-130 упала до полутора узлов. Дряхлый старец тащится быстрее. Батарея разрядилась, как доложил механик, почти «до воды». Если замрет самый слабосильный мотор экономхода, то лодку просто не удержать на глубине – начнет тонуть. Что делать, всплывать?

Шумков оглядел мокрые изможденные лица своих людей, заросшие черной щетиной. Четвертые сутки они дышали не воздухом, а чудовищной смесью из паров соляра, гидравлики, серной кислоты, сурьмянистого водорода и прочих аккумуляторных газов. Эта адская взвесь разъедала не то что легкие – поролоновые обрезки, которыми были набиты подушки. Шумков не сомневался, что его экипаж дышал бы этим ядом и пятые, и шестые, и седьмые сутки, если бы позволял запас энергии для подводного хода. Но он иссяк раньше, чем человеческие силы.

– По местам стоять! К всплытию!

Американские вертолетчики, зависнув над морем, с замиранием сердца следили, как в прозрачной синеве водной толщи смутно забрезжило длинное тело черного чудища. Первыми вынырнули змееголовый нос и бок узколобой глазастой рубки. Б-130 – по американской классификации лодка типа «фокстрот» – всплыла в позиционное положение. Без дизелей подводники не могли даже продуть остаток балласта.

Эсминцы немедленно взяли лодку в тесное кольцо. Так конвоиры держат пойманного беглеца. Сгрудившись у лееров, американские моряки в белых тропических шортах и панамах бросали в рот попкорн и с интересом разглядывали полуголых, в синих разводах людей, которые жадно хватали ртами свежий воздух. Откуда им было знать после своих настуженных кондиционерами кают и кубриков, из какого пекла вырвались эти доходяги? И уж вовсе не могли догадаться о том, что синий цвет их телам придавали линючие синие трусы и майки фасона «родина дала, родина и смеется».

В Москву полетела неслыханная, немыслимая, убийственная шифрограмма: «Вынужден всплыть. Широта… Долгота… Окружен четырьмя эсминцами США. Имею неисправные дизели и полностью разряженную батарею. Пытаюсь отремонтировать один из дизелей. Жду указаний. Командир ПЛ Б-130».

Этот текст радиотелеграфисты выбрасывали в эфир 17 раз. Американцы забивали канал связи помехами. Понадобилось шесть часов, чтобы Москва узнала о беде «стотридцатки»…

«Все инструкции предписывали всплывать только в темное время суток, – вспоминает ныне Шумков, – я же вопреки им тянул со всплытием до рассвета. Почему? Да потому что в темноте им было бы легче скрыть факт тарана. На свету же увидели бы многие…

Эсминец “Бэрри” (бортовой номер DD 933) ринулся на нас, нацелив форштевень на середину лодки. Мы же лежали в дрейфе – ни отвернуть, ни уклониться. Я стоял на мостике. Метров за тридцать корабль резко отвернул в сторону – нас обдало отбойной волной. Я немедленно передал семафор на флагманский корабль “Блэнди”: “Дайте указание командиру эсминца прекратить хулиганство”.

“Бэрри” застопорил ход. Он покачивался от нас в полста метрах. Я хорошо видел его командира – рыжего, в отглаженной белой рубашке, с трубкой в руке. Он смотрел на меня сверху вниз – мостик эсминца выше лодочной рубки. Поодаль стоял здоровенный матрос-негр – он весьма выразительно показывал нам на носовой бомбомет “Хеджихог” – мол, вот чем мы вас накроем, если попытаетесь нырнуть… Это можно было пережить. Вале Савицкому было еще хуже. Когда подняли его Б-59, американский оркестр сыграл в его честь насмешливый “Фар де дудль”, что-то вроде нашего ”Чижика-пыжика”».

Среди тех, кто разглядывал с борта «Бэрри» русскую субмарину, был молодой лейтенант Петер Хухтхаузен. Пройдут годы, и он станет военно-морским атташе США в СССР. Я познакомился с ним в Америке – во флотском «академгородке» Аннаполисе. Он хорошо помнил те дни:

«Разумеется, мы смотрели на русские субмарины как на незваных гостей. Ведь всего каких-то двадцать лет назад в этих же самых водах действовали германские подводные лодки. Однако никакой ненависти к вашим морякам мы не испытывали. Все понимали, что это продолжение большой политики иными средствами. Никто не хотел большой войны, да еще с русскими».

Русские тоже не хотели термоядерного побоища, несмотря на обещания советского лидера «показать кузькину мать». В самые пиковые дни Карибского кризиса Хрущев направил Кеннеди необычное послание – грампластинку с записью песни «Хотят ли русские войны?». Такая же грампластинка была и на лодке Шумкова. Никто не хотел воевать… «Спросите вы у тишины…»

Если бы офицеры в ту пору были верующими, то любой командир-дизелист ежеутренне и ежевечерне возносил бы Богу одну-единственную молитву: «Господи, не попусти потерять ход в океане! Спаси и сохрани наши дизеля! А о душах мы сами позаботимся…»

На больших океанских подводных лодках 641-го проекта стояли три дизеля, три линии вала, три винта. Один скиснет, есть еще два, в крайнем случае и на одном управиться можно. Но на «сто тридцатке» вышли из строя сразу все три довольно новых форсированных двигателя. Это было много больше, чем пресловутый «закон подлости». Тут попахивало мистикой Бермудского треугольника, на южных границах которого и крейсировала Б-130. А точнее, халтурой рабочих Коломенского завода, по вине которых треснули приводные шестерни. Запасные детали такого рода в бортовой комплект не входили. Их даже не оказалось потом на складах Северного флота. Вышедшие из строя дизели подлежали только заводскому ремонту. Для капитана 2-го ранга Шумкова это был приговор. Из Москвы пришел приказ: возвращаться домой, идти в точку встречи с буксиром.

…С грехом пополам мотористы Шумкова наладили один дизель и медленно двинулись на норд-ост – на встречу с высланным спасательным судном СС-20. Эсминцы сопровождали коварный «фокстрот» до точки рандеву, пока не убедились, что подводную лодку взяли на буксир и никаких фокусов она больше не выкинет.

Командир Б-130 Николай Шумков:

«Американцы проводили нас до 60-го меридиана, который Кеннеди определил как “рубеж выдворения” советских подводников. На прощание с “Бэрри” просемафорили почему-то по-украински: “до побачення!” Однако через год я снова туда вернулся – на атомном ракетоносце К-90. А потом еще… Холодная война на морях еще только разворачивалась».

Николай Александрович Шумков, капитан 1-го ранга в отставке, жил в однокомнатной квартире вдвоем с женой. На книжной полке – модель подводной лодки. На настенном ковре – икона Николая Чудотворца, покровителя моряков.

– Наверное, только он и удержал меня от рокового шага… Сегодня с высоты своих лет ясно вижу, по краю какой бездны мы ходили! Конечно, я мог уничтожить своей ядерной торпедой американский авианосец. Но что бы потом стало с Россией? С Америкой? Со всем миром? Никола Морской не попустил!

Когда убили Джона Кеннеди, моя бабушка, тверская крестьянка, пережившая две мировые войны, заплакала. Ей было жалко его – такого молодого и красивого. По Биллу Клинтону она плакать бы не стала. Как, впрочем, не плакала и по Хрущеву.

«Мы зароем вас!» Эта опрометчивая фраза, брошенная американцам Хрущевым сорок лет назад, обошлась заокеанским налогоплательщикам (да и нашим тоже) в миллиарды долларов. Никто не хотел быть «зарытым», и потому обе сверхдержавы бешено вооружались на суше, море, в небе и под водой. Хрущев выкрикнул эти слова, ставшие девизом холодной войны, в эйфории от самого мощного за всю историю цивилизации взрыва, который произвели советские специалисты. Тогда, 30 октября 1961 года, над Новой Землей вспыхнуло на полторы минуты Новое Солнце – термоядерное, мощностью в 50 мегатонн тротилового эквивалента. Мог ли подумать тогда лидер мирового коммунизма, что его сын станет гражданином именно той страны, которую его отец, отчаявшись догнать «по молоку, мясу и маслу», пообещал зарыть с помощью сахаровской супербомбы?

Этот факт можно было бы считать красноречивым итогом холодной войны, если бы в тот год, когда Хрущев-младший давал свою клятву на верность Соединенным Штатам Америки, полторы сотни молодых его бывших соотечественников ни отправились в калужские леса на поиски обломков самолета, в котором погиб в войну старший лейтенант Леонид Хрущев – старший брат новоиспеченного американца. Я видел обрывок его шлемофона, который вместе с осколками пилотского фонаря принес в редакцию поисковик Вадим Чернобров. По иронии судьбы останки Леонида Хрущева опознали именно по шлемофону, сделанному в США из превосходного американского шеврета. «Леонид ради шика носил ленд-лизовский шлемофон», – сообщили поисковикам его родственники. Когда Вадим приложил к пулевой пробоине в «плексе» правой форточки продырявленный справа обрывок шлемофона – оба отверстия фатально совпали.

Братья Хрущевы… Братья Кеннеди… Выпущенные пули. Невыпущенные торпеды. Карибская коррида, в которой, по счастью, не пролилась кровь ни быков, ни матадоров, ни зрителей поневоле.

«Фокстрот» в «акульей клетке»

«Остановить нас могла только гибель!» Не склонный к пафосу и патетике Агафонов вывел эти слова в своих записках о походе «по плану Кама» так же просто и буднично, как замечания о запасах топлива или температуре забортной воды. Тем убедительнее они звучат…

Через несколько суток участь шумковской лодки разделила и Б-36, которой командовал бывалый подводник капитан 2-го ранга Алексей Дубивко. Б-36 почти что прорвалась в Карибское море. Она уже вошла в пролив Кайкос – главные ворота в гряде Багамских островов, разделяющих Саргассово и Карибское моря. Однако неожиданное распоряжение Главного штаба заставило ее выйти из пролива и занять позицию поодаль. Этот, до сих пор непонятный Дубивко, приказ навлек на «тридцатьшестерку» позор принудительного всплытия. Все было почти так, как у Шумкова. После двухсуточного поединка с кораблями-охотниками, разрядив батарею «до воды», Б-36 всплыла, на радость супостату.

«Нужна ли помощь?» – запросил по светосемафору флагманский эсминец «Чарлз Сесил», не сводя с лодки наведенных орудий.

– Пожалел волк кобылу! – усмехнулся Дубивко, но на запрос велел передать: «Благодарю. В помощи не нуждаюсь. Прошу не мешать моим действиям».

Но именно для этого и собрались вокруг всплывшего «фокстрота» американские эсминцы. Именно для этого маячил невдалеке железный айсберг авианосца, с которого то и дело взлетали вертолеты, чтобы эскортировать русскую подлодку с воздуха. Причина такой сверхплотной опеки скоро выяснилась: радиоразведчик принес командиру бланк с расшифровкой перехвата. Это было личное распоряжение президента Кеннеди командиру поисковой авианосной группы: «Всплывшую русскую субмарину держать всеми силами и средствами».

Тем временем все три дизеля исправно били зарядку разряженных аккумуляторов. Ненормально высокая температура электролита – 65 градусов! – затягивала эту и без того длительную процедуру. Нет худа без добра: зато успели отремонтировать то, что нельзя было починить под водой, а главное – разработать маневр отрыва. После «совета в Филях», проведенного в офицерской кают-компании, капитан 2-го ранга Дубивко, человек умный, составил окончательный план действий. Главная роль в нем отводилась гидроакустикам. В нужный момент, настроившись на частоту посылок «Чарлза Сесила», они должны были забить приемный тракт его гидролокатора своими импульсами. А пока, развернув нос лодки в направлении Кубы, Дубивко выжидал. Выжидал очередной смены воздушных конвоиров. Когда дежурная пара «Си Кингов» – «Морских королей» – улетела заправляться на авианосец, а их сменщики еще раскручивали на палубе винты, Дубивко скомандовал «срочное погружение». Никогда еще лодки не погружались столь стремительно. Уйдя за считаные секунды на глубину, Дубивко круто изменил курс и поднырнул под флагманский эсминец. Затем спикировал на двести метров вниз и на полном ходу, описав полукруг, лег на обратный курс – прочь от Кубы. Все это время гидроакустики, включив излучатели на предельную мощь, слепили экраны своих коллег-противников на эсминце. Так и ушли, вырвавшись из «акульей клетки».

– Ну, теперь Кеннеди задаст им жару! – радовались в отсеках.

Видимо, и в самом деле задал, потому что американские противолодочники, озверев от выходок русских подводников, отыгрались на третьей «поднятой» субмарине – Б-59. Ею командовал капитан 2-го ранга Валентин Савицкий, а старшим на борту был начальник походного штаба бригады капитан 2-го ранга Архипов.

«Буки полста девять»,

или Ангелы нашего времени

Загнанная Б-59 всплыла посреди поискового ордера в миле от авианосца «Рэндолф», стоявшего в охранении дюжины крейсеров, эсминцев и фрегатов. В предрассветной мгле на лодку спикировал палубный штурмовик «Трекер». Душераздирающий рев моторов оглушил, а снопы света от мощных прожекторов ослепили всех, кто стоял на мостике. В следующую секунду из-под крыльев самолета вырвались огненные трассы, которые вспороли море по курсу Б-59. Не успели опасть фонтаны поднятой снарядами воды, как с правого борта пронесся на высоте поднятого перископа второй штурмовик, подкрепив прожекторную атаку пушечной очередью по гребням волн. За ним немедля пролетел третий «Трекер», разрядив свои пушки вдоль борта беспомощной субмарины. Потом – четвертый, пятый… Седьмой… Десятый… Двенадцатый…

Знали бы американцы, что они бесчинствуют над подлодкой, командование которой удержалось от великого искушения выпустить ядерную торпеду…

Из воспоминаний капитана 1-го ранга начальника штаба 69-й бригады Василия Архипова:

«Почему же подводные лодки не применяли оружие? В боевом распоряжении командиру приказано: “Оружие при переходе морем иметь в готовности к боевому использованию. Использование оружия – по приказанию главкома ВМФ или при вооруженном нападении на ПЛ”. Таким образом, применять или не применять оружие зависело от того, как считать: стрельба из авиационных пушек – это вооруженное нападение или нет?

А ведь события могли бы развиваться и так: с первым выстрелом пушки с самолета командир подлодки инстинктивно скомандовал бы “срочное погружение!”. После погружения выяснять, куда стрелял самолет – по подводной лодке или нарочито мимо, было бы бессмысленно. Это война! Однако самолеты за несколько секунд до стрельбы включали мощные прожекторы, и люди на мостике слепли до боли в глазах. Это был шок! И что-либо сообразить, а потом скомандовать командир не мог. Попробуй пойми, что самолет стрелял мимо лодки, а не по ней. Что это предупредительные очереди, а не стрельба на поражение.

В условиях, когда против них действовало 85 процентов противолодочных сил Атлантики США, когда постоянно их искали вертолеты, самолеты противовоздушной обороны с аэродромов на островах Бермудского треугольника, когда забрасывали противодиверсионными гранатами, у некоторых командиров подводных лодок могло сложиться впечатление, что начались боевые действия. При отсутствии связи с Москвой могли и применить ядерное оружие. Тогда бы ситуация вышла из-под контроля. Вот опасность Карибского кризиса была тогда такая, поскольку не было системы предупреждения несанкционированных действий. У кого-то могли не выдержать нервы. И было применено обычное оружие…»

Итак, вот еще один человек, который в октябре 1962 года решал судьбу мира на планете: быть или не быть – капитан 1-го ранга Василий Архипов, старший на борту подводной лодки Б-59. В самую критическую минуту именно к нему обратился командир лодки Валентин Савицкий:

– Еще минута-другая, и нам конец. Погибать, так с музыкой – разрешите уничтожить авианосец?

Архипов хорошо понимал, что уничтожить авианосец можно только атомной торпедой. А это значит – начало третьей мировой войны. От его «да» или «нет» зависела судьба мира… Возможно, через минуту-другую их и в самом деле потопят. Громко хлопнуть дверью на прощание? Но капитан 1-го ранга Василий Архипов твердо сказал: «Нет!» Мир мог облегченно вздохнуть. Но мир ничего об этом не знал.

Архипов, как и Шумков, на себе испытал, сколь беспощадна ядерная техника. Годом раньше на борту подводного крейсера К-19, того самого, который моряки прозвали «Хиросимой», он пережил первую в истории цивилизации радиационную аварию, получил дозу облучения… И он сказал свое твердое «Нет»!²

Едва закончилась воздушно-огненная феерия, устроенная палубными штурмовиками, как к Б-59 ринулся американский эсминец «Бэрри». С кормы, справа и слева, подходили еще три его собрата, нацелив на беспомощную субмарину расчехленные орудийные автоматы, торпедные аппараты и бомбометы. Намерения у них были самые серьезные. Вот когда Савицкий искренне пожалел, что на «фокстроты» (лодки 641-го проекта) перестали ставить пушки. В ружейной пирамиде второго отсека хранилось лишь несколько карабинов для верхней вахты да с десяток офицерских пистолетов. Если бы с эсминцев перескочили на корпус абордажные группы, нечем было достойно их встретить.

– Чей корабль? Назовите номер! Застопорьте ход! – Запросы и команды, усиленные электромегафоном, неслись с «Бэрри» на русском языке.

По-русски отвечал и Савицкий, направив в сторону эсминца раструб видавшего виды «матюгальника»:

– Корабль принадлежит Советскому Союзу! Следую своим курсом. Ваши действия ведут к опасным последствиям!

С антенны Б-59 срывалась одна и та же шифровка, адресованная в Москву: «Вынужден всплыть… Подвергаюсь постоянным провокациям американских кораблей… Прошу дальнейших указаний». Шифровка уходила, но подтверждений о приеме – «квитанции» не было: в эфире вовсю работали «глушилки». Только с сорок восьмой (!) попытки Москва наконец услышала голос «Буки полста девятой»…

Малым ходом, ведя форсированную зарядку батареи, затравленная субмарина упрямо двигалась на запад. Весь день эсминцы-конвоиры мастерски давили на психику подводников: резали курс под самым форштевнем, заходили на таранный удар и в последнее мгновение резко отворачивали, обдавая лодку клубами выхлопных газов и потоками брани. Они сбрасывали глубинные бомбы, норовя положить их в такой близости, что от гидравлических ударов в отсеках лопались лампочки и осыпалась пробковая крошка с подволока. При этом американцы чувствовали себя в полной безопасности, так как находились в «мертвой» для лодочных торпед зоне. Но время работало на подводников, точнее, на их аккумуляторную батарею, чьи элементы с каждым часом зарядки наливались электрической силой. Наконец, механик доложил, что батарея заряжена полностью. Можно уходить. Но как? Б-59 шла в окружении четырех эскадренных миноносцев, которые перекрывали ей маневр по всем румбам. Единственное направление, которое они не могли преградить, это путь вниз – в глубину. Капитаны 2-го ранга Валентин Савицкий и Василий Архипов придумали замечательный фортель…

…С мостика «Бэрри» заметили, как два полуголых русских матроса вытащили на кормовую надстройку фанерный ящик, набитый бумагами. Подводники явно пытались избавиться от каких-то документов. Раскачав увесистый короб, они швырнули его в море. Увы, он не захотел тонуть – груз был слишком легок. Течение быстро отнесло ящик в сторону. И бдительный эсминец двинулся за добычей. Для этого ему пришлось совершить пологую циркуляцию. Когда дистанция между ним и лодкой выросла до пяти кабельтовых (чуть меньше километра), подводная лодка в мгновение ока исчезла с поверхности моря. Нетрудно представить, что изрек командир «Бэрри», вытаскивая из ящика размокшие газеты «На страже Заполярья», конспекты классиков марксизма-ленинизма и прочие «секретные документы».

Уйдя на глубину в четверть километра, Савицкий выстрелил из кормового торпедного аппарата имитатор шумов гребных винтов. Так ящерица сбрасывает хвост, отвлекая преследователя. Пока американские акустики гадали, где истинная цель, где ложная, Б-59 еще раз изменила курс и глубину, а потом, дав полный ход, навсегда исчезла из поля зрения своих недругов.

Неуловимая «четверка»

Только одна лодка из всего отряда – Б-4, та самая, на которой находился комбриг Агафонов, ни разу не показала свою рубку американцам. Конечно, ей тоже порядком досталось: и ее загоняли под воду на ночных зарядках самолеты, и по ее бортам хлестали взрывы глубинных гранат, и она металась, как зафлаженный волк, между отсекающими барьерами из гидроакустических буев. Но военная ли фортуна, а пуще – опыт двух подводных асов Виталия Агафонова и командира, капитана 2-го ранга Рюрика Кетова, уберегли ее от всплытия под конвоем.

…Агафонов листал справочник по иностранным флотам. Все американские противолодочные авианосцы были построены в годы прошлой войны для действий против немецких и японских субмарин. Возможно, командиры того же «Эссекса» или «Рэндолфа» воевали в 1945-м против японцев так же, как и лейтенант Агафонов. Теперь интриги политиков свели их в Саргассовом море как ярых врагов…

Близким взрывом глубинной гранаты выбило сальник в боевой рубке. Ударила мощная струя забортной воды. Прочную рубку перекрыли нижним люком и врубили для противодавления сжатый воздух. Заделать отверстие вызвался мичман Костенюк. Токсичность вредных газов под давлением резко возрастает, поэтому атмосфера в рубке была крайне ядовитой. Мичман Костенюк устранил течь на пределе человеческих сил и, надышавшись отравы, потерял сознание. Из рубки его вытащили в полуобморочном состоянии. А когда пришел в себя, вручили в награду банку консервированного компота. Это единственное, что принимали душа и тело в душном пекле отсеков.

Командир Б-4 Рюрик Кетов рассказывал автору этих строк:

«Мою лодку тоже обнаруживали, преследовали и бомбили. Но отрывался, везло. Как-то действительно чуть не подняли. Кому-то из мудрых штабистов пришла в голову идея назначить собирательный сеанс связи, в ходе которого дублировались все радиограммы в наш адрес за минувшие сутки на ноль-ноль московского времени. А в западном полушарии это как раз около четырех часов дня. При тамошней прозрачности воды, при той насыщенности противолодочными средствами, которыми обладали американцы, обнаружить нас было нетрудно. Так вот мне докладывают: “Товарищ командир, прямо по курсу опасный сигнал. Работает гидроакустический буй”. Значит, где-то над нами самолет. Даю команду уйти на глубину. А начальник связи вспоминает, что нужно всплывать для приема “собирательной” радиограммы…

Когда я слышу песню “Идет охота на волков”, думаю – это про нас…

 
Идет охота на волков, идет охота!
На серых хищников, матерых и щенков…
 

Но щенками мы не были. Скорее стальными акулами».

Охота на русских стальных акул продолжалась больше месяца…

Хирург-подводник

Если севастопольский врач Николай Пирогов заложил основы военно-полевой хирургии, то белорусский врач Виктор Буйневич в свои 29 лет положил начало новой ветви военно-морской медицины – подводной хирургии… Это событие так и не занесли в книгу мировых достижений. Но в этой книге и без того немало белых пятен…

Итак, военный врач, капитан медицинской службы Виктор Иванович Буйневич, первым в мире сделал полостную операцию моряку на подводной лодке, шедшей на глубине 150 метров посреди Атлантического океана. Это произошло в октябре 1962 года, в разгар так называемого Карибского кризиса, когда США объявили о морской блокаде Кубы, а советские подводные лодки вышли на защиту наших танкеров и сухогрузов, шедших в кубинские порты. Пентагон стянул в Карибское и Саргассово моря почти весь свой огромный атлантический флот. СССР смог противопоставить ему четыре дизельные подводные лодки, вооруженные атомными торпедами. Мир повис на волоске. В этом вселенском предапокалипсисе, в дьявольской корриде авианосцев, фрегатов и подводных лодок повисла на волоске и жизнь всего одного человека – мичмана-акустика подводной лодки Б-36 Петра Панкова. Ему грозил перитонит, надо было срочно удалять воспалившийся отросток, а значит делать полостную операцию.

Впору было загадывать: если будет спасена эта одна человеческая жизнь, значит спасется жизнь всего человечества. Разумеется, никто тогда так не думал, и это уравнение можно вывести только умозрительно. Но есть два факта: жизнь Панкова была спасена, и жизнь всего человечества – тоже, термоядерную войну удалось предотвратить. И мичман Панков, и капитан медицинской службы Буйневич, равно как и командир Б-36 капитан 2-го ранга Алексей Дубивко, а также его коллеги, командиры трех остальных подводных лодок, оказались напрямую причастны к этому величайшему благодеянию… И вот как все было…

А было очень жарко, невыносимо жарко и влажно. В энергетических отсеках температура воздуха доходила до 60 градусов. В этой адской сауне вахтенные порой теряли сознание, и их, получивших тепловой удар, уносили в более «прохладные» концевые отсеки, где воздух был прогрет всего до 35–40 градусов. Истекая потом, подводники носили на шее полотенца, чтобы утирать мокрые лица. Глоток выпитой воды тут же испарялся через поры…

Операция на подводной лодке – это уже экстрим, и немалый. Но операция во враждебных водах, когда лодку ищут чужие корабли и гремят подводные взрывы сигнальных гранат, когда в отсеках смрад, зной, пот – и никакой антисептики… Это экстремально вдвойне.

Для врача на подводной лодке 641-го проекта (тип «фокстрот») не предусмотрено даже малой каютки. Единственное место, куда можно положить больного, – обеденный стол в офицерской кают-компании. Но прежде чем это сделать, Буйневич тщательно протер столешницу спиртом, а затем расстелил стерильную простыню. Спиртом обработали и все помещение, все переборки и нависающий полусферой подволок, прошлись по ним кварцевой лампой.

Уложили бедолагу мичмана, зафиксировали руки и ноги на случай внезапного крена или дифферента, да и чтобы сам не дернулся, если вдруг прервется действие наркоза. Тут новая беда: специально подготовленный матрос при виде выступившей из-под скальпеля крови потерял сознание. Подавать инструменты стало некому. К столу встал капитан-лейтенант Сапаров, замполит; он не знал точных названий хирургических инструментов, и Буйневич показывал взглядом – что ему подать. Чтобы не терять сознания, офицер подносил к носу пузырек с нашатырем, а ладони время от времени окунал в банку со спиртом.

До операции и Буйневич, и Сапаров ходили в одних трусах, разрезанных для прохлады на ленты. Теперь же им пришлось надеть белые халаты – ощущение такое, будто вошел в сауну в тулупе. Халаты насквозь мокры от пота… За бортом температура воды за 30 градусов. Под палубой жилого отсека, где развернута операционная, – аккумуляторная батарея, которая, разряжаясь, дает дурное тепло, но при этом еще и выделяет водород. А этот взрывоопасный газ сжигается в специальных электрических печках, которые тоже работают, добавляя в общий зной свои градусы.

– Второй, выключить батарейный автомат!

Это инженер-механик заботится о том, чтобы в «операционной» было чуть прохладнее. Электролит при разрядке нагревается, поэтому энергия на расход будет браться из аккумуляторной ямы четвертого отсека.

Панков уложен на столе, руки и ноги пристегнуты специальными ремнями, его уверяют, что это необходимо для штормового крепления.

– Свалишься, потом собирай тут тебя по частям, – с преувеличенной озабоченностью ворчит Буйневич. – На, выпей!

– Что это? – опасливо принюхивается мичман.

– Коко с соком!

– Спирт?

– Пей, чтобы «мама» не орал!

Помимо всех проблем возникла еще одна: у Панкова идиосинкразия к новокаину, то есть непереносимость препарата, а других средств обезболивания в аптечном арсенале врача нет. Придется резать под местной заморозкой. А это более чем чувствительно. Перед лицом мичмана вывешивают марлевую занавеску, чтобы не видел ничего лишнего.

Автору этих строк доводилось присутствовать при операции на такой же подводной лодке в качестве медбрата – подавать хирургу инструменты, промокать ему мокрый лоб. Я видел своими глазами, как все непросто: и сделать из кают-компании операционную, и зафиксировать больного, и сделать первый надрез… И как сложно унять собственное головокружение при виде обильно выступившей крови…

Из дневника хирурга:

«Сделал косой надрез по Волковичу – Дьяконову длиной сантиметров в семь. Тут же “запаял” электрокоагулятором перерезанный сосудик с двух сторон, чтобы не кровоточил. Убрал тампоном набежавшую кровь.

“Если больного хорошо зафиксировать, – как шутит наш флагманский врач, – то оперировать можно и без наркоза. По Малюте Скуратову”. И еще он поучает молодых хирургов: “Красненькое сшивается с красненьким, а беленькое – с беленьким”. Шутки шутками, но местное обезболивание при такой операции – это пытка. Как беззащитна человеческая плоть перед острым металлом… Как отчаянно сопротивляется кожа, как упираются фасции мышц. Но… Сталь сильнее.

