Kitobni o'qish: «Легенда о богине роз»

Её Величеству Смерти…

Когда-нибудь я снова встречусь с тобой.

“Дядя Áльбер мёртв!” – разнеслось эхом из трубки телефона. Я даже не успел протереть глаза ото сна, а тут на тебе, приехали! Да и кто вообще станет рассказывать такие новости только что пробудившемуся человеку? Бред, да и только! Рука медленно положила трубку телефона на законное ей место. Комната моя ещё дрыхла в полумраке воображаемых звёзд, а из-за складок плотных штор еле просвечивало жаркое, обеденное солнце. Да, день сегодня был многообещающим, по крайней мере, мне так казалось утром. Однако внезапные известия о смерти любимого родственника и крокодильи вопли тётушки Шерл вдребезги разрушили весь позитивный настрой. Эх, а ведь так хотелось хотя бы сегодня забыть обо всей этой рутине и пропустить пару стаканчиков пива в каком-нибудь захолустном баре. Но нет же! Придётся собрать некоторое количество вещей и катить далеко загород, а по пути заехать к себе в кантору и взять отгул на несколько дней. Не люблю, когда моим планам суждено кануть в ящик, но что ж поделаешь.

Услышать такую новость в обед – полдела, а ты попробуй не обращать на неё внимания и жить в своём распорядке, словно ничего не случилось. Вот тут как раз и возникают проблемы. Хочешь намазать зубную пасту на щётку – ха, смешно! Эту тугую смесь так просто не проведёшь; она вечно норовит, словно назло, соскользнуть в мокрую раковину, отчего во рту у тебя останется неприятный запашок вчерашнего ужина. Но чистить зубы снова я уже не стал. Всё равно через пару десятков минут запах сам пройдёт, дай только времени. А остальное исправит и обычная вода, хотя и она показалась мне какой-то чёрствой и несвежей, что ли. Видимо, это смерть дяди так сильно влияет на моё нынешнее состояние. А чего я ожидал? Даже желудок от грусти скрутило. Умыться, однако, было не самым сложным делом, расположенном на верхушке моего ежедневного списка. За все те минуты, которые я потратил на прихорашивание, мне так и не довелось взглянуть на себя в зеркало, да и не желал я этого. Возможно, потому, что знал, что там моему взору представиться совершенно иное лицо, обтянутое заботами и выцветшее на всепожирающем пекле скорби. Звучит, конечно, немного преувеличено, но можете не сомневаться, что так оно и было. В зеркало хорошо смотреться, когда жизнь твоя только-только открыла врата в мир страсти и безмятежности, и когда со стеклянного полотна на тебя взирает поистине счастливый человек, растянувшийся в улыбке от уха до уха. Для этого, собственно, и изобрели отражающую стекляшку, чтобы любоваться. Если же твоё лицо начинает покрываться морщинами усталости, а чёрные круги, кажется, приросли к твоим глазам, зачем тогда вообще она нужна? Только настроение портит. Поэтому я всеми возможностями старался не попасть в объектив своего надменного взгляда, словно не замечая, что у меня над раковиной вообще что-то есть. С причёской мне пришлось повозиться, распрямляя и укладывая волосы практически наугад, так как видеть мог только свою чёлку. Да и к чёрту! Не на свидание ведь собираюсь. В такой день и умыться – уже подвиг. Осталось только приодеться по случаю, и можно выдвигаться.

Чёрных костюмов у меня не было, вернее сказать, они были, но одевать их в такой солнечный день я посчитал варварством и высшей степенью неуважения к покойному дядюшке. Не потому, что стояла дикая жара и в нём можно было превратиться в пепел, а потому, что это виделось мне чем-то неправильным. Даже если человек едет провожать усопшего. Чёрный – слишком яркий цвет для траура. Серый же более оптимальный оттенок, подходящий под все случаи жизни, так сказать. Да и лицо неплохо подчёркивает, нежели что-то мрачное и невзрачное. Галстук можно и чёрный нацепить; на него всё равно мало кто внимание обращает, а вот костюм должен же как-то выделяться. К тому же у дяди в доме наверняка будут толпы чернильных пиджачков, а я – хоть какое-то разнообразие. Плюс, подобные собрания мне не шибко по душе. Уж лучше быть вроде белой вороны, чем слиться с однотонным, безликим сборищем скорбящих. И похороны я тоже на дух не переношу. Хотя кто их любит? Театр какого-то абсурда с деревянной табличкой: “Просим слабонервных выйти из зала!” Но что ж поделаешь?.. Что ж поделаешь?

На удивление, отгул на несколько дней мне дали с достаточно спокойным тоном и всем понимание, стоило только попросить. Хотя с нашим начальником уйти на несколько минут раньше положенного времени – уже задача Одиссея. Он даже руку мою пожал и искренне выразил своё соболезнование по поводу случившегося. Ещё и подменить меня согласился, пока не вернусь в город. Никогда не видел его таким… мягким? Вечно он то ли раздражён чем-то, то ли вообще не выходит из своего кабинета. А тут тебе люля-кебаб! Отгул! И даже без всякой “Прошу старшего начальника управления…”! Чудо, не иначе. Нет, этот день не перестаёт меня удивлять. Надеюсь, что так будет и дальше. В хорошем смысле.

Загородный автобус уже вовсю ревел грохочущим мотором. Отдав за проезд всего пару долларов, я занял своё место у окна и принял позицию наблюдателя. Говоря честно, я бы расслабленно проехался бы на машине, но в один момент решил, что будет лучше, если я возьму курс автобусом. В своё время мне приходилось частенько пользоваться именно этим видом транспорта. Я их даже в шутку стал называть “гробовозками”, так как внутри сидят ни мёртвые и ни живые люди. У всех какой-то усталый, безразличный взгляд, словно они едут вместе со мной хоронить дядю, а самое пугающее, по моему мнению, что все молчат. Буквально гробовая тишина. Только звук разрывающего изнутри двигателя хоть как-то скрашивал неловкую тишину. И глаза впереди сидящих смотрят словно сквозь тебя. Зависли в пространстве, как огурцы в банке; а попытаешься всмотреться, как тут же на тебя накинут презренную ухмылку, от которой резко становится не по себе. Фу, терпеть не могу автобусы! Едешь куда-то, а куда уже забыл. Так и манит кануть в сон, однако забыться грёзами ты просто так не сможешь. Глаза – в них вся проблема. И бабка какая-нибудь будет вечно кашлять на весь салон. В общем, зря я не поехал на машине.

Мы тронулись, к сожалению, только сейчас. Эти поездки нередко навивают в голову всякие-разные размышления. Иногда хочется подумать о жизни, о людях, что сидят рядом со мной, об обществе в целом, ну, и по мелочи бывает. Шататься мне в этой гробовозке ещё около двух с третью часов, так что мне есть, о чём пораскинуть мозгами. Например, как это не странно, о дяде. Конечно же, мне было жаль дядюшку Áльбера и его семью, ведь я провёл с ними чуть ли не всё детство. Частенько родители отправляли меня за город, дабы отдохнуть и просто провести время вдвоём, да и я, собственно, был не против. Тётушка стала для меня второй бабушкой, ведь первую мне если и удалось застать при жизни, то в очень раннем возрасте. Умерли старики невероятно давно, так что скорбеть о них не приходилось. Не помню просто. А вот о дяде Áльбере, к сожалению или к счастью, мне есть что вспомнить. Если моя память не лжёт, у него были серьёзные проблемы с алкоголем. Нет, он не пьяница, вы не подумайте, просто в какой период его жизнь пошла не в том, так сказать, направлении. А так дядя был очень серьёзным и уважаемым человеком. Частенько возился со мной, когда я капризничал, устраивал вылазки на природу, не жалел денег на мои хотелки и всякое прочее. Хех, до сих пор вспоминаю те времена, когда мы плавали по волнам реки и собирали разного вида цветочки. Жёлтые такие, не припомню их название. Но потом алкоголь настиг как его тело, так и дух, как чёрная смерть. Тётушка Шерл нередко заводила скандал по этому поводу, иной раз даже до драки доходило, а после, устав от постоянных эмоциональных качелей, и вовсе съехала от него в другую квартирку. Вот так Áльбер остался совсем один. Без каких-либо друзей, без знакомых, а может, и без денег. Навещал я его редко, и если навещал, то на очень короткое время. Скажем, часиков на полтора-два. Дальше идёт примитивный сюжет. Ему диагностировали рак желудка, точно огласили смертный приговор; врачи заметили слишком поздно. Я бы мог сказать, что он сам вырыл могилу, сам устроил себе такую жизнь, но, вспоминая всё хорошее с ним, невольно проклинаешь дурацкую судьбу. Держался долго, всё-таки закалённый был мужик, однако болезнь оказалась сильнее. Áльбер до конца жизни жалел, что свернул не на ту дорогу, но помочь уже было нельзя. И вот сегодня, примерно в четыре двадцать утра, он скончался во сне. Лучшей смерти и придумать сложно. Просто закрыл глаза и больше не проснулся. Тётушка Шерл, найдя его мёртвым в постели, чуть с ума не сошла, рассвирепела на весь дом своим неподдельным криком. Да, может быть, она ненавидела пьяные выходки мужа, но не любить для неё казалось невозможным. Уж слишком живо сердце, чтобы забыть его навсегда. Вот и я, видимо, тоже слишком живой.