Итак, кожа рассечена, а вместе с ней и подкожная жировая клетчатка. Доступ в полость живота открыт. Это как лаз в аккумуляторную яму… Сравнения с лодочной машинерией приходят на ум сами собой. Наверное, после довольно въедливого изучения “матчасти”.

– Не больно? – спрашиваю у пациента.

– Да кромсай, док, как надо. Потерпим…

Путь к отростку преграждали фасции косой мышцы, и я перерезал их ножницами, затем раздвинул ткани, они легко разошлись в стороны, открываю путь в глубину. Теперь надо рассечь брюшину между зажимами, но так, чтобы не задеть оболочку кишки. Она очень тонкая, прорежешь, начнется истечение кала… Господи, пронеси! Не задел, кажись… Так… Спаек и сращений нет, тело еще молодое… Теперь можно и слепую кишку на свет божий вытянуть… Осторожнее, осторожнее… До чего же организм похож на механизм – ну просто трубопровод какой-то, только живой и очень чувствительный…

– Больно?

– Больно, – честно признается мичман из-за занавески.

– Надо еще чуть-чуть потерпеть. Я уже до отростка добрался…

– Смотри, док, отростки не перепутай!

– Не боись, не перепутаю. Чукча знает, где какой отросток…

– А можно я буду петь?

– Пой.

– Врачу не сдается наш гордый “Варяг”, пощады никто не желает.

Я осторожно вытягиваю петлю кишки наружу. Вот и воспаленный отросток. Сейчас мы тебя, гада, ушьем, а потом отсечем. Червеобразный отросток шмякается в подставленную посудину. О, в ране уже скопилась воспалительная жидкость! Это как в трюмах лодки скапливается конденсат. Осушим электроотсосом. Любимое наставление нашего старпома – “трюма должны быть сухими под ветошь”.

Так, полдела сделано… Заправляем культю в слепую кишку и осторожно возвращаем в утробу, то бишь в полость брюшины… Теперь швы… На брыжейку – шелковую нить, на основание отростка – кетгут, брюшную стенку послойно – кетгутом, кожу зашиваем шелком. В пятом классе я научился вышивать болгарским крестом. Сколько раз пригождался мне тот детский навык работы с иглой, ниткой и тканью. Теперь последний мазок – тампон с антисептиком».

Панков лежит на койке кока, отгороженный простыней. Лицо его в крупных каплях пота, ассистент Сапаров то и дело промокает его салфеткой.

– Потерпи, Петя… Уже недолго осталось…

– Больно! – выдыхает Панков. Каждое слово дается ему с трудом.

– Терпи…

– Больно! – морщится мичман. – Больно!

Он повторяет это слово методически и почти без эмоций, как акустик твердит свое извечное «горизонт чист».

От боли рот его кривится, глаза полны слез. Но ни стона, ни вскрика. Только тихий хрип: «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”»…

Старинная моряцкая песня-молитва худо-бедно, но помогает…

Наконец Панкова уносят и осторожно укладывают на нижнюю койку в офицерской каюте-четырехместке. Теперь самое главное – правильное выхаживание. Но попробуй выходи больного в условиях грязных тропиков!

Помощник командира подводной лодки капитан-лейтенант А. Андреев вспоминал:

«От жары, пота, грязи у всех пошли по коже гнойнички. Доктор Буйневич смазывает их зеленкой. Ходим раскрашенные, как индейцы. Я перешел на “тропический рацион”: в обед – только стакан компота. На ужин какую-нибудь молочную кашу и компот. Вечерний чай – только стакан долгожданной влаги. Никакая еда в рот не лезет.

В лодке страшная жара, в самом “прохладном” – носовом – отсеке +35 °C. Изнываем от жары, пота и грязи. Сейчас ночь, стали под РДП, то есть заряжаем батареи в полуподводном положении через поднятую воздухозаборную шахту. Чуть повеяло свежим воздухом. Люди хватают его как рыбы в зимний мор – широко открытыми ртами. Бедный доктор Буйневич! Он даже не может измерить температуру больного. В отсеках нет места, где температура была бы ниже +38 °C. Термометры зашкаливают. Глаза “лезут из орбит”. От духоты раскалывается голова. Прошел по отсекам – никого, кроме вахтенных, которые еще держатся. Все в носовом или кормовом, где чуть прохладнее. Но и в этих отсеках надышали так, что углекислоты выше всяких норм. Никто не уходит. Лег и я в обнимку с торпедой. Ее железо чуть холодит. Свободные от вахт сидят, не шевелясь, уставившись в одну точку. На вахту уже не идут, а ползут. Температура в концевых отсеках превысила +50 °C, а в дизельном, электромоторном и двух аккумуляторных отсеках – за +60 °C. Вахтенные падают в обморок… Сегодня упали от теплового удара еще трое матросов. Многие покрываются пятнами и струпьями… Трудно писать. На бумагу постоянно и обильно падают капли пота, вытирать пот совсем нечем – использованы все полотенца, рубашки, простыни и даже, пардон… кальсоны».

Из воспоминаний штурмана Б-36 старшего лейтенанта В. Наумова:

«Вот один из наших эпизодов: осназовец (радиоразведчик) капитан-лейтенант Анин вваливается в центральный пост через кормовую переборку. В это время лодка держала глубину без хода, поэтому все, что можно, было выключено и остановлено. В ЦП было почти темно, жарко и сыро. Вахта вместе со старпомом сидела в расслабленных позах, свесив головы на грудь.

– Там, там люди гибнут! – сказал осназовец, показывая рукой в корму. – Где командир? Надо всплывать и дать бой!

Старпом капитан 3-го ранга Копейкин с трудом поднял голову, у него еще хватило юмора:

– Ничего, Анин, дадим бой, может быть, некоторые и спасутся.

– Да? – полувопросил воинственный каплей и ушел в корму.

Через пять минут из 7-го отсека попросили прислать доктора. Выяснилось: Анин пришел в отсек, взял с поддона машинки клапана вентиляции кружку и жадно выпил то, что в ней было, а это оказалась жидкость из гидравлики. Первый вопрос прибывшему врачу:

– Доктор, я умру?

– Нет, – сказал Виктор Буйневич. – Считай, что тебе повезло: обойдешься без запора, который грозит нам всем.

Дело в том, что к этому времени мы перестали мочиться, так как излишки влаги выходили с потом. В гальюн не ходили – незачем. Во рту пересыхало, и жалкие крохи пищи, которые мы в себя запихивали, проходили только с глотком сухого вина. Нам полагалось не более 50 граммов, и каждый глоток вина был на вес золота».

Врач на подводной лодке – это целая поликлиника: он и хирург, и терапевт, и уролог, и гигиенист, и диетолог, и травматолог и даже дантист. И еще: на лодке доктор не только лекарь, но и офицер, да еще подводник. Един в трех лицах – военно-морской врач. По лодочному расписанию он, помимо всего прочего, – командир второго отсека. По боевой тревоге он остается старшим во втором отсеке и выполняет все приказания центрального поста, возглавляет борьбу за живучесть в случае пожара или затопления. Для этого надо знать отсек, изучить его сверху донизу: где какие кабельные трассы проходят, где какие «пакетники» стоят, как врубаются или вырубаются батарейные автоматы, как включается система пожаротушения и многое другое. Но есть еще и высший «докторский пилотаж». Это не входит в прямые обязанности начальника медслужбы. Но если он сдал зачеты на самостоятельное несение якорной вахты, а также вахты на якорной бочке или на швартовых, не говоря уже про дежурство по кораблю, то есть взял на себя часть служебной рутины, подставил свое плечо под общую лямку, тогда его будут не просто уважать, а дорожить и гордиться им. Вот тогда ты в доску свой парень, полноправный член офицерского братства.

Пациент Буйневича через несколько дней встал на ноги. Хирургическая рана зажила, и мичман вернулся в рубку акустиков. К тому времени Б-36 попала в острейшую ситуацию: неотступное слежение американских кораблей привело к тому, что ни разу не удалось всплыть на зарядку аккумуляторных батарей. Теперь же, после доклада механика, что «электролит разрядился до воды», надо было всплывать. Всплыли и попали в плотное окружение фрегатов и эсминцев Атлантического флота США. Ближе всех находился фрегат «Сесил».

Командир Б-36 капитан 2-го ранга А. Дубивко вспоминал:

«Во время зарядки батареи мы продумывали различные варианты отрыва от противолодочных сил. Я вызвал начальника радиотехнической службы старшего лейтенанта Жукова и старшину гидроакустиков мичмана Панкова и сказал им: “Для вас, ребята, задача особая – настроить гидроакустическую станцию ‘Свияга’ на частоту работы ГАС ‘Сесила’. Когда дам команду на отрыв, включите станцию на круговое излучение, чтобы забить работу гидроакустики ‘Сесила’, а мы будем уходить на предельную глубину погружения”.

Гидроакустики справились с этой задачей. Отрыв решили выполнить в дневное время, используя фактор внезапности. И вот настал момент истины: очередная группа вертолетов улетела от лодки на дозаправку, другая же еще не прилетела. “Ну, – думаю, – была не была. Надо показать американцам, что мы даже в этих нечеловеческих условиях способны противодействовать их наглым провокациям в международных водах”. Командую: “Срочное погружение!” Спустя несколько секунд на глазах оторопевших американцев Б-36 скрылась в пучине Саргассова моря. Даю полный ход электромоторами и погружаюсь на глубину 200 метров, поднырнув под противолодочный корабль “Сесил”. В это время наши гидроакустики несколько раз по 5−6 секунд забивали работу гидролокатора американского корабля круговым излучением своей станцией “Свияга”. Эти акустические “выбросы” и большая глубина погружения обеспечили успешный отрыв от противолодочных сил. Изменив свой курс на 180 градусов, мы окончательно ушли от преследования. А вдалеке метались американские эсминцы, так и не оправдав ожидания своего президента “держать русскую лодку всеми силами и средствами”».

Вот так пригодился спасенный доктором Буйневичем пациент – мастер военного дела мичман Петр Панков!

Любовь – не компот

Капитан 1-го ранга Виктор Паршин, бывший инженер-механик Б-130:

«Трудно представить в железном пространстве 70 градусов, это же не на улице 70 градусов, а в стальном отсеке, раскаленном, как печь-духовка. Все были покрыты фурункулами, у всех была совершенно жуткая потница.

Жара и жажда… В центральном посту 49°. Я спал в боевой рубке. Там подтекали сальники и слегка струилась водичка – хоть немного прохлады. В дизельном отсеке мотористы сидели в трюме, заполненном замасленной водой, как бегемоты в болоте, и несли вахту.

Ходили мы в одних трусах, изрезанных лентами, бахромой, чтобы хоть как-то охлаждаться. Есть ничего не ели. Если только вместе с вином запихнешь в себя кусочек хлеба. В гальюн не ходили – нечем. Лишняя влага испарялась через поры. Иногда удавалось по блату выпить кружку пресной воды у трюмного центрального поста. Там был свой неприкосновенный запас. Выпьешь, и тут же вода закипает в порах. Аж кожа шевелится. Капельки вытер рукой и снова сухой, как вобла.

Все палубы в какой-то слякоти. Все-таки сильное отпотевание шло, и вот, когда при всплытии сравняли давление с атмосферным, вдруг поднялся сиреневый туман. “Сиреневый туман над нами проплывает…” Почему именно сиреневый – никто объяснить не может. Всплыли, первым делом стали выбрасывать протухшее мясо».

Самые изнурительные вахты несли мотористы. В их раскаленных дизельных отсеках температура поднималась выше 60 градусов. От тепловых ударов падали даже крепкие сибирские парни. Один из них, бывший старшина 2-й статьи Колобов, рассказывает:

«Для поддержания сил нам выдавали одну банку компота на четверых. Ничего иного душа не принимала… И ничего вкуснее, чем эти кисловатые вишни в собственном соку, казалось, в мире нет и быть не может. Цедишь из кружки по капельке и думаешь, если вернусь домой живым, куплю ящик таких банок и буду пить каждый день, пока пупок не развяжется. Нет, еще лучше сделаю: приеду на этот самый – посмотрел на этикетку – Ейский плодоконсервный комбинат и женюсь там на самой красивой девушке, и буду каждый день пить с ней вишневый компот, и рассказывать, как умирали мы от жары в этом треклятом Саргассовом море.

После службы уехал в родной Барнаул. Конечно же, забыл о своих компотных грезах. Да только как сглазил кто: незаладилась личная жизнь, и все тут! Невеста не дождалась, с другой подругой тоже ничего не вышло… И тут как-то выпала из военного билета этикетка того самого вишневого компота. На память ее тогда с лодки прихватил…

Эх, была не была! Нарядился я в свою дембельскую форму, бушлат накинул, чуб из-под бескозырки выпустил и махнул в город Ейск. Прихожу в дирекцию плодоконсервного комбината и говорю, так мол и так, прибыл с Северного флота, чтобы поблагодарить от имени геройских подводников ваш комбинат за отличную продукцию. Прошу собрать трудовой коллектив. Собрали всех работниц в клубе – одни женщины. Как глаза ни разбегались, а одну симпатичную дивчину высмотрел… Выхожу на трибуну и давай рассказывать страсти-мордасти про тропическую жару и как мы все вишневым компотом спасались. Спасибо вам, дорогие труженицы! Тут аплодисменты и все такое прочее… А теперь, говорю, я должен сказать главное… Но сначала прошу поднять руки тех, кто не замужем. Лес рук. Смотрю, и моя подняла… И вот тут я признался о своем обете жениться на самой красивой девушке комбината. Спускаюсь с трибуны в зал, подхожу к своей черноокой красавице и предлагаю ей руку и сердце. В зале буря восторга: “Галька, соглашайся! Выходи за него! Мы вам такую свадьбу отгрохаем!”

Девушка, понятное дело, смущается, молчит… Беру я ее за руку, вывожу на сцену и понимаю – моя!

Свадьбу сыграли в столовой комбината на средства профкома. Мне ящик вишневого компота подарили. С тех пор мы с Галиной Степановной вот уже серебряную свадьбу отметили. А мне все компоты дарят. Правду говорят – любовь не картошка!»

Возвращение

26 октября президент Джон Кеннеди получил послание от советского лидера Никиты Хрущева, в котором тот сообщил, что его правительство уберет свои наступательные ракеты и уничтожит их пусковые установки на Кубе, если США снимут блокаду и дадут обязательство не вторгаться на Кубу, а также уберут свои ракеты с территории Турции. Это послание было передано по частям в американское посольство в Москве незадолго до десяти часов утра по вашингтонскому времени, из Москвы оно было отправлено телеграфом в Государственный департамент…

Было девять часов вечера, когда Государственный департамент получил ту часть письма, в которой Хрущев призвал американского президента «проявить государственную мудрость» и дать гарантию не вторгаться на Кубу в обмен на вывод советских ракет.

Отбой боевой тревоги! Отбой всем тревогам! Мир устоял… «Бери шинель, пошли домой». Но дом за тысячи миль. А как их пройти, если у тебя заклинило все три дизеля?

Капитан 1-го ранга Виктор Паршин, инженер-механик Б-130:

«У меня из трех главных двигателей два вышли из строя… Потому что когда лодку качало, то корма поднималась из воды и винты вращались в воздухе, двигатель без нагрузки шел вразнос, вся лодка дрожала. Именно в шторм и поломались шестерни в двух главных двигателях. Главные шестерни, которые приводят в движение фактически воздуходувку, работу всего двигателя организовывает. Поломались зубья, а шестерни огромные – больше метра… И сломанные зубья, когда оголялись винты, начали застревать между другими зубьями шестерни, и полетели шестерни переднего фронта всех трех дизелей. Заводской брак.

Это была катастрофа! После поломки и третьего дизеля мы всплыли в надводное положение и семнадцать раз посылали радиодонесение в Москву о состоянии лодки. Наконец пришел ответ. Нам обещали выслать на помощь спасательное судно СС-20, которое должно было взять Б-130 на буксир».

Командир Б-130 капитан 1-го ранга Николай Шумков:

«Нам приказали идти в точку встречи с буксиром, который должен был дотащить нас до родных берегов. Но буксировка не понадобилась, мы сами дошли. Какая там буксировка в шторм?! Трос не завести – или лопнет, или людей с палубы посмывает…»

Вдогонку советским подлодкам, возвращавшимся домой, летели не только угрозы и проклятия. Президент США Джон Кеннеди послал им телеграмму, в которой благодарил командиров подлодок за мужество, хладнокровие и здравомыслие.

Капитан 1-го ранга Владлен Наумов, штурман Б-36:

«Возвращение проходило в более спокойной обстановке, хотя море изматывало качкой. Мне же, как штурману, ненастье досаждало слепым небом без солнца и звезд. Над душой стоял флагмех бригады с логарифмической линейкой и требовал точные сведения о пройденном пути: он замерял расход топлива и его остаток. Хватит, не хватит? От этого зависело решение – вызывать танкер или нет. Я прекрасно понимал, что в случае ошибочности моих расчетов корабль может остаться без топлива. А что такое потеря хода в предзимнем море, легко представит каждый моряк. Наконец в прорехе плотной небесной пелены мелькнули звезды. Мы с лейтенантом Масловым тут же их взяли и бросились в рубку определять место».

А место корабля в океане тогда определяли с помощью древнего мореходного прибора – секстана. Для этого нужны были либо солнце, либо звезды. Но шансов увидеть их в осеннем небе у штурманов-подводников было немного. И тогда место определяли «по счислению»: то есть рассчитывали пройденный по заданным курсам путь. Или по изобатам на карте – линиям глубин. Но тут был риск ошибиться миль эдак на десяток-другой-третий. А это значит, что лишние тонны и без того дефицитного топлива будут сожжены зря. И тут пригодился фронтовой опыт подводников Великой Отечественной войны.

Командир Б-36 Алексей Дубивко:

«Пришлось, используя опыт подводников в период Великой Отечественной войны, идти на солярке, смешанной с машинным маслом. Но это очень сложный режим для дизелей, и, естественно, дым, пуски очень затрудненные, нагарообразование. В конце концов, можно прийти даже на масле, в принципе… Если его хватит, конечно.

В районе Лофотенских островов к нам подошел наш танкер, но из-за штормовой погоды заправиться мы не смогли. Так и прошли Норвежское море на солярке, разбавленной маслом. Однако на траверзе острова Медвежий закончилось и это импровизированное топливо. Баренцево море пришлось пересекать под электромоторами».

«Живыми не ждали!»

В Полярный вернулись перед самым Новым годом. Вернулись со щитом. Вернулись все – целые и невредимые. Вернулись без единого трупа на борту, чего не скажешь об иных куда более мирных «автономках».

Встретили агафоновскую бригаду хмуро.

Капитан-лейтенант Владимир Булгаков, офицер подводной лодки Б-36:

«В Полярный мы прибыли в конце ноября. Было уже совсем холодно. На базе нас никто не встречал. Сами ошвартовались. Не было ни салютов, ни оркестра… Вернулись, как уходили тайно, так тихо и вернулись. Командиры пошли на доклад командованию, а экипажи остались на лодках. На береговой базе нас не торопились размещать, а значит ни помыться, ни отдохнуть в нормальных условиях. Обидно… Не торопились и ставить нас на все виды довольствия до тех пор, пока не вмешался Командующий Северным флотом адмирал Касатонов».

Командир Б-36 Алексей Дубивко:

«Из всех лодок бригады мы возвращались в Полярный последними. Встречал нас лишь начальник штаба нашей бригады капитан 2-го ранга Архипов. Его высокая фигура одиноко маячила на причале. Сходили мы на берег с высоко поднятыми головами, с чувством до конца выполненного долга перед Родиной, с осознанием того, что мы не уронили честь советских подводников, сохранили верность присяге, воинскому долгу и Военно-морскому флагу!

Наши друзья-подводники с других лодок искренне радовались, что мы вернулись здоровыми и живыми. При встрече с нашими офицерами член Военного совета флота контр-адмирал Сизов честно признался: “А мы вас живыми и не ждали!”».

Штурман Б-36 Владимир Наумов:

«Разбор похода на сборе командного состава носил странный характер. Перед заслушиванием доклада всех предупредили, чтобы докладчика не перебивали и вопросы не задавали. Всех четырех командиров кораблей обвинили во всех смертных грехах. Были и просто хамские заявления о том, что лодки всплывали, несмотря на достаточно высокую плотность электролита. Возгласы возмущенного изумления были тут же подавлены».

Из Москвы в Полярный приехали, как выразился один из командиров, «седые мужчины с мальчишеской искрой в глазах; и с большими лопатами – дерьмо копать». У комиссии из Главного штаба была одна задача: назначить виновных «за потерю скрытности». Никто из проверяющих не хотел брать в толк ни обстоятельства похода, ни промахи московских штабистов, ни реальное соотношение сил. Лишь профессионалы понимали, какую беспрецедентную задачу выполнили экипажи четырех лодок. Понимал это и командующий Северным флотом адмирал Владимир Касатонов, который и не дал на заклание ушлым москвичам своих подводников. Более того, подписал наградные листы на всех отличившихся. Даром что в Москве эти представления положили под сукно…

«Командиров не наказывать!»

Некоторое время спустя командиров подводных лодок вместе с начальником штаба бригады капитаном 2-го ранга Архиповым вызвали в Москву на коллегию Министерства обороны СССР, которую проводил тогда первый заместитель министра обороны СССР маршал Гречко.

Волею судеб в том замечательном кабинете, в котором когда-то восседал легендарный маршал Жуков, побывал недавно и я. Не без трепета вошел в просторную приемную. Представил, с каким волнением входили полярнинские подводники в высокие – в три человеческих роста – дубовые двери министра обороны, прикрытые, словно знаменами, темно-коричневыми портьерами. В кабинете массивный письменный стол с сидящим на пеньке Лениным, напольный глобус, светопанель для карт… И картина «Последний бой “Варяга”».

На той коллегии присутствовали и представители ЦК КПСС. Все было чинно и строго. О трудностях похода министр обороны маршал Гречко слушать не стал. Он не мог понять, почему подводные лодки должны были всплывать, чтобы подзаряжать батарею? Они же атомные, какие тут батареи? Уяснил одно: нарушена скрытность, подводники всплывали и оказывались на виду у американцев.

Командир Б-4 капитан 1-го ранга Рюрик Кетов:

«Вопросы на коллегии задавали один чуднее другого. Коля Шумков, например, докладывает о том, что вынужден всплывать для зарядки аккумуляторных батарей. А ему вопрос:

– Какая такая зарядка? Каких там батарей? На каком расстоянии от вас были американские корабли?

– В полукабельтове.

– Говорите по-русски! В скольких метрах от вас находились американцы?

– Метрах в пятидесяти.

– Что?! И вы не забросали их гранатами?!

Дошла очередь и до меня. Спрашивают.

– Почему по американским кораблям не стрелял? – кипятился Гречко.

Отвечаю:

– Приказа не было.

– Да вы что, без приказа сами сообразить не смогли?

Тут один из цековских дядечек постучал по стакану. Маршал, как ни бушевал, сразу притих. Мы еще раз пояснили, что ходили мы на Кубу на дизельных подводных лодках, а не на атомных. Дошло!

– Как не на атомных?! – закричал маршал, сдернул с носа очки и… хвать ими по столу! Только стекла мелкими брызгами полетели.

Оказывается, высшее военно-политическое руководство страны полагало, что в Саргассово море были направлены атомные подводные лодки. Позднее стало известно, что одну атомную лодку все-таки планировали послать на Кубу, но выявилась какая-то неисправность, и поход атомной лодки отставили. А лукавые царедворцы не стали передокладывать Хрущеву, какие именно лодки ушли на Кубу. Сделали акцент, что подводные лодки отправились с атомным оружием. Так оно и засело в мозгах – “атомные… лодки”».

Слава богу, что у капитана 1-го ранга Агафонова и его командиров хватило выдержки и государственного ума, чтобы не стрелять по американским кораблям, не ввергать мир в ядерный апокалипсис. И главнокомандующий Военно-морским флотом СССР Сергей Горшков, перечеркнув проект разгромного приказа, начертал: «В тех условиях обстановки командирам ПЛ было виднее, как действовать, поэтому командиров не наказывать». Кто-кто, а уж он-то знал, что и после принудительного всплытия, оторвавшись от конвоя, подводные лодки до последнего дня кризиса продолжали таить угрозу для американского флота.

И все-таки маршал Гречко остался недоволен действиями полярнинских подводников.

– Я бы на их месте, – мрачно заявил он в кругу коллег, – вообще не всплывал.

Все было так, как в дурашливой армейской песенке:

 
Наутро вызывают
В особенный отдел:
«Что же ты, подлюка,
В танке не сгорел?!»
 

Из воспоминаний командира бригады капитана 1-го ранга Виталия Наумовича Агафонова:

«А потом приехал Фидель Кастро. У вождя кубинской революции было другое мнение о роли советских подводников в Карибском кризисе, и он попросил представить ему героев Саргассова моря. Ему и представили… В общем строю на североморском рейде стояли и все четыре лодки 69-й бригады. После официальной церемонии Б-36 и еще одну дизельную ракетную подводную лодку 629-го проекта, не ходившую под Кубу, поставили у причала. Длинный и высокий корпус ракетоносца загораживал тощую “букашку”. Напрасно капитан 2-го ранга Дубивко, ближе всех прорвавшийся к Кубе, ждал на мостике высокого гостя. Его отвели на ракетоносец.

Для меня так и осталось загадкой, почему Фидель не посетил Б-36. Видимо, наше руководство решило, что подводный ракетоносец произведет на него большее впечатление своими размерами, а главное – наличием на борту мощных баллистических ракет».

Скорее всего, так оно и было.

Итак, «командиров подводных лодок не наказывать». Есть такая грустная шутка: лучшая награда на флоте – «не наказывать». Не наказали. Но и не наградили. Не наградили за мужество, за стойкость, за хладнокровие, за сообразительность, за готовность выполнить любое приказание из Москвы… Нарушили скрытность? Так не по своей вине.

Вот точная оценка того, что случилось.

Из доклада начальника штаба бригады вице-адмирала В. Архипова:

«Обнаружение наших подводных лодок стало возможным только при таком массированном использовании противолодочных сил США, которое можно поддерживать лишь кратковременно. Это признают и в самих США. Об этом же говорит и тот факт, что подлодки Б-36 и Б-59 после зарядки батареи сравнительно легко оторвались от сопровождавших их сил.

Замечу также, что все четыре лодки не были приспособлены для плавания в условиях жаркого климата, высокой солености воды, механизмы их еще не были обкатаны, притерты, испытаны… Некоторые поломки невозможно было устранить своими силами, и они накапливались… Поломки матчасти на кораблях явление нередкое не только на нашем флоте. По официальным данным, на американском флоте за период 1960–1968 годов только аварий и катастроф произошло 35, а поломки никто и не считал. Во время кризиса на противолодочном авианосце “Рэндолф” вышел из строя главный котел, и он вернулся в базу».

На тридцать три года, как в недоброй сказке, была заколдована слава 69-й бригады дизельных подводных лодок Северного флота. Бесценный боевой опыт засекретили и хранили за семью печатями, доводя его до специалистов лишь «в части касающейся». И все-таки это была победа! Обидно, что без должного анализа ее посчитали поражением. А ведь скрытное появление четырех подводных лодок за чертой морской блокады, посреди развернутого ордера, уже само по себе – огромный тактический успех. В любой момент каждая из подводных лодок могла выполнить приказ из Москвы – нанести ядерный удар. Армада противолодочных сил американцев так и не смогла выполнить указание президента Кеннеди – «держать всплывшие русские лодки всеми силами и средствами». Зарядив на поверхности аккумуляторные батареи, подводники погружались и всякий раз, несмотря на огромную численность преследователей, отрывались от них и уходили. Месячное противоборство бригады подводных лодок Северного флота с противолодочными силами американцев в обстановке, близкой к боевой, без сомнения, способствовало советскому правительству оказывать давление на американскую сторону и в целом помогло выйти из кризисной ситуации.

Низкий поклон подводнику-североморцу контр-адмиралу Георгию Костеву, который первым публично поведал о подвиге своих товарищей по оружию.

Командир представил лодочного врача капитана медслужбы Ивана Буйневича к ордену. Но наверху решили: молод еще, пусть послужит. И Буйневич служил, и высшим кредо его были слова поэта-фронтовика: «Не надо ордена, была бы Родина…»

Мне лишь однажды довелось встретить Виктора Ивановича в качестве главного врача санатория Северного флота «Аврора» в Хосте. Я прибыл туда зимой по путевке, знать бы тогда, что за человек возглавлял это богом хранимое заведение. Но не знал, как не знали и все прочие отпускники-отдыхающие, как наверняка не знал и весь медперсонал «Авроры»…

Зато с его сыном, Дмитрием Викторовичем, который пошел по стопам отца и стал врачом, у меня завязалась переписка.

«Отец у меня белорус, жил на оккупированной территории в селе Любишино Червеньского района, это Минская область, – сообщал Дмитрий Викторович. – Папа рассказывал, что, когда соседнюю деревню спалили немцы, они с семьей убежали в лес и долго жили в лесу. У него по жизни было трепетное отношение к еде. Это нельзя назвать культом, но по его правилам нельзя было оставлять несъеденную еду, тем более выбрасывать ее…

Он все время пропадал на работе, и я даже не помню, когда мы, попросту говоря, валялись, отдыхали, бездельничали. Он постоянно пребывал в каком-то движении, действии… Наверное, это было свойственно всему его поколению. Тому поколению, которое прошло через горнило войны и знало цену и труду, и хлебу, добытому этим трудом…

Весь экипаж был представлен к наградам. Отцу, ему было 29 лет, “светил” орден Нахимова. Но никто не получил никаких наград. Потому что высокое командование осталось недовольно результатами похода… Службу отец закончил в Сочи – в чине подполковника медицинской службы. Скончался он на 81-м году жизни – 31 октября 2013 года…»

Ведущий сотрудник Института военной истории полковник Александр Гуляев:

«Можно предположить, что весь Карибский кризис, по крайней мере то, как вели себя США, – это решение их внутриполитических проблем, но играя с огнем, ставя мир на грань каких-то серьезных потрясений. Фидель Кастро был прав, Америка понимает только силу и любую слабость воспринимает, вернее, любые уступки и готовность договориться воспринимает как слабость, выдвигает все новые и новые требования. Поэтому нужно быть сильными.

Задачи, поставленные правительством Советского Союза в политическом плане, были выполнены. То есть Кубе была дана гарантия безопасности. США отказались от своих планов о нападении. С другой стороны, продемонстрировав и решимость, и готовность защищать своих союзников, СССР повысил свой статус в качестве лидера социалистического мира за счет того, что удалось добиться согласия от американцев убрать ракеты средней дальности из Турции. То есть вопросы военной безопасности также нашли разрешение».

Говорят, история повторяется, но каждый раз со своими особенностями. Наблюдая сегодня в США политическую свистопляску, связанную с выборами президента, с внутренним положением в стране, нельзя не заметить параллели в судьбах Джона Кеннеди и Дональда Трампа. Нельзя не заметить авантюризма некоторых высокопоставленных «ястребов», которые готовы ввергнуть мир в очередной кризис, подобный Карибскому, поставить мир на грань войны ради своих политических выгод; они снова готовы загнать наши страны в ядерный тупик… Тогда, в Саргассовом море, им это сделать не удалось: ситуация свелась к вынужденному паритету. Сегодня у нас качественно иной подводный флот, как и все вооруженные силы в целом.

Карта на кухне

Большая часть матросов агафоновской бригады была рождена в грозовом 1941 году. Тогда, в 1962-м, их бросили под американские авианосцы, как в 41-м бросали пехоту – их отцов – под немецкие танки. Вдумайтесь в этот расклад: на каждую подводную лодку, пришедшую в Саргассы, приходилось по противолодочному авианосцу (40 самолетов и вертолетов) и свыше пятидесяти кораблей, оснащенных новейшей поисковой электроникой. И это не говоря уже о том, что поле брани освещалось системами СОСУС и «Цезарь». За всю историю мирового подводного флота никому и никогда не приходилось действовать во враждебных водах против такой армады противолодочных сил! Тем не менее «великолепная четверка» бросила вызов американскому флоту и вела свою, пусть и безнадежную игру умело и дерзко.

Национальный герой России (даром что ей неведомый) капитан 1-го ранга в отставке Виталий Наумович Агафонов жил в свои последние годы на дальней окраине Москвы, за Выхином, на улице Старый Гай. Комбрига и его подводников американские телекомментаторы называли «пиратами Саргассова моря». Соседи Агафонова очень бы удивились, если бы им сказали, что этот седенький божий одуванчик был когда-то главой «пиратов Саргассова моря»: ни тебе черной повязки, ни тебе попугая на плече.

– Возможно, американцы и считали нас пиратами, – усмехается Агафонов, – но для кубинцев мы были прорывателями блокады, героями Карибского кризиса…

Спустя почти сорок лет после той «охоты на волков», после «карибской корриды», мы разлили с ним по маленькой «за тех, кто в отсеках», и он щелкнул ногтем сначала по краю стопки, затем – дважды – по донышку: чтоб на одно погружение приходилось два всплытия.

Работал телевизор. С экрана снова, как и в 1962-м, веяло войной. Диктор подсчитывал подлетные часы до воздушного удара по Белграду.

Вся жизнь Агафонова прошла в ожидании ударов – ракетно-ядерных, воздушных, торпедных… Но самый страшный удар нанесла ему судьба в 1976 году, когда старший сын Сергей, офицер Северного флота, неожиданно скончался от инсульта. Он навсегда остался в Полярном на кладбище подводников в губе Кислая. Слава богу, здравствует младший – Алексей, тоже офицер-североморец.

На кухне Агафонова висит школьная карта мира, на которой помечены недалеко от Кубы три подводные лодки – Б-36, Б-59 и Б-130 – в тех точках, как я понимаю, где их подняли американцы. Понимаю я и то, почему эта карта висит в столь непрезентабельном месте. Высокое начальство ничтоже сумняшеся назвало поход неудачным, и тень этой оценки легла на главное дело жизни Агафонова даже в его собственном сознании. Хотя сам он так не считает. Однако гордость-то задета…

Карта обрамлена фотографиями детей и внуков. Это как бы потомству в пример. С надеждой, что потомки во всем разберутся и оценят по достоинству. И я надеюсь, что, когда вникнут и поймут, чего стоил тот давний поход и чем он был, изумленно ахнут: да полноте, возможно ли такое?!

В этих стенах я бывал не раз. Впервые я приехал вместе со своим другом контр-адмиралом Святославом Мосцеевым. Мосцеев служил в той самой 69-й бригаде, из которой были взяты подводные лодки для прорыва блокады, и он, как старший по званию, вручил Агафонову общественную медаль «За морскую доблесть». И хотя медаль была вовсе не государственная, но это был знак признания флотской общественностью заслуг старого моряка. Под густыми седыми бровями Виталия Наумовича заблестели слезы: помнят!

Приезжал к нему в гости со своей женой Мариной. Мы передали ему подарок от Совета Федерации РФ по просьбе его главы Сергея Миронова, который высоко ценил подвиг полярнинских подводников, – столовый сервиз ломоносовского завода. И снова в доме Агафоновых сам собой возник праздник. Роза Гордеевна, верная спутница Виталия Наумовича, накрыла стол.

Седая окладистая борода делала Агафонова похожим на Льва Толстого. Жена звала его Карлом Марксом. А я сказал: «Нет. Это русский капитан Немо». Выяснилось, что мы соседи по Полярному. Агафоновы перед Карибским кризисом жили на улице Гандюхина, в том самом доме, где на чердаке и по сию пору лежит баллон ВВД (воздуха высокого давления), заброшенный взрывом боезапаса на подводной лодке Б-37. Это как отметина опасной судьбы подводника.

Как и Рюрик Кетов, Виталий Агафонов мечтал научиться игре на гитаре, но, как и Кетов, так и не выучился. У обоих висели в кабинетах покрытые пылью шестиструнки… Вспоминал тот поход…

Ему было очень трудно сидеть за столом. Порой замолкал, только стискивал зубы, да так, что из глаз катились слезы. Но ложиться на диван не хотел, сидел, поднимал рюмку с коньяком, улыбался.

Через несколько дней его не стало…

Биографическая справка

Виталий Наумович Агафонов родился 9 апреля 1922 года в деревне Шельманы Бегского района Вятской области. На военной службе с 1939 года. А перед этим успел окончить педагогический техникум, так что грозный отряд подводных лодок вел в Карибы не адмирал, а бывший сельский учитель, ставший капитаном 1-го ранга.

Окончил Тихоокеанское военно-морское училище. Участник Великой Отечественной войны. Принимал участие в боях с японскими милитаристами. Награжден орденами Отечественной войны, Красной Звезды, «За службу Родине в ВС СССР» 3-й степени, медалью «За победу над Японией». С декабря 1944 года участвовал в войне с Японией в качестве штурмана подводной лодки М-14. После войны окончил Курсы офицерского состава Учебного отряда подводного плавания и был назначен командиром строящейся подводной лодки М-241 на Балтике. Командиром подводной лодки стал в 1949 году. «Как зашел на мостик вахтенным офицером в 1943 году, так и сошел только в 1962 году». В феврале 1951 года переведен на Черное море помощником командира краснознаменной подводной лодки Щ-201 «Сазан». В 1952 году после окончания Краснознаменного Учебного отряда подводного плавания им. С. М. Кирова назначен старшим помощником командира подводной лодки Б-66 Ленинградской военно-морской базы, а через две недели возглавил строящуюся М-291. До 1957 года служил на Балтике, откуда ушел с должности командира ПЛ С-280 на учебу слушателем Военно-морской академии им. К. Е. Ворошилова. В августе 1960 года после окончания академии был назначен на Северный флот начальником штаба 69-й бригады 33-й дивизии подводных лодок.

В марте 1962 года возглавил 211-ю бригаду 4-й эскадры подводных лодок.

Скончался в Москве в 2004 году.

Вместо послесловия

В те недавние еще годы я написал такое письмо:

«Господин Президент, товарищи генералы армии и адмиралы флота, я обращаюсь к вам по праву бывшего сослуживца капитана 1-го ранга Агафонова, познавшего лишь в малой доле то, что выпало ему сверх всякой меры: снимите с него ярлык неудачника, навешенный штабными чинушами. Только с годами стало ясно – что совершили подводники 69-й бригады, какое величие духа, какую нечеловеческую выдержку, какую морскую выучку и преданность воинскому долгу явили они за тридевять морей от Родины. Америка, бесспорно, гордилась бы подобными флагманами, как Агафонов. Почему же в России такие офицеры пребывают в забвении?

Знаю, отставным офицерам очередных званий не присваивают. Но было такое правило в старом русском флоте: заслуженные каперанги увольнялись со службы в контр-адмиральском чине. Прецедентов достаточно. И Виталий Агафонов должен войти в нашу морскую историю с той адмиральской звездой, которую он по праву заслужил в Саргассовом море. Не будем считать, сколько адмиралов получили свои звезды на московском паркете…

Уважаемые господа и товарищи, власти предержащие, снимите с престижа российского флота обидную несуразность. Благоволите успеть, ведь Агафонов давно уже перешагнул тот рубеж, которым отмечена средняя продолжительность мужской жизни в России, и не надо быть врачом, чтобы оценить последствия такой операции, какую он только что перенес, – полное удаление желудка.

Еще живы и командиры всех четырех отчаянных субмарин. И им бы успеть воздать должное».

Сегодня все четыре командира во главе со своим комбригом ушли в лучший мир. Успеть воздать должное им, увы, не успели. Не присвоили, не наградили, не сняли…

Я часто встречался с ними, записывал рассказы, с ними мы отмечали праздники. Однажды в День ВМФ они пришли в Тушинский парк, где у берега стоит подводная лодка Б-396, из их родной эскадры. Я встречал ветеранов у входа. Все уже были в немалых годах – не старики, а старцы с посохами-тростями, однако во флотских фуражках. Николай Шумков был при золотых погонах, но без парадного шитья. Дубивко пришел в повседневной тужурке без планок и орденов. Я сказал в шутку:

– Что ж вы, отцы-командиры, пришли не по форме?

Шумков невесело усмехнулся:

– Коля, да мы тужурки уже для похорон приготовили: все, что блестит, спороли, чтоб потом к нам в гроб не лазали… А тут нас на праздник высвистали! Вот и пришли по «форме семь».

Всего в советском флоте для офицеров ВМФ существовало шесть видов формы одежды для строя и вне строя. Шестая – это шинель, шапка-ушанка с опущенными наушниками. Ну, а «форму семь» придумал Шумков: как бы «загробная». Но было бы неправильно заканчивать рассказ об этих легендарных моряках на столь грустной ноте.

В 2002 году в московском Карнеги-центре общественность столицы отмечала сороковую годовщину Карибского кризиса. Пригласили и капитанов 1-го ранга Виталия Агафонова и Николая Шумкова. Среди американских гостей был и тогдашний министр обороны США Роберт Макнамара, сыгравший видную роль в мирном исходе острого конфликта. В одном из перерывов я подвел к нему Агафонова и Шумкова и сказал:

– Господин министр, вот командиры тех самых подводных лодок, за которыми вы гонялись в октябре шестьдесят второго.

Макнамара улыбнулся и крепко пожал им руки. Так в Карибском конфликте была поставлена последняя точка.

В том же злополучном 1962 году наш флот получил еще один чувствительный удар в необъявленной войне. В результате авантюрной политики Хрущева албанцы выставили СССР из стратегически важного района, заодно прихватив у великой державы четыре подлодки.

Несмотря на потерю столь важного для нашего флота опорного пункта в Албании, дорожка в Средиземное море, к южной части натовской Европы, уже была проложена. По ней с Балтики и Севера потянулись отряды подводных и надводных кораблей, а затем и атомарины.

Американцы имели благоустроенные базы по всему северному побережью Средиземноморья – от Гибралтара до Пирея. Наши корабли перемогались на редких мелководьях – банках – в нейтральных водах, где глубина не превышала длину якорь-цепей и позволяла зацепиться за грунт. В таких местах – считаных якорных банках – и переводили дух уставшие экипажи. Ставили рейдовые бочки, чтобы цепляться за них. Корабли уходили, приходили американцы и расстреливали из пушек плавучие сооружения русских, давая понять, кто хозяин в Средиземном море.

С июля 1967 года советский флот обосновался в этом стратегическом регионе почти на двадцать лет. 5-я оперативная эскадра, составленная из разнородных сил, несла круглогодичное боевое дежурство, отправляя корабли на Родину лишь тогда, когда на смену им приходили крейсера, большие противолодочные корабли (БПК), эсминцы, тральщики, подводные лодки со всех европейских флотов СССР.

Шестидневная арабо-израильская война 1967 года шла уже под присмотром советского флота. Атомная ракетная подводная лодка К-172 крейсировала в заливе Сидра в полной готовности к ракетно-ядерному удару по побережью Израиля, если американцы начнут высадку морской пехоты.

На какое-то время приют советским кораблям дали египетская Александрия и сирийский порт Тартус. С этого времени США перестали безраздельно господствовать в Средиземном море.

1973 год – один из пиковых в океанской холодной войне. В самом разгаре агрессия США во Вьетнаме, и подводные лодки нашего Тихоокеанского флота ведут боевое слежение за американскими авианосцами, крейсирующими в Южно-Китайском море.

В Индийском океане еще один взрывоопасный регион – Бангладеш. Советские тральщики обезвреживают пакистанские мины, выставленные в ходе недавно отгремевшего индо-пакистанского военного конфликта. Наши корабли были готовы прикрыть берега дружественной державы от внезапного удара пакистанских ракетных катеров.

Жарко и в Средиземном море. В октябре заполыхала очередная арабо-израильская война. Заминирован Суэцкий канал. Корабли 5-й оперативной эскадры эскортируют советские, болгарские, восточногерманские сухогрузы и лайнеры по всем правилам военного времени, прикрывая их от возможных террористских налетов, а также от шальных ракет, торпед и мин.

Глава 3
История третья. Год 1968-й. Вахты стояли в ртутных парах

В период арабо-израильского военного конфликта – так называемой Шестидневной войны, ракетная атомная подводная лодка, которой командовал Николай Александрович Шашков, находилась в восточной части Средиземного моря – в водах «горячего региона». На долю экипажа К-172 выпало едва ли не самое тяжкое испытание…

Вице-адмирал Николай Шашков:

«Перед выходом на боевую службу я получил распоряжение главнокомандующего Военно-морским флотом СССР Адмирала Флота Советского Союза Горшкова – “быть готовым к нанесению ракетного удара по побережью Израиля”. Разумеется, в том случае, если бы американцы и израильтяне начали высадку десанта на побережье дружественной нам Сирии. Собственно, там, вблизи сирийских берегов, и находился мой основной позиционный район. Была и запасная позиция – в заливе Сидра. Меня очень сковывала дальность полета моих ракет. Она не превышала шестисот километров, поэтому мне пришлось елозить, как говорят подводники, в опасной близости от американских авианосных ударных группировок. А их было три во главе с атомными авианосцами “Америка”, “Форрестол” и “Интерпрайз”. В эскорте у каждого ни много ни мало 20–30 кораблей и почти на каждом – системы поиска подводных лодок. А я – один. К тому же в воздухе висели патрульные американские самолеты. Временами над морем кружились до семнадцати крылатых охотников за субмаринами, которые молотили своими радарами по всему Восточному Средиземноморью. Они искали советскую подводную завесу, не подозревая, что вместо нее под водой находилась лишь одна моя К-172. И мой корабль был, если хотите, козырным тузом в той весьма накаленной и совсем не карточной игре. Шла война, и уже отнюдь не холодная. Никто не знал, как повернутся события через день. Заметьте, это было второе после Карибского кризиса обострение международной обстановки, которое могло привести к обмену ракетно-ядерными ударами, то есть к атомной войне всемирного масштаба. Я должен был начать ее первым по первому же сигналу из Москвы. И чтобы не пропустить его, надо было подвсплывать на сеансы связи через каждые два часа. Море весеннее – неспокойное – 3–4 балла, качает. То и дело приходилось нырять от приближающихся самолетов. Вокруг – обычная в принципе жизнь: сухогрузы, лайнеры, рыбаки. А мы – почти все время на перископной глубине. А эта глубина для подводной лодки опаснее, чем предельная, – можно угодить под чей-нибудь форштевень. Еще очень опасались американских низкочастотных гидроакустических станций – сонаров. Нас ими наша разведка просто запугала – “берегитесь, они берут лодку с двухсот миль при любой гидрологии”. Ни черта не брали. Мы их слышали, они нас нет.

– Вы в этом уверены?

Николай Шашков покачивает, усмехаясь, головой:

– Да если бы они меня обнаружили, мы бы с вами не вели этой приятной беседы. Это был бы конец моей командирской карьеры… Если бы они меня обнаружили, сбежалось бы полдюжины противолодочных кораблей, надо мной висели бы “Си Кинги” (противолодочные вертолеты. – Н. Ч.), а на хвосте сидела бы атомная торпедная лодка, готовая всадить полный залп, едва бы я открыл крышки ракетных контейнеров. Так что уверен на все сто: свою скрытность мы ничем не нарушили. Это подтвердилось данными разведки с приходом в базу.

– А арабы знали о вашем присутствии?

– О том, какая лодка и где она находится, – конечно нет. Но знали, что в критической ситуации Советский Союз поддержит их любыми средствами, в том числе и ядерными. Откуда будет нанесен удар по Израилю, тоже догадывались – с моря.

Но вот что было странно: с проходом Гибралтарского пролива в отсеках К-172 стали происходить пренеприятные вещи: матросы, крепкие дюжие парни, валились с ног от непонятной хворобы, их тошнило, выворачивало, хотя на глубине качки не было и в помине… В конце концов корабельный врач доложил мне об эпидемии непонятного заболевания. Я и сам чувствовал себя прескверно. По ночам мерещилась какая-то чертовщина. Во рту металлический привкус, есть не хочется, на любую жидкость – чай, кофе, вино, компот – смотреть противно. Решили проверить воду. Хотя чего ее проверять, мы сами ее в своих испарителях варим. Вода – норма. Стали грешить на фруктовые соки. Разбились по отсекам: первый пьет только яблочный, второй – только сливовый, третий – только виноградный. Результат: у всех одна, как говорят врачи, клиника…

“Может быть, радиация?” – предположил доктор. Но это мы сразу проверили – биозащита в норме, дозиметры – в пределах фона. А люди загибаются. Бледные, квелые, на глазах сохнут. Решили не есть. Но и голодание не принесло ни малейшего облегчения.

Доктор предположил отравление солями тяжелых металлов. Но у нас нет на борту никаких солей, кроме поваренной. Свинец в биозащите? Так чтобы его окислить, нужны о-го-го какие температуры. Может, ртуть? Ртуть на лодке может быть только в лаге – приборе, показывающем скорость корабля. Там ее около восемнадцати килограммов. Но лаг герметичен. Прибор исправно работает. В чем дело? Мистика какая-то, чертовщина, Бермудский треугольник… Люди чахнут день ото дня. Надо в Москву докладывать. Но это возвращение с боевой службы, срыв выполнения стратегической задачи. Понимаете, чем это было чревато для меня как командира? Полный крест на всей дальнейшей службе. “Не справился с выполнением важной государственной задачи”. И всё. А как, что, почему – это уже брызги. Никого не волнует. А с другой стороны, не доложишь, а вдруг начнутся смертельные исходы. Опять командир виноват.

Все-таки дал радио в Москву. Приказ: выйти в такую-то точку, встать к борту БПК – большого противолодочного корабля. Подхожу, встаю, перехожу на борт, беру трубку радиотелефона. Голос главкома, Сергея Георгиевича:

– Ну что, сынок, трудно?

– Держимся, товарищ главнокомандующий.

– Принимай решение сам! Ты командир, тебе на месте виднее. Главное – людей побереги. Если есть угроза для жизни – возвращайтесь.

– Будем держаться!

– За вами сам товарищ Брежнев следит. Вернетесь с победой – к звезде Героя представлю.

Часть личного состава, кто уж совсем влежку лежал – сменили. Спасатели – крепкие мужики – смотрели на нас, и слезы у них в глазах стояли. Жалко нас стало – такие доходяги и снова на боевые позиции. Командир БЧ-5, инженер-механик Шота Данелия, еле ноги волочил.

– Ну что, Шота, – спрашиваю, – останешься на БПК?

– Нет! На лодке останусь.

– Ну и правильно, я бы тебя все равно не отпустил.

Я и сам еле двигался. С 30 марта из центрального поста не выходил, на барбете перископа прикорну – и снова на вахту. А в голове шум, на душе тоска. К нам врачебную бригаду подсадили – майора и подполковника, стали они всё изучать, анализы брать, через сутки сами свалились.

– Так что же все-таки отравляло вам жизнь?

– Ртуть! Точнее, ее пары. Ведь ртуть начинает активно “парить” уже при 18 градусах Цельсия. Мы полтора месяца травились в парах ядовитейшего вещества. Точно нас проклял кто!.. Установили это сразу же, как только вернулись на Север. Я был весь в ртути. Потом у всего экипажа выгоняли ее из печени – там она оседала и накапливалась больше всего. Я потом шутил: у наших матросов из печени можно и золото добывать. Шутки шутками, а источник выделения ртутных паров так и не определили. Ясно одно, что он в центральном посту. Там самая концентрация. Лодку погнали на завод – на демеркуризацию, очистку от ртути. Демонтировали все основные агрегаты, ободрали с перебором всю пробковую крошку, краску. Концентрация та же. Сменили фильтры, перебрали всю вентиляцию – результат тот же. Комиссия из Москвы, экспертные группы медиков, инженеров, кораблестроителей – никто ничего не может понять. Витает, парит эта самая проклятая ртуть, хоть тресни!

Мы все в госпитале. Встретили нас как героев – с оркестром, цветами, обещаниями представить весь экипаж к наградам. Ведь полтора месяца сохраняли боеготовность в ядовитейших парах, поотравлялись все, кто с желудком слег, кто с почками, кто с печенью, а с позиций не ушли, и ракетный залп готовы были дать в любую минуту, и скрытность сохранили, и ни одного человека не потеряли. Вдруг одна из высоких комиссий доложила главному, что мы тут мудрим, темним, скрываем источник ртутного заражения. И вся ситуация развернулась на 180 градусов. Никаких наград. Одна награда на всех – не наказали. Офицерский костяк экипажа раскассировали и разбросали по разным флотам, матросов демобилизовали. Обидно, конечно… Да… Не награждать у нас умели, как и “прощать” геройские дела.

– Но почему же так получилось?

– Такая сложилась практика. Печальная практика… Командирам не верили, потому что командиры боялись докладывать. Доложишь о ЧП, тебя же и накажут – в любом случае, ибо командир отвечает за все. Дело доходило до абсурда, до курьезов.

Атомная подводная лодка К-52, командир капитан 1-го ранга Борисенко, шла в подводном положении через Тунисский пролив. Вдруг удар. Всплыли – огляделись: горизонт чист. Глубины – километровые, никаких подводных скал нет. Ага – значит, столкнулись с чьей-то подводной лодкой. Осмотрелись в отсеках – всё в порядке, замечаний нет. Погрузились, пошли дальше. Через несколько суток запрос из Москвы: “Доложите, что у вас произошло в Тунисском проливе”. Борисенко отбивает бодрое радио: так, мол, и так, столкнулись с неопознанной подводной емкостью. Видимых повреждений нет. Выполняем задачи боевой службы.

А что получилось? Столкнулись они с американским атомоходом. Та еще “емкость”! Американец подвсплыл под перископ и сфотографировал вынырнувшую по аварийному всплытию К-52. Бортового номера, конечно, не было. Но по силуэту установили – советская ПЛА (подводная лодка атомная. – Н. Ч.) такого-то класса. Доложили в свой центр управления. Оттуда информация госсекретарю США: столкнулись с советским атомоходом, наблюдали его погружение, сведениями о дальнейшей судьбе не располагаем. Киссинджер в порядке вежливости звонит Косыгину: мол, все ли у вас “о’кей” с подводниками, живы ли все и здоровы? А Алексей Николаевич к Леониду Ильичу. Тот, разумеется, ничего не знает. Звонит министру обороны. Гречко: “Не могу знать. Разберемся”, и тут же к главкому ВМФ. Горшков пожимает плечами – первый раз слышу, и сам немедленно вызывает оперативного дежурного: кто у нас там Тунисский пролив проходил? Борисенко? К ответу его. А, пустяки – “неопознанная подводная емкость”. Доложил – наказали бы. Не доложил – наказали. Это же всеобщая практика была, по всей стране: скрыть промашку, но красиво отрапортовать об очередном успехе.

– И что, источник ртути так и не обнаружили?

– Обнаружили. Это уже когда особисты подключились. Предполагалась диверсия. Опросили всех и каждого, кто, что, где, когда? Нашли даже матроса-химика из первого экипажа. Он как раз перед нашей роковой “автономкой” уволился в запас и уехал в Баку. Матрос вспомнил, что он вылил несколько килограммов ртути в раковину умывальника. Зачем? Чтобы избавиться от ненужного реагента. Дело в том, что на первых порах наука разработала способ определения кислорода в воде первого контура ядерного реактора с помощью ртути. Потом эту технологию упростили, а ртуть в стальных бутылках с атомных подводных лодок “Эхо-два” не изъяли. И наш доблестный матрос-химик недолго думая вылил восемнадцать килограммов жидкого металла в умывальную раковину, которая находилась у него в химпосту в третьем отсеке, где, кстати говоря, расположен и центральный пост – глаза и мозг подводной лодки. Килограммов десять ртути осталось в изгибе сливного сифона. Вот оттуда-то и шли ядовитые испарения.

– И что сделали с этим матросом?

– А что ему сделаешь? Он уже гражданский человек. Не ведал, что творил. Командир отвечает за все. Командиру сделали… Между прочим, мне мои матросы, зная, что меня представляли за этот поход к званию Героя Советского Союза, подарили искусно выпиленную из латуни геройскую звездочку. Вон она – на стене висит. Для меня это очень дорогая награда».

Море Бурь. Хроника неразразившейся войны 1973 года

Записка в межпереборочном стакане

В первые дни своей службы на подводной лодке Б-409 я занимался изучением второго отсека, в котором находилась моя каюта: трубопроводы, кабельные трассы, батарейные автоматы, аккумуляторная яма… Среди прочих механизмом и агрегатов я заинтересовался устройством для передачи информации из нашего отсека в смежный – межпереборочный стакан. Это своего рода мини-шлюз для передачи записок из аварийного отсека в другой, если не работают никакие другие средства связи. В стальном стакане хранится четвертушка бумаги и обломок карандаша. Я вывинтил стакан и обнаружил, что листочек уже исписан. «Врагу не сдается наш гордый “Варяг”! Помните о нас!» Ясное дело – матросы дурачились. Дурачились ли? Ведь полтора года назад Б-409 участвовала в ближневосточной войне…

В октябре 1973-го, как и в октябре 1962-го, как и летом 1967 года мир на планете в третий раз повис на тонкой нити. На сей раз на смену так называемому Карибскому ракетному кризису и Шестидневной войне пришла все так же иносказательно называемая война Судного дня. Впрочем, называли так очередной арабо-израильский конфликт в Тель-Авиве, а в Москве его называли «Ближневосточный кризис». Разразился он внезапно, хотя конфликт между Объединенной Арабской Республикой (Египет и Сирия) и Израилем тлел годами. Последняя наиболее острая вспышка его сотрясла Ближний Восток летом 1967 года.