Церковь, церковь, и опять церковь, и ещё церковь… Полуразвалившиеся домики и промятые внутрь заборы. Скрипящие двери… Сколько уже еду, а вид так и не меняется. Одни недостроенные церкви на пути, будто бы наш народ только и делает, что ходит на каждодневный молебен да слушает звон перекликающихся друг с другом колоколов. А ведь многие даже не обращают внимания на эти белоснежные здания с позолоченными кастрюлями на самом верху. Не замечают звона по утрам и не знают, что творится внутри, сквозь увесистые врата, преграждающие путь. Зачем их только вообще строят? Раньше, будь мне годиков семь-восемь, увидеть в автобусе истинного верующего – обычное дело; проезжая мимо церкви, кто-нибудь точно сложит руки вместе и прошепчет пару молитвенных строк. Меня подобное зрелище всегда доводило до смеха, так как моя детская голова никогда не углублялась в веру дальше нескольких икон и креста на шее. Сейчас же найти этого самого праведного человека – огромная удача. Чтобы кто-то сложил руки и закрыл глаза – да это же смешно! Про “чёрные халатики”¹ и говорить нечего: про них вспоминают только тогда, когда нужно окрестить новорождённого или отпить усопшего, а в остальном они абсолютно бесполезны. В смысле, для общества бесполезны, а так они занимаются очень даже важными вещами. А вообще, мне кажется, что кресты на шее стали носить чисто, как украшении, не более чем. Золотое, серебряное, с камнями или без – всё это напускная показуха, желание похвастаться перед самим собой или другими в своей так называемой священности. Ну и бред же, верно? К кому ни подойди, все отвечают, что носят потому, что так надо. Это, кстати, одна из моих любимых пород людей: “Вроде как верю, а вроде и нет,” – я так их называю. Но как вообще можно верить только наполовину? Вы уж определитесь наконец, верите ли или нет. Потому-то я могу сделать такой вывод: Бог покинул нас. Точнее, это человек покинул Бога, а сам Господь никуда не делся. Может быть, как символ загробной жизни Он ещё витает в головах людей, но на деле Его нет. И прежде всего виноваты мы – люди. Хоть многие и пытаются восстановить прежнее величие – строят новые церкви, трепетно изучают религиозные книжки, собирают пожертвования, – однако момент давно упущен. Верю ли я в Бога? Не знаю. Вопрос в другом: готов ли я поверить в Него в своём счастье? В отчаянии каждый может поверить во что угодно, это слишком просто, а вот в счастье… Но это уже проблема кометы.

Я проснулся от резкого удара об стекло автобуса. Уж не припомню тот момент, когда меня потянуло в сон, однако мы уже остановились на месте, и водитель начал не спеша штудировать салон с пассажирами. Видимо, проверял, не проехал ли кто зайцем. На стекле рядом со мной образовалось небольшое пятно слюней, и дабы его никто не приметил, я сделал вид, будто бы потягиваюсь и упираюсь локтем в светлое окно автотранспорта. Пачкать свежий костюм, откровенно говоря, так себе затея, но и допустить, чтобы водитель заметил хиленькие разводы, я не мог. Все люди начали потихоньку вытаскивать свои вещи из-под ног и выходить в только что открывшуюся дверь. Я последовал их примеру. Дом дяди Áльбера находился не так далеко, где-то в десяти минутах ходьбы от места моей остановки. Стоило мне выйти из душного салона, как тут же в голову ударили яркие лучи полуденного солнца, из-за чего мои виски жутко заныли скачущей болью. Пришлось на несколько минут застыть прямо посредине дороги, чтобы перевести дух. Вот тебе и спокойный сон! А ведь меня когда-то предупреждали, что есть такие вещи, которые ни в коем случае нельзя делать, хорошенько их не обдумав: первое – это выпивать на ночь, второе – влюбляться в даму, и третье – спать на залапанном стекле автобуса. Потом ни от одного из этих пунктов не оправишься. Но я всё-таки рискну.

Перед домом покойного дядюшки Áльбера уже стояла гробовозка, и я сейчас говорю не об автобусе, а про самую настоящую ритуальную машину. С виду всё было тихо: ни всхлипываний скорбящих, ни голосов людей, даже лай дворовых собак куда-то стих. Я приблизился вплотную к входу и попытался надавить на ручку двери. На удивление она была открыта. Внутри дома меня встретил огромный, словно с целое лье, тёмный коридор. Даже там звуки приглушались настолько сильно, что казались еле уловимым шёпотом, доносящимся откуда-то с другой вселенной. Я вошёл, предварительно откинув лакированные туфли в сторону. Меня никто не встретил, будто бы я был в этом доме один, как призрак, гуляющий среди давно прогнивших обломков чьей-то обители. Но больше всего меня поразило, не поверите, зеркало. Его покрыли чёрным хлопковым полотенцем, которое я очень хорошо помнил, и которым меня частенько вытирали в детстве. Это что-то вроде приметы, про которую мне рассказывали родители. Насколько память позволяет, зеркало занавешивали для того, чтобы покойник, а вернее, его дух смог найти путь в мир иной и не застрял в ловушке отражающихся поверхностей. Но я считаю это глупостью. Как призрак может застрять в зазеркалье, если он нематериален, проходит сквозь вещи и окна? Хотя этот только моё предположение. Кто знает, может, загробной жизни и вовсе не существует, и всё это не более, чем неудачная детская выдумка.

– О, милый, как я рада, что ты пришёл! – Раздался голос откуда-то сзади меня.

Пока я точечно всматривался в смоляное полотенце, повисшее на стекляшке, тётушка Шерл тихо прокралась ко мне и добродушно поцеловала в край макушки.

– Здравствуй, тётушка. Как же я мог не прийти? Всё-таки он мой дядя и… Это так неожиданно произошло, словно ещё вчера он возил нас на пляж. – Произнёс я, попытавшись растянуть задорную улыбку во всё лицо, но, как видно, потерпел сокрушительную неудачу.

– Ой, и не говори. Вся измучалась уже. Он был таким хорошим, снисходительным и заботливым… – Мне привиделось, будто бы из глаз тётушки вот-вот хлынут тёплые слёзы. – Ну, пойдём. Все уже заждались тебя в нашем зале.

Все? Что значит все? Неужели их так много? Я легонько приоткрыл трущуюся о петли дверцу, которая вела в самую обширную по всем параметрам комнату дядюшкиного дома. Внутри сидели они. Дюжины, хотя нет, не дюжины; сотни и ещё сотни глаз устремились на меня, словно голодные койоты, почуявшие на своём пути свежее мясо. Их было так много, и все одинаковые. Какие-то глаза я узнал сразу, стоило мне только впереться зрачками в их полупрозрачные объективы, а какие-то видел впервые. Все эти тусклые точки в пространстве мутно-серого помещения будто бы осуждали моё присутствие, смеялись, стыдливо отворачивались и плакали одновременно, будто бы передо мной были не люди, а существа с другой стороны мира.

В углу, около заставленной разными фикусами и аспидистрами стены располагался свободный стул. Никто ничего не сказал, никто даже не спросил моего имени и кем я прихожусь покойному дядюшке Áльберу; все молча продолжили пожирать взглядом открытый верх гроба в центре комнаты. Зрелище это показалось мне каким-то жутким и до ужаса неправдоподобным, ведь не может же быть так, чтобы все присутствующие знали меня от кончиков пальцев и до последней волосинки? Они словно боялись нарушить тишину спящего, старались всем нутром сохранить пустое беззвучие, чтобы ни в коем случае не разбудить покойника своими радушными возгласами и счастливыми криками приветствия, хоть он и лежал в своей шкатулке уже несколько часов подряд. Странные люди, ничего не скажешь.

В доме повсюду воняло ладаном и прожжёнными восковыми свечами. Пару икон Девы Марии и других святых украшали верхушку телевизора, а сам экран был полностью застлан таким же чёрным полотенцем, как и зеркало. Солнечные лучи ручьями лились на обесцвеченные лица скорбящих, но, видимо, никто их не замечал. Сложив две руки в эдакий “пистолетик”, я немного обречённо посмотрел по сторонам и только потом обратил внимание на внутренности темнеющего гроба. Там, в тесной коробчёнке, отдыхал человек, до боли похожий на кого-то из моих знакомых. Гладкое, точно глянцевое лицо легонько выглядывало за бортики деревянной обители. Зрачки у него, конечно, закрыты, однако мне прямо-таки чудилось, как он смотрит сквозь обработанные веки слепыми, но всё ещё живыми глазами. Жуть полная, не иначе. Губы, брови, волосы – всё утратило свои былые краски, свою бывалую жизнерадостность, тем самым почти слившись с бледной кожей. И живот торчит, как барабан. Интересно, как же они собираются накрывать гроб крышкой с таким-то брюхом? Вся эта проекция похорон, подобие театра абсурда, в котором играет лишь один неживой актёр, напоминает мне экий кукольный спектакль с давно разорившимся кукловодом. Но самое страшное, что я не узнавал своего родственника. ЭТО не похоже на моего старого дядюшку Áльбера. Вроде и в строгом костюмчике, и в натёртых до блеска туфлях, причёсанный, весь приглаженный такой, а всё равно не он. И кольцо, видимо, тоже решили не снимать, так ещё и отполировали как следует. Хотя к чему оно теперь? Несмотря на то, что Шерл каждый раз устраивала дяде громкие скандалы и грозила разводом, Áльбер готов был продать место в раю, чтобы сохранить последнюю памятную вещь в жизни – простенькое полупогнувшееся кольцо на своём опухшем пальце. Даже в баню с этим кольцом ходил. И вот теперь, бездыханно распластавшись посреди зала, он всё равно продолжает носить его, и, как видно, уйдёт только вместе с ним. Алкоголь вырезал из его тела всё: и оптимизм, и человеческое самоуважение, и, в конце концов, саму жизнь, но только не любовь. Кто бы что ни говорил, какие бы слухи ни ходили по языкам других, дядя пусть и на том свете, но всё ещё боготворит свою маленькую Шерли. Как и я чту память о недавно ушедшем, но всё ещё великом человеке.

С людьми было что-то не так, я это почувствовал сразу, как только открылся вид мёртвой комнаты. Многие просто не обращали ни на что внимания и молча смотрели на деревянную шкатулку с внутренностями, не смыкая при этом глаз. Только некоторые из присутствующих уронили свои зрачки в пол, так и не осмелившись поднять их обратно. Нет, я бы мог списать такую отстранённость на жгучую тоску, якобы они разочарованы потерей прекрасного дядюшки Áльбера. Однако во всех лицах я видел не то чтобы боль, а некую задумчивость. Да, были и те, кто действительно скорбел об усопшем, но их можно было пересчитать на пальцах одной руки. Оставшиеся же, как болванчики-роботы, мотающие головой на приборной панели автомобиля, усиленно о чём-то размышляли. Я больше не мог разрезать взглядом начинку гробовой шкатулки, отчего центром моего притяжения стали те самые существа, окружающие меня со всех сторон. “Они скорбят не над душой мертвеца, а над закоченелой оболочкой – умершим телом,” – не очень точная фраза, но это первое, что приходит на ум. А ведь и правда: люди собрались здесь не из милосердия, а из-за своего эгоизма. Будь они тут из милосердия, коробка с Áльбером так бы и осталась висеть в пустой комнате. Здесь стоит акцентироваться именно на эгоизме. Никто даже не думает о дяде; всем безразлично, как он там, что чувствует, тепло ли ему или бьёт холодной лихорадкой, слышит ли он нас вообще и так далее. Это сборище не больше, чем глупая попытка исповеди. Они как бы хотят извиниться за то, что игнорировали его при жизни, причиняли боль, доводили до праведного гнева и, возможно, желали больше никогда не знать этого доброго, а главное, ничем не побеждённого человека. Ну, или почти ничем. Шерл – одна-единственная из всего толпища саранчи, кто по-настоящему соболезнует утрате. Потому что любит. И именно по этой причине я больше не могу здесь находиться. Мне тошно от них, от этого всеобщего безумия и культа идолопоклонничества. Они жалеют, что больше никогда не увидят Áльбера рядом с собой, но жалеют исключительно из-за смерти; был бы дядя живым, кто бы о нём задумался?

Передо мной сидят люди (а может, и не люди, кто их знает), и в первую очередь, поколение абсурда. Да что уж там, я и сам являюсь частью этого всеобщего абсурда. Даже мне бывает сложно понять, что же лучше: вечная тишина или временное бодрствование? Если смерть дарует свободу, то зачем тогда жить, а если отнимает – зачем мы умираем? Мы потерялись; мы – середина каната, растянутого над пропастью бессмыслия, а куда идти не знаем. Справа нас ждёт смерть, а слева – вся наша оставшаяся жизнь. Но вместо того, чтобы выбрать сторону и медленно шагать в направлении неизбежного, мы продолжаем разглядывать бездну под ногами. Люди застряли в центре этого каната и зачастую, потеряв всякую веру в себя, падают на дно обречённости. Готовь поклясться, готов поставить всё имущество ва-банк, что каждый сидящий рядом со мной хоть раз представил себя на месте покойника, который раскинулся в расслабленной позе посреди окружающих его лиц. Все они, ну, то бишь мы, давно перестали бояться смерти, это и так ясно, как день, однако продолжают сторониться куда более пустякового страха, а именно боли. Боль – есть сущность человека, сущность всего бодрствующего на Земле, так ведь биологией заложено, а если пытаться избегать это чувство, а уж тем более всячески отрицать его, то какой толк вообще быть живым? На то боль и нужна, чтобы сделать из своих обломков что-то совершенное, чем человек. Но нет… Слишком сложно для понимания. Всё это угнетает, причём настолько сильно, что ты в какой-то memento mori перестаёшь понимать, кто тут мёртв: пластмассовая фигурка, прикованная к своей шкатулке-подставке, или же болванчики-роботы, тихо глядящие в бездну обыденности? Находиться здесь стало уж совсем невыносимо; так и хочется подскочить со своего места и, бормоча какую-то ересь во весь голос, убежать куда-то далеко. Не важно куда. Главное, чтобы они не видели. Но я продолжаю сидеть смирно, как приклеенная к липкой ленте муха, утратившая надежду на спасение. Да, не каждый благочестивый зритель, типа меня, сможет вытерпеть подобную “постановку”, однако мой предполагаемый поступок мог бы вызвать кучу так называемого неуважения, и первым делом, неуважение к дядюшке Áльберу. Если, конечно, его душа всё ещё здесь. Ну, или неодобрение тёти Шерл. Ради неё (и дяди непосредственно) я сюда пришёл. И уйду лишь тогда, когда “занавес” скроет это ущербное представление. Каждый бы поступил также, будь он на моём месте, а кто заявит об обратном, тот чёртов лжец!