В Средиземном море военно-политическая обстановка никогда не была спокойной. На Луне одно из «морей» назвали Море Бурь. На планете Земля морем бурь было Средиземноморье. Стратеги НАТО рассматривали его как идеальную позицию для удара в южный фланг СССР, во фланг всей военной группировки Варшавского блока. Итак, в октябре 1973 года Средиземное море превратилось в театр военно-морских действий с непредсказуемым исходом новой политической интриги. В его восточной части опасно сошлись, скрестились, столкнулись интересы всех мировых держав, не считая прилегающих к зоне конфликта стран.

Нежданно-негаданно заполыхала война от синайских пустынь до долины Нила в Египте. Израиль спешно начал сборку своих тринадцати атомных бомб. Мир оказался на грани большой арабо-израильской войны. И мир с тревогой следил за действиями главных игроков на средиземноморской арене – 6-м флотом США и 5-й оперативной эскадры СССР. Пока что это было напряженное противостояние – весьма динамичное и агрессивное. И в целом – непредсказуемое.

Историческая справка

На 30 сентября 1973 года в Средиземном море на боевой службе находились: ракетный крейсер (проект 58) «Грозный», три больших противолодочных корабля (проект 61) – «Проворный», «Красный Кавказ», «Скорый», два эскадренных миноносца (проект 56) – «Пламенный», «Напористый», четыре сторожевых корабля, два тральщика – «Рулевой» (проект 266М) и МТ-219 (проект 266), два средних десантных корабля (проект 773) с ротой морской пехоты на борту. Часть из них после выполненной боевой службы (БС) готовилась к возвращению. БПК «Проворный» возвращался в Севастополь после четырехмесячной боевой службы, однако в Дарданеллах получил приказ вернуться и вошел в Эгейское море.

В ночь на 3 октября в Средиземное море скрытно вошла 69-я бригада подводных лодок 4-й эскадры Северного флота. Она преодолела Гибралтарский пролив по эшелонам, маскируя шумы своих винтов шумами идущих на поверхности танкеров и прочих судов, которых всегда немало на этой оживленной международной трассе. Десять подводных лодок, укрываясь под днищами транспортов от слежки береговых гидроакустических станций НАТО, попарно проникли в Балеарское море. В этом окраинном море на юге Европы традиционно собирались после форсирования Гибралтара советские подводные лодки, чтобы потом скрытно разойтись по всему Средиземному морю, по своим позиционным районам. Балеарское море известно своими райскими курортами, прозрачнейшей водой, которая омывает испанские пляжи. Но прозрачность воды меньше всего радует подводников… Скрытность – вот главное качество всех субмарин…

Итак, бригада в составе десяти подводных лодок (в том числе Б-440, Б-130, Б-409, Б-41, Б-105) и плавбазы «Федор Видяев» прибыла в западную часть Средиземного моря, чтобы сменить своих полярнинских соратников, которые провели на позициях почти полгода. Самим сменщикам предстояло провести в средиземноморских глубинах двенадцать месяцев! Именно на такой срок Главный штаб ВМФ решил испытать подводников-североморцев. Если все пройдет нормально, то потом бригадный метод несения годичной боевой службы в здешних морях станет нормой для 4-й эскадры. Провести этот эксперимент было поручено бывалому подводному командиру капитану 1-го ранга Ивану Паргамону³. Однако сменять предыдущую бригаду не пришлось. Всем предстояло принять участие в войне Судного дня⁴.

Вице-адмирал Евгений Волобуев, командир Средиземноморской оперативной эскадры:

«6 октября в 15.30 я получил сигнал с ЦКП ВМФ (Центрального командного пункта) о переводе сил эскадры в повышенную боевую готовность. В этот момент у меня было 20 боевых кораблей, 15 вспомогательных судов и десять подводных лодок, развернутых на позициях… Я объявил по эскадре боевую тревогу…»

Капитан 1-го ранга Геннадий Белов:

«На кораблях приступили к окончательному снаряжению боеприпасов: ввертывались взрыватели снарядов главного калибра, окончательно снаряжались торпеды, готовились глубинные бомбы и другое вооружение. Офицерам было выдано из арсеналов личное оружие. На командном пункте эскадры развернуты посты боевого управления. Флагманский корабль – плавбаза “Волга” – снялся с якоря в точке № 12 (залив Эс-Саллум) и направился в район слежения за американскими авианосными ударными группами южнее острова Крит».

Историческая справка

Подводные силы в составе эскадры насчитывали не менее одиннадцати подводных лодок: с Северного флота дизельные ракетные (проект 651), торпедные (проект 641) и две атомные с ядерными крылатыми ракетами и дизельные подводные лодки (проект 613) с Черноморского флота. Они были разделены примерно на две одинаковые группы и находились в западной и восточной частях Средиземного моря. В целом советские силы были тогда способны к запуску двадцати ракет в первом залпе. Штаб эскадры находился на борту флагманского судна плавбазы подводных лодок (проект 1886) «Волга» около Балеарских островов к востоку от Испании, где готовился встретить 69-ю бригаду подводных лодок Северного флота, идущую для замены находящейся здесь бригады лодок.

Нет пророка в своем отечестве, и нет исторических личностей в ближайшем окружении. Ну какая из приятеля историческая личность, если ты с ним пиво не раз пил? А расспроси его, дай ему вспомнить кое-что из своей жизни, и вдруг окажется, что он и есть участник, свидетель самых что ни на есть исторических событий. Так случалось у меня не раз, так вышло и с Валерой Махалиным, сослуживцем по подводной лодке Б-409, капитан-лейтенантом, командиром боевой части связи. Пока я разыскивал участников войны Судного дня по всей стране, можно сказать рядом, под рукой был тот самый офицер-связист, который первым принял сигнал особой важности.

«Я получил сигнал по ЗАСу⁵ – с группой девяток: шесть девяток. Это был знак сообщения чрезвычайной важности. Мелькнула тревожная мысль: “Неужели война?” Тут же понес командиру. Да, это был сигнал “Блесна 465”. Вскрыли красный пакет: приказ, подписанный начальником Главного штаба ВМФ адмиралом флота Смирновым: “Следовать в район… При обнаружении шума цели атаковать обычным оружием”. Обычным, необычным – в любом случае это война. Провели собрание личного состава в 5-м отсеке. Объяснили обстановку. Никто не дрогнул. Потом почти сутки просидел в радиорубке и у акустиков. Мы прикрывали направление на Латакию. А наша боевая подруга Б-130 – подходы к Александрии».

Всегда хочется знать историю из первых уст. И вот еще одни «первые уста» – капитан 1-го ранга Владимир Юрьевич Цветков, профессор, доктор географических наук, а тогда, в дни войны Судного дня, – лейтенант, командир минно-торпедной боевой части подводной лодки Б-49. Мы сидим с ним в его уютной питерской квартире, пьем чай и перебираем старые фотографии…

«В конце сентября 1973 года подводная лодка Б-49, входившая в 96-ю бригаду 4-й эскадры Северного флота, наконец-то получила приказ всплыть в надводное положение и следовать 5 октября в 64-ю точку для подготовки к переходу в родную базу – город Полярный. Лодка находилась на боевой службе уже шесть месяцев, из Полярного мы вышли 20 марта. За кормой остались тысячи миль, заход в Алжир, межпоходовый ремонт в египетском порту Александрия, практические торпедные стрельбы и патрулирование с задачей поиска атомных подводных лодок вероятного противника… Командовал подводной лодкой один из опытнейших подводников Северного флота капитан 2-го ранга Борис Синюхин, замполитом был капитан 3-го ранга Андрей Гусар, старшим помощником капитан-лейтенант Николай Андреевич Перехожук… Конечно, мы очень хотели вернуться домой и уже предвкушали скорую встречу на родном причале. Но… В 17 часов была получена радиограмма с приказом – погрузиться и следовать на восток. Через несколько дней, стоя на вахте, я получил доклад от радиста, что принят сигнал “Тунец 465”. Этот сигнал предвещал боевые действия. Я немедленно доложил командиру и тут же получил приказ объявить боевую тревогу. Затем командир собрал офицеров в кают-компании и объявил, что приказано готовить к применению обычное оружие. Всю ночь мои торпедисты занимались приготовлением торпед к бою: набивали воздух в боевые баллоны, готовили торпедные аппараты… Делали это особенно тщательно – на носу война. Но не хотелось в нее верить.

Еще через несколько дней был получен приказ на использование торпедного оружия с обычным боезапасом для самообороны. Еще через несколько дней пришло радио с информацией о том, что в Израиль следует транспорт с военными грузами и добровольцами. Подводной лодке было предписано – быть в готовности к его уничтожению. Тут уж все надежды на мирный исход испарились. Настроение как в песне: “Врагу не сдается наш гордый ‘Варяг’, пощады никто не желает”…»

Могу представить, что творилось на душе у того же Махалина или Цветкова. Знать, что этот день, скорее всего, последний в твоей всего-навсего 25-летней жизни, и продолжать службу, вместо того чтобы отметить свой «последний нонешний денечек» так, чтобы чертям тошно стало, жить с ощущением приговоренного к смертной казни, которую могут привести в исполнение в любой час. Стоит только акустику доложить о шуме цели по такому-то пеленгу, стоит только командиру дать команду «пли!» – и жди неминуемого ответного удара. Удара без промаха. И примешь ты свою кончину в километровых глубинах Средиземного моря… Но одно дело погибнуть за Родину, другое – отдать жизнь за «государственные интересы СССР» в чужих водах, в очередном арабо-израильском конфликте. «Пусть сами разбираются как могут, а меня невеста дома ждет…» Такая мысль напрашивалась у многих. Утешались лишь «Песенкой фронтового шофера», которую зам пускал по трансляции: «А помирать нам рановато, есть у нас еще дома дела…»

Я пришел на Б-409 спустя полтора года после войны Судного дня. На ней еще служили многие участники того сурового похода: и боцман – мичман Василий Егорович Ерофеев, и старшина команды гидроакустиков – мичман Миша Плетнев, командир отделения метристов старшина 1-й статьи Иван Трухан, и старшина команды мотористов старшина 1-й статьи Соколов… Никто из них не бравировал пережитым; для них тот поход был не обычной «автономкой», а чем-то таким, о чем всуе не говорят. Они хранили о нем память в тайниках души… Я принимал дела у своего предшественника капитана 3-го ранга Василия Булата, но и он словом не обмолвился о том походе… Однако я знал, что командир Б-409 капитан 2-го ранга Фомичев был награжден именно за тот поход орденом Красной Звезды… За войну Судного дня…

Капитан 1-го ранга Владимир Цветков:

«Две дизельные подлодки – Б-130 и Б-409 (проект 641) были развернуты в районы патрулирования на подходах к побережью Израиля. Задача стояла четкая и ясная: торпедировать любой корабль или судно, следующее в порты Израиля или из его портов. Проще говоря: “Топи их всех!”. Командиры и экипажи ПЛ были готовы выполнить эту задачу…

Районы распределись так: героиня Карибского кризиса Б-130 (командир капитан 2-го ранга В. Степанов) заняла позицию южнее Кипра – ввиду берегов Ливана. Западнее от нее изготовилась к бою Б-409 (командир капитан 2-го ранга Ю. Фомичев), а на выходе из Тунисского пролива несла боевое дежурство Б-49 (командир капитан 2-го ранга Б. Синюхин). Всего сутки пребывала в состоянии полной боевой готовности Б-413 (командир капитан 2-го ранга Б. Погорелов). Но экипажи остальных трех лодок провели две недели в состоянии войны с любым противником, который бы появился в их позиционных районах».

Капитан 1-го ранга Олег Маслов (тогда – старший лейтенант-инженер, командир моторной группы Б-413):

«У нас на лодке некоторые “годки” шли уже во вторую “автономку”. Им было все нипочем, и вахты они несли с поплевочкой. И тут командир Погорелов объявил по “каштану”, что лодка получила приказ о начале боевых действий, и специально для “годуль” добавил: “В подобной обстановке я имею право расстрелять каждого, кто будет мешать выполнению боевой задачи. В расстрельном списке уже три фамилии…” После такого сообщения все “годки” быстро вспомнили свои молодые годы и даже на приборках “драили медяшку” наравне со всеми. До всех дошло, что мы реально на войне…»

Историческая справка

11 октября 5-я эскадра вплотную приблизилась к вовлечению в конфликт. В ночь на 12 октября израильские ракетные катера нанесли новый удар по порту Тартус. В порту Тартус израильские ракетные катера двумя ракетами «Габриэль» поразили советское торговое судно «Илья Мечников», прибывшее в порт еще 5 октября с грузом оборудования для ГЭС. Москва отказалась принимать израильское извинение. Советский посол в Вашингтоне Анатолий Добрынин заявил от имени Кремля протест по поводу нападения.

Ржавый корпус сидящего на отмели полузатопленного «Ильи Мечникова» я видел с высоты рубки нашей Б-409, когда, спустя пару лет после его гибели, мы входили в гавань Тартуса. Надстройки и мачты сухогруза уныло торчали за молом как памятник той недавней морской войны. Они напоминали о призыве адмирала Макарова: «Помни войну!» Да они и сегодня, наверное, торчат там…

Капитан 1-го ранга Геннадий Белов:

«14 октября командиры военных кораблей в Средиземноморье получили приказ открывать огонь по израильским самолетам, если они угрожают советским конвоям и транспортам, чтобы обезопасить советские поставки в Сирию. Эти меры были приняты, потому что 14 октября в Латакию пришел транспорт “Химик Зелинский”, доставивший 90 ракет (514 тонн), а 15 октября туда же прибыл транспорт “Салават” – 65 ракет, 16 октября прибыл транспорт “Советск” – 65 ракет. Наши транспорты сопровождались БПК “Красный Кавказ” и эсминцем “Сознательный”. 11 октября командование 5-й эскадры переместило к Сирии три боевых корабля, а 13 октября вывело еще несколько кораблей вдоль сирийского побережья, чтобы охранять транспорты, везущие грузы. Рано утром 13 октября морские тральщики “Рулевой” и МТЩ-219 вошли в сирийский порт Латакия.

Обстановка с каждым днем становилась все более напряженной и практически непредсказуемой. 11 октября из Шотландии вышла на усиление 6-го флота в Средиземном море авианосная ударная группа во главе с авианосцем “Джон Ф. Кеннеди”. Его сопровождали три эсминца и танкер. Но впереди “Джона Ф. Кеннеди” шел, опережая его на многие мили, другой американский авианосец – “Индепенденс”…»

Вице-адмирал Евгений Волобуев:

«Начальник разведки эскадры доложил мне, что в Средиземное море вошел авианосец “Индепенденс” – флагман 6-го флота США. Надо делать ответный ход. Посылаю для слежения крейсер “Мурманск”. У него и скорость подходящая, а главное, в случае военных действий орудия главного калибра смогут серьезно повредить взлетную палубу, а значит предотвратить массовый подъем авиации».

Вице-адмирал Евгений Скворцов (в 1973 году командир крейсера «Мурманск»):

«Легко сказать – предотвратить. С авианосца постоянно взлетали самолеты, и попробуй угадай – уйдут они по своему плану или лягут на боевой курс и ударят по нам, по крейсеру. Мы готовы были в любой момент нанести упреждающий удар. Главное, не проморгать ту минуту, которая может оказаться роковой не только для “Мурманска”. Это напрягало нервы всего экипажа. Мы держали “Индепенденс”, что называется, “на мушке” – двадцать два дня и двадцать две ночи! При этом важно было не нарушить дистанцию, определенную международным договором о безопасности взаимного плавания, и при этом не выпустить авианосец за пределы дальности нашего главного калибра.

Сигнальщики и метристы контролировали каждый поворот, каждый маневр авианосца, им приходилось предугадывать его намерения. Я докладывал на КП эскадры через каждые полчаса, а то и раньше: сколько самолетов взлетело и по какому курсу они ушли, типы самолетов и их бомбовую загрузку, интервалы между вылетами и многое другое. А на авианосце базировалась авиация различного тактического назначения: и тяжелые бомбардировщики “Виджилент”, и “Фантомы” – истребители Ф-16, и штурмовики “Корсар”, а также самолет радиолокационного дозора “Хоккай” с массивным “грибом” обтекателя РЛС над фюзеляжем…

Наши сигнальщики четко освоили типы, бортовые номера, маркировку самолетов. Они крутились как белка в колесе, чтобы не пропустить атакующего маневра американских летчиков. И в таком напряжении проходили дни и ночи. Мы буквально висели на корме “Индепенденса”…»

Вице-адмирал Евгений Волобуев:

«Многие корабли, которые возвращались в свои базы на Севере или на Черном море, были остановлены, переразвернуты и направлены в состав нашей эскадры. Кроме упомянутого уже крейсера “Мурманск” подобные распоряжения получил БПК “Проворный”, который возвращался в Севастополь после четырехмесячной боевой службы. Корабль вошел в Дарданеллы, но, получив приказ, немедленно вернулся в Эгейское море. Там командир капитан 3-го ранга В. Мотин объявил экипажу, что по приказу министра обороны СССР корабль переводится в полную боевую готовность ввиду начавшейся арабо-израильской войны.

В первых числах октября прибыли еще два корабля усиления: легкий артиллерийский крейсер “Дзержинский” и эсминец “Оживленный” (“тридцатка-бис”). Все корабли, совершавшие межфлотские переходы, тоже были призваны под знамя 5-й эскадры. А это было внушительное подкрепление: сторожевик СКР-70 Северного флота, а также отряд кораблей Балтийского флота, совершавший дальнее плавание у западного побережья Африки, тут же двинулся в Средиземное море. Это были эсминцы “Светлый” и “Спешный”, БПК “Образцовый”, танкер “Лена”, морской тральщик “Рулевой”. Отрядом командовал начальник штаба 12-й дивизии надводных кораблей Балтфлота капитан 2-го ранга Ю. Аристович.

Подводные силы нашей эскадры насчитывали не менее одиннадцати подводных лодок. Почти все, за исключением двух черноморских “эсок”, – с Северного флота. В их числе одна дизельная ракетная проекта 651 и две атомные с крылатыми ракетами, оснащенными ядерными зарядами. Основу же наших подводных сил в те дни составляли “единички” 4-й эскадры во главе с контр-адмиралом И. Паргамоном. Они, разделенные примерно на две одинаковые группы, находились в западной и восточной частях моря.

В целом наши силы были тогда способны к запуску двадцати ракет в первом залпе. Ну, а дальше как получится…

Штаб эскадры находился на борту плавбазы снабжения подводных лодок “Волга”. Именно она готовилась встретить 69-ю бригаду подводных лодок, идущую на смену 96-й бригаде ПЛ. Точка встречи – Балеарские острова, лежавшие к востоку от Испании…»

Эвакуация

Посол СССР в Египте Владимир Михайлович Виноградов вспоминал:

«…Я сообщил президенту о принятом Москвой решении вывезти из Египта детей и женщин – членов семей советских работников, попросил содействия в этом египетских властей, на что Садат дал согласие. В очень короткие сроки нам удалось вывезти из Египта более 2700 советских детей и женщин, а также около тысячи человек членов семей сотрудников посольств и специалистов других социалистических стран. Отправляли, как правило, ночами автобусами в Александрию на советские суда или ночными спецрейсами самолетов из Каира (пока не был закрыт аэропорт). В посольстве работал штаб по эвакуации. За все время этой срочной эвакуации советские люди действовали без паники, с полным сознанием своего долга. Эвакуация была произведена так, что не привлекала к себе ненужного внимания. Нам же, сотрудникам посольства, пришлось спать 2–3 часа в сутки».

Служивший на БПК «Сметливый» матрос Александр Бобин вспоминал:

«6 октября, точно помню, в обеденное время после 2-х часов тревога, корабль к бою и походу. Разворот на 180 градусов – и в Александрию. Шли хорошо и часов в 10–11 были в порту. Пришвартовались кормой, слева по борту плавказарма и к ней лагом несколько подлодок, справа два СДК (средних десантных корабля). День прошел тихо, но на следующий началась страда: на борт приняли до пятисот гражданских, в основном женщины и дети, семьи советских специалистов в Египте. Все кубрики и каюты им отдали, сами спали по боевым постам. И этот бум продолжался дня 3–4. Потом пассажиров перегрузили на СДК – средние десантные корабли. Мы же вышли в море и “сели на хвост” авианосцу “Франклин Рузвельт”, за ним и ходили почти два месяца».

Кораблями эскадры было эвакуировано 650 человек, 180 – из Латакии и 470 – из Александрии. А всего было эвакуировано 2954 человека.

Премьер-министра Израиля Голду Меир не зря называли «запалом ядерной мировой войны». Она вспоминала:

«Я звонила нашему послу Диницу в Вашингтон в любой час дня и ночи. “Мне все равно, который у вас час! – вопила я. – Звони Киссинджеру немедленно, среди ночи. Нам нужна помощь сегодня! Завтра может быть поздно”».

Не дожидаясь решительных мер от госсекретаря США Киссинджера, «железная Голда» отдала распоряжение подвесить ядерные бомбы к самолетам эскадрильи особого назначения. Мир стоял на краю пропасти… 24 октября США привели обычные и ядерные силы в состояние повышенной боевой готовности по всему миру.

«Пли» или не «пли»?

Право, это был все тот же гамлетовский вопрос: «быть или не быть». И решать его предстояло советским подводникам.

Капитан 1-го ранга Владимир Цветков:

«Мы поджидали на своей позиции транспорт, который шел в Израиль с добровольцами и военными грузами. Однако, как потом выяснилось, транспорт зашел в один из испанских портов, а оттуда груз и добровольцы были доставлены в Израиль самолетами… Так что топить его, слава богу, не пришлось.

Запасы продовольствия, пресной воды, регенерации и топлива на нашей подлодке были израсходованы, пополнить их не успели. Ввели режим экономии: хлеб пекли из макарон, первое не варили, чтобы не тратить пресную воду, лодку вентилировали, лишь становясь под РДП. На каждом всплытии с жадностью ловили по радио хоть какие-нибудь сведения о конфликте, но информации поступало очень мало, советские станции поймать было практически невозможно».

Вице-адмирал Евгений Волобуев:

«На свой страх и риск я приказал начать массовую передислокацию сил эскадры к египетскому и сирийскому побережью. “Добро” на эту операцию из Москвы так и не последовало. Москва отмалчивалась. Получалось так, что я по своей воле усиливал концентрацию противостоящих сил, увеличивал вероятность боевого столкновения. Любое ЧП, и я в ответе.

Помимо всего прочего, надо было подумать и о судьбах многочисленных советских специалистов, которые работали и в Сирии, и в Египте и которые невольно попали в зону конфликта. Мы принимали на борт своих соотечественников вместе с их семьями и доставляли в район южнее Крита, где они пересаживались на наши гражданские транспортные суда.

Особую заботу вызывали две вновь прибывшие подводные лодки Б-409 и Б-130. С момента их входа в Гибралтар американские фрегаты взяли подводников в “плотную опеку”. Пришлось провести операцию по обеспечению их отрыва. Обе лодки по боевому распоряжению ГШ ВМФ были направлены в район восточной части Средиземного моря у побережья Израиля. Они должны были вести поиск кораблей противника и уничтожать их торпедным оружием “в соответствии с боевым распоряжением командующего СФ на поход”. Задача командирам в таком виде, да еще со ссылкой на распоряжение командующего СФ “поиск ПЛАРБ, слежение, а с началом военных действий их уничтожение”, была противоречива и непонятна. Тем не менее подводные лодки направились на боевые позиции в район юго-восточнее острова Кипр – западнее Хайфы.

Командир Б-130 имел указание “применять противолодочное оружие в интересах противолодочной обороны”. Задачу можно было истолковать двояко, и командир бригады капитан 1-го ранга И. Паргамон вышел на связь с ЦКП ВМФ. Он настойчиво уточнял задачи лодкам, ссылаясь на возможность возникновения международного конфликта, чем вызвал раздражение московских адмиралов, – те и так нервно себя чувствовали в условиях начавшихся, хотя и на суше, но все же полномасштабных боевых действий между Израилем и арабами».

Мне нетрудно представить, как командир Б-409 Фомичев или командир Б-13 °Cтепанов, оставив центральный пост на старпома, стоит в проеме гидроакустической рубки и напряженно всматривается в экран осциллографа, вслушивается вместе с акустиком в звуки подводного эфира: не застрекочут ли чьи-нибудь гребные винты вдалеке? А если всплеснется, запляшет электронный лучик и тут же прорежется сквозь фон биошумов мельничный шум идущего судна, тогда всё, всему конец – это торпедная атака, это команда «пли»! Это война… Неясно было только одно: по каким все же целям надо было стрелять. А если итальянец или испанец забредет в эти воды? Тогда международный скандал неминуем.

Контр-адмирал Юрий Даньков, начальник штаба 96-й бригады ПЛ:

«Задача, поставленная в таком виде командирам подводных лодок, была непонятна. Неясно, каким же образом они должны защищать наши транспорты, идущие в порты Египта и Сирии. Лодки, конечно, были готовы использовать противолодочные торпеды, но в какой момент – с обнаружением подводной цели или с обнаружением применения оружия по нашим лодкам? И по каким лодкам стрелять – американским, французским, итальянским? Не все же страны принимали активное участие в военном конфликте. Кроме того, на наших подлодках не было объективных гидроакустических классификаторов целей, а достоверность классификации, основываясь только на докладе гидроакустика, была далека от стопроцентной. Обычно для подтверждения гидроакустического контакта с подводной лодкой командиры должны были всплывать под перископ и убеждаться визуально, а также с помощью РЛС (радиолокационной станции. – Н. Ч.), что по обнаруженному пеленгу надводных целей нет, но в боевых условиях это было невозможно. Ошибка в выполнении поставленной задачи могла привести к международному конфликту».

Комбриг Паргамон неоднократно запрашивал по этому поводу Главный штаб, но московские адмиралы и сами толком не знали, что ему ответить. В конце концов, он их допек так, что они отменили боевое распоряжение «топить все цели».

Иван Николаевич Паргамон в отличие от многих московских флотских начальников знал, что такое ядерное оружие, не понаслышке. В 1950-е годы он принимал участие в испытании атомных торпед на Новой Земле.

Об этом замечательном моряке сказано незаслуженно мало. А ведь в событиях войны Судного дня он был не последней фигурой. И вообще вся его жизнь, посвященная флоту, – образец служения Отечеству. Как жаль, что его жизнь трагически оборвалась в 1990-е годы, в лихолетье чиновного беспредела, когда ветеранам Северного флота надо было через суд доказывать свои права на северные льготы, выслугу лет и тому подобное. Офицеры-отставники должны были отстоять длинную очередь в военкомат, чтобы заручиться множеством справок. Контр-адмирал Паргамон умер в той унизительной очереди. Сердце старого заслуженного моряка, боевого адмирала не выдержало. Остановилось. Войну Судного дня адмирал Паргамон выдержал, а войну с судебными чиновниками – не смог…

Война на Ближнем Востоке разрасталась с каждым днем и все больше и больше приобретала международный характер: в бои уже втянулись бронетанковые дивизии армий Ирака и Иордании, дивизия марокканцев, бронетанковая бригада Кубы, северокорейские летчики…

Загремели орудия и советских кораблей вопреки запрету ввязываться в боевые действия. Но запрет из Москвы – это одно, а реальная обстановка – совершенно иное. Когда на твой корабль пикирует вражеский самолет-ракетоносец, срабатывает инстинкт самосохранения… Если он не сработает, то и наказывать за нарушение будет некого. Огонь по израильскому «Фантому» открыли зенитчики морского тральщика (МТЩ) «Рулевой» и сбили его. Открыли не потому, что сдали нервы, а потому, что выполняли приказ командира – капитан-лейтенанта Петра Козицына.