Кстати, о Шерл: не прошло и пяти минут с тех пор, как двери открыли мне картину убогого заседания молчунов, как в комнату врывается зарыданное и трясущееся создание, пытающиеся всеми силами нам что-то сказать. Обрывки слов скользят сквозь её сопливые губы, но так и не могут приобрести понятную для всех форму. Все эти полузрители, полусущества, до сих пор сидевшие в скромных уголках отрешённости, повыскакивали со своих театральных мест и принялись, кто как, успокаивать бедную тётушку. А вообще, я очень размыто помню этот эпизод; видимо, не успел отойти от собственных мыслей, но всё-таки расскажу. Слезливое создание, чуть ли не задыхающееся от водопада соплей, понемногу успокаивалось, однако не переставало лепетать какую-то бессвязную чушь. Я же, дабы носовая слизь не струилась во все стороны, достал из грудного кармана шёлковый платок и аккуратно, словно касаюсь хрупкой фарфоровой вазы, принялся вытирать им щёки и верхнюю губу тётушки. Когда же все эмоции сошли на нет, Шерл с раздирающей болью в груди сообщила нам, что гробовщик перепутал даты и забыл изготовить огромный венок, который уже очень скоро нужно будет возложить на могилку ныне покойного дяди Áльбера. Здесь, как бы, нет ничего плохого, ну забыл – и забыл, с кем не бывает, но дело в том, что никто из приглашённых гостей, включая меня, не принёс и одного цветка. Нет, вы не подумайте, что нам жалко денег, или что нас мало волнует судьба усопшего дядюшки, или что мы – эдакие лентяи – не заехали в цветочный магазин, нет; прежде, чем отправиться на похороны родственника, Шерл уведомила гостей, что скоро в дом привезут большой и пышный цветочный венок, и поэтому покупать отдельные букеты необязательно. Но видимо, всё пошло не по тому сценарию. И вновь по всем комнатам раздался оглушительный визг безутешной старухи.

Терпеть шоу молчаливых болванчиков я ещё как-то мог, но вот эпопея трагедии о забытом венке вытрясла из меня последнюю толику сдержанности. Это бы конец как моим нервам, так и моему страданию в частности. Растолкав перед собой безликую толпищу, я мужественно, словно смазливый супергерой из комиксов, сообщил тётушке, что прямо сейчас направлюсь на близлежащий рынок и раздобуду охапку недорогих, а главное, живых цветов. Мне кажется, у Шерл даже глаза просветлели после моего заявления. Она, конечно же (как же без этого), попыталась остановить меня, мол “не в венке дело, да и тебе не за чем напрягаться”, но в душе у неё прямо-таки плескалась фраза: “Шёл бы ты уже скорее за этими чёртовыми цветами!” К тому же оставаться здесь, в этой треклятой комнатке с мертвецом и ещё более мёртвыми людьми вокруг мне не хотелось от слова совсем. В этом как бы и стоит моё геройство – убежать, скрыться от общества да и от мира в целом, дабы вдоволь напиться одиночеством и некой свободой. Вот так, собственно говоря, я и покинул Богом забытые похороны с Богом забытыми людьми.

Рынок, насколько мне не изменяет память, находился всего в нескольких милях от дома дядюшки. Я решил пройтись пешком, так как от этих гробовозок уже тошнит. Вернее, не от самого транспорта, а от находящихся в нём людей. Да и гулять, говорят, полезно, а уж тем более с таким сидячим образом жизни, как у меня. В кармане серых брюк рука нащупала старую добрую пачку сигарет “Chapmen Red”, у которой был помят правый угол крышки. Не закурить ли? А вообще, меня мало привлекают подобные привычки, если, конечно, за сигарету не заставляют взяться какие-нибудь неожиданные обстоятельства. Например, если опоздал на работу или сморил стресс. В общем, было в них что-то такое, что успокаивало накатившие эмоции и вынуждало задуматься. Не желая медлить ни секунды, я достал бумажный короб из кармана брюк, открыл его и печалью обнаружил, что в нём лежали всего три потёртые сигаретки, причём одна из них была перевёрнута табаком вверх. Точно не знаю, зачем мои пальцы инстинктивно переворачивали одну сигаретку вверх ногами; что-то вроде приметы на удачу или тому похожее. Хотя я и был ярым скептиком, не верящим ни во что и никому, некоторые пристрастия к вещам извести так и не удалось. Ну, раз не мешают, зачем тогда что-либо менять? Яркое светило зажигалки искрой отразилось в моих глазах, и тут же из сухого рта залоснились пылкие струйки дыма. Вот он – единственный глоток свежести на этом дне, единственный и неповторимый. Сказать по правде, вкус сигарет мне в корне не нравился, даже в какой-то степени вызывал отвращение, но против струек мягкого тумана я был бессилен. Смотреть, как эти маленькие вьющиеся локоны расползаются по воздуху, исчезают и снова приобретают форму, падают и взлетают, рассеиваются и соединяются вновь, – то ещё удовольствие. Это то же самое, что и наблюдать за полётом фантазии автора, оставившем свой след в мировом искусстве. Взлёт, взрыв, феерия, бабах! Я игрался с этими ниточками полупрозрачного волокна, как разъярённый кот с шариком от настольного тенниса, и сразу же переставал, как только стружка табака догорала в своём огненном танце. Обычно это воодушевляло меня, но сейчас я находился в полном восторге. Что может быть прекраснее целой мили сигаретного блаженства и уединения в самом себе? Отныне не существовало ничего, кроме меня, дыма и пыльной дороги в никуда.

Рынок, надо сказать, был совсем пуст. Ни краснощёких торговцев, что на своём ломаном языке понуждают тебя купить очередной арбуз или дыню; ни сварливых бабок, тихо ожидающих, пока на них обратят хоть какое-то внимание; даже юнцов-студентов нет, что застыли здесь из-за скромной тишины в своём бумажнике, а ведь ещё и за университет платить надо. Ряды, ряды, везде сплошные, пустые ряды. Только где-то вдалеке виднелся какой-то силуэт, до последнего пота желавший продать оставшийся товар. Я подошёл ближе. Человек этот оказался обёрнут в красный капюшон и в причудливо ало-жёлто-рыжие платье, больше походящее на наряд цыганки. Рядом с ним на перевёрнутом ящике из-под фруктов стояла большая ваза с белоснежной розой, а подле лежали небольшой кинжал с рукояткой в виде египетского анха и две малюсенькие медные монеты.

– Почём роза? – Спросил я у незнакомки, додымливая остаток сигареты.

Она приподняла голову.

– Ох, кто тот покупатель, что подошёл ко мне? Она не продаётся, милый. – Ответила мне незнакомка, легонько откинув капюшон.

Это лицо – вот что вызвало во мне некую толику смущения и даже самый настоящий стыд. Её глаза были совершенно слепы, будто бы два мутных озерца, уходящие вглубь подземной реки. А волосы ну в точности, как у Эсмеральды из произведения Виктора Гюго²; такие же пепельные, и по бокам свисают с маленького округлого лба. Сверкающая, но такая смуглая детская кожа виновато выпячивалась из бархатно-красного купола, облегавшего голову. По её рукам, пальцам и шее так и текли моря золотых украшений и, самое интересное, все без драгоценных камней. Блестящие спирали, тонкие кольца, длинные цепочки, широкие браслеты, аккуратные серьги, громоздкие ожерелья – от этого невозможно оторвать взгляд! И ведь сидит здесь совсем одна, не боится, что её могут ограбить или ещё чего похуже.

– К-как это, не продаётся? – Озадаченно произнёс я.

Её незаметные, почти что слившиеся с кожей губы легонько приподнялись, озарив лицо милой ухмылкой.

– Вот так, не продаётся. Я её отдам тому человеку, у которого самые что ни на есть светлые руки! За небольшую плату, естественно, в виде кратенькой истории.

– То есть как? – Так же непонятливо настаивал я.

– Ну, я расскажу Вам небольшую легенду, а взамен Вы получите вот эту розу. – Она указала на цветок впереди себя. – Теперь дошло?

Мой язык словно к нёбу прирос, отказывался выплёвывать слова наружу. Да и что вообще это может значить? Слушать какую-то легенду ради одного жалкого цветка? Бред какой-то. К чему мне эта роза? Мне нужен целый букет, а может, даже охапка букетов, если подвернётся случай. Да и вообще, зачем я трачу время? Могу ведь пойти и нарвать где-нибудь точно такие же розы с точно такими же лепестками и точно таким же бутонами. Опрометчиво забывать, что я в деревне; здесь этих растений полным-полно, стоит только попросить и тебе сразу сплетут целый венок, так ещё и по плечу погладят, соболезнуя утрате. Однако что-то меня тянуло к этой слепой цыганке. Вот не могу сказать, что, хоть убей. Может быть, бесчисленные украшения или глубокий контральто не давали мне просто так взять и уйти, забыв об этой незнакомке на нескромное вечно. Время хоть уже и поджимало за пятки, однако двинуться с места я не мог. Так стоит глупый ребёнок посредине шоссе и выжидающе смотрит на яркие, но такие привлекательные фары летящего на полной скорости автомобиля.

– А… легенда… да… а что, собственно, за легенда? Знаете, у меня не так много времени и нужно потихоньку возвращаться, вот… – Как-то неуверенно промямлил я, словно оправдываясь своей занятостью.

– Вам не нужно беспокоиться, месье, ведь скоро Вы сами обо всём узнаете. – Стоило ей произнести эту убаюкивающую фразу, как я уже не мог вспомнить, кто я, что я здесь делаю, да и зачем вообще сюда пришёл.

Ах, это было так давно. Солнце тогда, казалось, и вовсе не собиралось выходить из объятия грозовых облаков. Выл ветер, жутко выл, как голодный волк во время затянувшейся стужи. Насекомые и звери уже давно попрятались в глубины своего тёмного жилища, впрочем, как и сами люди. Все знали, сегодня что-то случится.

Витала мёртвая тишина. Ещё несколько минут назад на пустыре слышались страшные вопли трущихся друг о друга мечей и трески ломающихся копей, но сейчас вся эта какофония безнадёжно усохла, обернувшись напряжённым молчанием. Только где-то вдалеке орала встревоженная гагара, и то, учуяв приближение кого-то иного, поспешила покинуть насиженное место. И вот выходит он, как гром среди ясного неба, как воплощение самого безумия, как нашествие саранчи. Из завесы серых, точно дымовых облаков раздался глухой приказ: “Но!” И рыжий конь, печатью вдохновлённый, мигом зашагал по побеждённым черепам, спинам и рёбрам врага, что бездыханно рассыпались чуть ли не по всему пустырю. Люди знали, едет он – Император-психопат, воспитанный ещё с самой утробы Матерью-Войной. Меч, что держал он в своих руках, поверг материк огнём, да что материк – весь мир содрогался от его серебряного блеска. Никто, даже сама Богиня истории не видела мастера столь искусного в делах войны, как этот Император. С самого детства он знал, что нет в жизни этой доброте и правде места, отчего в голове зародилась лишь одна идея: обуздать клыки войны и положить к ногам своим всё живое. И именно сегодня тот день, когда кровопролитию настал конец. Он – победитель! Он – жестокий мессия мщения! Нет такого камушка на земле, который не был бы подмят под трон всемогущего Императора. Однако сам трон не возвещал ему ничего хорошего.

На пиру в тот вечер собралось много гостей. Графы и графини, сеньоры и сеньориты, замужние дамы и пока ещё одинокие месье – залы просто ломились от людского гула. Где-то впереди звенели фужеры, доверху залитые игристым вином, в конце зала слышались чавканье и упоённые вздохи насытившихся до отвала леди, а вот там, если идти вдоль стены к выходу, то и дело раздавались громкие, но очень певучие смешки опьянённых полководцев. Танцы, море алкоголя, сердца разгорячённых герцогинь – люди словно ожили от ледяной бури, скрывавшей их лица эти долгие века. Всем было весело, кроме Императора. В глазах его читалось безразличие – безразличие как и к своему новому титулу, так и ко всему вокруг. Он мыслил: “Какая польза от того, чтобы целыми днями проминать трон и купаться в бесконечном золоте? Управлять миром, несомненно, нужно, но где в этом смысл? Война – вот что должно поражать и скрашивать существование этой ничтожной реальности! А коли жизнь не бьёт по голове и не заставляет ползать на коленях, в чём толк находиться здесь?” Он – Император, ему суждено быть Императором, но сейчас он впервые в своей жизни почувствовал страх, причём не просто страх, а скованный в одну цепь с одиночеством.

А говорил в сердце своём: “Взойду на небо, выше звёзд Божиих вознесу престол мой и сяду на горé в сонме богов, на краю севера; взойду на высоты облачные, буду подобен Всевышнему”.³ И понял тогда Император, что не нужна ему власть; ему желанна вечная война, ибо без войны он никто, мелкая соринка на очередной карте судьбы. Править может каждый, достаточно любви к своему народу, а он если что и любит, так это меч, несущий огнище миру сему. Так и просидел Император перед столом весь вечер, не проглотив и крошки хлеба.

Ночь текла долго, как жаркое вино в глотки жаждущих гостей. Император тихо лежал в своей широкой постели, заложив руки за голову и уткнув свой взгляд в потолок. Вот уже несколько часов сын самой Войны то и делал, что вертелся, подбирал удобные положения шеи и ног, отбрасывал в сторону и снова накрывался с головой плотным пледом, но Его Светлость Песочный человек так и не пришёл, чтобы увести разум Императора в чудный мир снов. Смириться с триумфом своей власти было настолько же нереально, как и смирится с полным крахом земель. Только настольная свеча, изрыгающая остатки языков пламени, вселяла хоть какую-то надежду в завтрашний день. И то уже потухла. Повернувшись к стене, Император попытался сжать веки настолько сильно, чтобы разлепить их оказалось невозможно, но что бы он ни делал, как бы ни старался скинуть с себя эту бессонную глыбу, глаза вновь и вновь упирались в каменную стену. Вдруг дверь в комнату широко распахивается, и на пороге, словно сама Тьма решила навестить короля мира, появляется силуэт его жены – Эриды, громко чавкающий золотым яблоком.⁴ Эта фигура, её грация, её горячо податливое тело будто бы скользили в полумраке, а ласково-дьявольский голос тихонько навевал чувство доверия и некого катарсиса. Поначалу Император противился что-либо говорить жене, мол: “Что женщина вообще сможет понять?”; но потом, точно загипнотизированный её заботливым взглядом, всё-таки решился излить ей свои мысли. И говорит: “Нет в мире больше войны, а коли нет войны – нет и меня самого! Не властвовать мне дано, но завоёвывать. А без меча руки эти полны немощи, и корона кажется фальшивой!” Склонилась тогда Эрида над ликом любимого, поцеловала в раскрасневшуюся щёку и принялась успокаивать, искренне убеждая, что корона его что ни на есть из золота и драгоценных камней. Но разгневанный и в то же время огорчённый Император даже не думал успокаиваться; раскипятился, как кастрюля на плите, и со своей правотой отвернулся от жены. И вспомнила тогда Эрида про одну легенду, что вот уже несколько столетий блуждает по языкам суеверного народа. “Есть недалеко от нашей крепости одна гора, простирающаяся в небо и объятая с четырёх сторон непроходимыми снегами. Говорят, живёт на той вершине в своей цветочной цитадели Богиня Роз и спит вот уже шестнадцать тысяч лет. Богами низверженная, не знающая суть самой любви. По приданию, кто будет в силах одолеть Богиню в равном бою, тому передаст она чары свои, а посему тот заслужит звание самого Бога!” Легенда эта так крепко врезалась в разум Императора, что он чуть ли не подскочил с места; настолько вдохновила его история о спящем божестве. Забирай – не хочу, как говорится. Но ещё больше вдохновения придала война: осознание того, что жизнь вновь наполнится смыслом и что власть эта будет всецелой – власть как на земле, так и на небесах. Подхватив Эриду за талию и поцеловав её точно в губы, Император дал обещание, что завтра же вернётся с могуществом Атланта и красотой Венеры, и только тогда сможет вдоволь напиться своим триумфом. Если говорить вкратце, этой ночью Император спал без снов.