Капитан 1-го ранга в отставке Петр Козицын:

«В рубке МТЩ “Рулевой” нервы у офицеров были напряжены до предела. До сих пор помню суровые и сосредоточенные лица своего старпома старшего лейтенанта Юрия Любвина и командира БЧ-2 старшего лейтенанта Валерия Дорофеева. Как быть? Самолет приближался к нам с кормовых курсовых углов с явно агрессивными целями. Промедлишь секунду-другую – получишь бомбу или ракету, и от корабля ничего не останется. Ведь для Израиля мы – обычная вражеская цель. Когда “Фантом” на высоте около 700 метров вошел в пике, я понял, что дальше медлить уже нельзя. Судя по докладам, радиолокационная станция МР-104 “Рысь” цель захватила и уверенно вела, кормовая артиллерийская установка АК-230 была готова стрелять. Когда командир радиометристов крикнул: “Данные выработаны”, я приказал открыть огонь на поражение. Огонь велся несколько секунд, было выпущено 47 тридцатимиллиметровых снарядов. Так как высота полета истребителя-бомбардировщика была небольшая, наблюдавшие за воздушным боем увидели, как от “Фантома” отвалилось крыло, затем хвостовое оперение. Машина сразу же загорелась и в процессе падения развалилась еще на несколько частей. Через две-три секунды “Фантом” упал за центральным молом, взорвавшись в момент соприкосновения с водой. Летчики выпрыгнуть не успели. На место падения быстро вышли небольшие сирийские катера, но кроме расплывающегося по морю керосинового пятна никаких плавающих останков не обнаружили. Глубины здесь были большими.

В тот же день советские моряки сбили еще один израильский “Фантом”. Это случилось в Порт-Саиде, где стоял средний десантный корабль СДК-137 (командир капитан-лейтенант Л. Лисицын). Та же ситуация – “Фантом” с шестиконечными звездами на крыльях лег на боевой курс, чтобы нанести ракетный удар по советскому кораблю. Комендор старшина 1-й статьи П. Гринев успел открыть огонь на поражение и сбил опасную цель».

Ничего об этом подводники не знали. Информация из штаба эскадры шла только в «части касающейся», кое-что сообщали собственные радиоразведчики. Они при ночных всплытиях принимали московские широковещательные станции, но и те передавали далеко не всё, а самые общие новости о событиях на Ближнем Востоке. Однако самую важную новость подводники ждали от своих гидроакустиков: «Шум цели по пеленгу…»

Вице-адмирал Евгений Волобуев:

«В Севастополь шел североморский крейсер “Мурманск”. Пришлось его развернуть и направить на слежение за американским авианосцем. Сюда, в Средиземноморье, стягивались для усиления эскадры дополнительные силы. С Черного моря шли через Босфор-Дарданеллы семь кораблей: крейсер “Москва”, а также два десантных судна, способных к переброске до тысячи морских пехотинцев. Еще пять подлодок спешили из Атлантики к нам – в Средиземное море.

И тут из Москвы приказ: “Нанести удар по команде!”».

Так на долю адмирала Волобуева выпала вся тяжесть ответственности в решении судьбоносного для человечества вопроса: перерасти ближневосточной войне во всемирную термоядерную бойню или нет? Ситуация складывалась именно так: если американская морская пехота высадится на берегах Израиля и пойдет в бой против союзников СССР Сирии и Египта, то и советская морская пехота, которая томилась в недрах больших десантных кораблей, тоже пойдет в атаку. Удар за ударом, а там и ракеты – ключ на старт… Понимали это все – от командира эскадры Волобуева до премьер-министра Израиля Голды Меир, от лейтенанта-минера Владимира Цветкова до командующего 6-м флотом США адмирала Миллера… Понимали это и в Москве. Но Москва упорно молчала, оставив Волобуева наедине с головоломной задачей – определять начало большой войны по своему усмотрению. Напрасно Волобуев тревожил своими звонками Главный штаб ВМФ. Там тоже не могли ничего сказать. Эту стратегическую проблему решали в политбюро, а оттуда пока никаких указаний не поступало…

Один из признаков начала войны – массовый взлет самолетов с авианосцев, когда в полет уходит все, что может летать. Американцы поднимали свои палубные истребители-бомбардировщики почти все. И надо было точно высчитать – все или не все. Высчитали: американские эскадрильи уходили в небо в неполном составе – без четырех самолетов. Значит, это еще пока не совсем массовый взлет…

Ситуация для адмирала Волобуева ухудшалась тем, что накануне ближневосточного кризиса президент Египта Анвар Садат выгнал с египетских аэродромов всю советскую авиацию. В 1971 году в Порт-Саиде стояла бригада средних десантных кораблей (СДК) и отряд огневой поддержки. Асуан с его знаменитой плотиной прикрывали Ту-16. На аэродроме Каир-Западный базировались противолодочные самолеты Ил-38, транспортная авиация и воздушная разведка. Теперь не было ничего. Вот и наноси удар по команде… Эх, не ходил бы ты, Анвар, во Садаты… В случае войны ему пришлось бы рассчитывать только на свои силы, на то, что есть под рукой. Ни о каком подкреплении, пополнении боезапаса, топлива речи не шло. Родина была далеко, в прямом смысле слова – «за морями, за горами».

Отбой боевой тревоги!

Война Судного дня закончилась так же неожиданно, как и началась.

В ночь на 25 октября глава СССР Леонид Брежнев направил президенту США Ричарду Никсону послание, в котором предлагал ввести в Египет советские и американские войска для обеспечения выполнения резолюции Совета Безопасности ООН о прекращении боевых действий. В случае отказа американской стороны Советский Союз оставлял за собой право ввести воинские контингенты в одностороннем порядке.

Историческая справка

Заявление Брежнева подкреплялось тем, что к Порт-Саиду был направлен отряд кораблей в составе крейсера «Адмирал Ушаков», БПК «Отважный», эсминцев «Неуловимый» и «Сознательный», сторожевика «Ворон», танкера, БДК «Воронежский комсомолец» и средних десантных кораблей СДК-83 и СДК-164. Десантные корабли, возможно, имели на борту десант из «добровольцев», сформированных по приказу Главкома ВМФ. Десант предполагалось высадить в Порт-Саиде, организовать оборону с суши, не допустить захвата города израильскими войсками и держать оборону до прибытия воздушно-десантной дивизии из СССР. Командование силами высадки возложили на командира 30-й дивизии, а командный пункт развернули на крейсере «Адмирал Ушаков». Приказ об отмене операции поступил лишь при входе отряда в Порт-Саид.

Никсон прекрасно понимал, что его отказ мгновенно приведет к еще большему накалу военно-политической напряженности, что будет сделан очень опасный шаг к полномасштабной и уже не ближневосточной, а мировой войне. И он поступил точно так же, как Роберт Кеннеди в момент пика Карибского кризиса: понизил степень боевой готовности и оттянул свои корабли от побережья Израиля к Сицилии. 26 октября министр обороны Джеймс Шлезингер объявил, что США понизили боевую готовность до третьей степени. В Москве его услышали…

И 25 октября после длительных дипломатических переговоров Советский Союз согласился на план перемирия. Угроза лобового столкновения СССР и США была снята. Тем не менее обе средиземноморские армады – 6-й флот и 5-я эскадра – еще целых две недели оставались в полной готовности к вооруженной схватке. На 26 октября в составе 6-го флота было 50 боевых кораблей: два авианосца, крейсер, 19 эсминцев, 4 патрульных судна, 11 десантных кораблей и 12 вспомогательных судов.

Командующий 6-м флотом США адмирал Даниил Мэрфи:

«Хотя американские силы уменьшили степень своей боеготовности, 6-й флот продолжал сохранять высокий уровень готовности с 27 октября по 18 ноября… Когда в зоне ожидания собрались другие американские силы, за каждой оперативной группой следовала отдельная советская надводная боевая группа, в оснащение которой входили ракеты класса “поверхность – поверхность” и зенитные ракеты. 26 октября Советы начали проводить широкомасштабные учения против авианосцев с участием дизельных и атомных подводных лодок, оснащенных управляемыми ракетами… Это продолжалось шесть дней и после 27 октября. Было также очевидным быстрое и крупномасштабное наращивание мощи советских сил. К 31 октября численность кораблей советского флота, действовавшего в Средиземноморье, возросла до 96 единиц, включая 34 надводных боевых корабля и 23 подводные лодки; их способность нанести первый удар обеспечивалась 88 ракетами класса “корабль – корабль”, 348 торпедами и 46 зенитными ракетами. Американский 6-й флот и советский Средиземноморский флот фактически находились очень близко друг к другу в одном и том же районе, и мизансцена для казавшейся до этого невероятной “войны на море” была подготовлена. Такое положение сохранялось несколько дней. Оба флота явно были готовы встретиться во всеоружии.

С 3 ноября советское слежение за 6-м флотом США пошло на убыль, корабли 5-й эскадры прекратили сопровождение авианосца “Франклин Д. Рузвельт”…»

Отбой! Третья мировая не состоялась…

Адмирал Миллер: «Мы уважали их тогда…»

По-разному, как, собственно, и должно, сложились судьбы участников той «войны незнаменитой». Сначала о главных ее героях вице-адмирале Евгении Ивановиче Волобуеве и контр-адмирале Иване Николаевиче Паргамоне, а также о тех, кто им противостоял в те дни.

По прихоти богини истории Клио начальником штаба Средиземноморской эскадры был в 1973 году капитан 1-го ранга Александр Ушаков. Впрочем, в этом можно усмотреть и некую преемственность. А вот эскадрой командовал человек, которого и впрямь можно назвать наследником адмирала Ушакова, – вице-адмирал Евгений Иванович Волобуев.

На мое журналистское счастье, главного героя тех событий я застал в живых. Несмотря на весьма преклонные годы, Евгений Иванович Волобуев жил в большой московской квартире один: жена его умерла, дочь с семьей обосновалась в Питере. Адмирал только что закончил «большую субботнюю приборку», и мы, захватив с кухни стаканы с чаем, обосновались в его кабинете, все стены которого до самого потолка прятались за книжными полками. Вот здесь-то за картами Средиземного моря и фотоальбомами Евгений Иванович и повел свой неспешный рассказ о той давней войне, не прикрываясь грифом «секретно»:

– По сводкам разведчиков и сообщениям из Москвы я прекрасно понимал, что обстановка в нашем регионе стремительно ухудшается. Дело идет к большой войне. По чьей-то дьявольской воле нашу страну и Америку хотят столкнуть лбами. И вот грозный приказ из Москвы: «Нанести удар – по команде». Я прекрасно понимал, что могу не только погубить эскадру, но и развязать третью мировую войну. Ведь массовый подъем самолетов с американских авианосцев или массированный выброс радиопомех – это уже повод для нанесения превентивного удара. А у нас топлива и боеприпасов хватило бы лишь на одни сутки боевых действий. Потом лишь оставалось готовиться к подвигу «Варяга». Все пути на Родину для нас были отрезаны. Никакой доставки, никакого снабжения…

Передо мной сидел человек, который мог бы стать своего рода запалом третьей мировой войны, откажи ему благоразумие и хладнокровие. Но он не стал этим запалом. Ибо обладал какими-то особенными качествами, которые спасли нас всех. Какими? Трезвостью ума? Гражданской мудростью? Я записывал каждое его слово, все, что удержала его память…

– Оружие арабам доставляли двумя воздушными мостами: Севастополь – Александрия, Севастополь – Тартус. И марокканскую дивизию в Сирию тоже мы доставляли – на наших десантных кораблях… В Мерса-Матрух даже дизельные лодки не посылали, а тут атомоход наш пришел… Американцы стали группироваться возле Сицилии, чтобы идти на восток, прикрывать берега Израиля. Я принял решение выдвигать свои корабли в том же направлении. И неизвестно, во что бы все это вылилось, прежде чем война на Ближнем Востоке закончилась…

Там, на Ближнем Востоке, в боевых условиях Волобуев проявил блестящие флотоводческие качества. Но командовать Северным флотом ему не дали. Сказали, что стар в свои 52 года.

За войну Судного дня Волобуев не был даже орденом награжден. Впрочем, орденов у него и без того было немало, но он их почти не носил, прятал подальше: опасался, как бы бандиты не нагрянули к одинокому старику и не ограбили. Время такое было… Дожили…

По своему складу Волобуев вовсе не Чапаев, не рубака. Несмотря на то что большая часть его службы прошла на строевых должностях, Волобуев всегда был склонен к аналитической, научной работе. И он обрел ее в полной мере, покинув однажды флот. Его домашний кабинет и прочие комнаты были заставлены книжными полками, повсюду белели свитки морских карт… Он работал до последней возможности, пока инсульт не свалил его наповал и не началась лежачая жизнь в хосписе. Разумеется, его навещали друзья, но с каждым годом их становилось все меньше. Былые сослуживцы уходили в лучший мир, а он оставался на вахте, которая закончилась лишь с его смертью.

Волобуеву противостоял в войне Судного дня более чем опытный соперник – командующий 6-м флотом США и ударными силами НАТО в Средиземноморье адмирал Джеральд Миллер, участник трех войн – Второй мировой, Корейской и Вьетнамской, великолепный военный летчик, налетавший четыре тысячи часов более чем на шестидесяти типах самолетов (от палубных истребителей до стратегического бомбардировщика В-52), совершил 250 посадок на палубу.

– У нас с ним сложилось хорошее взаимопонимание, – рассказывал Волобуев. – Встретиться лично не довелось, но наши флагманские корабли очень часто подходили близко друг к другу. Как-то шел в Сирию, в Латакию, и подошел к острову Крит, где Миллер, находясь на крейсере «Олбани», проводил учения. В этом же районе находились и наши корабли. Я двинулся к ним и увидел «Олбани» под флагом Миллера, мы поприветствовали друг друга. Между прочим, в этом отношении американцы не просто были педантами, а проявляли исключительную вежливость. В их уставе записано о взаимоотношениях на море так: первым из командиров приветствует тот, кто лучше воспитан. Когда мы стояли на якорях в море, нам приходилось наблюдать за «Олбани», чтобы он не появился внезапно. Корабельные сигнальщики об этом уже знали, потому что нам нужно было успеть переодеть команду и построить для приветствия. У Миллера команда уже построена, и, поравнявшись с нами, он уже играет захождение. Он четко соблюдал положения международного морского права. Спустя много лет бывший командующий 6-м флотом адмирал Миллер, выступая по телевидению, сказал о русских моряках так: «Мы уважали их тогда».

В 2000 году мне довелось побывать в США с группой наших военных моряков. Среди многих замечательных встреч была и встреча с адмиралом Миллером, который жил к тому времени в Аннаполисе. Мы приехали к нему в гости втроем: контр-адмирал Лев Чернавин, председатель Клуба моряков-подводников капитан 1-го ранга Игорь Курдин и автор этих строк.

Нас встретил веселый, энергичный, хотя и весьма немолодой, статный человек. Полностью оправдывалась характеристика, которую я нашел на одном из сайтов: «Моряк и профессионал в полном смысле слова, доброжелательный, открытый и гостеприимный человек, понимавший и ценивший юмор; семьянин и жизнелюб, не зацикленный на политических, национальных и идеологических противоречиях». Принял он нас весьма радушно. Мы предстали перед ним в парадных тужурках советского ВМФ, и ему это очень понравилось. Рамки визита не позволяли взять у него интервью по поводу войны Судного дня. Но общение с исторической личностью, легендой американского флота было весьма интересным. Четырехзвездный адмирал Джеральд Миллер был наслышан о 4-й эскадре. И даже процитировал нам американский военно-морской журнал «Просидингс»: «Жизнь подводников всегда была нелегка, но на Четвертой эскадре она была просто невыносимой»…

В том же штате Мэриленд жил и еще один наш давний соперник по Средиземному морю – четырехзвездный адмирал, один из командующих 6-м флотом Даниил Мэрфи. Но мы к нему не попали. Мэрфи был тяжело болен, и в 2001 году скончался от аневризмы желудка.

Оба былых противника, Волобуев и Миллер, фронтовики, оба воевали с фашистской Германией. Волобуев сражался под Ленинградом в дивизии народного ополчения. Оба дожили до преклонных лет, как будто небо продлило им век за то, что они проявили в 1973 году величайшую осмотрительность и высочайшее самообладание: Миллер скончался в 2014 году, не дожив до своего столетия всего пять лет, Волобуев пережил его на два года.

Несколько слов о судьбах других героев этих строк. Карьера командира Б-409 капитана 2-го ранга Фомичева не задалась. За тот поход он был награжден боевым орденом Красной Звезды, но год спустя подводная лодка, где он был старшим на борту, столкнулась в Кольском заливе с другой субмариной. И хотя все обошлось мелким ремонтом, но службу Фомичев продолжил уже на берегу. Адмиралом он не стал.

Минер с Б-49 лейтенант Владимир Цветков спустя годы стал доктором географических наук, профессором, специалистом в области экологии.

С капитан-лейтенантом Валерием Махалиным, командиром БЧ-4, начальником радиотехнической службы Б-409, мы нередко встречались в Севастополе, где он жил, вспоминали службу, дела минувших дней. Общаемся и с одним из его бойцов – бывшим радиометристом Иваном Труханом. Тот после службы на флоте ушел в милицию, стал подполковником, начальником отделения в белорусском городке Плещеницы. Как-то, приехав к нему в гости, я позвонил Махалину, и бывшие подводники, ветераны войны Судного дня, от души поговорили друг с другом. У Ивана Трухана, когда он еще жил в общежитии милицейской школы, кто-то похитил жетон «За дальний поход». Всем военным морякам этот знак весьма дорог. Для Трухана это была единственная награда за войну Судного дня. Махалин пообещал раздобыть этот жетон, но умер раньше, чем успел это сделать. Я передал Трухану свой жетон.

С доблестным командиром крейсера «Мурманск» контр-адмиралом Евгением Скворцовым, державшим под прицелом авианосец «Индепенденс» почти две недели, мы познакомились на борту нашего первого авианосца «Киев» в Средиземном море. Контр-адмирал Скворцов выводил «Киев» в его первый дальний поход и был старшим морским начальником на борту. За «Киевом» велось неотрывное слежение кораблями НАТО. Так что теперь и Евгению Александровичу пришлось побывать в роли «конвоируемого» американским эсминцем. Скворцов потом не раз вспоминал тот поход на «Киеве», описал его в своих мемуарах. Мне довелось быть редактором его книги – наше доброе знакомство продолжилось в Москве до самой кончины замечательного моряка.

Семь месяцев спустя после окончания войны Судного дня я прибыл в командировку на 5-ю – Средиземноморскую – оперативную эскадру. Ею временно командовал начальник штаба капитан 1-го ранга Александр Петрович Ушаков. Штаб эскадры размещался на черноморском крейсере «Жданов». Над Средиземным морем по-прежнему веяли военные ветры. На этот раз все внимание было приковано к Кипру, где схватились не на жизнь, а на смерть турецкая и греческая община. На поддержку своих общин из Греции вышли две подводные лодки, а турки направили к берегам Кипра десантные корабли в сопровождении фрегатов и эсминцев. Эскадра в конфликт не вмешивалась, но направила в район высадки балтийский морской тральщик «Контр-адмирал Першин» для ведения разведки. Кораблем командовал капитан-лейтенант Олег Малышев, с которым мы вскоре подружились, и дружба наша продолжилась потом и в Балтийске, и в Полярном, и в Питере…

И снова наши моряки спасали соотечественников, эвакуируя из Фамагусты советских дипломатов и их семьи. И гремели на кораблях колокола громкого боя – боевых и отнюдь не учебных тревог…

Контр-адмирал Евгений Волобуев передал командование 5-й эскадрой контр-адмиралу Владимиру Акимову. Много позже мы близко познакомились с Владимиром Ильичом в Москве. Он доверил мне свои походные дневники, которые я помог ему отредактировать. С их помощью удалось посмотреть на жизнь эскадры глазами ее командира, представить сложный механизм командования таким непростым соединением. Но это отдельная тема.

Летом 1976 года я снова вернулся на 5-ю эскадру, но уже в составе экипажа подводной лодки Б-409. На рулях глубины сидел все тот же, что и три года назад, мичман – Василий Егорович Ерофеев, а в рубке гидроакустиков прослушивал подводный эфир все тот же Миша Плетнев, но теперь уже в мичманских погонах. Для них обоих война Судного дня была весьма памятна. Ее угли еще дотлевали на Ближнем Востоке. И Б-409 снова выпали те же позиции, на которых она несла свою боевую службу в октябре 1973 года. И по-прежнему было весьма неспокойно в этом горячем регионе. Теперь военный смерч раскручивался над Ливаном, и над нашими головами во время ночных зарядок аккумуляторной батареи пролетали на восток тяжело груженные американские военно-транспортные самолеты. Потом нам дали заход в Сирию – в Тартус, где стояла наша плавмастерская. Несколько недель Б-409 провела у нее под бортом, приводя в порядок износившиеся механизмы. За молом еще торчали из воды надстройки потопленного израильтянами «Ильи Мечникова». По ночам кормовые флаги на плавмастерской и на нашей лодке подсвечивал прожектор, чтобы израильские «Фантомы», атакуя порт, видели, что это стоят советские корабли. В акватории постоянно слышались взрывы: это сирийские катера проводили «профилактическое бомбометание» против вражеских боевых пловцов. А когда мы покидали Тартус, то предварительно осмотрели корпус подводной лодки ниже ватерлинии: не наставили ли нам магнитных мин израильские диверсанты. Мне тоже довелось принять участие в этом осмотре. Это было мое первое легководолазное погружение в воды Средиземного моря, и совершенно незабываемое, как все самое первое…

В целом боевая служба нашей 96-й бригады прошла благополучно. Все подводные лодки вернулись в родной Полярный. Погиб только один матрос на Б-34 по халатности механика, не обеспечившего безопасную чистку цистерны грязной воды.

В 1990-е годы подводные лодки 4-й эскадры перестали нести боевую службу в Средиземном море.

Сегодня, глядя на телеэкране жестокие кадры войны в Сирии, невольно вспоминаю уютные улочки Тартуса, по которым когда-то гуляли наши моряки. Улочки в Тартусе сегодня совсем иные – война оставила на них свой страшный след. Но в Тартусе по-прежнему несут службу российские военные моряки в так называемом пункте МТО – материально-технического обеспечения кораблей под Андреевским флагом. И подводные лодки, на которых служат уже внуки тех, кто ходил сюда на войну Судного дня, продолжают эту нескончаемую войну на Ближнем Востоке, устраивая судный день для головорезов ИГИЛ с помощью морских ракет «Калибр».

Полярный – Тартус

Как и в каждой затяжной войне, в океанской Холодной войне были свои затишья и пики.

Ни одна великая морская держава не имела такого подводного флота, как СССР, – ни по числу кораблей, ни по скорости хода, ни по глубине погружения, ни по выносливости экипажей.

И все же это была неравная война – мы не имели ни одного атомного авианосца и удобных по географическому положению баз.

Не случайно в 1970—1980-е годы главную ставку сделали на подводные ракетоносцы. И не ошиблись. Прежде всего потому, что именно атомарины – кочующие подводные ракетодромы – оказались наименее уязвимыми носителями ядерного оружия. Тогда как подземные ракетные шахты рано или поздно засекались из космоса с точностью до метра и тут же становились целями первого удара. Сознавая все это, американцы, а потом и мы стали размещать ракетные шахты в прочных корпусах подводных лодок. Советский первенец – атомная шестиракетная субмарина К-19 – был спущен на воду в 1961 году. Очень скоро она получила среди моряков весьма выразительное прозвище – «Хиросима». Не только из-за того, что в своих ракетных боеголовках она несла десятки «хиросим», а в большей степени из-за того, что, когда из аварийного реактора чуть не потек расплавленный уран, она сама едва не превратилась в атомный гриб. «Хиросима» унесла десятки жизней моряков – сначала после чудовищной радиации во время первой аварии, затем, спустя несколько лет, после жестокого пожара, вспыхнувшего в девятом отсеке.

В 1970 году советский ВМФ провел маневры «Океан». Фактически это был грандиозный смотр-парад качественно нового советского флота – атомного и ракетоносного.

В назначенный день и час, несмотря на весенние штормы, все четыре флота – Северный, Тихоокеанский, Балтийский и Черноморский – выслали свои корабли в Северную Атлантику и Тихий океан, Средиземное море и Арктику, в Японское, Норвежское, Филиппинское моря. Все эскадры и флотилии действовали по единому стратегическому замыслу из Москвы.

Этот глобальный триумф советского флота омрачила гибель атомной подводной лодки К-8 в Бискайском заливе. После сильнейшего пожара в одном из отсеков она затонула. Погибли пятьдесят два подводника. Это была первая гибель советской атомарины. К тому времени на дне Атлантического океана уже лежали два американских атомохода – «Трешер» и «Скорпион».

Президент США Ричард Никсон в своем ежегодном послании конгрессу отметил: «Неотвратимой реальностью 70-х годов является наличие у Советского Союза мощных и совершенных стратегических сил, по многим параметрам приближающихся к нашим, а по некоторым категориям даже превосходящих их».

Результатом таких высказываний стал подписанный обеими сторонами договор ОСВ-1.

Спустя два года, словно в подтверждение опасений Никсона, ВМФ СССР принял на вооружение подводный ракетоносец нового поколения (проект 667 Б). Подводные крейсера этого типа стали главными фигурами на «шахматной доске» Мирового океана в стратегической игре…

Глава 4
История четвертая. Год 1983-й. Море Бурь

Не искушай судьбу сомненьем

Об этом корабле судачили бы до скончания века как о советском подводном «Титанике» или как о еще одной мрачной загадке океана: шутка ли, бесследно исчезла огромная атомная подводная лодка с шестнадцатью баллистическими ракетами на борту, а главное – со ста тридцатью живыми душами в отсеках. И имя командира капитана 1-го ранга Виктора Журавлева, как и имена всех его соплавателей, окутал бы мистический флер. И рождались бы мифы и легенды об их безвестном исчезновении в пучине Северной Атлантики… По счастью, они остались живы и теперь, по истечении всех сроков секретности, сами могут рассказать о том, что с ними стряслось, и, смею заметить, это впечатляет не меньше иной крутой фантазии.

Итак, 13 (!) сентября 1983 года тяжелый атомный подводный крейсер стратегического назначения К-279 раздвигал могучим лбом океанские воды, спрессованные 250-метровой толщей. Большая глубина обжимает не только сталь прочного корпуса, но и весьма напрягает душу. Вроде бы все нормально в отсеках, реакторы работают в заданном режиме, турбины выдают положенные обороты, гребные винты исправно вспарывают и отбрасывают стылую воду тугими струями, но ухо чутко ловит каждый «нештатный» звук: не вырвало ли где сальник, не лопнул ли где трубопровод забортной арматуры? Да мало ли что еще может случиться на такой глубине! Тут любая поломка может стоить жизни всему экипажу. Как на зло, еще и мысли черные лезут о злосчастной американской атомарине «Трешер», которая примерно в этом же районе и на такой же глубине вдруг канула в двухкилометровую впадину Уилкинса и лежит там вот уже двадцатый год. А все потому, что лопнул плохо сваренный трубопровод, и подводная лодка была в мгновение ока затоплена и смята чудовищным давлением воды. Никто из 129 человек на борту и ахнуть не успел – гидравлический удар вмял сферические переборки одна в другую, как стопку алюминиевых мисок… Все эти леденящие кровь подробности услужливая не к месту память выдает при первом же взгляде на глубиномер.

Конечно же, можно было бы идти и на ста метрах и на пятидесяти, откуда всплыть и спастись шансов куда больше, но дело в том, что на таких глубинах резко возрастал риск наткнуться на айсберг. А в этой части Атлантики их было, по выражению штурмана, как пшена на лопате.

– Но ведь вы же могли включить гидролокатор в режиме миноискания, – заметил я тогдашнему дублеру командира К-279 капитану 1-го ранга Владимиру Фурсову. – И тогда вся подводная остановка открылась бы как на ладони?

– В том-то и штука, что мы должны были соблюдать полную скрытность. А звуковые импульсы гидролокатора легко засекаются противолодочными кораблями. Шла Холодная война, и мы должны были крейсировать как можно ближе к берегам Америки. То были «адекватные меры», которые Брежнев принял в ответ на размещение американских «першингов» в Европе. Мы, таким образом, тоже сокращали подлетное время своих ракет.

– То есть вы шли совершенно вслепую? Как если бы автомобиль пробирался сквозь ночной лес, опасаясь включать не только фары, но и подфарники?

– Точно так. Шли, можно сказать, на слух… Дело в том, что небольшие айсберги наши акустики слышали в обычном режиме шумопеленгования. Океанские волны заплескивали на глыбы льда, вода стекала с них ручьями, и по этому журчанию при достаточной изощренности слуха можно было взять пеленг на опасного соседа. Большие же – столовые – айсберги оставались неслышимыми. О них-то и зашел разговор в кают-компании во время ужина. Кто-то вычитал в «Наставлении по плаванию в Арктике», что осадка плавучих ледяных гор может достигать пятисот метров. Разгорелись споры. Автора «Наставления…» подняли на смех. Мы считали, что глубина в 250 метров вполне безопасна для того, чтобы разминуться с айсбергами по вертикали. Потом кто-то вспомнил, что в этих местах погиб легендарный «Титаник»… В общем, ужин закончился обычной флотской травлей, и я отправился в жилой отсек в свою каюту. Сел на диванчик, взял в руки книгу… До сих пор помню, что это была парусная эпопея супругов Папазовых. Где-то играла гитара и кто-то пел:

 
Океан за винтом лодки скомкан,
Глубины беспросветный покров.
Третий месяц идет «автономка»
Под плитою арктических льдов…
 

И вдруг книга вылетает у меня из рук, а вслед за ней выскакивает из своего гнезда графин с водой, и все вещи, и я с ними, – летим вперед. Удар! Палуба уходит из-под ног резко вниз, лодка круто дифферентуется на нос… И яростное шипение врывающейся, как мне показалось, воды… «Вот так они и погибают!..» – первое, что промелькнуло в голове. Со всех ног бросился в центральный пост… Командирскую вахту нес в центральном посту старпом – капитан 2-го ранга Юрий Пастушенко.