В цветочной цитадели жизнь струилась своим ручьём. Несмотря на то, что гора буквально поросла ледяными зубьями и нависшими над пропастью снегами, а сама вершина якобы застряла концом в облаках, в центре этой вершины было весьма сухо, будто бы под куполом новогоднего шарика, где всегда идёт метель. Мягкая, только что позеленевшая травка приятно щекотала обнажённые края ступней. Многие бабочки и мотыльки, раскрыв свои светоносные крылья, перелетали с цветка на цветок, то опускаясь, то снова взмывая в воздух. Солнце пусть и нависло всей тяжестью над утихшей природой, однако грело как-то по-особенному тускло: так, что от дуновения лёгкого ветерка чувствовалась зимняя прохлада. А в самом центре шипастой цитадели на перине красных, как кровь, роз вздымалась она – Её Величество Богиня. Зелёные листочки пышных цветов аккуратно подминали изгибы тела, а мягкая подушка бутонов нежно поддерживала растрёпанные ото сна, но тем не менее блистающие светло-русые волосы. Мирно дремлющая дама не ведала рутин жизни, и даже в грёзах ей ничего не снилось. Она просто спала, как спит каждый, после тяжёлого рабочего дня. Да и что, в принципе, Её Величеству нужно в этом мире? После того как Богиню низвергли с небес, потребность в чём-либо просто перестала волновать её прекрасную голову. И вот она здесь, сопит забвенным сном, не зная себя и окружающую реальность. Император, однако, не разделял мнение Богини. Он взобрался так высоко лишь за одним: предать своей жизни и самому себе хоть какой-то смысл. Ибо убив её, он обретёт себя, а раз обретёт себя, значит, и мир увидит совершенно нового Бога. Бога, восставшего из утробы Матушки-Войны. Восставшего с мечом. Восставшего быть великим. С каждым шагом звук скрипящих металлических колёс и бряцающих ружей нарушал оглушительную тишину цветочной обители. Это дремлющее существо – его последняя надежда, совсем невинная, в белоснежных, взбухающих на ветру лоскутах платья, и даже не подозревает, что к ней пришла её собственная смерть.

В воздухе завизжал выстрел. Если условия гласят, что победить Богиню нужно в честном бою, значит, она имеет право в нём участвовать. Но стоило Её Величеству только-только открыть запаянные дремотой глаза, как Император подал знак: “В атаку!” Сотни, нет, тысячи орущих болванов, обнаживших свои клинки, ринулись в центр цитадели, разламывая и растаптывая всё на своём пути. В этот момент Богиня окончательно пришла в чувство и, наконец, осознала, что здесь вообще происходит. Схватившись за острые, верёвкоподобные стебли роз, она мощным ударом, словно шериф лассом, повалила на землю троих бойцов, причём все трое уже не дышали. Взвод артиллерийских пушек то тут, то там отдавался эхом в ушах суетливых воинов, но куда бы они ни стреляли, ядра всё время норовили улететь куда-то сторону. Богиня Роз же не уступала; она не создана для войны, это видно невооружённым глазом, но сейчас перед ней встал выбор: либо сдаться и отдать свою небесную волю на растерзание алчного народа, либо взяться за кинжал и марать руки до тех пор, пока не иссякнет жизнь. Времени на размышление было совсем мало, отчего Богине даже не пришлось выбирать. Стебли роз раз за разом обвивали ноги и тела неподготовленных людишек, цеплялись за них своими толстым шипами и рассекали нежную, как эклер, плоть. Крики в то утро слышались чуть ли не на другом конце материка. Люди визжали, просили о помощи, старались иссечь стебли острыми мечами и копьями, однако розы всё не переставали расти и “кусаться за пятки”. Что сказать, весьма красивая, но болезненная смерть. Одному лишь Императору ещё хоть как-то удавалось сдерживать атаку дьявольских бутонов. Он ясно понимал, что если сейчас что-либо не предпринять, его армия потерпит поражение – поражение не только со стороны богов, но и всего мира в целом. Выхватив ружьё из окровавленной руки мёртвого собрата, Император уверенно нацелился в грудь светловолосой дамы и выпустил пулю.

В сердце что-то кольнуло. Все адские лозы мигом приникли к земле, исполосовав остаток плоти бойцов до кости. Все понимали: легион пал. Пал в крови. Каждый из тех, кто полёг в жалящем танце розарий, резко схватился за руки, ноги, да и вообще за всё тело, дабы как-то облегчить продирающую изнутри боль. Однако многие попросту не успевали, в основном, от шока или бессилия. Один лишь Император твёрдо восседал на своём коне. Пуля, выпущенная в грудь Богини, прошла мимо, задев лишь обнажённое плечо. Боль же в сердце была вызвана чем-то другим, вот только чем? Вроде чувством. Но каким? Всадник на коне больше не мог оставаться в стороне; он швырнул своё ружьё куда подальше и приказал оставшимся героям отступать. А сам умчался вдаль, словно боялся, что его догонят, сделают неживым.

Она стояла посредине, не зная, куда деть глаза. В какую сторону ни посмотри, везде окровавленные трупы и мёртвые остатки роз слились в одну дорожку – дорожку длиною в ад. Спаслись немногие, однако и этим немногим не суждено больше встать с кровати. Она не стала догонять отступающих, потому что жалела их, страшилась своего безрассудного поступка. Её некогда пахучая сладостью обитель с мириадами тонких лепестков превратилась в ужасную бойню, а мягкая постель из бутонов навсегда иссохла под треском металлических мечей. Богиня – вот единственное живое место на всей горе; такое маленькое, пугливое место. И внутри что-то бьётся, вернее, бьётся сердце, но как-то иначе. Словно ледяные штыки вонзились в самый центр мясного мешка, заставляли дрожать и извиваться над собственной беспомощностью. И поняла она секундой позже, что это была любовь. Да-да, именно любовь. За свою долгую жизнь Богиня ни разу не ощущала такого воодушевляющего, красноречивого чувства. Она была в полном ужасе от случившегося, и в то же время питала неведомую страсть. Как будто с плеч осыпались остатки небосвода, прикованные к ней с самого рождения. Нет, были и те времена, когда Богиню хотели насильно выдать замуж. Сам Икелос⁵ подал ей руку верности, однако всех, кто попадался ей под ноги, она отвергала и, не найдя иной цели в жизни, заснула в своей цитадели на долгую вечность. Ну, до сегодняшнего дня. “А что делать теперь?” – спросите вы. Как жить, когда сон пронзают тысячи мыслей, а сердце разрывает грудь на части? Неужели, Её Величеству и вправду суждено полюбить психопата? И порешила тогда Богиня дело одно свершить: “Доколе вернётся он в мою цветущую обитель, воздастся перед ним выбор между жизнью завоевателя и мирного супруга – моего супруга; ежели нога его больше не ступит на земли те алые, изопью я яд священный, ибо влачить дальше существование на безмолвной горе не имеет больше смысла.”

А Император тем временем не терял надежды. Опущенный и оскорблённый самым унизительным для него способом, он не желал примиряться со своим шатким положением – положением неудачника. Не может же ведь сын самой Матери-Войны проиграть какой-то цветочнице. Да, воевать с богами не то же самое, что с людьми, но и он не из железа сплавленный. Всю жизнь потратил на то, чтобы дослужиться до императора, чтобы завоёвывать и вести за собой людей, чтобы побеждать, и тут на тебе! Приехали, как говорится! Ну уж нет, так просто он эту бойню не оставит. Пока его лошадь рассекала тишину степей оглушающим грохотом копыт, спасаясь от всепоглощающего гнёта Богини, в голове у Императора зародился совершенно иной план. Раз не получается взять даму силой, значит, сможет подчинить её хитростью. Достаточно прийти к ней с “птицей в руках”, якобы просить прощения за это нежданное и неловкое вторжение, а как только подойдёт ближе, тут уж нужно действовать. План элементарный, как песочные часы. Главное, делать всё аккуратно и с пристальной осторожностью. Боги не любят резких движений, а в особенности, когда эти движения перечат их воле. Вызвать доверие – вот кульминационная часть этого театра лжи и лицемерия. И уже через каких-то пару дней весь мир будет знать, чего стоит имя Его Императорского Величия на самом деле.