Мы встретились с ним в Гатчине, где он сейчас живет, разговорились.

– Все было тихо и мирно, – вспоминал Юрий Иванович, – лодка шла на семи узлах, под килем два километра, над головой – двести семьдесят. Я сидел и писал суточные планы на завтрашний день. Вдруг – сильнейший удар и гул, будто кто по железной бочке саданул. Вылетаю из кресла, лечу вперед, успел схватиться за трос выдвижного устройства. Резкий дифферент на нос, теряем скорость, стрелка глубиномера быстро пошла вниз – на погружение. Глаза у боцмана – он на рулях стоял – круглые, воздух ртом ловит… Вахтенный механик залетел под пульт управления рулями. С трудом подобрался к микрофону межотсечной связи: «Аварийная тревога! Осмотреться в отсеках!»

Тут рев пошел, вахтенный механик стал цистерны продувать, и совершенно зря, потому что на такой глубине продувание бесполезно… Короче говоря, поднырнули мы под айсберг и стали всплывать. Я думаю, мы врезались в клык ледяной горы – гигантскую сосульку диаметром метров десять – и, скорее всего, обломили его, так как в носовом отсеке и после удара еще слышали грохот рухнувшей на палубу тяжести. Можно считать, отделались легко: смяли, правда, весь носовой обтекатель со всей гидроакустической начинкой. Главная неприятность: замяли переднюю крышку одного из торпедных аппаратов. Он стал подтекать, а в нем спецторпеда с ядерным зарядным отделением. Пришлось ее вытащить из аппарата прямо в отсек и удалить из него весь личный состав. Осматривали его методом «бродячей вахты». И вовремя это сделали, так как труба аппарата вскоре полностью заполнилась водой. Заднюю крышку мы подкрепили раздвижным упором. Но это скорее для успокоения совести, чем для дела. Ведь забортное давление приходилось теперь не на переднюю крышку, которая работала на прижим, а на заднюю, то есть отжимало ее с чудовищной силой внутрь отсека. И надеяться приходилось только на честность неведомого нам рабочего Иванова-Петрова-Сидорова, чьими руками были сработаны зубцы кремальерного запора. Вырвать их на глубине в 250 метров могло в любую минуту… Вот так и плавали еще почти целый месяц. А что поделаешь? С боевой позиции не уйдешь – Холодная война была в самом разгаре.

Когда вернулись в базу, никто не поверил нам, что мы ходили на такой глубине. «Вы вахтенный журнал переписали!»

Чушь! Все было так, как было…

Плавание среди айсбергов – особая страница в истории подводного флота.

– Безопасную глубину для расхождения с айсбергами, – рассказывает капитан 1-го ранга Михаил Волженский, – нащупывали в прямом смысле слова методом тыка. Сначала полагали, что осадка ледяных глыб не превышает 60 метров. Но в декабре 1986 года подводный крейсер К-450 (командир капитан 1-го ранга Бескоровайный) снес себе рубку на глубине 90 метров об испод ледяной горы. Планку безопасности понизили до 100 метров. Но в августе 1987-го К-447 под командованием капитана 1-го ранга Журавлева наткнулась на айсберг на глубине 190 метров, повредив волнорезные щитки торпедных аппаратов.

Приходили с вмятинами от ударов о ледяные горы на глубине 120 метров подводные крейсеры К-475 и К-465 в мае 1988-го и в ноябре 1989 года.

Море, а тем паче океанские глубины – стихия мистическая. Вот и в приключении К-279 немало загадочных совпадений. Речь даже не о роковой дате – 13 сентября. Это, как говорится, само собой разумеется. Обратим внимание на номер атомарины – К-279. Печально известная подводная лодка «Комсомолец» именовалась в штабных документах К-278. Разница в номерах всего в единицу. Но число 279 кратно трем, а Бог, как известно, троицу любит. Нумерологам тут простор для умозаключений. Любопытно еще и вот что: айсберг, на который наскочил «Титаник», сполз с того самого гренландского ледника, от которого откололась и глыба, едва не ставшая роковой для подводного крейсера. Заставляет задуматься, наконец, и то, что субмарина врезалась в ледяную гору неподалеку от того места, где покоится злосчастный лайнер. Но фортуна, Бог, судьба положили не повторять трагедии дважды в одном и том же месте.

Итак, в сумрачных глубинах Атлантики и лазурных водах Средиземноморья, под ледяным куполом Арктики и над безднами Великого океана кружили, выслеживая друг друга, подводные крейсера и подводные истребители.

Машина третьей мировой войны уже была запущена на холостых оборотах. Лишь легкое сотрясение эфира – кодированные радиосигналы из «ядерных чемоданчиков» вождей сверхдержав – дало бы ей смертельный ход, обрушило ракетную лаву на города, обрекая мир на вечную «ядерную зиму».

На Неве и Северной Двине, в Портсмуте и Гротоне, на Волге и Амуре, в Чарлстоне и Аннаполисе в грохоте прессов и визге фрез, в шипении сжатых газов и искрах электросварки рождались новые субмарины, пополняя Объединенный гранд-флот НАТО и Великую подводную армаду СССР. Темп, ритм, сроки – все определял азарт погони за новой владычицей морей – Америкой, провозгласившей: «Кто владеет трезубцем Нептуна, тот владеет миром».

Не отличались спокойствием и последующие годы. Бывали периоды, когда в том же Средиземном море советских подводных лодок действовало больше, чем у воевавшей здесь в 1941 году Германии. Море трех континентов перестало быть «теплым прудом» для 6-го флота США.

Можно сколько угодно осуждать советский флот за его «агрессивность», но не надо забывать, что у каждого времени есть своя военная логика. И в логике противостояния с мировыми морскими державами сильный океанский ракетно-ядерный флот был для СССР исторической неизбежностью.

Год 1986-й. «Мы атаковали “Америку” скрытно»

Эта атомарина тоже могла бы стать «Летучим голландцем» Арктики. О ее судьбе моряки толковали бы до сих пор на своих пирушках, рассуждая о превратностях подводницкой жизни, а к длинному мартирологу Холодной войны прибавилась бы еще одна сотня русских, украинских, грузинских, белорусских фамилий, если бы… Если бы торпедная атомная подводная лодка К-524, именуемая официально «подводный крейсер», а по классификации НАТО – «атакующая лодка типа “Виктор-3”», наскочила бы на айсберг или застряла бы в той немыслимой для подводного корабля узости между льдом и грунтом, куда ее повел капитан 1-го ранга В. Протопопов. Но К-524 не наткнулась, не застряла, не провалилась в запредельную глубину, не загорелась – благополучно вернулась из того сверхрискового похода и потому была обречена на серую безвестность, на гриф «совершенно секретно», а люди – на подписку о неразглашении, несмотря на то что командир был награжден «Золотой Звездой» Героя, а офицеры – боевыми орденами. Указ о наградах был тоже закрытым. Но лучше безмолвие в прессе и жизнь, чем громкая посмертная молва…

Впрочем, пресса не молчала. Она пыталась рассказать о них хотя бы эзоповым языком.

В 1986 году с командировкой от военного отдела «Правды» я прилетел в столицу атомного флота на Севере – Западную Лицу, чтобы написать о командире К-524 капитане 1-го ранга Протопопове. Это было самое нелепое задание в моей репортерской жизни: рассказать о герое, не раскрывая сути его подвига. Все свелось к общим фразам о подледном плавании, как будто атомные подводные крейсера ходили в высокие широты только для того, чтобы искать там полыньи или проламывать рубками льды. Очерк о Протопопове и его экипаже так и назывался – «Льды вздымающие».

Но шло время. И однажды все тайное стало явным даже раньше сроков, положенных режимом секретности. Заговорили все… Заговорили и моряки. Рассказал и мой давний герой – куда и зачем ходили весной 1986 года…

…Шла война в Афганистане – «горячая», очень горячая война, и шла война в океане – Холодная, очень «холодная» война. Война на устрашение, война на сдерживание, война за паритет, за равновесие по ту и эту стороны противостоящих ядерных армад.

Так сложилось исторически, что российский, потом советский, а теперь снова российский флот получил самые невыгодные географические условия базирования. Выходы из Черного и Балтийского морей как находились, так и находятся под контролем натовских ВМС. Доступ в Тихий океан перекрыт цепями островов – Курильских, Японских, проливы между ними в случае военных действий легко и быстро минируются. Лишь с Камчатки океан открывается сразу, но как удалена Камчатская военно-морская база от основных театров морских действий!

Северный флот. В зону его контроля входили и входят два океана: Ледовитый и Атлантический вместе со Средиземным морем. Но попробуй выйди на океанский простор незаметно, когда путь всем советским кораблям перекрывался глубоко эшелонированными противолодочными барьерами, начиная от рубежа мыс Нордкап – остров Медвежий и кончая Фареро-Шетландским и Шетландско-Исландским рубежами. Десятки патрульных противолодочных самолетов, стартовав с аэродромов Норвегии, Англии, Исландии, кружили над водами Баренцева, Норвежского и Гренландского морей, выискивая советские субмарины, пробиравшиеся подводными желобами и каньонами в Атлантику, откуда грозить они могли вовсе не шведу…

Битва за скрытый выход в Атлантику длилась многие годы. Не перечесть все уловки и военные хитрости, на которые пускались наши командиры. Но вот настало время, когда командующий Северным флотом адмирал В. Чернавин поручил капитану 1-го ранга Владимиру Протопопову проложить совершенно новый – в обход всех противолодочных рубежей – путь в Северную Атлантику: вокруг Гренландии, через лабиринты вмерзших во льды полярных архипелагов. Выбор комфлота пал на атомную подводную лодку К-524 не случайно. Ее экипаж был сплаван и обучен лучше других. Старшим на борту назначили контр-адмирала Анатолия Шевченко. Молодой, энергичный, дерзкий, он прекрасно дополнял осмотрительного и неторопливого Протопопова.

Адмирал флота Владимир Чернавин:

«Я не раз и сам ходил со своим кораблем под лед. Но, кажется, никогда так не переживал и не волновался, как в 1986 году, когда провожал атомоход К-524 под командованием капитана 1-го ранга Владимира Протопопова. Нет, я вполне доверял этому бывалому командиру. Однако ему предстояло совершить самый длительный и самый сложный поход под ледяным куполом планеты. Я чуть было не сказал “полет”, потому что плавание подо льдом напоминает полет самолета над морем, где, как известно, запасных аэродромов нет. Так и подводная лодка может всплыть, только если найдет для этого свой “аквадром” – полынью в ледяном панцире».

Вице-адмирал Анатолий Шевченко:

«Нам была поставлена задача найти неконтролируемый выход в Северную Атлантику, и мы нашли “геройскую дырку”, которой никто не ходил. Но прежде чем сунуться в нее, я сходил в Лабрадорское море на гидрографическом судне “Колгуев” посмотреть условия выхода из-подо льда. Глянул на экран радара – мать моя бабушка! – все в засветках: айсбергов как пшена на лопате! А у “Колгуева” борт в три миллиметра стали, и оба локатора скисли по закону подлости… Конечно же, “Колгуев” сразу привлек к себе внимание. Прилетел канадский патрульный самолет “Аврора”. Мы сделали вид, что работаем с подводной лодкой: выбросили на тросе спортивную гирю за борт и стали швырять в воду сигнальные гранаты. “Аврора” тут же начала сбрасывать радиобуи-слухачи. Разрядили самолет полностью. А мы насобирали буев и ушли, взяв полную гидрометеообстановку в районе. Честно скажу, не обрадовала она нас…

Лед и корабль… Их столкновение – всегда поединок, порой с трагическим исходом. Ушел на четырехкилометровую глубину “Титаник”, распоров борт о ледяной клык айсберга. После героического единоборства погрузился в пучину “Челюскин”, раздавленный льдами… Это только самые знаменитые жертвы ледовых баталий. А сколько безвестных?

Среди отважного племени мореходов здесь, в Арктике, сложилась порода особого склада – ледовые капитаны. Это те, кто со времен “Ермака”, “Вайгача” и “Таймыра” водили свои суда сквозь ледяные поля, не столько плывя, сколько раздвигая и круша застывшую воду. Почетную когорту северопроходцев пополнили “подледные командиры”. Они уходили под воду, а затем еще и под лед. Это значило, что степень привычного риска удваивалась вместе с мерой ответственности. И разве не скажешь о них, подводниках Арктики, что все они дважды моряки, вдвое мужественнее, вдвое отважнее?!»

Арктическое плавание опасно само по себе. Плавание с ядерным оружием на борту в глубинах океана утраивает риск. С уходом под лед экипажи атомарин испытывают свой рок четырежды: ведь в аварийной ситуации сразу не всплывешь, надо искать полынью или пробивать толщу льда специальными противоледными торпедами.

Капитан 1-го ранга Владимир Протопопов:

«Мы выходили в обстановке полной секретности: куда и зачем – узнали только в море, вскрыв спецпакет. Впервые в мире прошли проливы Земли Франца-Иосифа под водой и подо льдом. Потом взяли курс на Гренландию. Обошли подо льдом передовую зону противолодочных сил НАТО и двинулись в узкий и неглубокий проливчик, перекрытый мощным паковым льдом. Точных промеров карта не сообщала – здесь никто никогда не ходил. Шли, как говорят штурманы в таких случаях, по газете, а не по карте. Просвет между грунтом и нижней кромкой льда все время сужался… Иногда казалось, что лодка влезет в эти тиски как клин и мы не сможем даже развернуться. Пути назад у К-524 не было: только вперед, что бы там ни ожидало».

Но даже когда они «пролезли на брюхе» в щель между материком и ледниками Гренландии, даже когда над рубкой заходили волны моря Баффина, и тогда легче не стало: одна смертельная опасность сменилась другой – айсберги! Глыбы сползшего с гренландских глетчеров льда имели осадку в полкилометра. Не поднырнешь.

Капитан 1-го ранга Владимир Протопопов:

«Безопасных глубин для нас в море Баффина из-за айсбергов не было. Мы определяли их, работая гидролокаторами в режиме миноискания. И расходились с ними под водой по докладам акустиков. Помните, как в фильме “Тайна двух океанов”?»

Я помнил этот фильм с детства. Но подводному кораблю, придуманному писателем-фантастом еще в 1930-е годы, было легче – он мог прожигать льды тепловым лучом. Атомарина Протопопова прощупывала себе путь только ультразвуковыми посылками.

«Несколько раз мы все же всплывали. Я увидел, как айсберги парят. Над ними стоят облачка конденсата. Это очень красиво. Но этим зрелищем лучше любоваться с берега…

В конце концов, мы вошли в Атлантику, и наградой нам была весьма престижная цель – мимо нас проследовал в базу ударный атомный авианосец “Америка”. Мы атаковали его скрытно; разумеется, условно. Незамеченными же вернулись и домой».

Капитан 1-го ранга запаса Владимир Протопов – человек негромкий и скромный до застенчивости, чем весьма похож на «карибского комбрига» Виталия Агафонова. Эдакий современный вариант толстовского капитана Тушина из «Войны и мира». И в давках московского метро бывшего подледного аса толкают точно так же, как и всех прочих смертных. Даром что он Герой расколотого, как айсберг, Советского Союза.

Кто был более сильным и удачливым в этой игре? Фортуна переменчива. Знаю одно: наши моряки были самыми выносливыми в мире. Никто, кроме них, не плавал по 12 месяцев в перегретых отсеках без кондиционеров и прочих привычных для Запада удобств. А кто бы еще выдержал полуторамесячное плавание в ртутных парах, которое выпало на долю экипажа атомной подводной лодки К-172 в 1968 году?

Мы не победили в Холодной войне, но заставили считаться с присутствием в Атлантике, Средиземном море, Тихом и Индийском океанах наших подводных лодок и наших крейсеров.

Год 1983-й. Охота за «черными ящиками»

Адмирал Владимир Васильевич Сидоров из той плеяды советских флотоводцев, что прошли соленые воды и медные трубы Холодной войны в морях и океанах. Бывший командующий Тихоокеанским флотом (середина 1980-х годов), затем заместитель главнокомандующего ВМФ СССР хранил в своей памяти немало острых, поучительных, а порой и забавных историй, которые сделали бы честь любому приключенческому сборнику. Эти две он поведал мне незадолго перед смертью…

Адмирал Владимир Сидоров:

«Когда американцы сбили иранский воздушный лайнер – по ошибке, со страху, – мировая печать весьма скупо откликнулась на эту трагедию. Но когда нам пришлось применить оружие законно – по воздушному нарушителю наших границ, вот тут вся пресса, включая и российскую, “перестроечную”, обрушилась на защитников родного неба.

То, что “боинг” пролетел над Камчаткой со шпионскими целями, у меня, как и у многих военных профессионалов, не вызывало и не вызывает ни малейшего сомнения. По долгу службы или, скажем так, по должностному положению, мне было известно гораздо больше, чем иным газетным обличителям. В частности то, как долго и безуспешно американская военная разведка США пыталась вскрыть нашу радиолокационную сеть в Приморье. Напомню, что радары не только освещают воздушную обстановку, но по их лучам наводятся и некоторые системы ракетного оружия. Среди действующих станций были и так называемые “мертвые”, то есть молчащие до поры до времени, предназначенные к применению только на случай войны, в чрезвычайной обстановке. Вот такую обстановку и пытались спровоцировать американские спецслужбы, заслав рейсовый авиалайнер в воздушное пространство Камчатки. Сделав ни в чем не повинных пассажиров заложниками своей авантюры, они поступили так же подло, как те эсэсовцы, которые шли в атаку, скрываясь порой за спинами стариков, женщин и детей.

Столь обстоятельная преамбула необходима для того, чтобы правильно оценить смысл тех действий, которые я вынужден был предпринять в ходе поиска “черных ящиков” – приборов, регистрирующих параметры полета и переговоры членов экипажа. Записи их имели решающее значение в международно-правовой оценке инцидента. От их содержания зависело и кому выплачивать компенсацию семьям пострадавших пассажиров: нам или южнокорейской авиафирме. Речь шла о сумме довольно внушительной – 263 миллиона долларов. Я не говорю уже о нравственной оценке печального события. Она тоже во многом определялась записями на магнитной пленке, которая хранилась в металлических гермокапсулах “черных ящиков”. Вот почему найти и поднять их становилось задачей особой государственной важности.

Звонок оперативного дежурного поднял меня среди ночи: над Камчаткой – нарушитель воздушного пространства! Движется вдоль побережья.

– Товарищ командующий! Высылаю машину!

Я отказался от служебной машины: жил на горе, рядом со штабом флота, и потому спустился по склону напрямик. Так что пока южнокорейский “боинг” летел над Камчаткой и пересекал Охотское море, мы на КП флота четко отслеживали его полет. Я приказал сыграть на кораблях тревогу всем зенитным средствам. Даже на Курильской гряде – у нас там тоже корабли были – думали, что он через Курилы выходить будет. Если бы не сработали летчики ПВО, мы бы срубили нарушителя противовоздушными средствами флота. Рука бы не дрогнула… Но обошлось без нашего вмешательства.

Самолет, сбитый в воздушном пространстве СССР, планируя с большой высоты, упал в море вне наших территориальных вод. Я звоню на Сахалин: “Немедленно засечь место!” Всё, говорю, мужики, Третьяк (главком войск ПВО страны. – Н. Ч.) свое дело сделал, теперь ему ордена, а мы будем уродоваться как не знаю что. Стал давать распоряжения: какие корабли выслать к месту падения. Прежде всего – ракетные катера с Сахалина, потом сторожевики и спасатель из Совгавани… Знал: сейчас на нас сядут верхом, и не ошибся. Буквально через 12 минут звонок правительственной “вертушки”:

– Сейчас с вами будет говорить министр обороны! Никуда не отходите! Будьте на связи!

– Да на связи я, на связи…

В трубке голос Устинова:

– Здравствуй, Сидоров! Ты где?

– Нахожусь на КП, товарищ министр обороны.

– Ты уже в курсе? Так вот, слушай, Сидоров… Я сейчас от Юрия Владимировича (Андропова. – Н. Ч.) Дело очень серьезное. Надо немедленно поднять сбитый самолет. И не допустить ни в коем случае, чтобы “боинг” подняли американцы. Не видно там американцев?

– Еще не видно. Но мне уже докладывали, что в течение часа они появятся. Наш ракетный катер уже там.

– Слушай, Сидоров, самое главное – “черные ящики”. Ты скажи, когда ты их поднимешь?

Я думаю: “Ничего себе! Там глубины до девятисот метров. Да еще обнаружить самолет на грунте надо!”

– Товарищ министр, “боинг” еще найти надо. У нас средств поиска глубже трехсот метров нет.

– Я понял, ты еще сам не знаешь – поднимешь или нет. Так вот имей в виду, если американцы поднимут его раньше нас, не только тебе, мне не поздоровится! Ты меня понял? Оставляй зама и немедленно вылетай на Сахалин. Сам руководи поиском!

– Есть…

Задача, поставленная морякам, являла классический пример поиска иголки в стогу сена. Место падения самолета было засечено с помощью береговой радиолокационной станции, но любой радар дает некую погрешность как по дальности, так и по азимуту. Чем дальше расстояние до цели, тем обширнее район, в котором находится искомая точка. И когда геодезисты-топографы, присланные по приказу адмирала Сидорова на сахалинскую РЛС, нанесли на карту район поиска, то у них получился усеченный клин длиной в двадцать километров и шириной в основании в восемь с половиной.

Я взял за базу середину этого района, как наиболее вероятное место. И велел рыболовецким судам, которые мне дали в помощь, вести траление вправо и влево от назначенной оси. Ширина захвата трала – 16–20 метров. Все сейнера я разбил на четыре группы, и пошли они, сердешные, пахать Тихий океан. Выучка у рыбаков отменная, строй держали как по линейке, шли с небольшим перекрытием галсов друг друга. Через каждые шесть миль – выбирали сети. А выбор трала у рыбаков дело тяжелое. Но Родина сказала “надо”, и мужики работали на совесть. Через какое-то время в сетях стали попадаться листки бумаг с иероглифами, обрывки журналов, клочья материи, обрывки магнитофонных лент, потом – часть человеческого плеча… Тогда мы резко сузили район поиска. Но в нем уже находились десятки кораблей. Двенадцать моих, шесть американских фрегатов, корвет, потом американский ракетный крейсер подвалил, пять японских кораблей, из них два поисковых судна, белые, как лебеди, с мощными антеннами, с суперэлектронной аппаратурой, стали на якоря… Я как посмотрел на них – сердце заныло. А мы-то с чем пришли?! У нас же, черт побери, кроме… А, лучше не расстраиваться!.. Ясно, что с такой техникой они раньше нас всё найдут и поднимут. Потом объясняй Устинову, что у нас то не так, того нет… Не поймет. Не захочет понимать.

Сорок восемь кораблей вертятся на крохотном пятачке, мешают друг другу. Тут и столкнуться, и навалиться могут, и международные инциденты спровоцировать… Стою я на мостике, смотрю на всю эту бестолковую толчею и думаю: что делать?

И вот тут один офицер разведки подает толковую мысль. По американским данным, на “черных ящиках” были установлены пинчеры – звукогенераторы, которые при попадании в морскую воду начинают излучать звуковые сигналы, по ним-то их и обнаруживает гидроакустическая аппаратура поискового корабля. Частоты, на которых должны работать пинчеры, нам сообщили.

Звоню я во Владивосток своему другу, начальнику филиала одного из оборонных институтов, и прошу: “Сделай-ка ты мне два акустических маячка, чтобы работали около трех суток на таких-то частотах. И чтобы никто не знал об этом деле!” Когда все было готово, прислал за ними своего порученца, капитана 2-го ранга. Тот уложил приборы в свой чемодан и отправился в Совгавань. Оттуда на борту гидрографического судна вышел на Южный Сахалин в Корсаков. Порученец имел указание, в какое время и где сбросить в воду маячки. При этом он и сам не знал, что сбрасывает. Все это он проделал на траверзе острова Монерон и вернулся в базу. Чтобы проверить, как работают пинчеры, я послал к мысу дизельную подводную лодку, а затем и атомную. Американцы тоже прислали свой атомоход, ходит под водой, выслушивает сигналы пинчеров. Да куда там, шум от кораблей и судов в районе падения стоит такой, что, кроме гребных винтов, ничего не слышно. А нам в помощь – мы его еле-еле выбили – подошло судно нефтегазоразведки “Мирчинк”, голландской постройки, с великолепным навигационным комплексом, с подводными телекамерами на борту, способными работать на глубине в триста метров. С его помощью и удалось найти основную массу обломков “боинга”, то есть фактическое место падения. Но нельзя ничего поднимать, так как сразу же привлекли бы внимание американцев. Их вертолеты у меня над головой так и висели. Приходилось маскироваться, я свои адмиральские погоны под синей курткой прятал.

Жду, когда наши “подсадные утки” выманят конкурентов к Монерону. Час проходит, другой, пятый… Пока никакой реакции. Неужели не сработает? Время идет, “великая армада” толчется все на том же пятачке… Спускаюсь в кают-компанию на обед. Только принялся за первое блюдо, вдруг в дверях появляется капитан 2-го ранга, офицер разведки, и смотрит на меня более чем выразительно. Выхожу в коридор:

– Что?!

– Товарищ адмирал, американский эсминец “Бретфорд” и один из фрегатов резко развернулись и быстро пошли к Монерону. В радиосети – большое оживление.

– Клюнули!

Но потирать руки было еще рано. Образовал три ложные поисковые группы, чтобы тралили в разных местах и создавали видимость, что мы до сих пор ищем обломки. Вскоре к Монерону пошли ракетный секрейсер с флагманом на борту, три японских сторожевика, другие фрегаты… А до мыса худо-бедно – 28 миль, свыше полста километров. Я тоже послал туда один из кораблей. Доносят: “Американцы ведут интенсивные водолазные спуски”. А глубина там – 850 метров. Ну, ищите, ребята… А они уже по всему миру раструбили: обнаружено место падения южнокорейского самолета, вот-вот будут подняты “черные ящики”.

Мы же тем временем поднимаем куски фюзеляжа, крыльев, турбин… Все детали доставляли на Сахалин, там, на плацу пограничной бригады, инженеры расчертили на асфальте контуры “боинга” в натуральную величину и стали выкладывать на нем все находки. Этим занималась комиссия экспертов, которая прилетела из Москвы во главе с генерал-лейтенантом из Генштаба. В нее же входили специалисты Аэрофлота, Минавиапрома… Всего двадцать один человек.

Ну, а мы тем временем продолжали свою работу. “Мирчинк” встал точно над местом самой большой груды обломков. Под килем 140 метров. Надо спускать водолаза-глубоководника. Но заминка: водолазы не готовы, им на полноценную подготовку надо не менее трех суток. Где взять такое время?

А американцы в ложном районе вовсю шуруют. У них там даже вертолет в воду упал… Начальник разведки докладывает мне: получено сообщение: завтра в 11 часов на борту ракетного крейсера США флагман собирает аккредитованных журналистов, чтобы продемонстрировать им подъем “черных ящиков”.

В чем дело? “Боинг” же под нами. Какие ящики они собираются демонстрировать? Что им стоит изготовить макеты авторегистраторов, записать на них нужную информацию – это совсем нетрудно при должном профессионализме, – а потом предъявить ИКАО⁶ и нам? Надо опередить этот брифинг во что бы то ни стало!

“Мирчинк” все же спустил водолаза. С лампой и телемонитором он обследовал останки самолета. Специалисты-авиаторы следили за ним по экрану и давали указания: это бери, это не трогай. Отобранные детали водолаз откладывал в мешок из металлической сетки. “Боинг” лежал на крутом склоне, обрывавшемся в бездну. Просто чудо, что он не угодил за недоступную для водолазов отметку.

Я хотел сам высадиться на “Мирчинк”, но погода была очень свежей, развело волну, можно было навалиться на судно, решили не рисковать. Вернулся на плавбазу, и тут меня вызывают к буквопечатающему аппарату спецсвязи. На линии первый заместитель главкома ВМФ адмирал флота Николай Иванович Смирнов. Читаю:

“Знаете ли вы, что завтра у Монерона, как объявили японцы, американцы будут поднимать ‘черные ящики’?”

“Да, знаю”.

“Тогда ваши действия, Владимир Васильевич, совершенно непонятны. Почему вы торчите в своем районе?”

Мне очень не хотелось разглашать по связи нашу уловку. Попробовал объясниться намеками:

“Товарищ адмирал флота, все идет по плану. Эту акцию я сам спланировал. Прошу иметь это в виду. У Монерона – пустое место. Мы находимся в истинной точке”.

“Я вас не понял. Что за ересь вы несете?! Вы что, американцев за дураков держите?!”

Я разозлился и передаю почти все как есть:

“Американцы работают на выставленных мною ловушках”.

Пауза. Затем пошел текст:

“Я передаю вам приказание главнокомандующего: оставить у ‘Мирчинга’ своего заместителя, а самому немедленно сняться с якоря и следовать к американцам со всеми оставшимися кораблями. Ходите там, шумите, мешайте поднимать ‘черные ящики’, если сами не можете этого сделать!”

“Николай Иванович! Я еще раз с полной ответственностью докладываю вам, что никаких ‘черных ящиков’ там нет!”

“Адмирал Сидоров! Это приказание главнокомандующего! Вы несерьезно относитесь к делу. Вы не отдаете себе отчет, что будет, если американцы поднимут ‘ящики’ первыми! Конец связи!”

Что делать? Спустился вниз в боевой информационный пост, оценил обстановку, просчитываю варианты. Ясно, что мы на верном пути. В любой момент водолаз может найти эти чертовы “ящики”. Часа через три ко мне спускается начальник экспедиции контр-адмирал Аполлонов:

– Товарищ адмирал, меня только что запрашивал оперативный ВМФ о том, где мы находимся. Он просил передать вам, чтобы вы немедленно снимались и шли к Монерону. Сам же пошел докладывать главнокомандующему.

– Понял.

Собрал офицеров штаба, поставил им задачу идти с отрядом в двадцать вымпелов к Монерону.

– А ты как же? – спрашивает Аполлонов.

– А мы с двумя кораблями и “Мирчинком” будем здесь.

На мою беду, в проходе за дверью стоял оперуполномоченный КГБ и все слышал. Он немедленно побежал к себе и по своим каналам простучал, что комфлота Сидоров на приказание главкома ответил то-то и так-то.

А мы приступили к самому ответственному этапу нашей работы. Переставляем “Мирчинк” в места вероятных находок. Как раз пошли самые интересные детали, одна за другой… Связь с водолазом прекрасная. В напряженной работе прошла ночь.

Рано утром меня вызывают к аппарату. Запрашивает лично главком:

“Где вы находитесь?”

Докладываю, что послал корабли к Монерону.

“Я спрашиваю, где находитесь лично вы?”

По тону вопроса чувствую, что он все знает.

“Товарищ главнокомандующий, я нахожусь на прежнем месте. Даю последние указания по подъему деталей самолета”.

“Немедленно исполнять мое приказание!!! Если не убудете в назначенный район, я отстраню вас от должности!! Вы совершенно не представляете себе степень государственной важности порученного вам дела!!”

В этот драматический момент, как в спектакле, заходит в рубку контр-адмирал Аполлонов и протягивает мне какой-то листок. Я отмахиваюсь, не до бумажек, мол, сейчас! Вдруг читаю краем глаза строчки:

“Товарищ главнокомандующий! С ‘Мирчинка’ только что доложили, что обнаружен первый ‘черный ящик’”.

Что я испытал – словами не передать. Но собрался и отбиваю очередной ответ в Москву:

“Выполняю Ваше приказание, убываю в район Монерона. Одновременно прошу доложить министру обороны, что ‘Мирчинк’ обнаружил первый ‘черный ящик’ ”.

Пауза.

“Повторите”

“Повторяю: ‘Мирчинк’ обнаружил первый ‘черный ящик’ ”.

“Как обнаружил? Где обнаружил?”

На языке так и вертелось: “Да на дне, трать-тарарать!” Но сдержался. А в это время мне сообщают, что водолаз положил “ящик” в корзину и начат подъем. Ну, я немного предвосхитил событие:

“Докладываю: первый ‘черный ящик’ уже находится на борту ‘Мирчинга’ ”.

“А где второй?”

“Второй ищут. Как только обнаружат, сразу же донесу. Разрешите убывать к Монерону?”

И молчание. Надолго. Потом главкома сменил у аппарата его первый зам Смирнов. Обращаюсь к нему:

«Товарищ адмирал флота, я так и не понял – руководить поиском второго ‘ящика’ или следовать к Монерону?”

Николай Иванович был, как всегда, оригинален:

“Владимир Васильевич, прекратите задавать глупые вопросы! Немедленно ищите второй!”

А что делать с первым? Приказал поместить его в дистиллированную воду. Потом запросил химиков Дальневосточного научного центра, в какой жидкости хранить найденный прибор. Но это уже детали… Вскоре был найден и второй ‘черный ящик’”».

Благодаря самоотверженности моряков-тихоокеанцев и гражданскому мужеству адмирала Сидорова страна сохранила свое реноме настолько, насколько это было возможно в той ситуации. Расшифровка записей бортовых регистраторов злосчастного южнокорейского «боинга», использованного в качестве разведывательного средства, показала обоснованность контр-доводов советской стороны. Во время своего визита в Сеул президент России передал «черные ящики» правительству Южной Кореи. Там они и пребывают сейчас как мрачные реликвии Холодной войны.

Год 1987-й. Операция «Атрина»

Спустя год после протопоповского подледного рейда в Атлантике разыгралась подводная баталия, которая не на шутку встревожила Пентагон. В советских служебных документах эта операция носила кодовое название «Атрина» – абсолютно искусственный термин, чтобы даже смысловой оттенок слова не выдал сути дела. В чем состоял смысл «Атрины»? Дело в том, что американцы привыкли, что наши подводные крейсеры выдвигаются в районы боевой службы – Северную Атлантику – по одному и тому же направлению с небольшими отклонениями: либо между Фарерскими и Шетландскими островами, либо в пролив между Исландией и Гренландией. Так вот, за годы наших многих боевых служб противолодочные силы НАТО научились перехватывать советские подводные лодки именно на этом главном маршруте развертывания. Надо было слегка проучить зазнавшегося «вероятного противника» и показать, что при необходимости мы можем стать «неуловимыми мстителями», то есть действовать достаточно скрытно для нанесения ответного удара, «удара возмездия».

Иначе говоря, «политике канонерок» мы должны были противопоставить вполне адекватную «политику подводных крейсеров».

Выбор главнокомандующего ВМФ СССР адмирала флота В. Чернавина пал на 33-ю противоавианосную дивизию атомных подводных лодок Северного флота. Она была оснащена наиболее современными кораблями и укомплектована опытными офицерами-подводниками.

«Итак, пять многоцелевых атомных подводных лодок, пять командиров, пять экипажей должны были быстро и скрытно подготовиться к небывалому совместному плаванию в Западном полушарии планеты. – Вспоминал Владимир Николаевич Чернавин. – Чтобы оно и в самом деле стало неприятным сюрпризом нашим недругам, чтобы скрыть смысл операции от всех видов натовской разведки (а мы – я имею в виду подводные атомные силы Северного флота – находились в эпицентре внимания всех мыслимых и немыслимых разведывательных средств, начиная от древней как мир агентурной сети и кончая спутниками-шпионами), в 33-й дивизии было проведено мощное легендирование. Даже командиры лодок только в самый последний момент узнали, куда и зачем выходят их корабли.

Вместе с атомными подводными лодками в операции должны были участвовать два надводных корабля с гибкими буксируемыми антеннами типа “Колгуев” и дивизия морской авиации. Причем планировалось, что самолеты будут взлетать не только с аэродромов Кольского полуострова и центра России, но и с аэродромов Кубы.

В начале марта 1987 года из Западной Лицы вышла первая подводная лодка будущей завесы. Через условленное время от причала оторвалась вторая, затем третья, четвертая, пятая… Операция “Атрина” началась…

Надо сказать, что атомоходы уходят на боевую службу обычно в одиночку. Реже – парами. Впервые за всю историю нашего подводного плавания в океан уходила целая дивизия атомных подводных лодок: К-299 (командир капитан 1-го ранга Клюев), К-244 (командир капитан 2-го ранга Аликов), К-298 (командир капитан 2-го ранга Попков), К-255 (командир капитан 2-го ранга Муратов) и та самая геройская К-524, которой командовал уже другой офицер – капитан 2-го ранга Смелков. Возглавлял отряд контр-адмирал Анатолий Шевченко.

За “уголок” – как называют североморцы Скандинавский полуостров – дивизия выдвигалась обычным путем. Поэтому вероятный противник, для которого, конечно же, исчезновение из Западной Лицы пяти “единичек” не осталось тайной, поначалу не очень обеспокоился. Идут себе нахоженной, а значит и хорошо отслеженной тропой – и ладно. Аналитики из Пентагона могли даже предсказать, куда – в какой район Атлантики – идут русские, полагаясь на старые шаблоны. Но в тот раз они очень ошиблись.

В условленный день, в назначенный час атомные подводные крейсера дружно повернули и исчезли в глубинах Атлантики. Так из походной колонны – довольно растянутой во времени и в пространстве – образовалась завеса, быстро смещающаяся на запад.

Весьма обеспокоенные тем, что дивизия атомных подводных крейсеров СССР движется к берегам Америки с неизвестными целями, движется скрытно и бесконтрольно, Пентагон бросил на поиск завесы десятки патрульных самолетов, мощные противолодочные силы.

Много позже командиры докладывали мне, что порой невозможно было подвсплыть на сеанс связи или поднять шахту РКП (работа компрессора под водой) для подбивки воздуха в баллоны ВВД. Это была самая настоящая охота с применением всех средств поиска и обнаружения подводных лодок. Работали радиопеленгаторы и радары, гидролокаторы надводных кораблей прощупывали ультразвуковыми лучами глубины Атлантики.

Самолеты базовой и палубной патрульной авиации кружили над океаном круглосуточно, выставляя барьеры радиогидроакустических буев, используя во всех режимах бортовую поисковую аппаратуру: магнитометры, теплопеленгаторы, индикаторы биоследа… Работали гидрофоны системы СОСУС, размещенные на поднятиях океанического ложа, и космические средства разведки. Но проходили сутки, вторые, третьи, а исчезнувшая дивизия атомоходов не отмечалась ни на каких экранах и дисплеях. В течение восьми суток наши корабли были практически недосягаемы для американских противолодочных сил. Они вошли в Саргассово море – в пресловутый Бермудский треугольник, где год назад погибла атомная ракетная лодка К-219, и, не доходя несколько десятков миль до британской военно-морской базы Гамильтон, где, кстати говоря, с 1940 года базируются и американские корабли и самолеты, круто изменили курс.

Вскоре начальник разведки ВМФ доложил мне, что из Норфолка вышли на поиск отряда Шевченко шесть атомных подводных лодок. Это не считая тех, которые уже находились на обычном боевом патрулировании в Атлантике. В противодействие нам были брошены три эскадрильи противолодочных самолетов, три корабельные поисково-ударные группы, причем одна из них английская во главе с крейсером типа “Инвенсибл”, три корабля дальней гидроакустической разведки. Американские моряки не совсем верно классифицировали наши подводные лодки, определив их как чисто ракетные, – дивизия действовала в смешанном составе. Президенту США Рейгану доложили: русские подводные ракетоносцы находятся в опасной близости от берегов Америки. Вот почему против советских подводников направили столь крупные поисково-ударные силы. Они преследовали отряд капитана 1-го ранга А. Шевченко почти на всем обратном пути и прекратили работу только в Норвежском море.

Чтобы оторваться от этой армады, прикрыться от ее средств активного поиска, я разрешил применять командирам приборы гидроакустического противодействия, которыми снабжены подводные лодки на случай реальных боевых действий. Они выстреливали имитаторы шумов атомохода, сбивая преследователей с истинного курса. Использовались и ЛДЦ – ложно-дезинформационные цели, маскирующие маневренные действия подводных крейсеров, а также другие уловки.

Признаюсь, за всеми этими событиями я наблюдал не только как главнокомандующий ВМФ СССР. На одной из подводных лодок находился муж моей дочери, капитан-лейтенант Сергей Куров, старший помощник командира К-524. Как ни уверял я своих домашних, что это обычное учебное плавание, сам-то сознавал, что безопасных океанских плаваний не бывает. К счастью, на сей раз морская фортуна была к нам милостива. Все пять атомоходов без человеческих потерь и серьезных повреждений благополучно вернулись в базу.

После “Атрины” контр-адмирал Сергей Куров командовал на Северном флоте одной из противоавианосных дивизий атомных подводных лодок».

Глава 5
История пятая. Год 1991-й. Прощальный залп Великой армады

За десять дней до гибели советской державы из глубин Баренцева моря вдруг вырвались одна за другой шестнадцать баллистических ракет и унеслись в сторону берега. Это уникальное зрелище наблюдали лишь несколько человек с борта сторожевого корабля, дрейфовавшего в пустынном море… Только они знали, что этот день – 8 августа 1991 года – войдет в историю советского флота, да и российского в целом как день великого ратного свершения.

…Когда академику Королеву предложили разработать ракеты для старта из-под воды, он посчитал затею абсурдной и именно поэтому взялся осуществить идею на практике. Ракета, стартующая из глубины моря, все равно что паровоз, взлетающий с аэродрома. Тем не менее генеральный конструктор и его бюро такие ракеты создали.

Бывший главнокомандующий ВМФ СССР Герой Советского Союза адмирал флота Владимир Чернавин:

«Ракеты подводного базирования были признаны самым надежным компонентом стратегических ядерных сил и в СССР, и в США. Возможно, именно поэтому под шумок переговоров о необходимости ограничений стратегических вооружений стали подбираться к атомным подводным крейсерам стратегического назначения. Во всяком случае, в последние годы печально знаменитой “перестройки” в Министерстве обороны СССР все чаще и чаще раздавались голоса: де подводные ракетоносцы весьма ненадежные носители баллистических ракет, мол, они способны сделать не более двух-трех пусков, и потому нужно избавляться от них в первую очередь. Так возникла необходимость демонстрации полноракетного подводного старта. Дело это весьма дорогостоящее и непростое, но надо было отстаивать честь оружия, и я поручил эту миссию экипажу атомного подводного ракетоносца “Новомосковск” (тогда это была номерная лодка), которым командовал капитан 2-го ранга Сергей Егоров».

С Сергеем Владимировичем Егоровым, ныне капитаном 1-го ранга, я встретился в его служебном кабинете. Высокий моложавый моряк, коренной петербуржец, вспоминал эпопею семилетней давности, как мне показалось, без особого энтузиазма. Возможно, он просто устал от безрадостной штабной службы и хронического безденежья. Однако слово за слово, и бывший командир легендарного подводного крейсера, который славен и другими подвигами – об этом чуть позже, – слегка оживился.

– Одно дело запускать ракету из наземной шахты, глядя на старт за километр из бетонного бункера. Другое – запускать ее, как мы: вот отсюда! – Егоров постучал себя по шее. – С загривка.

Да, случись что с ракетой, заправленной высокотоксичным топливом, и экипажу несдобровать. Авария в ракетной шахте № 6 на злополучной атомарине К-219 закончилась гибелью нескольких моряков, да и самого корабля. Менее трагично, но с огромным ущербом для окружающей среды завершилась попытка первого полноракетного залпа в 1989 году.

– Тогда, – невесело усмехается Егоров, – на борту было свыше полусотни человек всевозможного начальства. Только одних политработников пять душ. Многие ведь пошли за орденами. Но когда лодка провалилась на глубину и раздавила ракету, кое-кто очень быстро перебрался на спасательный буксир. Нам в этом плане было легче: со мной вышли только два начальника: контр-адмиралы Сальников и Макеев. Ну и еще генеральный конструктор корабля Ковалев вместе с замом генерального по ракетному оружию Величко, что обоим делает честь. Так в старину инженеры доказывали прочность своих сооружений: стояли под мостом, пока по нему не пройдет поезд… В общем, «чужих» на борту не было.

Контр-адмирал Сальников предупредил Макеева, нашего комдива: «Хоть одно слово скажешь – выгоню из центрального поста!» Чтобы никто не вклинивался в цепь моих команд. У нас и так все было отработано до полного автоматизма. Любое лишнее слово – совет или распоряжение – могло сбить темп и без того напряженнейшей работы всего экипажа. Судите сами: на залповой глубине открываются крышки шахт, они встают торчком, и сразу же возрастает гидродинамическое сопротивление корпуса, снижается скорость; турбинисты должны немедленно прибавить обороты, чтобы выдержать заданные параметры хода. Все 16 шахт перед пуском заполняются водой, вес лодки резко увеличивается на многие тонны, она начинает погружаться, но ее надо удержать точно в стартовом коридоре. Значит, трюмные должны вовремя продуть излишек балласта, иначе лодка раскачается, корма пойдет вниз, а нос вверх, пусть не намного, но при длине корабля в полтораста метров разница в глубине для ракеты будет губительно, и она уйдет, как мы говорим, «в отмену». Ведь за несколько секунд до старта некоторые ее агрегаты включаются в необратимом режиме. И в случае отмены старта они подлежат заводской замене, а это немалые деньги.

Даже в самых общих чертах ясно, что ракетный залп из-под воды требует сверхслаженной работы всего экипажа. Это посложнее, чем стрельба по-македонски – с двух рук, навскидку. Тут оплошность одного человека из ста может стоить общего успеха. И потому Егоров больше года гонял своих людей на тренажерах, пять раз выходил в море отрабатывать с экипажем главную задачу. Из разрозненных воль, душ, интеллектов, сноровок Егоров сплел, создал, смонтировал отлаженный человеческий механизм, который позволял разрядить громадный подводный ракетодром столь же лихо и безотказно, как выпустить очередь из автомата Калашникова. В этом был его великий командирский труд, в этом был его подвиг, к которому он готовил себя беспощаднее иного олимпийца.

И день настал… Но сначала они пережили множество проверок и комиссий, которые, перекрывая друг друга, дотошно изучали готовность корабля к выходу на небывалое дело. Последним прибыл из Москвы начальник отдела боевой подготовки подводных сил ВМФ контр-адмирал Юрий Федоров. Он прибыл с негласной установкой – «проверить и не допустить». Так его напутствовал временно исполняющий обязанности главнокомандующего, оставшийся в августе вместо главкома, ушедшего в отпуск. «Врио» не хотелось брать на себя ответственность за исход операции «Бегемот» (так назвали стрельбу «Новомосковска»). Слишком памятна была неудача первой попытки. Но Юрий Петрович Федоров, убедившись, что экипаж безупречно готов к выполнению задания, дал в Москву честную шифровку: «Проверил и допускаю». Сам же, чтобы его не достали гневные телефонограммы, срочно отбыл в другой гарнизон. Итак, путь в море был открыт.

– Представляю, как вы волновались…

– Не помню. Все эмоции ушли куда-то в подкорку. В голове прокручивал только схему стрельбы. Можно сказать, шел на автомате. Хотя, конечно же, в моей судьбе от исхода операции «Бегемот» решалось многое. Мне даже очередное звание слегка придержали. Мол, по результату… И академия светила только по итогу стрельбы. Да и вся жизнь была поставлена на карту. Карту Баренцева моря…

За полчаса до старта – загвоздка. Вдруг пропала звукоподводная связь с надводным кораблем, который фиксировал результаты нашей стрельбы. Мы их слышим, а они нас нет. Сторожевик – старенький, на нем приемный тракт барахлил. Инструкция запрещала стрельбу без двусторонней связи. Но ведь столько готовились! И контр-адмирал Сальников, старший на борту, взял всю ответственность на себя: «Стреляй, командир!»

Я верил в свой корабль, я же его на заводе принимал, плавать учил, в линию вводил. Верил в своих людей, особенно в старпома, ракетчика и механика. Верил в опыт своего предшественника – капитана 1-го ранга Юрия Бекетова. Правда, тот стрелял только восемью ракетами, но все вышли без сучка без задоринки. Мне же сказали, что даже если тринадцать выпустим, то и это успех. А мы все шестнадцать шарахнули. Без единого сбоя. Как очередь из автомата выпустили. Но ведь «пуля» дура. А что говорить про многотонные баллистические ракеты? Капризная «дура»? Нет, ракета большая умница, с ней надо только по-умному.

Погоны с тремя большими звездами Сальников вручил мне прямо в центральном посту. В родной базе нас встречали с оркестром. Поднесли по традиции жареных поросят. Но прожарить как следует не успели. Мы их потом на собственном камбузе до кондиции довели и на сто тридцать кусочков нарезали – чтобы каждому члену экипажа досталось. Представили нас к наградам: меня к Герою Советского Союза, старпома – к ордену Ленина, механика – к Красному Знамени… Но через неделю – ГКЧП, Советский Союз упразднили, советские ордена тоже. Дали всем по «Звездочке», и делу конец.

Когда-то, в пору офицерской молодости, лодочные остряки сочинили двустишие: «Самый длинный из минеров старший лейтенант Егоров». Капитан 1-го ранга Егоров высок не только ростом. Высок моряцкой судьбой, высок командирским духом, высок отвагой. Словом, ростом своим под стать мостику подводного крейсера стратегического назначения.

…Я видел эту историческую видеозапись. На хронометре – 21 час 09 минут 6 августа 1991 года. Вот, проклюнувшись из воды, оставив на поверхности моря облако пара, взмыла ввысь и скрылась в полярном небе первая ракета; через несколько секунд за ней устремилась с воем вторая, третья… Пятая… Восьмая… Двенадцатая… Шестнадцатая! Облако пара тянулось по ходу подводного крейсера. Раскатистый грозный гул стоял над пасмурным нелюдимым морем. Вдруг подумалось: вот так бы выглядел мир за несколько минут до конца света. Кто-то назвал эту стрельбу «генеральной репетицией ядерного апокалипсиса». Но нет, то был прощальный салют, который отдавала Великая подводная армада своей обреченной великой державе. СССР уже погружался в пучину времени, как подраненный айсбергом «Титаник».

В историю надо уходить красиво.

Несколько слов о наградах командиру и его экипажу. Конечно же, подводники заслужили большего, чем получили. Любой канцелярист скажет, что за один подвиг дважды не награждают, и потому Золотая Звезда Героя России капитану 1-го ранга Егорову не светит, хотя Героя Советского Союза давали и за восемь последовательных пусков. Но возьмем в толк то, что Егоров принимал от промышленности, вводил в строй, отрабатывал во всех режимах новейший атомный ракетный подводный крейсер стратегического назначения. Атомный подводный ракетный крейсер «Новомосковск» даже в самое беспоходное и бесславное для флота десятилетие несколько раз сумел прогреметь на всю страну. В 1998 году ракета, запущенная с крейсера, вывела в космос искусственный спутник Земли. А в 1999-м этот корабль совершил то, что не удавалось никому в мире: пустил ракету в цель с Северного полюса, с макушки планеты. Дела воистину глобального масштаба. Давайте же отдадим должное первому командиру этого исторического корабля, офицеру, который всегда служил по завету поэта-фронтовика: «Не надо ордена, была бы Родина».

Год 1991-й. «Одна чашка, два ложка…»

Капитан 1-го ранга Александр Тарасов… До ухода в запас – командир бригады дизельных подводных лодок Северного флота. Остроскулое умное лицо, голубые глаза, а в них решимость боксера и расчет шахматиста. Ас океанских глубин, душа доброй компании и гроза нерадивого экипажа, любимец женщин и вечный холостяк. Полжизни в прочном корпусе, десятки «автономок», боевые службы в Атлантике и Средиземном море, боевые ордена на парадной тужурке… Его рассказ о последнем походе – это документ истории, и хотелось бы думать, что финальная страница Холодной войны на море. Но, как показало время, – не финальная…

Капитан 1-го ранга Александр Тарасов:

«Летом 1992 года мне было приказано перегнать новую подводную лодку из Севастополя на Север, причем самым ускоренным порядком. Лодка типа “Варшавянка” только что со стапелей, необкатанная, сырая, с неотработанным экипажем. А поход нешуточный – вокруг Европы, через два океана. Приказ есть приказ. Вышли в море, по дороге доучимся. Хорошо еще, что переход открытый – в надводном положении.

Прошли Черное море без замечаний. За Дарданеллами нас сразу же взяли под свой контроль американцы. Для них подводная лодка под Андреевским флагом – в новинку. Прилетели два “Ориона” – самолеты базовой патрульной авиации, стали облетывать, сбрасывать гидроакустические буи. Боцман у меня был бывалый морячина, сразу группу подъема наверх, и не успеет самолет выйти из виража, а буй-разведчик уже на борту. В общем, всё как всегда. Но не совсем…

Утром мой офицер-радиоразведчик докладывает: так, мол, и так, с военно-воздушной базы США в Италии Сиганелла стартовал самолет “Орион”, направляется для ведения разведки в юго-западную часть Средиземного моря. Возможно, появится в нашем районе.

Молодец, разведчик! Через час-другой прилетает обещанный “Орион”, вызывает нас по УКВ:

– Рашн сабмарин, рашн сабмарин! Я первый лейтенант Томпсон. Третья эскадрилья противолодочного крыла. Взлетел из Сиганеллы. Буду работать с вами до 16 часов, потом уйду на основной аэродром. Счастливого плавания!

Разведчик мой ушам не верит. Чтобы добыть такую информацию, ему пахать и пахать, а тут все как на блюдечке!

Самолет начинает буеметание, мы вылавливаем чужеземную электронику. Один буй стоит как хороший “мерседес”. В общем, работа идет полным ходом. Вдруг в районе острова Родос под самый вечер самолет выбрасывает огромный черный буй. Подходим поближе – таких не видали. Стали вылавливать, а волна, море разыгралось, никак не поднять.

– Автомат на мостик! – Беру оружие, расстреливаю буй, тот тонет.

Утром снова прилетают, запрашивают: “Рашн сабмарин, вчера мы сбросили вам контейнер с презентами. Почему вы его не подняли?” Я отвечаю: “По погодным условиям…” Они: “Сегодня море спокойное. Мы сбросим вам новый контейнер. Сейчас будем делать пробный галс”.

Не препятствуем. Лет пять назад представить себе такой диалог просто немыслимо. Но времена действительно изменились…

“Орион” снижается, заходит с кормы, и вот в пятнадцати метрах над рубкой, над нашими головами проносится эдакая дурында, чуть пилотки не сдувает… Закрылки все выпустил, расшеперился, как утка на воду садится, а потом взмыл на форсаже с ревом и дымом, аж страшно стало. Спрашивает по радио: “Как пробный галс?”

Я: “Очень низко”.

“Хорошо, пройду метров десять повыше. Где сбросить?”

“В десяти кабельтовых”.

Ну, они наши кабельтовы в метры перевели: “О̕кей! Сбросим в двух километрах”.

Опять снизились. Видим: летят в воду три здоровенных тюка. Подходим, отрабатывая учения “человек за бортом”, поднимаем. В одном – шоколадки, жвачка, леденцы. Во втором – сувениры от экипажа воздушного корабля: нашивки, эмблемы, погоны, все на липучках, и командирская тужурка с орденскими ленточками с личным лейблом “Капитан Грейвс”. Это я себе забрал. В третьем мешке – литература. Никакой порнухи, только спортивные журналы и прайс-листы на потребительские товары. Реклама образа жизни, так сказать… Ну, леденцы, жевательную резинку матросам по отсекам раздали. Для многих тогда это в новинку было. Боцман потом ругался, отлепляли эту резину отовсюду… Достаем из одного пакета банку растворимого кофе, к ней записка по-русски, четко так выведено, каллиграфическими буквами: «Одна чашка, два ложка”. Это они нас, сиволапых, учили, как заваривать кофе. Честно говоря, обиделись все. Но, как положено, поблагодарили за подарки. Ладно, думаю, придется вам показать, что и мы кофе не лаптем хлебаем.

А тут такая ситуация: американские летчики спрашивают, чем они могут нам помочь. Я прошу: “Ребята, дайте мне опасные для нас цели в радиусе десяти миль”. – “О̓кей!”

Запустили они свой бортовой компьютер, через пять минут сообщают: “Смотрите по пеленгам таким-то опасные для вас цели”. Дистанция, курс, и всё, как положено, выдают.

“Спасибо!”