На сей раз он шёл на бой один, без меча, без коня и даже без какой-либо защиты. Этот с виду обычный человек будто бы чуял исход предстоящий битвы; от груди, от кончиков пальцев, да, впрочем, и от всего его тела прямо-таки разило уверенностью. Длинные волосы чуть курчавились у самых плеч, а по рукам ходил мягкий, приятный, но довольно освежающий ветерок. Вокруг этого одинокого странника, утерянного на тропе жизни, раскинулись множество багрово-красных цветов и едко-зелёных стеблей роз. И ведь никаких следов прошлой битвы. Даже трава всё такая же лёгкая и пушистая, какая, собственно, была всегда. Вырисовывалась забавная картина: одинокий человечишка стоит посреди раскинутой подле него цитадели и подозрительно озирается вокруг. Что-то в этой тишине было нечисто. Словно не Император задумал поймать Богиню в цепкие сети обмана, а сама Богиня дожидалась подходящего момента, чтобы напасть и разорвать бедного несведущего болвана на десятки гниющих кусков. Если говорить начистоту, так оно и было, вернее, не совсем так, но доля правды в этом есть. Её Величество уже давно узрело маячащее вдалеке тело и, не найдя подвоха, с грацией вышло к нему навстречу. Сердца забились сильнее: у Богини от переполняющих чувств, а у Императора от запирающего воздух страха. Побоявшись мгновенной ярости цветочницы, одинокий странник упал лицом к земле, дабы выразить всю боль и тоску своего бесчеловечного поступка. “Встань,” – тут же приказала Богиня. Видеть любимого человека в таком пресмыкающимся виде было настоящей мукой. Боги если на что и способны, так это на милосердие, на великие чувства, что как раз-таки отличает их от простых смертных. Император медленно оторвал лико от шелковистой травы, после чего встал и вопросительно посмотрел на воцарившуюся перед ним фигуру, плавно тонущую в лучах закатного солнца. Погодка, надо сказать, в тот день была не самой солнечной. Капли дождя то и дело норовили сорваться вниз ледяной стенкой. “Я долго ждала твоего прихода,” – Произнесла Богиня, не томя. – “И уж признаюсь, потеряла всякую надежду. Но Вы пришли, посему должна выполнить обмолвленную между собой сделку. Не стану говорить языком метафорическим, лучше спрошу так, как есть на самом деле. Готовы ли Вы оставить жизнь человеческую и навсегда упокоиться в обители со мной? Я оберегу душу Вашу от людских кар смерти и дарую безграничную силу – силу моих роз. Всё, что требуется, так это полюбить меня такой, какая я сейчас пред Вами; полюбить также, как я люблю Вас.” Император прямо-таки раскрыл челюсть от удивления. Услышать такие слова от Богини, да ещё и от той, которую ты пытался всеми способами уничтожить – немыслимо! Первый раз в жизни Императора встал настолько сложный выбор, и уж точно в первый раз Император не знал, что и сказать. Казалось бы, такая возможность воздаётся единицам, и то в плане исключения, но с другой стороны, долг перед всем миром, да что перед миром – прежде всего перед самим собой волновал его больше всякой любви. Да и жена у него уже имеется. Зачем связывать себя цепями брака во второй раз? А уж тем более такими цепями, из которых не получится просто так выкарабкаться и тихонько улизнуть. Сейчас перед Императором встаёт целая вечность, полная счастья и райской услады, а взамен нужно пожертвовать какой-то там войной, которая хоть так, хоть эдак потеряла свой первоначальный смысл. Это ли не чудо, это ли не божество? Император серьёзно задумался: вроде на шаг приблизился к стране “Делай что хочешь”, но в то же время что-то тянет назад. Сказать “да” – значит отвернуться от своего народа, сказать “нет” – значит пасть в неизвестность. Как здесь можно что-либо выбрать? С прискорбием в глазах, не ведая, что делать дальше, Император поднял руки к лицу и дунул в свисток, сложенный из своих пальцев.

По цитадели разлетелся глухой гул. Из кустов, словно стервятники, уловившие аромат мертвечины, тут же повыбегали вооружённые болваны-приспешники, окружившие своими телами почти всю обитель. В руках их звенели громоздкие цепи, что уже через несколько секунд обвили руки и ноги Богини, заставив её пасть на колени. Обессилившая дама буквально взвилась от боли, но как бы она ни старалась выкарабкаться из этих неподъёмных железяк, звенья цепи всё крепче и крепче сжимали её хрупкие запястья. По краям замкнутого круга, в центре которого находилась Богиня, поочерёдно слышались звонкие щелчки ружей. Выхватив из рук бойца-болванчика свой блестящий меч, Император с холодным сердцем приставил остриё к шее жертвы и тихо, даже с некой горечью произнёс: “И всё-таки не быть мне любимым, ибо любовь требует души.” Тут уж погода совсем испортилась: из туч плотной стенкой залоснились громадные капли дождя, а где-то вдалеке разверзнулся мрачащий гром, точно разрывавший небеса на несколько мутных лоскутов. Крики и мольбы проскакивающего сквозь волосы ветра, казалось, невозможно было унять. Рапсодия несбывшихся желаний – вот что излагалось в его визге. “На «три» отдай честь жизни своей. Увы, но будь таков мой приговор.” – Произнёс Император, мысленно вбирая в себя силу Богини. “Раз…” Она уныло сникла на колени, не в силах вытерпеть его жестокий нрав. “Два…” Взвод подал признак жизни, вот-вот готовый дать огонь. “Три…”

Шорох. Взрывы. Тишина. Одним словом не опишешь, что произошло в ту скоротечную секунду. Император стоял на месте. Стоял как вкопанный. Цепь, что удерживала обмякшее тело Богини, моментально разлетелась по сторонам, а сама Императрица Роз, словно управляя куклами-марионетками, разом завладела всеми ружьями врага. Прозвенели выстрелы, только вот направлены они были не в центр обители, а против живого круга. Теперь-то крик ветра полностью затмевал другой, более чудовищный вой раненых бойцов. Пули что тут, что там раздвигали границы мнимой тишины, буквально прорывали тонкие слои кожи, а дикие шипы появившихся из неоткуда цветов помогали в этом, вдавливаясь в ноги и заставляя немощных смельчаков ползать на руках. Император мыслил: Богиня в гневе! Его торжество, что ещё несколько минут назад внушало ему божественную власть, полностью раскрошилось об сказы реальности. Оставалось только бежать – бежать, не оглядываясь. “Император струсил,” – признавался он себе и бросился наутёк, не дожидаясь ни команду, ни гнев справедливой Минервы. Даже меч выронил из рук. Однако Богиня не желала так просто отпускать одинокого странника. Всего раз она сжалилась над этой тварью, и чем же он отплатил? Предательством – вот чем! Пока Император безнадёжно пытался скрыться за краем горного утёса, в его ноги впились две невообразимых размеров лозы, заставившие предателя скрючится от боли и слечь на шёлковый ковёр травы. “Я рассчитывала на твою доброту,” – Прогремела Богиня. – “Но ты отвернулся от меня. Уже во второй раз. Я старалась быть снисходительной к тебе и твоему народу, но, увы, оказалась одурачена судьбой. Императорскую голову занимает не моя любовь, а сила, которую я могу даровать. Что ж, ты сам избрал такой путь. Коли пришёл сюда с мечом, с мечом в сердце и уйдёшь!” На поясе Богини сверкал небольшой кинжал, который всего за мгновение упёрся концом в подбородок Императора. Ей вовсе не хотелось вершить свой ужасающий суд под вопли тысячи бойцов, но эмоции взяли верх. В этот самый момент, когда Богиня вот-вот должна пролить кровь возлюбленного, над головой мстительной дамы промелькнула молния, словно возвещая о последнем вздохе империи. За секунду в глазах одинокого странника пронеслась вся его жестокая жизнь, и именно пред ликом смерти на него снизошло осознание собственного абсурда и невежества; когда смысл бытия кажется не столь важным, как смысл последних слов. “Áve, Marí…”

По кинжалу потекли струйки дождя. Дождя, но не крови. Нет, не могла она так поступить. Потому что любила. Потому что любовь не вырезается из груди даже самой остроконечной железкой. Не проливается вместе с кровью. Не забывается в памяти. Из глаз дамы Роз градом хлебанули слёзы, а сама Богиня поспешила заслонить лицо руками, дабы никто не увидел взгляд истинного отчаяния. Стебли у ног одинокого странника разомкнулись, да так быстро, что он чуть не сел на остриё клинка, павшего из мягкого хвата Её Величества. Ноги, руки, бёдра, живот – всё было исчерчено до недр плоти, но даже под жжением жуткой боли тело не теряло контроля. Всё, теперь точно бежать! Бежать, пока жизнь стекает по ногам! Бежать, куда подальше от этой скотской бойни! Бежать, просто бежать! Так он и поступил – последний из императоров, владыка мира сего и ребёнок самой Матери-Войны – осознавая то, что больше сюда не вернётся.

Ночь. Как ещё описать ту прожорливую мглу, что допивает последние надежды света? Прошёл ровно день с того исторического события, когда великий и деспотичный Император потерпел абсолютное поражение в войне с Богами. Причём уже дважды. А самое постыдное во всей истории – что он сбежал, как первый трус, бросив свою команду на растерзание дикой Минерве Роз. Ещё и меч там оставил. Как вообще смеет он возвращаться в отвоёванные им владения без всего: без победы, без целого легиона и даже без меча? Нет, это феерия, апофеоз ничтожества! Сейчас-то Императору хорошо: лежит себе в постельке с зашитыми ранами, накрывшись широким пледом, но в душе бьётся буря. Как так получилось-то: вроде Император, вроде единственный достойный повелитель всех материков, и не смог победить какую-то жалкую Богиню, которая была у него на крючке? Столько вопросов, и все не имеют значения. Аж тоска горчит в горле. Может быть, когда-нибудь, когда тело его вновь окрепнет, а гнев будет кипеть водными приливами в висках, одинокий странник снова направится в ту цитадель и наконец-таки одолеет то божество, что поклялся всем сердцем уничтожить. Хотя уже навряд ли. Страх, что сидит внутри прозревшей души, ничуть не меньше, чем потухшее желание подчинить себе весь мир и небо над головой. А когда страх и желание соприкасаются друг с другом, возникает страдание, непосильная ноша даже для богов. К тому же война больше не воздавала перед ним героических картин, а, наоборот, была противна и вызывала приступы эдакой тошноты. Откинув все мысли “на завтра” и задув тусклую свечу, что стояла на маленьком стульчике, одинокий, но уже взаправду, Император повернулся лицом к стене. Сон парализовал его, как кусты роз сковывают тела бойцов своими раскалёнными иглами.

Тик-так, тик-так… Погода той ночью если и была грозной, то только потому, что ветер то и дело пытался вломиться через стеклянные пластины окон внутрь тёплого прибежища. Время же текло довольно размерено. Все уже давно уткнулись головами в мягкие страницы забвений, да что все – вся империя впервые своего существования смогла спокойно заснуть. По крайней мере, так казалось со стороны, но ровно до тех пор, пока в комнате Императора не заскрипели петли входной двери. Когда тьма продолговатого коридора зазияла пастью в королевской ложнице, в центре этого чудовищного прохода возник невероятно утончённый силуэт со знакомым предметом в руках. Конечно, можно было бы предположить, что это Эрида зашла навестить своего больного мужа, однако, когда фигура подошла ближе и лунный свет начал изливаться на изгибах её грациозного тела, стало заметно, что это был не кто иной, как сама Богиня Роз. В трясущихся пальцах её детской ручки блистал кинжал, которым она вознамеривалась вершить ужасный суд, и который был брошен наземь, когда слёзы Богини залоснили глаза непроницаемой пеленой. Под покровом сумерек сквозь каменные стены пробиралась она в императорскую усадьбу, вынужденная скрываться от каждого малозаметного шороха, в том числе и от храпа стоявших на посту фараонов⁶. И вот Богиня здесь, явилась, дабы выполнить последнее предписание. В голове её не было ни единой мысли, что могла отговорить мстительную даму от поставленной цели. Она любила, а любовь, как известно, – это безумие. Времени с каждым шагом оставалось всё меньше и меньше, ведь солёный привкус на губах уже давал о себе знать. “Коль при жизни мы не вправе быть едины, так будем же при смерти мы парить!” Произнеся эту клятву, Богиня возвысила над головой своей кинжал и тут же ощутила странное чувство дежавю, будто бы это уже когда-то происходило с ней. Однако теперь Императрица Роз была готова. Готова быть любимой. “Коль пришёл сюда с мечом, с мечом в сердце и уйдёшь…” – прошептала она, уронив дрожащие руки на грудь спящего Императора. Он даже не пошевелился, не успел издать и звука, как из-под кинжала хлынула жаркая кровь, расплывшаяся по белоснежному одеялу в чудаковатый, но не менее прекрасный узор. Казалось бы, на этом эпизоде можно смело закончить легенду про некогда любившую Богиню Роз. Если говорить на чистоту, Император получил, что заслужил. Народ же мог навсегда забыть про кошмар войны и опус взрывающихся пушек. А сама Богиня так и осталась стоять в молчаливой симфонии одиночества где-то в глубине королевской комнаты. Красивая, но жестокая концовка. Ну, по меньшей мере многим бы хотелось, чтобы всё закончилось именно так. Однако действительность куда более туманная и омрачающая, чем многие думают.

Она стояла посредине, не зная, куда деть глаза. Сейчас в душе Богини разыгрывалась целая эстакада чувств, и все противоречивые. Чем сильнее и шире размывалась пламенеющая роза на белом полотне императорской кровати, тем лучше сознавала она свою свободу; понимала, что больше ей не нужно ни от кого скрываться или утаивать великую силу под занавесом шипастой цитадели. “Отныне ты не одна!” – вот что твердили тени, приросшие к её грациозной спине. Богиня слушала их, вникала в каждый звук этого загадочного шёпота, пока, в конце концов, не рухнула на пол. Из-за пазухи звонким биеньем стекла о пол покатилась маленькая склянка, надпись на которой гордо возвещала о своей победе. “Яд” – читалось в лунном свете⁷.

Наутро первой, кто обнаружил бездыханное тело Императора в своей постели, оказалась маленькая дочь – Адель, пришедшая пожелать папе хорошего дня. Подойдя к кровати на расстояние нескольких детских шажков, она замечает непонятный предмет, воткнутый в гору запёкшийся крови и играющий с бликами просачивающегося сквозь занавесы солнца. В правой же руке отца, что безжизненно свисала с низкого борта кровати, была аккуратно вложена единственная в своём роде белоснежная роза. Её шипы бережно огибали кончики пальцев, а из бутона сочился такой аромат, который не почувствуешь даже в самом обширным магазине парфюмерии. Маленькая Адель, наконец сообразившая, что здесь произошло, со слезами на глазах бросилась прочь из комнаты, незаметно пнув колбу с торжественной надписью куда-то в угол тумбочки. С тех самых пор, когда натиск безумного Императора канул в небытие так же быстро, как и начался, все люди на Земле восхваляли ангельский цветок, что стал символом любви, нежности, а главное – свободы.

– И что же это получается, – Удивлённо спросил я, заворожённый голосом цыганки. – Богиня Роз обернулась белоснежным цветком, чтобы её похоронили в одной могиле с Императором?

– Ну, об этом, конечно, легенда умалчивает. Но можете в этом не сомневаться. – Без всякого удивления ответила девушка в капюшоне.

– Послушайте, а откуда вы знаете эту легенду? Может, Вам её кто-нибудь в детстве рассказывал, или, возможно, Вы сами её когда-то прочли?

– Мне кажется, Вам нужно было куда-то спешить, не так ли? – Проговорила она, после чего аккуратно вынула из вазы цветок и передала мне в руки.

– Ой, да, совсем забыл. Спасибо Вам огромное!

Я неспешно направил взгляд вдаль, в ту сторону, в которую ещё двадцать минут назад клялся никогда не возвращаться. Погодка, мягко говоря, нехило так изменилась с начала нашей встречи. Солнце перестало поливать дома и сады бензиновой духотой, из-за которой находиться на улице являлось чем-то вроде персональной пытки в аду. Собрания облаков, скрывавшие это самое солнце, нависли курчавой гривой едва ли не над всем миром, лишив вещей вокруг своей повседневной окраски. У моих ног начал подниматься взъерошенный туман, да такой едкий, что сквозь него фура проедет, а ты не заметишь. Вдруг, вот прям в то мгновение, когда я должен был уже убраться в дом дядюшки Áльбера, мне в голову ударил один очень важный вопрос. Хотелось бы задать его немного раньше, но он вроде как неприличный, да и подходящего момента для него не нашлось.

– Скажите, а Вы и вправду ничего не видите? – Тихо пробормотал я, виновато переведя взгляд на покрытую капюшоном девушку.

На моё удивление, цыганка будто бы расплылась в тумане, а место, на котором ещё секунду назад стояла ваза с ангельской розой, пустело так же, как и весь рынок в целом. “Хм, надо же,” – пронеслось в мыслях. Почему-то такое, можно сказать, колдовство меня нисколько не поразило, отчего я вновь повернул голову в прежнее положение и зашагал в направлении дома. Под ногами я уже не видел дорогу: туман и впрямь застелил всё пространство непробиваемым пузырём сигаретного дыма.

– И как же всё-таки прекрасно идти вперёд, неся на руках настоящую Богиню Роз!

Ноябрь 2024 г.