А тут из Москвы шифровка: в таком-то районе Средиземного моря следует американская атомная подводная лодка. И координаты. Нанесли на карту. Прошу летчиков еще раз обозреть для нас судовую обстановку. Они выдают нам тринадцать целей. Спасибо, ребята, приняли. Но только мы наблюдаем четырнадцать целей! “Как четырнадцать?! Ясно видим тринадцать!” Я им: “Цель № 14 по такому-то пеленгу”. У них там наверху легкое замешательство. Запрашивают базу. Оттуда подтверждают: “Есть такая цель”. Но по всем техническим канонам русские не могут “видеть” так далеко. А мы стоим на своем: “Цель № 14 в нашем районе, ищите лучше!” В общем, озадачили.

Ладно, ребята, это вам “за одна чашка, два ложка”. Будет вам и вторая… Подходим к Гибралтарскому проливу. Дальше нам надо на север поворачивать, домой идти, а я запрашиваю у наших небесных конвоиров погоду на юге, в районе Азорских островов, это влево, вниз и к Африке. Пусть думают, что мы туда идем. За Гибралтаром у американцев смена зон ответственности. Средиземноморские противолодочники должны передать нас атлантическим. И вот на стыке этих двух зон они теряют нас на целые сутки. Заваруха у них там, в эфире, разборки: куда подевалась “рашн сабмарин”? Будь мы в подводном положении, я бы от них оторвался в Атлантике как нечего делать. Но мы же премся в режиме “белого парохода”. Тут особо не скроешься. Нашли они нас на вторые сутки.

“Рашн сабмарин, готовы продолжить с вами работу”. Валяйте… “Мы будем выставлять вокруг вас барьеры из буев”. “Ну, а мы будем их поднимать”. Пошла карусель… Мы для них вроде учебной мыши. Отрабатываются на нас, как хотят. И самое обидное – ни одного нашего флага на тысячи миль окрест. Мы тут одни, во всей Атлантике. Только два самолета над нами кружат: один высоко, другой низко.

Вдруг радисты докладывают: принят сигнал “мэйдэй“, международный сигнал бедствия.

– Штурман, записывай координаты!

Сделали прокладку: до гибнущего судна 15 миль, и мы ближе всех. Пошли на помощь. Летчики тоже сигнал приняли, пытаются нас наводить: “Рашн сабмарин, вы идете не тем курсом!” Как не тем?! Штурман, карту!

– Товарищ командир, проверил расчеты – все точно!

Через минуту радио с самолета: “Извините, мы ошиблись. Вы идете правильно!”

Ах ты, одна чашка, два ложка!

Подходим к цели: большая яхта под французским флагом. Экипаж три человека, перегоняют ее в Аргентину какому-то боссу. У одного перегонщика – деду 54 года – пошла горлом кровь. Вечерело. Море неспокойное. Подходим с наветренной стороны, готовимся высаживать доктора и переводчика с рацией. Яхта беленькая, у нас борт черный, вывалили они кранцы. Кранцы новенькие, еще в целлофане. Я доктору: “Все лекарства, которые будешь вводить, записывать, и все ампулы, пузырьки собрать в пакет. Мало ли что…”

Высадили их на яхту. Больной тяжелый, доктор в напряге, несколько раз на лодку возвращался за лекарствами, книжки листал… Пока он больного лечил, на нас спикировал французский “Атлантик” – противолодочный самолет. Потом с боевого разворота еще раз заходит, запрашивает: “Что делает русская подводная лодка у борта французской яхты?” Ну, французы с яхты сами вышли с ним на связь, все объяснили. “Сможете продержаться еще полтора часа?” – спрашивают пилоты. “Сможем”. Через час сорок минут над яхтой зависает португальский вертолет. Спасатель на тросе с четвертой попытки зацепился за мачту и по ней спустился. Зрелище: русская субмарина, французская яхта, португальский вертолет и американские самолеты. Все делаем одно дело: спасаем человеческую жизнь в океане. Застропили больного и на вертолет. Улетели. Через сутки над рубкой завис французский вертолет: “Большое спасибо! Вы были звездой французского телевидения. Наш самолет снимал вас сверху. Передача прошла по всем каналам!” Я за голову схватился: мама родная! Начальство нас заколебает теперь. И точно, как пошли запросы из Москвы: что давали да как давали, какие слова говорили, какие лекарства вводили… Двое суток выясняли. Пришли на Север. Думал, с наручниками встретят. Слава богу, не наказали.

А больной француз поправился. Нашего доктора правительство Франции пригласило в Париж. За государственный счет. Да Москва не отпустила. Столько препон нагородили, что частное лицо может выезжать в другую страну только по приглашению частного лица, а не правительства… Так и заморочили это дело. Ну, да не в том толк. Главное, человека спасли и сами домой вернулись».

Так хотелось бы, чтобы эта благополучная история стала финальной чертой многолетней Холодной войны в Мировом океане. Увы, это всего лишь эпизод со счастливым концом. Пока американские атомарины пасутся в российских полигонах, рано ставить точку в хронике боевых донесений из морских глубин.

Мы ушли из-под купола Арктики в 1991 году. Американцы остались. Одна из ракетных подлодок США постоянно находится подо льдами. В ее задачу входит добивание очагов сопротивления на территории СНГ после первого обмена ядерными ударами в случае войны. Великая Холодная война продолжается в одностороннем порядке.

Год 1992-й. Как Локоть врезал по ядерной «Красной кнопке», и что из этого, к счастью, не вышло

Об этих двух атомаринах мир говорил бы который год подряд… Говорил бы с еще большей тревогой, чем о Чернобыле: об американской «Батон Руж» и российской, тогда еще безымянной атомной подводной лодке типа «Сьерра» (по натовской классификации), а ныне «Кострома».

Они столкнулись у входа в Кольский залив 11 февраля 1992 года, и, если бы хоть одна из них шла с чуть большей скоростью, ядерная катастрофа разыгралась бы неминуемо. По злой иронии судьбы, американская атомарина называлась «Красная кнопка» («Батон Руж») – видимо, в честь той самой пресловутой кнопки, на которую должен лечь палец президента в случае ядерной войны, а российской лодкой командовал капитан 2-го ранга Игорь Локоть. Да простится эта невольная игра слов – но врезать локтем по опасной кнопке можно только по роковой случайности, что и произошло в злосчастный февральский день.

Эти строчки я пишу в кают-компании той самой российской «Сьерры», которая протаранила «Батон Руж». Сейчас она снова стоит у ремонтного пирса, но это не аварийный, а плановый ремонт. А я в гостях у ее нынешнего командира капитана 1-го ранга Соколова. Сижу за очень удобным столиком с видом на благостный среднерусский пейзаж – по берегу реки разбрелись буренки – и не могу отделаться от мысли, что здесь вот, точно так же, как на «Комсомольце», стояла бы сейчас черная вода беспросветной глубины, пронизанная жесткими лучами радиоактивной смерти. Непременно так оно и было бы, прибавь тогда Игорь Локоть ходу на узел-полтора или увеличь американец обороты своих турбин. Тогда пронесло. Но кто поручится, что именно в эту минуту в глубинах Баренцева моря не надвигаются друг на друга два стальных атомных айсберга?

С начала 1960-х годов и до конца 1986-го столкновения американских и советских субмарин случались не столь редко, как хотелось бы. На этот счет есть статистика, которую собрал американский эксперт Джошуа Хэндлер из небезызвестного «Гринписа». Он разделил подобные столкновения на две группы: те, которые происходили в нейтральных водах, и те, что случались у берегов СССР. Последняя значительно превалирует над первой. Почему? Эксперт объясняет это тем, что командование ВМС США осуществляло (и осуществляет) тайные операции под кодовым названием «Хоулистон» с целью сбора разведывательной информации о советском (и российском) флоте в районах его базирования. Американские атомарины намеренно заходили в территориальные воды СССР и даже проникали в акватории военных гаваней. Вот почему столь высок процент столкновений именно у наших берегов. Первый инцидент такого рода отмечен еще в 1965 году, когда американский атомоход пробрался в одну из баз Тихоокеанского флота и, маневрируя в стесненных условиях, задел днище советской субмарины типа «Эхо». В списке Хэндлера немало других подобных инцидентов. Их более двадцати. Об одном из них, пожалуй самом опасном, рассказывает его невольный участник, контр-адмирал Владимир Лебедько:

«В ночь на 15 ноября 1969 года я шел старшим на борту атомного подводного ракетоносца К-19. Мы находились в учебном полигоне неподалеку от того места, где Белое море сливается с Баренцевым. Отрабатывали плановую задачу. Раннее утро. Первая боевая смена готовится к завтраку. В 7.10 приказываю перейти с глубины 60 метров на 70. Акустик докладывает: “Горизонт чист”. А через три минуты страшный удар сотрясает корабль. Люк в носовой отсек был открыт – только что пролез матрос с камбузным чайником, – и я увидел, как вся носовая часть подводной лодки заходила из стороны в сторону. “Сейчас отвалится”, – мелькнула мысль. Погас свет, и я с ужасом почувствовал, как быстро нарастает дифферент на корму. С грохотом и звоном посыпалась посуда с накрытого стола, все незакрепленные вещи… Я сидел против глубиномеров. Рядом стоял старшина-трюмный. Даже при скудном свете аварийного освещения было видно, как побледнело его лицо. Лодка стремительно погружалась. Я приказал продуть среднюю цистерну. Тогда ракетоносец стал также круто валиться на нос. Все-таки нам удалось всплыть. Осмотрел море – вокруг никого. Доложил о происшествии на командный пункт флота. Вернули нас в базу. Там, уже с пирса, оглядел носовую часть: гигантская вмятина точно копировала очертание корпуса другой лодки. Потом узнали, что это был американский атомоход “Гэтоу”. Он держался под водой без хода, почему мы его и не услышали».

«Это столкновение, – свидетельствует американский эксперт, – могло стоить планете мира, так как старший минный офицер “Гэтоу”, решив, что “красные” подводники хотят потопить его корабль любой ценой, готов был выпустить противолодочную торпеду “Саброк”, а следом еще три торпеды с ядерными боеголовками». Командир корабля успел остановить своего сверхрешительного подчиненного. Нетрудно домыслить, что бы произошло, если бы торпеды были выпущены…

«Не так давно, работая в гатчинском военно-морском архиве, – продолжает свой рассказ адмирал Лебедько, – я узнал, что от нашего удара “Гэтоу” получил пробоину в прочном корпусе. Американский атомоход лег на грунт, и там шла отчаянная борьба за живучесть. Потом подлодка все же вернулась в свою базу. Ее командир кэптен Лоуренс Бурхард был награжден высшим военным орденом. Нас же не наказали, и на том спасибо… И еще один факт потряс меня до глубины души: оказывается, специалисты установили, что если бы мы шли со скоростью не шесть, а семь узлов, таранный удар развалил бы “Гэтоу” пополам. Видимо, нечто подобное произошло и годом раньше в Тихом океане в 750 милях к северо-западу от Гавайских островов, когда американская атомарина “Сордфиш” протаранила в подводном положении советский ракетоносец К-129, который затонул на глубине почти пять километров. Честно говоря, мы жалели, что этого не произошло с “Гэтоу”. Может быть, тогда до Пентагона дошло бы, что игра в “чей корпус крепче” – опасная игра, и адмиралы с берегов Потомака перестали бы посылать свои атомоходы в территориальные воды России».

Вот такой разговор состоялся в кают-компании подводной лодки «Сьерра». Впрочем, какая она теперь «Сьерра»? У нее появилось собственное имя – «Кострома». Всё как в песне Юрия Визбора: «По судну “Кострома” стучит вода, в сетях антенн запуталась звезда»… Вообще-то она из породы «Барсов». Но жизнь заставила «хищницу» сменить имя, заставила нарушить традицию флотского имяречения, по которой названия губернских центров наносили на борта лишь госпитальных судов да вспомогательных транспортов. Но куда деваться, если казенное снабжение флота захирело настолько, что впору пускать фуражку по губерниям – подайте, кто сколько сможет? И подают – каждый город своему, именному кораблю. Так возникла ассоциация городов, шефствующих над Северным флотом. Россия, точнее ее регионы, спасают свои – в прямом смысле этого слова – корабли.

Сегодня атомный подводный крейсер «Кострома» снова готов к боевой службе. И наверняка на выходе из Кольского залива его снова поджидает американская атомарина. Разойдутся ли они на контр-курсах? Вопрос отнюдь не праздный…

Год 1999-й. Восемь лет под водой

Командовать самым мощным флотом России – Северным – адмирала Попова назначил президент и благословил патриарх всея Руси. Сюда, на Север, Попов пришел еще курсантом и все свои офицерские, адмиральские звезды «срывал» здесь, то в Атлантике, то подо льдом, то под хмурым небом русской Лапландии.

Юнга может стать адмиралом, но адмирал никогда не станет юнгой. Однако в новом комфлоте все еще живет юнга, который не устает удивляться жизни и жаждать подвигов и приключений. Эдакий поседевший, изрядно тертый льдами, морями и корабельной службой юнга.

В чем тут секрет? Возможно, в том, что детство адмирала прошло на отцовских полигонах и он сызмальства стрелял из всех видов оружия, водил боевые машины, рано познал соль военной жизни.

Ни у кого из больших начальников я не видел более романтического кабинета, чем у него, командующего не просто Северным – Арктическим флотом, Вячеслава Алексеевича Попова. Тут и место звездному глобусу нашлось (память о штурманской профессии), и напольному глобусу-гиганту со всеми океанами планеты, и портрету Петра, флотоводца и флотостроителя, и иконе Николы Морского, покровителя моряков, и по всем книжным полкам дрейфуют подводные лодки в виде моделей… А в окне – корабли у причалов, хмурый рейд да заснеженные скалы под змеистой лентой полярного сияния…

– Первая моя – лейтенантская – «автономка», – адмирал вставил в мундштук сигарету «Петр Первый», – прошла в Западной Атлантике, в так называемом Бермудском треугольнике. Ходил я туда командиром электронавигационной группы или, говоря по-флотски, штурманенком. Первый корабль – атомный подводный ракетный крейсер К-137, первый командир – капитан 2-го ранга Юрий Александрович Федоров, ныне контр-адмирал запаса. Ходили на 80 суток и каждый день готовы были выпустить по приказу Родины все 16 своих баллистических ракет.

Никаких особых причуд Бермудский треугольник нам не подбросил. Но все аномалии поджидали нас на берегу.

Дело в том, что лейтенант Попов женился довольно рано на замечательной девушке Елизавете. И та подарила ему дочь.

– Лиза героически осталась меня ждать на Севере в одной из комнатушек бывшего барака для строителей. Жилье то еще – в единственном окне стекол не было, и потому я наглухо забил его двумя солдатскими одеялами. Топили железную печурку. Общая параша на три семьи… Но были рады и такому крову. Хибара эта стояла в Оленьей Губе, а я служил за двенадцать километров в поселке Гаджиево. Как только мне выпадал сход на берег, вешал я на плечо «Спидолу», чтобы нескучно шагать было, и полный вперед с песней по жизни. Транспорта никакого. Приходил я домой далеко за полночь, брал кирку и шел вырубать изо льда вмерзший уголь, топил «буржуйку», выносил «парашу», если наша очередь была. На всю любовь оставался час-другой, а в шесть утра – обратно, чтобы успеть на подъем флага…

…В общем, отплавали мы без происшествий. Вернулись в Гаджиево. Меня, как семейного, отпустили с корабля в первую очередь. Да еще с машиной повезло: за уполномоченным особого отдела, ходившим с нами на боевую службу, прислали газик. А особист у нас был душевным человеком, бывший директор сельской школы, его призвали в органы КГБ и направили на флот. В годах уже, старший лейтенант, он пригласил в машину – подброшу по пути. Едем, все мысли в голове, как обниму сейчас своих да подброшу дочурку… Приезжаем в Оленью Губу, а на месте нашего барака – свежее пепелище. У меня сердце заныло – что с моими, где они? Особист меня утешает: спокойно, сейчас разберемся… И хотя сам торопился, в беде не бросил, стал расспрашивать местных жителей, что да как. Выяснилось: барак сгорел месяц назад от короткого замыкания в сети. По счастью, никто не пострадал. А семью лейтенанта Попова отправили во Вьюжный, там ее приютили добрые люди. Через полчаса я смог наконец добраться до своих… Но на этом приключения не кончились. Дело в том, что в том же 1972 году произошла одна из самых страшных трагедий нашего флота: пожар на атомном подводном ракетоносце К-19, в котором погибли двадцать семь моряков. История той аварии ныне хорошо известна, о ней написаны книги и песни… «Спит девятый отсек, спит, пока что живой…» Слова и музыка народные, хотя и секретилось все тогда. Впрочем, мы-то знали немало, поскольку были с К-19 в одном походе и вернулись в базу почти одновременно. Мне даже пришлось участвовать в обеспечении похорон погибших матросов в Кислой Губе.

Вскоре после этого печального события мы с Лизой улетели в отпуск – домой, в Вологду. Транспорта в город не было, и я позвонил из аэропорта маме…

– Господи, – ахнула она. – Ты где?! Стой на месте, никуда не уходи! Я сейчас приеду!

Я позвонил Лизиной маме, теще. Реакция та же:

– Слава, ты?! Господи, будьте на месте, я сейчас приеду!

Мы с Лизой переглянулись – что у них стряслось? Примчались наши мамы в аэропорт, виснут на мне, обе в слезах… Они меня уже похоронили. До них слухи дошли от местных военных летчиков, которые летали в Атлантику на спасательные работы по К-19. Знали, что и я в “автономке”, и были уверены, что среди погибших их сын и зять… Самое печальное, что и отец уехал на полигон со своим дивизионом с этой же мыслью. Надо было срочно сообщить ему, что я жив. Но как? Полигон далеко – под Лугой, телеграмму туда не доставят. Надо ехать к нему… Полетел я в Питер, оттуда в Лугу, как говорится, в чем был. А был я, несмотря на ранний март, в щегольских полуботинках, в парадной фуражке при белом кашне… В таком наряде по весенней распутице далеко не прошагаешь. А полигон огромный. Батя со своими ракетчиками невесть где. Да еще ночь – глаз коли. В управлении полигона никого, кроме дежурного старшего лейтенанта. На год-другой постарше меня, но службу правит – не подступись. Ну, рассказал я ему вкратце, по каким делам отца ищу.

– Так ты с атомной лодки?! – шепотом спрашивает, поскольку вслух тогда такими словами не бросались.

– С атомной…

Вызывает старлей дежурный ГТС – гусеничный тягач, сажает меня, и полный вперед! Мчимся напрямик – через лес, чтобы сократить путь. Вдруг по глазам – мощный луч. Ослепли. Остановились.

– Стой, кто идет?! Выходи! Документы!

Слышу, как затворы передергивают. Въехали мы в секретную зону, где отец ракеты испытывал. Объясняю, что я сын подполковника Попова.

Старший охранения только охнул:

– Давайте к нему быстрее! Батя ваш совсем плох от переживаний!

Мчимся в расположение дивизиона: палатки в лесу. Вхожу: офицеры на нарах в два яруса спят, у железной печурки отец прикорнул.

– Здравствуй, папа! Я живой…

Батя у меня всю войну прошел, артиллерист, танки немецкие жег. Никогда слезинки ни одной у него не видел. А тут глаза заблестели.

– Так, – командует он, – начальнику штаба – спать! Остальным – подъем! Столы накрывать.

Движок запустили, свет дали. На стол из досок – по-фронтовому: тушенку, хлеб режут.

– И кружки доставайте!

– Товарищ командир, так сухой закон же…

– Знаю я ваш сухой закон! Поскребите по своим сусекам!

Ну, конечно же, что надо нашлось, разлили по кружкам и выпили за мое возвращение из первой моей «автономки…»

– А крайняя, двадцать пятая, наверное, тоже запомнилась?

– Еще как запомнилась… Это было весной 1989 года. Я выходил в море на борту ракетоносца как заместитель командира дивизии «стратегов» – подстраховывать молодого командира атомохода. Впереди нас в дальнем охранении шла торпедная подводная лодка К-278…

– Это печально известный «Комсомолец»?

– Он самый… За сутки до гибели этого уникального корабля я переговаривался с его командиром капитаном 1-го ранга Ваниным по ЗПС – звукоподводной связи. Вдруг получаю 7 апреля странное радио с берега: дальнейшие задачи боевой службы выполнять самостоятельно, без боевого охранения. И только по возвращении в базу узнал о трагедии в Норвежском море…

– А самый опасный для вас поход?

– В 1983 году. Я – командир шестнадцатиракетного атомного подводного крейсера. Выполняем стратегическую задачу в Западной Атлантике – несем боевое дежурство в кратчайшей готовности к нанесению ответного ракетно-ядерного удара. Вдруг в районе Бермудского треугольника – не зря о нем ходит дурная слава – сработала аварийная защита обоих бортов. Оба реактора заглушились, и мы остались под водой без хода. Перешли на аккумуляторную батарею. Но емкость ее на атомоходах невелика. Спасло то, что удалось найти неподалеку район с «жидким грунтом», то есть более плотный по солености слой воды. На нем и отлежались, пока поднимали компенсирующие решетки, снимали аварийную защиту…

– А если бы не удалось найти «жидкий грунт»?

– Пришлось бы всплыть на виду у «вероятного противника». В военное время это верная гибель. В мирное – международный скандал. Да и вечный позор для меня как подводника-профессионала.

Кстати, в этом же районе погибла спустя три года небезызвестная К-219. На ней произошел взрыв в ракетной шахте, от ядовитых паров окислителя погибли пять человек. Командир капитан 2-го ранга Игорь Британов вынужден был всплыть… Мой ракетоносец, совершенно однотипный с К-219, находился на соседней позиции, и я по радиоперехвату понял, что у Британова случилась беда. Ходу до него мне было чуть более двадцати часов. Готовлю аварийные партии, штурманскую прокладку, и не зря – вскоре получаю персональное радио: «Следовать в район для оказания помощи К-219. Ясность подтвердить». Ясность немедленно подтверждаю. Но квитанцию на свое радио не получаю. Еще раз посылаю подтверждение – квитанции нет. Снова выхожу в эфир – ни ответа ни привета. Молчит Москва, и все… А я уже больше часа на перископной глубине торчу – вокруг океанские лайнеры ходят – неровен час под киль угодишь. Наконец приходит распоряжение: оставаться в своем районе. Вроде бы положение К-219 стабилизировалось, помощь не нужна. Стабилизироваться-то оно стабилизировалось, да только на третьи сутки ракетный крейсер затонул. До сих пор не могу себе простить – мог ведь пойти к Британову, не дожидаясь этих треклятых квитанций. Схитрить мог… У меня же и люди подготовленные, и все аварийные материалы на борту… Пришли бы – и ход событий мог пойти иначе. Но ведь поверил, что ситуация выправилась. А там окислитель разъедал прочный корпус со скоростью миллиметр в час… О том, что К-219 затонула, узнал только в родных водах, когда пошли на замер шумности в Мотовский залив. В шоке был…

Вообще, всю мою морскую походную жизнь снаряды падали рядом со мною, осколки мимо виска проносились, но ни разу не задело. Это еще с курсантских времен началось. В 1970 году ходил на стажировку на плавбазе ПБ-82 в Атлантику. А там как раз почти точно так же, как К-219, затонула после пожара атомная подводная лодка К-8, и мы пошли в Бискайский залив оказывать ей помощь. Так что и там по касательной пронесло. Кто-то молился за меня сильно. Везло…

– Суворов бы с вами не согласился. «Раз – везенье, два везенье… Помилуй Бог, а где же уменье?» Не могло одному человеку просто так повезти двадцать пять раз подряд…

– Опыт, безусловно, накапливался от автономки к автономке. Но все-таки море это стихия, а у стихии свои законы – вероятностные. У меня ведь как было: десять боевых служб до командирства, десять боевых служб командиром подлодки и пять боевых служб – замкомдивом отходил, старшим на борту.

– Первый командирский поход, наверное, тоже памятен?

– Конечно. Все та же Атлантика. Ракетный крейсер стратегического назначения К-245. К счастью, все обошлось без эксцессов. Зато каждый день гонял свой КБР – корабельный боевой расчет до седьмого пота. Страсти кипели, как на футбольном поле. КБР – боевое ядро экипажа, с которым, собственно, и выходишь в ракетную атаку. А уж когда вернулись, я своих лейтенантов на другие лодки за «шило» – спирт – продавал. Придет иной командир, просит на выход в море штурмана моего или ракетчика. «Так, говорю, этот стоит два литра “шила”, а вот за того придется и три отлить».

– Конечно, это шуточные расценки. Но если говорить о цене человеческой жизни на море…

– Это особая тема и, в общем, безбрежная… Много спекуляций и демагогии. Здесь не бывает аксиом, и порой все зависит от конкретной ситуации. Вот вам два случая в одном походе. 1985 год. Идем из родного Гаджиева в Западную Атлантику – устрашать Америку. Я – старший на борту подводного ракетного крейсера. Обходим Англию с севера, и тут командир сообщает мне, что у матроса Зайцева аппендицит, требуется операция. Доктор получает «добро» и развертывает операционную. И тут пренеприятный сюрприз: вместо заурядного воспаления слепого придатка обнаруживается прободная язва двенадцатиперстной кишки. Операция длится пятый час… Но все безуспешно. Доктор докладывает, что требуется специализированная хирургическая помощь, которую можно оказать лишь в береговых условиях. Что делать? Даю радио в Москву. Разрешают вернуться, благо международная обстановка тому не препятствует.

Доктор обкладывает операционное поле стерильными салфетками, заливает разрез фурацелином, и мы ложимся на обратный курс. Приказываю ввести в действие второй реактор, и атомоход мчится полным ходом через два моря домой. Летим в базу, неся матроса с разрезанным животом. В Гаджиеве нас встречает главный хирург флота чуть ли не в белом халате и стерильных перчатках. Извлекаем матроса через торпедопогрузочный люк. «Жить будет?» – спрашиваю хирурга. «Будет».

Разворачиваемся и снова уходим на боевую службу. Уходим с легким сердцем – спасли матроса. Но не зря говорят: возвращаться – пути не будет. Не проходит и недели – мичман во втором отсеке лезет отверткой в необесточенный щит. Конечно же, короткое замыкание – мощная вспышка. Обгорел – страшно смотреть. Лицо черное, руки, грудь… Глаза белые, как яйца вкрутую, – без зрачков. Ясно, ослепнет парень. Жалко его. А что делать? Снова возвращаться? Ну не поймут нас. У вас что, спросят, ракетный крейсер или плавучий лазарет? Принимаю решение следовать на позицию. А на душе тошно, ослепнет мичман, инвалида привезем… И вроде как на моей совести все это… Как-то зашел в пятый отсек, где медицинский изолятор. Слышу странный постук – тук-тук, тук-тук-тук… Любой нештатный шум на лодке – это без пяти минут аварийная тревога. Стал вслушиваться… Ага, из-за переборки медблока доносится. Вхожу и столбенею: сидит наш мичман весь в бинтах, повязку на глазах приподнял, спички под распухшие веки вставил и бьет молоточком по чекану – рисунок по латуни выбивает. Ну, я, конечно, от радости на него заорал. И такое облегчение на душе испытал. Не ослеп, сукин сын! Будет видеть! Так он через неделю уже на вахту заступал как миленький.

Одно могу сказать: за все двадцать пять автономок ни разу с приспущенным флагом домой не возвращался…

Мы говорили о цене человеческой жизни… А какова цена человеческой судьбы? Ведь в наших походах решались порой и судьбы моряков. 1987 год. Боевая служба в Атлантике. Я как замкомдива подстраховываю молодого командира подводного крейсера капитана 2-го ранга Сергея Симоненко. А у него довольно жесткие отношения с замполитом, и тот приходит ко мне в каюту для разговора с глазу на глаз. Чего я только не услышал о командире: и такой-то он, и растакой, и весь экипаж от него стонет, и в море его выпускать нельзя, и еще много всего. Выслушал я, надо как-то реагировать… Хорошо, говорю, раз такое дело – проведем закрытый социологический опрос. Написал анкеты, анонимные разумеется, раздал офицерам. Ну и чтобы командира не ставить в неловкое положение, включил в опросный лист и свою фамилию, и старпома, и механика, и замполита. Обрабатывал анкеты сам. Выяснилась поразительная вещь: командир набрал максимальное число положительных баллов. А самый низкий рейтинг оказался у политработника. О чем я ему конфиденциально и сообщил. И что же? После возвращения в базу этот «комиссар» настрочил на меня в политотдел форменный донос: я-де не понимаю кадровую политику партии, подрываю авторитет политработника, и все в таком духе. Дело приняло нешуточный оборот. Моей персоной занялся секретарь парткомиссии флотилии. Стал разъяснять мне, что анкетирование – это прерогатива политотдела, что я превысил свои полномочия. В общем, все шло к тому, чтобы положить партбилет на стол. По счастью, у начальника политотдела хватило ума и совести прекратить «охоту на ведьм». Однажды он вручил мне папку, в которой хранилось досье на меня: