Kitobni o'qish: «Горячее Белое море»

© Свечин Н., текст, 2026

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026

Автор благодарит за помощь при написании этой книги архангелогородцев Дмитрия Коржева и Георгия Гудим-Левковича, а также мурманчанина Александра Попова

Глава 1
Разговоры, предчувствия, ожидания

Капитан Николай Лыков-Нефедьев сидел в буфете первого класса станции Витебск и с удовольствием цедил горячий чай. В последнее время железные дороги империи начали давать сбой: то поезд опоздает на несколько часов, то в буфете не окажется свежей провизии, и некому предъявить претензию… Здесь же, в Витебске, все было, как до войны: чисто, аккуратно, по мирному уютно. И чай правильный, и оловянный подстаканник начищен до блеска. Хорошо…

Разведчик пробирался в Царскую ставку с личным посланием комкава Юденича наштаверху Алексееву¹. Когда командующий вручал офицеру письмо, то сказал:

– Никому! Только лично в руки его высокопревосходительству.

– Слушаюсь. Дождаться ответа?

– Желательно. Если, конечно, он найдет это возможным. Человек занятой – вся война на нем висит. Спросите его, можно ли рассчитывать на ответ в разумных пределах. Если Михаил Васильевич ответит, что перегружен и ответа придется ждать долго, возвращайтесь в армию.

Капитан опять прильнул губами к стакану и блаженно зажмурился. И место он выбрал удачное! За печкой, которую, понятно, в июле не топили, зато она закрывала кавказского гонца от посторонних глаз. Кто-то невидимый за углом печи тоже хлебал чай и что-то жевал. Вдруг этот человек сказал вполголоса:

– Мвака!

Николай даже подскочил. «Мвака» было их домашнее, семейное слово, означавшее вкусную еду. На всем белом свете его теперь знали лишь три человека: брат Павел, сестра Шурочка и отец. Сестра жила в Париже и никак не могла оказаться в вокзальном буфете в Витебске. Да и голос мужской. Брат или отец? Капитан высунулся и оказался нос к носу с Павлукой. Тот сидел с таким же чайным стаканом в руке и уписывал колоссальный бутерброд с ветчиной.

– Брюшкин! Ты как тут оказался?

Тот немедленно отреагировал:

– Капитан Чунеев!² Как вы разговариваете с подполковником? Под арест отправлю!

Братья обнялись. Николка через секунду отстранился: точно, на плечах у Брюшкина красовались новые погоны с двумя просветами и тремя звездочками. Во дает!

– Быстрое у вас на Западном чинопроизводство. У нас, на Кавказском, радуйся, что не разжаловали.

– Воевать надо лучше, – съязвил Павлука. – Примерно, как мы с Эвертом³. Хочешь половину бутерброда?

– Да ну его. Лучше скажи, когда присвоили?

– Вчера в Могилеве объявили приказ. Дядя Витя лично погоны вручал.

Генерал-майор Таубе уже второй год состоял в Ставке представителем ГУГШ⁴ по вопросам разведки. А Ставка квартировала в Могилеве.

Братья сели друг напротив друга и продолжили расспросы. Младший в чине спросил старшего:

– Отца там не видел? Он из Гагр поехал в Могилев, отчитываться по нашей операции⁵.

– Целые сутки вместе провели, – ответил подполковник. – С отчетом возникли проблемы. Принц Ольденбургский потребовал арестовать тех, кто посмел очернить его друзей-шпионов. И отца вместе с Азвестопуло сочли за лучшее спрятать на время от августейшего гнева, с какой целью командировали к черту на кулички, на этот раз за полярный круг.

– Ох… Из пальм в сугробы?

– Да. С Черного моря на Белое, на Мурман и в Архангельск. Там…

Павел понизил голос до крайности:

– Там тоже цирлих-манирлих, еще хуже, чем на Черном море. Совсем шпионы распоясались. Отца посылают их приструнить.

Тут в буфет зашел старший кондуктор могилевского поезда, на который пересаживался Чунеев, и объявил, что через пять минут они отправляются. Братья торопливо простились, и капитан направился в свой вагон.

Через сутки он представлялся барону Таубе. Виктор Рейнгольдович стал сокрушаться:

– Тут у меня было паломничество Лыковых. Сначала твой папаша, потом брат, теперь ты. Собрать бы вас всех вместе, а? И посидеть, покалякать, винца попить… Когда только эта чертова война кончится?

– А в самом деле, дядя Витя, когда? Ты генерал, тебе виднее.

– Кончится, когда всем надоест убивать друг друга.

Генерал встал напротив окна, бросил взгляд на Днепр.

– Течет и течет и еще тысячи лет будет течь. Мудро задумано природой. А мы, люди, дураки. Нам все требуется проливать кровь, жечь, стрелять, взрывать… Пятнадцать с лишним миллионов русских мужиков взято под ружье. Представляешь, Николай? Целое государство среднего калибра, наподобие Сербии. Резня им уже до смерти надоела, извини за дурной каламбур. Ребятам хочется домой, землю пахать. Но никто их не отпустит, потому что кучка идиотов мечтает о Проливах. Не могут они спать спокойно, пока не завладеют Босфором и Дарданеллами.

Виктор Рейнгольдович говорил раздражительно, от сердца. Чунеев невольно поежился. Чувствовалось, что генерал смотрит в будущее почти с отчаянием.

– Страшно тебе? – спросил вдруг старый разведчик молодого.

– Пока нет. Мы еще можем драться и можем победить.

– Юность бесшабашная… Победить мы уже не можем. И мне давно уже страшно, Николка. Когда народ сорвется с цепи и начнет все крушить, вспомни этот разговор. И успей, прошу тебя, вовремя спрятаться, не лезь на рожон. Их уже не остановишь, береги свою голову.

– Не понимаю. Народ сорвется с цепи? Вы это о революции?

– О ней. Только многие плохо понимают, что такое революция по-русски. Пушкин понимал и боялся бунта бессмысленного и беспощадного. Девятьсот пятый год что показал? Озверение, взаимное озверение. Только их больше, чем нас. И теперь у них винтовки, пятнадцать миллионов заряженных винтовок. Ребята помнят про Кровавое воскресенье, про Ходынку, про гигантское имущественное неравенство. А тут еще мы, командиры, научили их убивать. Научили и приучили. Поэтому мне страшно.

– И что делать, дядя Витя?

– Поделать ничего нельзя, мой мальчик. Остается ждать.

– Жить со страхом в душе?

– Да. Этот страх, постоянная готовность к худшему могут спасти того, кто от ужаса защищен своей сильной волей. Знает, опасается, но его не парализовало, как других. Из людей подобного склада вырастут новые вожди. Прапорщики и поручики проскочат в командующие дивизиями и армиями. Когда начнется гражданская война и русские примутся убивать русских.

– И…

– И это возможно уже через год, много два. Николая Александровича Романова попросят очистить трон. Недалекие политики думают, что этим и закончится революция. Они станут властью, после чего Россия сразу оздоровится. Идиоты…

Таубе вдруг осекся и резко сменил тему:

– Дай мне письмо Юденича, я вручу его наштаверху.

– Николай Николаевич приказал мне передать письмо лично в руки.

– Раз так, пойдем вместе к Алексееву.

Они спустились из кабинета барона на первый этаж. В приемной сидели и стояли несколько генералов и старших офицеров, они негромко переговаривались.

– Кто у него? – спросил Таубе адъютанта.

– Великий князь Александр Михайлович. Уже час сидит, вон какую очередь собрал…

К удивлению Николки, барон спокойно, как имеющий на это полное право, зашел в кабинет наштаверха без доклада. Через минуту он вышел и сообщил капитану вполголоса:

– Приказано тебе быть здесь через три часа. Есть время пообедать.

Разведчики отправились подкрепиться. Таубе рассказал гостю, что теперь у жителей Царской Ставки есть выбор. Когда главковерхом был великий князь Николай Николаевич, «мозг армии» напоминал мужской монастырь. Людей было мало, каждый занимался своим делом, женщины не допускались, как и развлечения. Когда взялся командовать государь, все быстро поменялось. Сам примерный семьянин, он охотно разрешал семейным чинам Ставки вызвать в Могилев своих жен. Лучшие квартиры губернского города мигом оказались разобраны. Жены организовали салоны и создали запрос на увеселительные заведения. За полгода правления государя в Могилеве появились два театра, первоклассный ресторан, три новые гостиницы с хорошими буфетами и даже кафе-шантан. Теперь вечерняя жизнь била ключом. Из отданной немцам Варшавы прикатили дорогие проститутки и скрасили быт холостякам…

– Но мы с тобой поедим в нашей столовой, – подвел итог своей лекции барон. – В ресторане кормят чуть лучше, зато там не поговоришь. Дым коромыслом.

Столовая для офицеров и военных чиновников помещалась неподалеку. Виктор Рейнгольдович провел капитана в генеральский зал, где в этот час было пусто. Официант принес карту, Таубе не стал показывать ее гостю, а сразу заказал на правах завсегдатая:

– Зразы «Нельсон», ботвинью с белугой и беф-брезе самаритен.

– Еще бы супчику… – скромно добавил Николка.

– Суп «Мари-Луиз», – подхватил генерал. – Ну и сам знаешь, чего еще.

– Слушаюсь, ваше превосходительство, – ответил официант и мигом притащил бутылку коньяка «Барбаресо».

Капитан смутился:

– Мне же потом идти к наштаверху… А запах?

Генерал ответил:

– По две рюмки перед обедом пьет государь. Значит, и нам можно. За три часа запах успеет выветриться.

Военные угощались не спеша. Виктор Рейнгольдович понимал, что сын его друга хочет знать из первых рук важнейшие новости. Не каждый день кавказцы попадают в Ставку… Он сообщил о планах главного командования на второе полугодие. Первая половина 1916 года сперва не дала русским ничего, кроме огромных потерь. Но летом выручил Брусилов: Юго-Западный фронт под его началом погнал австрийцев обратно к Карпатам. Огромное количество пленных, гигантские трофеи, забытая уже эйфория в тылу. Газеты захлебывались от восторга, общественные настроения напоминали первые дни войны – все ждали победы на юге, чтобы перенести затем удары на Берлин.

– Так вот, все это ерунда, – огорошил генерал капитана. – Австро-Венгрию мы из боя не выведем – Германия не позволит. Сейчас Брусилов наткнется на Ковель, и победные реляции сразу закончатся. С войсками Кайзеррайха воевать у нас покуда кишка тонка. В том числе и у Алексея Алексеевича⁶.

– И чем закончится наш успех?

– Сотнями тысяч убитых в очередной раз.

– То есть мы не сможем победить Четверной союз⁷?

– Почему? Сможем, если война продлится еще год-полтора.

– Дядя Витя, объясни дураку с далекого Кавказа, почему войне не продлиться еще год-полтора? Совокупность ресурсов России и ее союзников намного превосходит потенциал наших противников. По численности населения, например, нас в четыре раза больше, чем в Центральных державах. Войну на истощение мы безусловно выиграем.

– Ты прав, Чунеев. Прав в теории, с головой у тебя все в порядке. Но есть факторы, которые ты не учитываешь. Усталость армии, например. Или жеребьевку общинных земель.

Лыков-Нефедьев недоуменно вскинул брови:

– При чем тут это?

– Очень даже при чем, – пояснил Таубе. – Реформы Столыпина в сельском хозяйстве забуксовали, ему не удалось разрушить общину. Больше половины крестьянских владений до сих пор принадлежит мужикам на птичьих правах. Всем – значит никому конкретно. Как правило, раз в двенадцать лет мирской сход перераспределяет наделы. Там ведь есть плохая земля, есть среднего качества и есть хорошая. За хорошую всегда идет драка, вожди общины жульничают, объегоривают своих менее сообразительных товарищей. Очередная всероссийская жеребьевка предстоит в следующем году, весной. А тут мобилизация, кто послабее, угодил в окопы. Из кулаков значительная часть словчила, купила подложные справки о болезнях или пристроилась в разные комитеты помощи фронту. Смикитил уже?

– Мужики на фронте чувствуют себя обманутыми? Полагаете, они перестанут воевать, попросятся домой, чтобы лично горлопанить на сходе?

– А ты не иронизируй над этой темой, – одернул генерал капитана. – Весьма серьезная она и болезненная для главного в стране сословия. А от Петрограда до линии фронта всего четыреста верст. Если дать слабину, тевтоны быстро ею воспользуются. Причем солдатики с отчаяния могут не домой побежать, а в плен. В Германии сейчас два с половиной миллиона пленных Антанты. Из них две трети – русские!

Николай начал горячиться:

– Кто же отпустит мужиков с фронта в военное время? За дезертирство накажут по всей строгости. Власть достаточно сильна для того, чтобы поддерживать дисциплину.

– Ты хоть знаешь, сколько уже сейчас в России дезертиров?

– Ну… много, надо полагать.

Таубе посмотрел лютым волком:

– Если считать вместе с уклонистами, то почти два миллиона.

Лыков-Нефедьев воскликнул:

– Не может быть! Два миллиона штыков, семьдесят дивизий прячутся по лесам?

– Я же сказал – вместе с уклонистами. Те, кто не явился на призывной пункт, формально еще не дезертиры. Или еще много таких, которые ехали на фронт, но не доехали – сбежали по дороге. Их толпы болтаются в прифронтовой полосе каждого из фронтов и даже по окраинам Петрограда.

– У нас, на Кавказе, такого нет.

– Ваш Кавказ – второстепенный участок, все решается и решится на главном направлении.

Капитан не сдавался:

– Только что ужесточили наказание за дезертирство. Теперь за это могут приговорить к смертной казни. Мера отрезвит многих.

– Могут и даже приговаривают, – ответил генерал-майор. – А что с ними происходит дальше, знаешь? Никаких расстрелов нет и в помине. Выносят приговор и откладывают его исполнение до окончания войны. Поскольку тогда царь объявит всеобщую амнистию. Ну, чтобы не убивать человека… А до окончания войны приговоренного к смерти посылают обратно в действующую армию. А тех, кто сбежал не с фронта, а из запасного полка, вообще не судят, тоже суют в окоп, и он считается переведенным в другую часть без всякого суда. Получается фарс вместо наказания.

– Если делать это бесконечно, последует взрыв, – констатировал Николка. – Наказание без наказания расслабляет людей.

– Наконец дошло, – поддел собеседника Таубе. – Для того я и ввожу тебя в курс дела, господин капитан из провинции, чтобы знал, к чему готовиться. В стране наблюдается общее понижение государственных инстинктов. Всем на всех наплевать. Каждый думает только о себе, патриотизм вышел из моды.

– Все равно я не согласен, – возразил Чунеев. – Армия хоть и устала, но столько уже пролито крови, что хочется довести начатое дело до победы. Иначе получится, что все жертвы были напрасны. Общество никогда не согласится с этим.

– Общество – это ты, я, и еще десять миллионов образованных людей. И даже между нами полно разногласий. А сто миллионов мужиков думают и чувствуют заедино. Им крест над Царьградом ни к черту не сдался, а вот жеребьевка наделов весной тысяча девятьсот семнадцатого года жизненно важна. Хочешь знать, я считаю, что следующий год будет последним в истории Российской империи.

– Даже так? – капитан чуть не поперхнулся ботвиньей. – Ты это серьезно, дядя Витя?

– Более чем. Смотри, как все сходится один к одному. Тупое упрямство нашего недалекого царя. Министерская чехарда и нарастающая импотенция власти. Раздрай между оппозиционными партиями – спорят, кто из них будет главнее в будущем республиканском правительстве. Распутин! Этот зверь один способен погубить в обществе последние следы обаяния царского имени… Усталость армии, насчет которой ты не спорил. Ведь кадровых офицеров раз-два и обчелся, их всех поубивали, теперь воюют прапорщики, которым нет дела до воинской чести. Нехватка оружия и снарядов все еще не ликвидирована. Генералы боятся германцев и не хотят поэтому наступать, предпочитают сидеть в обороне. Разруха на железных дорогах. Перебои с продовольствием – уже в сорока шести губерниях введены карточки на провизию. Дикий рост цен: людям не по карману купить мясо, зато рестораны забиты капиталистами, озолотившимися на военных заказах. А те же самые большевики, партия, опасность которой власти недооценивают, начали вести в войсках субверсивную⁸ деятельность. Контрразведка сообщает: в ближних тылах одной из армий тайно обосновался некий Фрунзе, ловкий подстрекатель и боевик. В тысяча девятьсот седьмом году его не сумели повесить – он нашел лжесвидетелей, доказавших, что Фрунзе не стрелял в урядника. Хотя все знали, что стрелял. Дважды приговорили к петле, и дважды отменили приговор! Парень соскочил с виселицы, уехал на каторгу, оттуда сбежал и теперь мутит воду против войны. Как они говорят, мир без аннексий и контрибуций. И все вокруг ему помогают и покрывают, поэтому мы даже не знаем, в какой армии «товарищ Арсений» прячется⁹.

Капитан слушал и все больше хмурился. Видимо, из Эрзерума все происходящее казалось ему не столь безнадежным. Наконец он поддакнул своему учителю:

– Да, разрыв между монархией и обществом уже сделался колоссальным. Зачем он взял на себя верховное командование, если ни уха ни рыла в военных вопросах?

– Испугался, что великий князь Николай Николаевич как главковерх сделался популярнее его.

– И что с того?

– Дура-царица надула ему в уши, что может случиться переворот, – терпеливо пояснил Таубе. – И надо возглавить армию, пока не поздно, потому как в военное время эта сила самая влиятельная из всех.

Чунеев даже покрутил головой – не ослышался ли он?

– Переворот? Глупая страшилка: какой может быть переворот, когда говорят пушки?

– Ты забыл, что наша государыня – немка. И все убеждены, что она имеет тайный провод из Царского Села в Берлин, по которому выдает кайзеру Вильгельму военные секреты.

– Еще одна глупость!

– Согласен с тобой: этого нет и не было. Но народ озлоблен и охотно верит всему дурному, что рассказывают про царское семейство. Даже убеждены, что Александра Федоровна спит с Распутиным, когда муж торчит в Могилеве.

– Это и у нас говорят, но не офицеры, а денщики, – подтвердил Лыков-Нефедьев. – Юденич в Кавказской армии как свет в окошке. Ему верят. Алексеев тоже пользуется авторитетом.

– Вам, извини, легче, – проворчал барон. – Потому что вы режетесь с турками. На западе дивизии истекают кровью, особенно у кого враги тевтоны. Вот же умельцы! Ни одна держава в мире не может долго воевать на два фронта. А эти держатся и дают прикурить и нам, и французам с англичанами. Крепкий народ и крепкая армия… Ладно, давай допивай и пойдем в оперативное управление.

Точно в указанное время Лыков-Нефедьев вошел в кабинет наштаверха и вручил ему личное послание Юденича. Он впервые видел вблизи главного в русской армии человека, в одиночку решающего вопросы огромного масштаба. Среднего роста, весь какой-то неказистый, Алексеев выглядел утомленным и нездоровым. Не иначе, тяжело ему давалось возложенное на старые плечи бремя…

Генерал-адъютант пригласил капитана сесть, прямо при нем вскрыл пакет и прочитал текст – сначала наспех, потом заново, но уже более внимательно. Разведчик ерзал на стуле: ситуация смущала его. Алексеев почувствовал это и пояснил:

– Я лишь хочу выразить вам свое доверие. Поскольку понимаю, что Николай Николаевич послал с пакетом самого надежного и исправного офицера.

– Благодарю, ваше высокопревосходительство, – только и нашелся, что ответить, кавказец.

Прочтя послание, наштаверх не менее пяти минут раздумывал. Потом встал и протянул Николаю руку:

– Передайте Юденичу, что я согласен с каждым его словом. Когда придет время, мы с ним будем действовать согласованно. Ступайте.

Николка дренькнул шпорами и вышел. Он не видел, как Алексеев первым делом сжег письмо комкава в пепельнице.

Глава 2
Из огня да в полымя

За три дня до приезда Чунеева в Могилев туда явился его отец. Приехал из Пицунды, завершив важное дело, и хотел доложить о результатах наштаверху. Но мудрый Таубе одернул его:

– Не спеши, там еще пена не улеглась.

– Какая пена? – насупился статский советник.

– По имени принц Ольденбургский, вот какая.

– Обиделся за своих любовниц?

– И за них, и за управляющего имением, и вообще…

Барон рассказал другу, что случилось в Ставке на прошлой неделе. К государю прорвался принц Ольденбургский, хозяин Гагр, верховный начальник санитарной и эвакуационной части и по совместительству главный неврастеник августейшего семейства. После того как Лыков арестовал в Гаграх нескольких германских шпионов, принц рьяно заступился за них, обвинив контрразведку в шпиономании и фальсификации улик. Государь возмутился и приказал военному министру Беляеву освободить невиновных и наказать преступных очковтирателей.

Изложив это, Таубе слукавил и не сообщил сыщику, что было потом. У него имелись для этого свои соображения. Сначала Николай Второй и впрямь поверил своему главному эвакуатору. Но вечером к нему пришел Алексеев и рассказал, как все было на самом деле. Предъявил при этом некоторые документы и пояснил, что «принц Сумбур»¹⁰ действительно пригрел у себя во дворце в Гаграх мощную германскую разведывательную сеть, которую статский советник Лыков успешно разрушил. Государь остыл: ладно, оставим, как есть. Только Сумбуру ничего не скажем, пусть думает, что мой гнев покарает дурных шпиономанов…

Таубе, стоящему за всей интригой, только это и требовалось. Он исполнял обещание, данное Гучкову. Тот готовил переворот в Петрограде и опасался, что Алексей Николаевич помешает заговорщикам убрать с улиц городовых. Октябрист и личный враг государя просил барона пульнуть сыщика из столицы на время волнений, чем дальше, тем лучше. Из этих соображений барон и послал своего приятеля в Гудауты, искать тайную базу германских подводных лодок. Базу статский советник не нашел, ее в устье реки Мюссеры не было и быть не могло. А вот стояночно-складочное место отыскал и разорил. И вернулся доложить о содеянном. Гучков негодовал: он еще не подготовил бунт, а Лыков опять в столице. И попросил барона вновь услать Алексея Николаевича в далекую и длительную командировку, которая, желательно, должна продлиться до самой революции.

Виктор Рейнгольдович разделял опасения Гучкова. Тот собирался ни более ни менее, как спихнуть Николая Второго с трона. Таубе всячески помогал ему в этом. Но Лыков пользовался большим авторитетом в полиции столичного градоначальства. Будучи человеком решительным и опытным, он действительно мог организовать силы полиции так, что переворот встретил бы со стороны правоохранителей сильный отпор. Десять тысяч вооруженных людей дадут по шапке кому угодно, если у них есть достойный вождь. Таким образом, сыщик ставил под угрозу планы думской оппозиции, мечтавшей о захвате власти. После этого жизнь Лыкова повисла бы на волоске… Он заимел бы столько могущественных врагов, что сладить с ними не помогли бы даже его чугунные кулаки.

Желая уберечь друга от опасности и одновременно сочувствуя планам Гучкова, генерал-майор решил убить двух зайцев одним зарядом. Для этого он вызвал в Ставку Павла Лыкова-Нефедьева, только что произведенного в подполковники. После чего усадил отца с сыном в своем кабинете и сказал:

– Слушайте, ребята, боевой приказ. Надо спасти Русский Север от германских шпионов.

Лыков только крякнул и откинулся на спинку стула. Тертый человек, он молча ждал продолжения. Но молодое поколение не проявило должной выдержки. Брюшкин сразу завелся:

– Дядя Витя, а что такое Русский Север? Чукотка, Ямал или Нижне-Колымск? У меня под Ригой дел до черта, германец прет и прет.

– Я имею в виду, юноша, – назидательно пояснил генерал, – Мурманское побережье и Архангельск. Именно оттуда сейчас идут для нужд армии военные материалы, оружие, боеприпасы. Строится Мурманская железная дорога, имеющая стратегическое значение.

После этого Таубе прочел семейству Лыковых длинную лекцию о возросшем значении Севера. Германский флот перекрыл Балтийское море. С вступлением в войну Турции Россия потеряла для экспортно-импортных операций и все свои черноморские порты. Остался только Архангельск – как в стародавние допетровские времена. Однако устье Северной Двины и Двинская губа на семь месяцев в году замерзают. С октября по май судоходство там невозможно. Англичане приобрели в Канаде несколько ледоколов и пригнали их в важнейший порт. Русские тоже увеличили число своих ледорезов, общим счетом их там теперь семнадцать. Но силенок не хватало: особо толстые пласты были им не по зубам. И тогда единственная артерия, питающая фронт и промышленность, оказывалась закупоренной.

Чуть западнее находился Кольский залив, который, благодаря восточной ветви Гольфстрима Нордкапскому течению, не замерзал. А когда это все-таки случалось, слой льда оказывался под силу ледокольному флоту. Идея создать там новый, круглогодично работающий порт высказывалась давно и многими, в том числе еще Витте. В 1894 году по заданию Александра Третьего он отправился на Русский Север. Государь поручил своему любимому министру узнать, «нельзя ли найти там такого рода незамерзающую гавань, где можно было бы строить большой военный флот, такую гавань, которая послужила бы нам главной морской базой». Морское министерство в это время уже создавало такую базу в Либаве. Вблизи границы с Германией! Витте облазил Кольский залив и написал по итогам командировки доклад о преимуществе этого места перед Балтикой. Вручил его государю, тот увез доклад в Крым, где вскоре и скончался. Новый император, Николай Александрович, идею министра финансов не разделял. И морские вопросы решал с моряками, а не штафирками. В результате огромные деньги были вбуханы в Либаву, где к концу века появился Порт Александра Третьего. Он был эвакуирован в первый же день Великой войны, а через десять месяцев после ее начала взорван и отдан германцам… Штафирка оказался умнее моряков.

Хитрый Витте не пал духом, а зашел с другого конца. Он предложил создать в Кольском заливе коммерческий порт. И указал подходящее для этого место: Екатерининскую гавань. Ход сработал: новый государь согласился основать на пустынных берегах новый город и назвать его Александровском – в память об отце. Город одновременно был объявлен уездным центром, взамен далеко отстоящей от моря Колы. Александровск вскоре получил электричество и водопровод, в нем открыли Мурманскую биологическую станцию, переведя ее с Соловецких островов. Но дальше дело не пошло. Коммерческий порт так и не сумел развиться. Мешало отсутствие путей сообщения с основной частью Европейской России.

Все изменила война. Нехватка оружия и боеприпасов, многих видов сырья, станков, оборудования, взрывчатых веществ больно била по сражающейся стране. Архангельский порт полгода простаивал. И тогда давняя идея Витте¹¹ – создать на Мурмане новый незамерзающий порт – оказалась востребованной. А для порта требовалась железная дорога. С коммуникациями на Кольском полуострове было плохо. Рельсы из Петрограда доходили только до Петрозаводска. Архангельск связывала с Вологдой однопутная узкоколейка, не справлявшаяся с возросшим объемом перевозок. В результате правительственного решения о развитии Русского Севера Вологодско-архангельская дорога была перешита на широкую колею. Но с Мурманской чугункой все оказалось намного сложнее. Тянуть рельсы предстояло от Петрозаводска до Александровска на расстояние в 987 верст. Через Званку, Кемь, Кандалакшу, Сорокскую бухту, мимо озера Имандра, по дикой земле, через десятки рек и болот, в ужасном климате, в условиях полярной ночи и при отсутствии техники. Местность почти безлюдная. Плотность населения в Архангельской губернии всего 0,4 человека на квадратную версту. А на Мурмане 0,2 человека! Работать некому. Чтобы справиться со стратегическим заданием, власти привлекли к строительству на первом этапе наемных рабочих из Канады. И очень скоро раскаялись в этом. Канадцы требовали нормальных условий труда и быта и не терпели задержек в получении платы. Уже через несколько месяцев почти все они вернулись домой, проклиная немытую Россию. Строительство замедлилось, а военные грузы нужны были позарез. И тогда в болота Кольского полуострова были в большом количестве направлены военнопленные.

Когда генерал-майор дошел до этой темы, статский советник и свежеиспеченный подполковник навострили уши. Таубе подтвердил:

– Да, да, мы приблизились к самой сути вашего задания.

– Нашего? – отец покосился на сына.

– Вашего. Сейчас объясню.

Виктор Рейнгольдович разложил на столе карту Архангельской губернии.

– Вы знаете про Первую особую пехотную бригаду генерал-майора Лохвицкого, которая переброшена во Францию по просьбе нашего союзника – французского правительства. Бригада добиралась до Марселя длинным путем. Сели в Москве в эшелоны, доехали до Харбина и Даляня, потом погрузились на пароходы и поплыли в обход всей Азии – через Сайгон, Коломбо, Суэц… Их дорога заняла много времени, союзникам это не понравилось. А наготове еще три бригады двухполкового состава. Их было решено перебросить на Западный фронт коротким путем, через Архангельск. Летом – осенью этого года, до завершения навигации. Секретная операция! Люди поплывут студеным морем. Много людей, общей численностью… (Таубе заглянул в бумаги) сорок четыре тысячи сто восемьдесят три человека. В том числе аж три генерала и почти семьсот офицеров, не считая экипаж крейсера «Аскольд», это еще сто пятнадцать моряков. Кроме русских поплывут около девяти тысяч военнопленных из числа тех, кто выразил согласие воевать на стороне Антанты.

Лыковы поняли, кого имел в виду генерал. Среди попавших к нам в плен солдат Четверного союза оказалось много таких, кто отправился в бой не по своей воле. Такие сдавались при первом удобном случае. Это были, например, эльзасцы – германцы по паспорту, но французы по крови, чья земля была отторгнута у Франции по итогам Франко-прусской войны 1870 года. Они мечтали о возвращении Эльзаса и Лотарингии в состав Третьей республики¹². Кроме этих патриотов рвались к своей нации жители Южного Тироля – провинции Австро-Венгрии, населенной преимущественно итальянцами. Париж и Рим просили Петроград освободить этих людей и дать им возможность завоевать с оружием в руках право соединиться со своим народом. Эльзасцев и тирольцев собирали по лагерям военнопленных и свозили в Архангельск, чтобы отправить на Запад.

– Войска, включая иностранцев, будут переброшены главным образом на Салоникский фронт¹³, – продолжил Таубе. – Но и в самой Франции наши солдатики тоже повоюют. Однако для этого им надо сначала туда доплыть. А германские подводные лодки уже подстерегают их в Баренцевом море. Алексей Николаевич после командировки в район мыса Пицунда стал большим специалистом по борьбе с «у-ботами»¹⁴ (в голосе барона прозвучал сарказм). И верховное командование решило направить его на этот раз на Север, разогнать вражеские силы и обеспечить безопасную проводку кораблей с войсками.

– Из огня да в полымя, – ввернул статский советник.

– Соглашусь: крутенько тебе приходится, – кивнул начавшей лысеть головой барон. – Но, милый мой, – война. Тут не до синекуры. Особенно пугает наше командование эта экспедиция после гибели Китченера.

Повисла пауза. Чуть больше месяца назад, 5 июня 1916 года британский военный министр фельдмаршал Китченер отправился с секретным визитом в Россию. На крейсере «Хэмпшир» он поплыл в Архангельск, но уже через сутки корабль взорвался и затонул у Оркнейских островов в Северном море. Из семисот человек, находившихся на борту крейсера, спаслись лишь двенадцать; фельдмаршала среди них не было. Уцелевшие смогли сесть на плот. Еще четыре шлюпки успели отвалить от тонущего корабля, но их разбило волнами. Маршрут крейсера хранился в строжайшей тайне, и тем не менее германцы как-то о нем узнали и подготовили засаду.

– Сейчас выяснено, что крейсер не был атакован подводной лодкой, а налетел на мину. До сих пор не ясно, как боши добыли столь секретные сведения, – Виктор Рейнгольдович поморщился с досады. – А раз сумели, значит, имеют сильную агентуру. И совершенно очевидно, что в Архангельске она у них точно имеется. Надо вам ее отыскать и – что?

– Ликвидировать, – подсказал Павлука.

– Экий ты прыткий. Я же учил тебя выдержке. Ваше высокородие, а вы что предложите?

Лыков не спешил с ответом. Он молчал, наверное, минуту, а потом сказал:

– Надо агентуру разыскать, подсунуть ей ложный график отправки конвоев, чтобы он дошел до германского командования. Когда наши бригады благополучно достигнут Франции, порвать шпиёнов в клочья.

– Вот! – генерал воздел к потолку единственную руку. – Вот старая школа, исполненная мудрости. Порвать, но только тогда, когда разведывательная сеть тевтонов сработает на наши интересы. Молодец, Алексей Николаевич, так и действуй.

– Сколько будет конвоев? – задал важный вопрос сыщик.

– Транспортов выделено общим счетом двадцать шесть, они должны совершить тридцать пять пароходо-рейсов, – барон опять сверился с бумагами. – Точный график сейчас разрабатывают в Морском министерстве. Даже угольные ямы на судах приспосабливают для перевозки людей. Напомню, друзья мои, речь идет о жизни пятидесяти пяти тысяч человек. Ошибиться нельзя. Контрразведка у нас до сих пор слабая, а на Севере ее почти нет. В штате Архангельского ГЖУ¹⁵ лишь несколько офицеров и три десятка нижних чинов.

– Мне там понадобится Азвестопуло, – заявил Алексей Николаевич.

– Разумеется, одному там делать нечего. Подумайте над операцией прикрытия. Не могут же приехать два столичных франта из Департамента полиции просто так. Резидент тут же догадается, что вас послали по его душу.

На этот раз Лыков думал недолго:

– Я немного в курсе, что творится на строительстве Мурманской железной дороги. В департамент поступило отношение александровского исправника, он там сейчас единственная полицейская сила. Стройка буксует, и туда завербовали несколько тысяч человек со строительства Транссибирской магистрали. Там закончили участок Куэнга – Ксеньевская, и людей стало некуда девать. А люди там особенные: так называемая «сахала» – ссыльно-каторжный сброд. Других строителей в тех краях, сами понимаете, не водится. Заработки кончились, и ребята двинулись на Мурман. Головорезы, варнаки и ушкуйники наведут под северным сиянием шухер! Исправник просит помощи. Вот мы с Сергеем и приедем будто бы по его сигналу.

– Хорошая мысль, – одобрил Виктор Рейнгольдович. – Но это на Мурмане, а что в Архан-гельске?

– То же самое. «Сахала» приезжает на поезде первоначально именно в Архангельск, а уже оттуда морем следует в Александровск или в Кандалакшу. На родине Ломоносова бандиты стараются задержаться – там теплее, и есть кого пограбить. Так что мы будем курсировать туда-сюда и конопатить эту сволочь. А заодно искать германскую резидентуру.

При этих словах подал голос подполковник Лыков-Нефедьев:

– Дядя Витя! Чем станут заниматься папа с Сергеем, я понял. А в чем будет моя роль? Ведь если я сижу здесь, значит, и мне найдется работа.

– Сейчас дойдем и до тебя. Сидишь ты тут действительно не просто так. И роль тебе достанется весьма ответственная. Ты будешь тем самым человеком, который доведет до сведения германского командования дезинформацию о графике проводки конвоев. Дело в том…

Таубе понизил голос и жестом пригласил собеседников придвинуться к нему ближе.

– …что у нас есть важные сведения о разведывательной операции отдела Три Бэ Большого Генерального штаба¹⁶. Кайзер поручил им выкрасть из русского плена полковника фон цу Бреде…

– Что за гусь? Сам Вильгельм им интересуется? – перебил друга Лыков.

– Гусь что надо. Во-первых, породистый – ведет свой род с пятнадцатого века. Не то что ты, лапоть нижегородский… Во-вторых, целый полковник. Помните, сколько в германском плену сидят сейчас наших генералов? Сорок семь. А в нашем ихних сколько? Ни одного. Русская армия захватила всего трех штаб-офицеров: двух подполковников и одного полковника, вот этого самого фон цу. И в-третьих, Бреде крупный специалист в части строительства и эксплуатации железных дорог. Он командовал гвардейским железнодорожным батальоном и угодил к нам в августе четырнадцатого года, когда мы вторглись в Восточную Пруссию и в первые дни имели там успех. С тех пор и сидит, бедолага. При этом фон Бреде не только очень знатен, но и очень богат. Он владеет компанией, которая занимается добычей и продажей радия, один грамм которого стоит как двести килограммов золота. Самый дорогой и самый редкий металл в мире!

– Погоди-ка, – остановил генерала статский советник. – Что может делать высокопоставленный офицер на строительстве нашей дороги? Офицеров запрещено привлекать к принудительным работам. По Гаагской конференции.

– Солдат тоже запрещено, если эти работы носят военный характер, – уточнил Таубе. – Но мы привлекли к строительству Мурманской дороги более сорока тысяч¹⁷. И не стесняемся. Формально это же дорога. Пленные не изготавливают снаряды и не собирают пулеметы на наших оборонных заводах, а просто машут киркой. Конечно, тут лукавство. Все знают, что дорога строится для военных нужд, по ней будут перевозиться стратегические грузы. Ну и что? Германцы первые заставили наших пленных строить прифронтовые рокады. Так что обе стороны нарушают статьи Гаагской конференции тысяча девятьсот седьмого года и не испытывают угрызений совести.

– Хорошо, нижние чины машут киркой, – не унимался сыщик, – но полковник как там оказался?

– Вопрос справедливый, сейчас объясню. Пленных на Кольский полуостров согнали, как я уже сказал, десятки тысяч. Первое время это были австро-венгры, то есть и чехи с боснийцами, и словаки с сербами, и хорваты со словенцами, и мадьяры с немцами. Потом прислали еще и германцев, немного, чуть больше трех тысяч человек. Если подданных Двуединой монархии¹⁸ к нам в полон угодили миллионы, то германцев – всего сто шестьдесят тысяч. Эти дерутся лучше и руки вверх поднимают неохотно. Но и работают «михели»¹⁹ так же хорошо, как и воюют. Дисциплина, высокое качество труда, ответственность. Поэтому наши инженеры, которые руководят постройкой Мурманской дороги, берут их наиболее охотно – за ними не нужно приглядывать так, как, к примеру, за югославянами. Но вдруг весной этого года германские пленные взбунтовались, отказались выходить на урок²⁰.

– А что послужило этому? – живо поинтересовался Лыков.

– Плохие условия жизни и труда. Приедешь туда – сам увидишь. Честно говоря, совесть сдуло ветром у тех, кто руководит стройкой. Климат ужасный, вкалывают люди по двенадцать часов в сутки, а еда плохая, рацион скудный, медицинская помощь отсутствует. Или есть, но далеко. Бараки, в которых живут военнопленные, поставлены прямо на болоте, в летнем исполнении, стены мшены не мхом, а сеном, поэтому продувает насквозь. Стекол в окнах нет, печи греют дурно. Питьевая вода низкого качества, от нее все болеют дизентерией. Пола тоже нет, или он есть только в проходах между нарами, а под нарами земля. Из-за плохого питания очень развита цинга. Люди умирают десятками и сотнями, их прикапывают прямо там, в насыпи. Теплую одежду можно купить исключительно на деньги, полученные за сверхурочные работы. То есть, хочешь выжить – вкалывай сверх меры! Стыд и срам нам, русским. И хотя германцы тоже плохо обращаются с нашими пленными, это нас не оправдывает. Должны же быть нормальные человеческие чувства! Солдат сдался в плен, он нам уже не противник. Мы заставляем его ворочать мерзлый грунт с утра до ночи и при этом морим голодом. Каторжане в Забайкалье лучше живут…

Таубе спохватился и продолжил:

– Так вот, фон цу Бреде, узнав об этом, предложил властям свои услуги. Он готов поехать на Мурман и навести там среди соотечественников дисциплину в обмен на улучшение условий их содержания. Начальник строительства инженер Горячковский ухватился за эту мысль. Уж больно хорошо работают германцы, лучше всех. Три тысячи обгоняют по выработке дивизию австро-венгров. В этом году туда нагнали русских амурцев, киргизов, а скоро пришлют завербованных в Маньчжурии китайцев. Привлекли и военно-рабочие батальоны. Но солдаты кайзера по выработке на первом месте.

Мы, конечно, сразу же заподозрили, что полковник не из соображений гуманизма согласился поехать на берега Белого моря. А хочет сбежать оттуда или в Норвегию, или через Финляндию в Швецию. Но Горячковский настаивал, сроки поджимали, и условия Бреде были приняты. Официально он числится техником-нарядчиком. На самом деле негласно руководит работами на участке Кола – Оленья. «Михели» охотно ему подчиняются, бунты прекратились. Недавно к полковнику приезжала наша сестра милосердия некая Романова – однофамилица государя. Принц Ольденбургский поручил ей изучить условия жизни военнопленных. Снабжение под давлением ее и самого Бреде действительно улучшилось. Строителям наконец-то стали платить за сверхурочные работы. У них появились деньги, можно что-то купить в лавочке. Выдали новую одежду, рукавицы, обувь, дополнительную пару белья. Создали при участке фельдшерский пункт. Дела продвигаются, к концу года Мурманская железная дорога будет введена в эксплуатацию. Но!

Виктор Рейнгольдович постучал пальцем по столу:

– Теперь мы точно знаем, что Август фон цу Бреде не доработает нарядчиком до этого славного дня, а сбежит раньше. И надо ему в этом помочь.

Статский советник тоже приложил к столу кулак:

– Ты через него хочешь передать в Берлин ложный график конвоев?

– Правильно сообразил, – похвалил друга генерал. – Дело в том, что побег фон цу велел организовать сам кайзер. И германская разведка направила к нам своего офицера с тем, чтобы тот обеспечил возвращение железнодорожника-фабриканта в Фатерланд.

– Как вы об этом узнали?

– Фридрих Гезе сообщил, – огорошил сыщика разведчик. – Он же выяснил фамилию этого отчаянного человека.

– Фридрих?! – хором воскликнули отец с сыном. – Буффаленок?

Федор Ратманов-младший, друг и Таубе, и всего семейства Лыковых, много лет назад был окольными путями заброшен в Германию как агент глубокого залегания русской разведки. В Берлине его знали как Фридриха Гезе, патриота и богатого промышленника. Он работал в одиночку, без агентуры, чтобы сохранить операцию в секрете как можно дольше. Задания Федору-Фридриху давал лично Таубе, и он единственный из высокого начальства знал его настоящее имя. А маршрутником, передающим эти задания, выступал Павел Лыков-Нефедьев. Даже при такой конспирации германская контрразведка догадывалась, что где-то в их столице русские имеют выдающегося резидента. И охотилась на него годами, сжимая круги. Дело в том, что важнейшие выдержки из донесений Гезе-Ратманова сообщали государю. А тот показывал их военному министру Сухомлинову. Легкомысленный человек, Сухомлинов иногда молол своим длинным языком лишнее. Германцы имели при русском императорском дворе сильные позиции и легко добывали подобные сведения. Таубе пришлось даже самому поехать в Берлин и приказать Федору лечь на дно, взять карантин на целый год, чтобы сбить контрразведку со следа. Но с началом войны он же, скрепя сердце, отбросил соображения безопасности и попросил резидента активизировать свою работу. Гезе-Ратманов вновь ходил по лезвию ножа, в интересах своей Родины рискуя свободой, если не жизнью. И вот он сообщил крайне важные сведения, которые, если ими правильно распорядиться, помогут трем русским пехотным бригадам доплыть до Франции без потерь.

Когда Лыковы успокоились, младший из них спросил:

– И как зовут героя плаща и кинжала?

– Капитан Карл Аусзеер. Действительно, храбрый человек: добровольно пошел в наш плен по приказу начальства.

– Так он уже у нас?

– Да, Павлука. Ты с ним скоро познакомишься. Понимаешь меня?

Лыков-Нефедьев пожал плечами:

– Сесть в один с ним лагерь? Запросто. У меня есть готовая легенда по прежним операциям, вы помните – Вильгельм Матеус, обер-лейтенант Первого гвардейского пулеметного батальона²¹. Настоящий Матеус сейчас под Можайском, кукует один-одинешенек, поскольку других военнопленных мы к нему в деревню не подселяем – бережем мою тайну. Письма домой пересылаются мне, я их просматриваю и складываю в стопку.

– Зачем? – спросил отец сына. Но за подполковника ответил генерал-майор:

– Затем, Лёша, чтобы германцы не знали, что гвардейский пулеметчик не в офицерском лагере пребывает, а в можайской глухомани. И при случае твой Брюшкин может подсесть в тот же лагерь под его именем.

– И что дальше?

– Когда он познакомится там с Аусзеером, тот захочет проверить нового соседа по комнате.

– И пошлет запрос на него в Берлин? – саркастически усмехнулся статский советник.

– Очень даже запросто.

Лыков был фраппирован:

– Из нашего лагеря для военнопленных ходят разведывательные запросы в Германию?

– Конечно. Военнопленным разрешена переписка с родными, офицерам даже без ограничений. И как ты проверишь эти письма? Там может быть шифр или тайнопись – не уследишь.

Павел обратился к отцу:

– Ты не понимаешь, насколько у них все отлажено. Мы с моим агентом Рюгенером иногда садимся в офицерские лагеря: я под именем Матеуса, а он под своим. И нам удалось выяснить, что там существует целая сеть разведчиков, которые нарочно сдались к нам в плен, чтобы контролировать поведение своих соотечественников. Они устраивают им побеги, и есть очередь, кому и когда бежать. Беглецы идут к своим не с пустыми руками, а с докладами резидентов. Эти же, можно назвать их лагерными резидентами, отбирают наиболее ценных специалистов и обеспечивают им сносные условия существования.

– Да как же они это делают?

– Через Красный Крест, через снабжение посылками, через свою агентуру на воле. Например, могут положить нужного человека в больницу, там снабдить документами и деньгами, подготовить цепочку явочных квартир и отослать в Фатерланд. Так что Аусзеер не первый такой засланный агент и не последний.

Отвернувшись от папаши, подполковник обратился к генерал-майору:

– Где он сейчас?

– В Дарницком изоляционно-пропускном пункте.

– Который под Киевом?

Таубе дал развернутый ответ:

– Карл Аусзеер угодил в плен под Ковелем в ходе наступления Третьей армии генерала Леша на Камень-Каширский. Наступление захлебнулось, но три тысячи германцев попали в окружение и сдались. Наш рыцарь плаща и кинжала затесался среди них и уже подал из Дарниц просьбу направить его на Мурман для участия в строительстве железной дороги.

– И чем он мотивировал такую просьбу?

– Тем, что он в свое время служил в железнодорожных войсках, что по матери поляк и желает поражения Германии и свободы возрожденной Польше…

– Однако… – пробурчал Лыков. – Шито белыми нитками.

– …и еще капитан устал воевать за чуждые ему идеалы и хочет заняться созидательным трудом. Полезным России.

– И немчура полагает, что эта его наивная хитрость проскочит? Наше командование смахнет скупую сентиментальную слезу и пошлет липового поляка на Мурман? – продолжил язвить сыщик.

– Еще как пошлет, – весело ответил Виктор Рейнгольдович. – После успешного Луцкого прорыва²², который, кстати, вот-вот захлебнется, в плен к нам угодило более трехсот тысяч австро-венгров и около двадцати тысяч германцев. Куда их девать, такую прорву? Прежних, что взяли, кормить нечем. А вот на строительстве чугунки в Карелии нехватка рабочих рук. И в Дарницкий лагерь послали инженера Рагозина прикупить военнопленных для ускорения стройки. Рагозин просит дать ему десять тысяч, желательно австрийских и германских немцев; славян с мадьярами не хочет. Вот мы и продадим купцу, сколь ему требуется, и замешаем среди них капитана Аусзеера.

Павлука наморщил лоб:

– Как скоро он окажется на Мурмане?

– Первый эшелон из Дарниц в Архангельск отправится через неделю. В Архангельске карантин еще на четыре-пять дней, потом пленных сажают на пароход, и через сутки они в Семеновской гавани, где строят новый город. Думаю, агент очень быстро встретится с Бреде и передаст ему свой секрет. Что он приехал по поручению самого кайзера вытащить полковника из русского плена.

– И ребята сразу начнут готовить побег?

Таубе размышлял вслух, понимая, что всего сейчас предусмотреть нельзя:

– Мы не знаем, кто у германской разведки есть в Архангельске. Нужно будет проследить за капитаном изнутри, то есть нам понадобится свой человек в этом эшелоне.

Алексей Николаевич опять влез с раздраженными вопросами:

– Германские агенты пролезут в охраняемый барак, где мы запрем приезжих?

– Само собой разумеется, – кивнул барон. – Нам это на руку: мы сумеем опознать их.

– Опять через Красный Крест?

– Нет, Лёша, тут ситуация много сложнее. Германцы задолго до начала войны создали в России «спящие» агентурные организации параллельно сетям мирного времени. Мы знаем, что такая сеть в Архангельске у них существует. Их даже две, по нашим сведениям: одна разведывательная, вторая диверсионная. Они не пересекаются по соображениям конспирации, у них разные резиденты и субрезиденты, разные почтовые ящики, агенты-маршрутники, цели и задачи тоже разные. Нас в данном случае интересуют разведывательная резидентура. Ведь именно она передаст в Берлин график конвоев с нашими пехотными бригадами. Хорошо бы зацепить еще и диверсионную сеть, но это трудно и осложнит тебе задачу. Поэтому мы не поручаем тебе вскрыть обе сети, твое дело – их разведка. Архангельские жандармы давно бьются над этой задачей, но сил у них мало, пока успехов нет. Понятно, что германские глаза и уши сидят в портовой администрации. Это же самый важный для них участок: туда сходится вся информация по отгрузке-выгрузке, графики движения судов, меры противоминной и противолодочной охраны, сведения о фарватерах и прочее. Но портовое хозяйство огромное, такими данными располагают сотни человек. Это если считать нарядчиков, страховых агентов, артельных старост, транспортных офицеров, таможенников, карантинный персонал… Как отыскать среди них шпионов? Исправляющий обязанности начальника АГЖУ²³ ротмистр Фридовский высказал здравое предположение, что агентура проникла в порт через либавских и рижских эвакуантов.

– Поясни.

– Когда мы отдали тевтонам сначала порт Александра Третьего, а затем и Ригу, технический персонал этих портов частично был переведен на Белое море. Они специалисты, профессионалы. А тут резко возросли обороты через Архангельск, и начали развивать гавани Кольского залива: Сороку, Кандалакшу, Кемь. А сейчас собираются учредить целый новый город в Семеновской гавани и назвать его Романов-на-Мурмане. Именно он должен стать главным незамерзающим портом, а Екатерининская гавань сделается второстепенным стояночным местом. Вот люди с Балтики и подкрепили северный кадр. Прибыло больше ста человек. Они занимают сейчас ключевые места в службах беломорских портов. Вот эти агенты, надо полагать, и выйдут на связь с Аусзеером, когда тот окажется в Архангельске на карантине. У капитана будет связь с ними: пароли, приметы резидента и тому подобное. Резидент должен передать посланцу кайзера собранные сведения для того, чтобы он с ними перебежал в Швецию. Прихватив с собой фон цу Бреде. Понимаете? Проследив контакты хауптмана, мы выявим или самого резидента в Архангельске, или хотя бы его окружение.

– Хорошо бы еще прочитать донесение главаря в Берлин, – подхватил Лыков-Нефедьев. – Из сведений, которые будут там изложены, мы поймем, кто предатель.

– Это если получится, – остудил пыл подполковника генерал-майор. – Аусзеер наверняка будет носить секретные документы на теле, а не прятать в тайнике.

– А мы его в баню сводим, – предложил Алексей Николаевич.

– Подглядеть бумаги, пока он моется? – состроил гримасу барон. – Лучше напугать германца обысками. Мол, закопай от греха подальше, а когда уйдем в побег, выкопай и прихвати с собой.

Два разведчика и сыщик утомились от длинного разговора и прервались на чай. Подтянутый вестовой с медалью «За храбрость» принес самовар, приборы и сушки. Промочив горло дорогим сортом «паклан»²⁴ (подарок статского советника генерал-майору), они продолжили совещание.

Таубе спросил Павла:

– Как у тебя с ролью Матеуса? Сколько времени понадобится, чтобы освежить образ?

– Нисколько. Я виделся с ним в прошлом месяце, покалякали о том о сем. Мне кажется, он догадывается, что его судьба зависит от меня. И не просто так его держат в изоляции, разрешая общаться только со мной.

– Ну и черт с ним, пусть догадывается. Главное, чтобы он никому не мог высказать своих подозрений. Значит, ты готов быстро выехать в Дарницы? Напомню, что эшелон с пленными отправится оттуда в Архангельск через неделю. Хорошо бы тебе день-два потолкаться в лагере, показаться на глаза Аусзееру и завести с ним знакомство.

Подполковник кивнул:

– Успею. Но у меня есть предложение. Думаю, нам лучше поехать на Север вдвоем. Так получится надежнее.

– А кто второй?

– Лейтенант Рюгенер. Вы о нем не знаете, а он с марта состоит при разведывательном отделе штарма-пять²⁵.

– Германец – в нашем штабе? – не поверил барон. – Кто позволил?

– Эверт, сам командующий фронтом. И вот почему.

Павел отложил сушку и рассказал необычную историю.

В марте 1916 года русские начали наступление в районе озера Нарочь. Оно длилось недолго и ничего, кроме огромных потерь, нам не принесло. Однако южнее направления главного удара, в печально знаменитых Припятских болотах, германские войска угодили в природную западню. Они поместили в лесах при болотах сильное боевое охранение – несколько батальонов ландвера. Солдаты разделились на дозоры и взяли под наблюдение опушку и несколько верст самого леса в глубину. Неожиданно наступила резкая оттепель, снег буквально за двое суток растаял, и местность залило водой на высоту где по пояс, а где и с головой. Дозоры оказались отрезаны от главных сил. Плавсредств у них не было – никто не предполагал такой быстрой оттепели. Стрелки попытались пробиться к своим, но до тыловых частей, стоявших на пригорках, было больше десяти километров. В результате многие из них утонули или замерзли в ледяной воде. Уцелевшие забрались на деревья и стали ждать помощи, подавая сигналы выстрелами и ракетами. День шел за днем, а выручка запаздывала. Германское командование с трудом отбивало русские атаки севернее болот и махнуло рукой на свои брошенные пикеты. Несчастные люди скучились на ветках, как птицы, и погибали там от холода и голода; некоторые в отчаянии кончали жизнь самоубийством. Так длилось несколько дней, и помощь брошенным на произвол судьбы так и не приходила.

В конце концов Павел Лыков-Нефедьев, тогда еще капитан, не выдержал криков, доносящихся из леса. Германцы уже молили русских, потеряв надежду на своих: спасите нас, мы сдаемся! Врагов было жалко – тоже ведь люди, но начальник разведотдела армии подполковник Ирилиус приказал не рыпаться. Подплывете к ним, а они вас из винтовок расстреляют, сядут в вашу же лодку и двинут к своим… Подохнут? Война есть война. Пусть их родное начальство спасает, а вы сидите тихо.

Брюшкин возмутился и поступил по-своему. Без ведома командования он взял большую лодку, посадил в нее гребцами четырех солдат 70-го Ряжского пехотного полка и отправился выручать несчастных робинзонов. Лодка медленно вошла в чащу леса и начала продвигаться вглубь на крики о помощи. Разведчик стоял на носу и кричал по-немецки: мы идем вас спасти, но давайте без глупостей! Бросайте оружие в воду и спускайтесь в лодку, мы вас принимаем и отвозим в наш тыл. Кто не хочет, пусть остается на дереве, не мешает выручать остальных. Ежели какой дурак вздумает стрелять, погубит и себя, и товарищей.

Несчастные «михели», пятый день сидящие без еды, проявили благоразумие. Лишь в двух случаях отыскались герои, решившие воевать до последнего. С верхушки большой ветлы лодку обстреляли из винтовок. Пальцы у героев, видно, уже свело от холода, и они ни в кого не попали. Пришлось сбить их в воду залпами.

В другом месте начальник пикета – офицер – надумал стать героем. Шестеро побросали оружие и по одному спустились в лодку к русским. И там офицер с помощником-унтером напали на ряжцев. Павел был к этому готов и просто вышвырнул обоих за борт. После чего скомандовал уплывать. Через десять минут солдаты упросили его пожалеть дураков, принять их на борт. Капитан сам был не против проявить человеколюбие. Русские вернулись и выудили противников из воды, в которой те стояли по шею. Пришлось прекратить спасательную операцию и срочно доставить мокрых пленников в полк, пока они не закоченели.

В остальных случаях германцы были счастливы спастись, пусть даже ценой плена. Еще их очень задело равнодушие командования, которое бросило своих людей в беде и не подало помощи. Русский капитан с риском для жизни снял их с деревьев! А свои наплевали…

Лодка, кроме Павлуки и четырех гребцов, вмещала еще восемнадцать человек. За два дня, делая по пять-шесть рейсов, русские спасли более двухсот врагов. Некоторые целовали разведчику руки и говорили, что век будут молиться за его здоровье. Многие не дождались помощи: баркас проплывал мимо десятков трупов, плавающих в воде лицом вниз… Но не так к операции – Лыков-Нефедьев назвал ее «Дед Мазай и зайцы» – отнесся Ирилиус. Он отстранил капитана от обязанностей заведующего тайной разведкой и подал рапорт командарму, требуя отдать неслуха под суд. Генерал Плеве, выделявший молодого разведчика, не мог ему помочь – он умирал в Москве, как было позднее сказано в некрологе, от переутомления. Выдающийся стратег, «палочка-выручалочка русской армии», отдал войне все силы и сгорел. Пока его коллега генерал Рузский, кавалер трех Георгиевских крестов, ошивался по курортам и лечился от несуществующих болезней…

Судьбу капитана Лыкова-Нефедьева тогда решил главкомзап²⁶ генерал Эверт. Человек гуманный (что для военных не свойственно), он вызвал провинившегося офицера, выслушал его объяснения и приказал вернуться в армию, исполнять прежние обязанности. Павел продолжил служить в той же должности, вот только его отношения с непосредственным начальником безнадежно испортились. Ирилиус не простил ему своеволия и всячески выживал из разведывательного отделения. Капитан уже собрался написать Таубе: нет ли у него вакансии? Но не успел: у Ирилиуса открылась язва желудка, и он убыл в тыловой госпиталь. Сменивший его офицер обид на Павлуку не держал, и его служба в штарме–5 наладилась.

– Так вот, – завершил свой рассказ Лыков-Нефедьев, – среди спасенных мной германцев было четверо офицеров. Один из них, лейтенант Рюгенер, после случившегося отказался от присяги! Он заявил: мое начальство меня предало, я остался жив только благодаря доброте русских. И теперь готов служить им верой и правдой.

– Тут измена! – категорично заявил статский советник. – Забыть присягу во время войны… Кто предал один раз, предаст и второй. Подумаешь, начальство не послало миноносец снять его с дерева! Слабак!

Сын дал отцу высказаться и дополнил:

– Оскар Рюгенер родился в городе Эпиналь. Это Эльзас-Лотарингия.

Алексей Николаевич задиристо парировал:

– Фамилия у него немецкая.

– Отец германец, а мать француженка.

– Ну… тут надо разбираться.

– Я, папа, уже разобрался. Оскар по профессии учитель, а по самоощущению – француз. Его призвали в ландвер, не спросив желания. Слышал же, что эльзасцы не хотят воевать против своих. Они выдвинули лозунг: «Без нас!» На тех кораблях, которые нам велели охранять, плывут несколько тысяч эльзасцев. Чем он хуже?

– Пусть так, тебе виднее, – сдался папаша. – Ты испробовал его в деле?

– Не единожды. Ответственный, умный, надежный.

Лыков-Нефедьев повозился на стуле и заговорил начальственным тоном:

– Послушайте меня, аксакалы! На Мурман надо ехать не одному, а двоим. Так больше будет возможностей, и есть кому прикрывать спину товарищу. Рюгенера я испытал, он подходит. И поступим мы вот как. Устроим побег полковнику, этому вашему фон цу, причем пойдем в Швецию вчетвером, включая Аусзеера. На самой границе нас попытается перехватить конный пикет, примерно так в версте от обетованной земли. Караул, все пропало! Германский народ в отчаянии рвет на себе волосы. Тут я говорю: камрады, бегите вперед, а я их задержу! Для этого, правда, мне понадобится винтовка. Я стрельну коня, пограничники залягут и начнут отвечать, но так, чтобы помимо. Повернусь я к спутникам, весь такой герой самопожертвования, крикну сквозь слезы: «Передайте привет Фатерланду!» И махну рукой: спасайтесь, а я уж ладно… отвечу за всех…

Старшие переглянулись, и Таубе осторожно произнес:

– Может получиться…

– Может, – согласился с ним Лыков, правда, без особого энтузиазма.

– Точно говорю: хороший план, – с жаром насел на них подполковник. – Я ведь не могу вернуться с ними в Германию. Там сразу вызовут жену пулеметчика, и она раскроет обман. «Обер-лейтенант Матеус» в любом случае должен остаться в России до окончания войны. Вот я и останусь… как офицер, пожертвовавший собою ради товарищей.

– И интересов Кайзеррайха, – поддакнул барон.

– И интересов Кайзеррайха, чтобы сведения о русских конвоях дошли до Берлина. А Оскар Рюгенер покажет себя как человек долга, рисковавший жизнью, чтобы вернуться в строй. Обратно на фронт его после таких испытаний, будем надеяться, не пошлют – пожалеют. Мало ли мест в тылу для заслуженного человека? И Фридрих Гезе получит легендированного помощника.

Последний аргумент добил барона Таубе. Он с одобрением покосился на статского советника и констатировал:

– А хорошо мы с тобой его научили! Голова у Брюшкина не только для папахи. Молодец! Хороший план.

Так, необычайно быстро, возник замысел сложной разведывательной операции. Он требовал доработок, согласований, подбора участников, но эскиз казался удачным. Времени у разведчиков было немного: с августа по октябрь пехотные бригады должны будут сесть на пароходы и отправиться вокруг Скандинавии в Англию и затем во Францию и далее в Грецию.

– Я должен посмотреть на твоего эльзасца, – сказал подполковнику генерал-майор.

– Шлите юз²⁷, послезавтра будет здесь.

Виктор Рейнгольдович обратился к статскому советнику:

– А ты лети в Петроград как можно быстрее. Могу дать тебе для этого аэроплан.

– Спасибо, я лучше поездом.

– Что так? Через сутки окажешься в столице.

– Лучше поездом, – повторил сыщик, ежась. – Больно они ненадежные, эти твои аэропланы.

– Да я пошутил, не кисни. Поездом, так поездом. Но только нынче же вечером!

Лыков насупился:

– Спешка, помнишь, когда нужна? Только при ловле блох. А не при ловле шпионов. Дай мне сначала два письма за подписью Алексеева, чтобы все власти на местах помогали Лыкову и Азвестопуло. Каждому по отдельной бумаге, на тот случай, если нам придется разделиться.

– Через два часа будут у тебя, – барон, казалось, бил копытом землю. – Что еще нужно от Ставки? Говори прямо сейчас, я начну тыловых крыс палкой гонять, чтобы торопились. Если все получится, я тебе, Лёшка, выхлопочу наконец генеральский чин. Небось, надоело ходить маргариновым превосходительством?

Барон имел в виду расхожее выражение. Лыков восьмой год пребывал в пятом классе Табели о рангах, застряв в чине статского советника. Государь шел на поводу у своей злопамятной супруги. Много лет назад Алексей Николаевич не смог выполнить ее просьбу-приказ отыскать украденную икону Казанской Божией Матери. Нельзя найти то, чего нет…²⁸ Государыня не простила сыщику неудачи. И следующий в табели чин действительного статского советника, делающий его обладателя «превосходительством», уже несколько раз проплывал мимо Лыкова. Таких пятиклассников в обществе иронично называли маргариновым превосходительством, то есть ненастоящим.

– А долго ли мне ходить в белых брюках²⁹? – огрызнулся чиновник особых поручений Департамента полиции. – Скинут нашего самодержца пинком под зад, и конец празднику. Спроси у своего приятеля Гучкова, сколько осталось ждать?

Таубе взглядом остановил друга: при сыне не распускай язык. И ответил уклончиво:

– Генералы всегда нужны, они при любом режиме останутся. Так что старайся, и воздастся тебе по заслугам. Эвакуация наших бригад во Францию лежит на столе у государя. Он не сумеет отказать Алексееву, если вы с Азвестопуло справитесь с поручением.

– Который год слушаю подобные обещания. Надо было, как предлагал Степа Белецкий, подружиться с Распутиным. Сейчас бы уже в камергерах ходил… – притворно вздохнул вечный статский советник.

Но барон уже вернулся в серьезное расположение духа и шутки не принял:

– В Петербурге… тьфу, в Петрограде начни с Управления по сооружению Мурманской железной дороги, оно на Гагаринской улице. Возьми там необходимые сведения, и садитесь в поезд до Архангельска. Когда прибудут туда новые военнопленные от Луцкого прорыва, вы уже должны освоиться, сговориться с жандармами, с конвойными офицерами, с контрразведкой. Времени у вас с Сергеем в обрез. Ступай, придешь сюда через два часа за открытыми письмами³⁰.

– Я начну с получения прогонных денег, – развалился в кресле Алексей Николаевич, не трогаясь с места. – Вы, солдафоны, всегда забываете про этот насущный вопрос. Еще хочу дослушать твой разговор с Павлукой. Дело у нас общее, а вести его придется поврозь. Мне полезно будет знать детали его задания.

Таубе отмахнулся от приятеля и обратился к Лыкову-Нефедьеву:

– Я сейчас подумал, что в первом эшелоне из Дарниц вы с эльзасцем… как его?

– Оскар Рюгенер.

– …Оскаром Рюгенером поедете одни, без Аусзеера. Его мы пришлем следующим эшелоном.

– Почему, дядя Витя?

– Потому, что вы должны успеть завязать отношения с Бреде сами, без капитана. Вотритесь к нему в доверие. Заявите, что вы нарочно попросились на Мурман, чтобы сбежать к своим. И готовы взять с собой и полковника.

– С какой целью? – по-прежнему недоумевал Павел.

– Когда следом за вами явится Аусзеер, он откроется перед фон цу Бреде, что его послала разведка вытащить приятеля кайзера. А тот ответит: мне это уже предлагали два офицера, прибывшие из Дарницы раньше вас. Тогда шпион волей-неволей заинтересуется вами. Захочет проверить, и возникнет трудный для вас момент, особенно для тебя. Соображаешь, почему?

Лыков-Нефедьев ответил:

– Конечно. Пребывание обер-лейтенанта Вильгельма Матеуса не зафиксировано ни в одном лагере для пленных офицеров. Это вызовет у начальства Аусзеера подозрение. Где отирался гвардейский пулеметчик до появления в Дарницком этапном пункте? Туда свозили тех, кого захватили во время Луцкого прорыва. А он пропал без вести год назад.

Разведчики помолчали, потом генерал спросил подполковника:

– Что предлагаешь?

– Из-за склонности к побегу я содержался в штрафном лагере. Есть у нас такие для пленных офицеров Четверного союза?

– Есть. Самый известный находится в местечке Тоцкое вблизи Оренбурга. Там содержатся как раз подобные бегуны. Место невеселое: многие из пленных болеют тифом. Содержатся они в общем солдатском порядке, несмотря на золотые погоны.

– Что такое общий солдатский порядок?

Барон пояснил:

– Офицерам-штрафникам не полагается иметь денщиков – они ухаживают за собой сами. Нельзя выходить за пределы лагеря даже с караулом. Еще им запрещена переписка с домом.

– То, что нужно, – повеселел Брюшкин. – Вот потому моя жена Марта и не получала писем все это время, что муж прозябал в Тоцком. Потом я оттуда сбежал, а попался уже около линии фронта. Меня, Вильгельма Матеуса, присоединили к новым пленным и упрятали в Дарницу.

– А Рюгенер? Он ведет переписку с домашними?

– Нет, по личной прихоти. Скажем, что он сидел в штрафном лагере вместе со мной. Мы на пару сбежали и на пару попались. Будем подкреплять показания друг друга.

– Еще вас спросят, как вы оказались на Мурмане, – поднял другой важный вопрос Таубе. – Ведь пленных офицеров запрещено привлекать к работам, это удел нижних чинов. Ответите на это, что вызвались на Мурманскстройку³¹ добровольно, дав в лапу писарю, с которым в Дарницы приехал вербовщик инженер Рагозин. Писарь берет взятки, это факт. А офицеров охотно заманивает дирекция дороги, с целью улучшить управление военнопленными нижними чинами. «Михели» дисциплинированны, слушают своих командиров даже за колючей проволокой. Я узнавал: на разных участках стройки состоит в качестве таких полузаконных посредников пять пруссаков, два баварца и один саксонец. Так что вам найдется с кем перекинуться в картишки…

Виктор Рейнгольдович сбился и начал ворошить волосы на голове с усталым видом:

– Слишком все просто получается. Где-то мы недодумываем. Немчура, она хитрая… Поймают вас на мелочах, на какой-нибудь маленькой нестыковке…

Подполковник возразил:

– В Берлине поймали бы, а на Мурмане у шпионов возможности проверок ограничены.

– Они запросят тот же Берлин, есть ли у них другие офицеры, что сидели в штрафном лагере Тоцкое в одно с тобой время и тоже сбежали, но успешно. Был ли рядом с ними пулеметчик Матеус? Вот ты и сгорел.

– А такие успешные беглецы из-под Оренбурга имеются?

– Не знаю, но скоро узнаю, – пообещал Таубе. – Ну, для первого раза хватит. Идите перекусите, а я займусь открытыми письмами. Ты, Алексей, вернись сюда через два часа, заберешь бумаги и сразу в Петроград. А ты, Брюшкин, проживешь в Ставке еще несколько дней, будем думать над деталями операции. Повторю: времени в обрез, прохлаждаться некогда.

Глава 3
Сборы в дорогу

Лыков с Азвестопуло взяли в департаменте легковой самоход и отправились по инстанциям. Начали они с Российского Общества Красного Креста – РОКК. Именно при нем было создано Центральное бюро о военнопленных. Сыщики прикатили на Инженерную улицу, дом 4, и поднялись по неметеной лестнице на второй этаж. В приемной они увидели симпатичную пишбарышню³², ловко барабанившую изящными пальчиками по клавишам ремингтона. Сергей фамильярно ей подмигнул и шепнул шефу:

– Какая демимордочка!³³

– Что вам угодно, господа? – деловито осведомилась секретарша. После мобилизации на войну большого количества мужчин секретарские должности все чаще занимали особы женского пола.

– Нам бы кого-нибудь из чиновников, ответить на вопросы по делам военнопленных, – веско заявил Лыков.

– На месте господин Тертышников, начальник отделения по взаимодействию с организациями Красного Креста Центральных держав.

– То, что нужно. Отведите нас к нему.

– Прошу прощения, а как вас представить?

Статский советник подал свой открытый лист, подписанный генерал-адъютантом Алексеевым. Барышня, увидев росчерк наштаверха, изменилась в лице и убежала с бумагой в один из кабинетов. Через секунду оттуда вышел господин с лихими военными усами, но в партикулярной тройке:

– Тертышников Киприан Самойлович, весь к вашим услугам. Прошу ко мне.

Гости расселись через стол с хозяином, и тот спросил:

– Что желает знать Департамент полиции?

– Нам с коллежским асессором Азвестопуло поручено Царской Ставкой разобраться с ситуацией на строительстве Мурманской железной дороги.

Краснокрестец сразу помрачнел:

– М-да…

– Там действительно так плохо?

– Хуже трудно себе представить, честно говоря… Но какие именно сведения вас интересуют?

– Условия содержания германских военнопленных.

– Именно германских? Австро-венгерские, турецкие и болгарские не требуются?

Азвестопуло оживился:

– А что, у нас и болгары в полоне сидят?

– Да, примерно полторы тысячи. Их захватили на Салоникском фронте.

– А…

Лыков пресек начавшуюся болтовню:

– Начните, пожалуйста, с азов. Какими актами регулируется положение военнопленных?

– Указом государя императора от октября тысяча девятьсот четырнадцатого года, когда впервые появилась эта категория иностранноподданных. Указ утвердил «Положение о военнопленных». Там, в частности, было сказано, что с законными защитниками своего отечества следует обращаться человеколюбиво. Но ни одна из воюющих держав реально подобных обязательств не выполняет.

– Почему, Киприан Самойлович?

Чиновник развел руками:

– Сами посудите. Австро-венгерская армия одна поставила нам два миллиона сто четыре тысячи нахлебников. Как их прокормить и обустроить? Никакой казны не хватит. А добавьте германцев и тех же турок?

– Понятно. Что еще не выполняется из благих пожеланий указа?

– Много чего. Например, Положение говорит, что работы, к которым привлечены военнопленные, не должны быть изнурительны.

Полицейские переглянулись и только покачали головами. Тертышников продолжил загибать пальцы:

– Работы эти не должны иметь никакого отношения к военным действиям. Сами понимаете, Мурманскстройка вряд ли подходит под такое утверждение. Насчет изнурения: время труда регламентируется Законом от тысяча восемьсот девяносто седьмого года. Там сказано, что в летние месяцы это одиннадцать с половиной часов в сутки с двумя перерывами: завтрак – тридцать минут, и обед – полтора часа. Весной и осенью трудятся по десять с половиной часов, зимой по девять. А нормы выработки определяются «Урочным положением» аж от тысячи восемьсот сорок третьего года! Еще при Николае Первом написанном… Ну и… имеют место злоупотребления от устаревших правовых актов. На прокладке упомянутой вами дороги пленные работают круглосуточно, так как начальство очень их торопит. Во время полярной ночи зажигают костры.

– А как там обстоит дело с провиантом? – задал очередной вопрос статский советник.

– В марте этого года наконец-то определили нормы кормового довольствия для рабочих, то есть для привлекаемых к труду пленных нижних чинов. Угодно заслушать?

Чиновник выложил на стол папку.

– Угодно, – подал реплику Азвестопуло.

– Ага. Вот, извольте. Хлеба белого и черного полагается два с половиной фунта в сутки. Реально, конечно, белого там нет совсем, только черный… Крупы – двадцать четыре золотника, приварочного довольствия в виде баранины, свинины или рыбы – фунт с четвертью, соли одиннадцать золотников, овощей свежих шестьдесят золотников, а если сушеных, то четыре. Перца полагается одна шестнадцатая золотника, масла или сала – пять, подболточной муки четыре, чаю одна вторая и сахару шесть золотников³⁴. Должен отметить, что начальники работ имеют право в случае необходимости увеличивать дачу, но не превышая при этом норм для контрактных рабочих.

– А когда возникает такая необходимость? – поинтересовались сыщики.

– Когда люди слабосильные, или больные, или призваны на сверхурочные работы.

Алексей Николаевич подбросил вопрос, который сильно его интересовал, намного больше, чем нормы выдачи подболточной муки:

– Говорят, на Мурманскстройке кроме нижних чинов есть еще и пленные офицеры?

– Есть, – подтвердил чиновник. – Восемь или девять, точными данными Красный Крест не располагает. Среди них имеется даже один полковник!

– А как они там оказались? Ведь Гаагская конвенция запрещает использовать офицеров на принудительных работах.

– Принудительно и впрямь нельзя, но эти люди вызвались добровольно. Раньше возникали конфликты между конвоем и пленными, дело доходило до мер физического воздействия. Пошли жалобы в Международный Красный Крест, Россия получала упреки. Тогда Военное министерство и разрешило Управлению строительства дороги привлекать желающих офицеров в качестве помощников начальников конвойных команд. И после этого конфликты прекратились.

– А офицерам тоже выдают баранину, перец и чайное довольствие по нормам?

– Нет, господин статский советник, они подпадают под другое Положение, от тысяча восемьсот девяносто девятого года. Штаб- и обер-офицерам вместо кормового довольствия полагается денежное: первым девятьсот рублей в год, а вторым шестьсот³⁵. Генералам и адмиралам установлено содержание полторы тысячи рублей. Правда, ни одного германского генерала или адмирала в русском плену пока нет.

– Вдруг попадется какой, – подхватил Азвестопуло. – Поймают дурака в лампасах, а у нас уже и нормы денежного содержания для него прописаны! А уж когда мы возьмем Берлин…

– Последний вопрос, Киприан Самойлович, и мы уйдем, – прервал зубоскальство помощника Лыков. – Какова смертность военнопленных на Мурманскстройке?

Тертышников смутился:

– Это лучше спросить в Управлении строительства, они точно знают. А мы как Красный Крест такими цифрами не располагаем.

– И не пытались располагать? – жестко спросил Алексей Николаевич. – Их там, как мы слышали, прямо в насыпь закапывают. И рельсы сверху кладут.

– М-м… начальство не ставило передо мной такой задачи…

– Понятно, – Лыков поднялся со стула и протянул чиновнику руку. – Благодарю за содействие. Честь имею!

Сыщики вышли на панель. Сергей хотел что-то сказать шефу, но вдруг мимо них в парадное зашли двое мужчин в летних пыльниках, из-под которых высовывались незнакомые серые мундиры. Незнакомцы тихо переговаривались между собой по-немецки!

– Это же наши клиенты, – опешил грек. – Дойче официрен, сукины дети! И спокойно гуляют по столице без конвоя. Как у вас с языком Шиллера и Гёте?

– Поляки бы сказали, что знание немецкого языка у меня кельнерское³⁶. Пиво заказать могу. А что?

– Пойдемте обратно и схватим их за тазобедренный сустав: кто такие, почему без надзора?

Сыщики вернулись в присутствие и взяли в оборот швейцара: куда делись те двое, что сейчас вошли, и часто ли тут обретаются подобные личности? Дядя начал что-то объяснять, как вдруг Алексей Николаевич увидел сквозь стекло двери знакомую фигуру. Филер Петроградского охранного отделения топтался у входа. Лыков за рукав вывел помощника на улицу:

– Здорово, Урюпкин!

– Здравия желаю, ваше высокородие!

– Ты не тех ли двух германских офицериков пасешь?

– Так точно. Один-то не офицер, а военный врач, а второй, точно, лейтенант фон Бреннер. Сдернули господа из Барнаула, из лагеря, и второй день гуляют по Петрограду. Вчера заходили в шведское посольство, и откуда-то у них после этого появились деньги.

– Ясное дело, откуда, – завелся Азвестопуло. – Завтра и паспорта появятся, шведские. И сядут они на поезд Петроград – Стокгольм…

– Не сядут теперь, – успокоил его статский советник. – Видишь, Урюпкин за ними присматривает. Не все еще сгнило в системе.

Сыщики сели в поджидавший их «Адлер» и отправились на Гагаринскую улицу. Вдруг, когда они проезжали мимо Соляного городка, шофер, запасный ефрейтор Быкадоров, сказал Лыкову:

– За нами следует какой-то мотор.

– Ну и что? – не понял Алексей Николаевич.

– Он увязался еще по пути в Красный Крест.

Лыков обернулся:

– Это вон тот черный, с серебристым радиатором?

– Да, модель «Оверланд».

Статский советник покосился на Сергея:

– Кто это может быть?

– Например, германцы, которые обиделись на нас за потопленную подводную лодку.

– Никто еще не доказал, что она утонула. Ушла в глубину, только ее и видели.

– Но складочное место мы с вами разорили, – напомнил Азвестопуло. – Они могли затаить обиду и на это.

– Двух чиновников Департамента полиции в Петрограде преследуют германские шпионы? Бред.

– А давайте у них спросим, – предложил коллежский асессор.

– Мы спросим, – с угрозой в голосе заявил Лыков. – Мы сейчас так спросим!

Авто остановилось у входа в Управление строительства дороги.

– Бакадоров, ты при оружии?

– Никак нет, ваше высокородие. Я же дома!

– Вот, возьми мой браунинг и будь наготове. Когда начнется, беги к «Оверланду» и помоги нам.

– Слушаюсь.

Сыщики выбрались из мотора и зашли в подъезд. Алексей Николаевич поманил швейцара:

– Полиция. Где здесь другой выход?

– Вон по тому коридорчику и направо до конца, вашескородие.

– Куда ведет, во двор?

– Ага, а там калитка на улицу.

Департаментские торопливо зашагали в указанном направлении, статский советник зло раздувал ноздри. Они выбрались на Гагаринскую. Подозрительная машина оказалась прямо перед ними. Лыков распахнул заднюю дверь и рявкнул:

– Кто такие? Чего надо?

И полез внутрь. Сидевший там человек, обладатель широченных плеч, сначала растерялся, но быстро нашелся. Он цапнул сыщика за шею, дернул на себя так, что только ноги остались на улице, и принялся душить. Хват был столь сильный, что у чиновника особых поручений потемнело в глазах. Но и он думал не долго: обнял противника за плечи, уперся и стал извлекать его наружу. Тут же его взял за воротник второй из сидевших на заднем сиденье, и энергично потянул в машину.

Дело приняло дурной оборот: два крепких парня затаскивали статского советника в «Оверланд». Если получится, шофер даст газ и увезет пленника на край города, где его прирежут. Но раздались крики с другой стороны: Азвестопуло напал на водителя и стал охаживать его рукояткой пистолета по голове. А Лыков собрал все силы, ухватил плечистого под мышки, уперся коленом, рывком выдернул противника наружу и швырнул себе под ноги. Раз! Дюжий незнакомец получил сверху удар в темя и распластался на тротуаре. А подоспевший Быкадоров пинками выкинул следом и второго. Третьего с разбитой в кровь головой присоединил к пленникам Азвестопуло. Победа…

Лыков стоял, тяжело дыша и приходя в себя, а сам разглядывал обидчиков. Указал на здоровяка помощнику:

– Это Сила Силыч, судя по приметам. Второго не знаю, а шофер по наружности немец.

– Какой еще Сила Силыч? – недоуменно воскликнул грек.

– Эх ты, телепень!³⁷ Надо внимательнее читать разыскные формуляры. Перед тобой налетчик Руфин Зачепа, самый сильный фартовый из тех, что находятся в циркулярном розыске. И впрямь дюжий юноша, чуть меня не придушил.

– Ах он, гад! – Азвестопуло пнул налетчика каблуком в лицо так, что голова мотнулась в сторону.

– Не бей, он без сознания.

Сергей стал ругаться на родном языке. Лыков был вынужден остановить его:

– Перестань сквернохульничать.

– Нет такого слова, а говорят: сквернословить.

– У Гоголя в «Шинели» есть.

– Так он когда жил?! Архаизм!

Два сыщика препирались, Быкадоров в недоумении слушал их диалог, а пленники тем временем пришли в себя. Статский советник внимательно рассмотрел второго и ткнул в него пальцем:

– Кажись… кажись, это Мотька Реалист, по паспорту Матвей Буланкин, по профессии взломщик. Но я не уверен.

Лежа на тротуаре, фартовый подтвердил писклявым голосом:

– Да, я Мотька.

– Вот! – обрадовался Алексей Николаевич. – Не голова у меня, а правительствующий Сенат!

Коллежский советник нагнулся над Мотькой:

– Вы чего, дураки, за нами ездили?

– Вот он нас нанял, – указал на шофера взломщик. – Проследить и затем взять в ножи.

– Немец?

– Как есть немчура, а от денег у него карманы рвутся, вот мы и соблазнились.

– Мотька, – удивился статский советник, – ведь и ты, и Сила Силыч не убийцы. Сила дергач³⁸, а ты вообще по столёвской части³⁹. Как же вы подписались на мокрое дело, а немец вам поверил? Убить Лыкова дело трудное, вам явно не по зубам.

– А мы того… выдали себя за гайменников⁴⁰. Состроили страхолюдные рожи, «михель» и купился. Деньги шибко нужны, куда было деваться?

И добавил осторожно:

– А вы Лыков? Тот самый?

Шофер слушал и скрипел зубами. Назваться он отказался и документов при себе не имел.

Алексей Николаевич зашел в управление дороги, телефонировал в Департамент полиции и вызвал дежурную команду. Через четверть часа фартовых и неизвестного отправили на опознание в ПСП⁴¹. Лыков пообещал Кирпичникову⁴² заехать через два часа и решить, что делать с арестованными. Нападение на полицейских в высоких чинах – не шутки, за это полагаются арестантские роты. Но еще интереснее было, кто и зачем подослал блатных убить двух сыскарей. Однако отвлекаться на лжемокрушников было некогда. Требовалось быстро собрать необходимые справки и выезжать в Архангельск.

Полное название учреждения на Гагаринской, которое они посетили, звучало длинно: Управление по сооружению железнодорожной линии Петрозаводск – Сорока и Мурманской железной дороги. Руководящий непосредственно стройкой инженер Горячковский жил постоянно на Мурмане, а здесь сидел второстепенный технический персонал. Департаментские наудачу спросили, кто сейчас свободен, и их провели к столоначальнику Поташнику. Седовласый еврей, маленький, печальный, даже обрадовался посетителям:

– Наконец-то кто-то кроме Министерства путей сообщения заинтересовался этим вопросом. Ведь там творится какой-то адский сумбур. Они хоть и враги, но все же люди. А мы их вгоняем в гроб не со зла, а словно бы нечаянно, по глупости.

– Много уже вогнали? – задал первый вопрос статский советник.

– Кто же вам ответит честно? Знаю лишь, что счет покойникам идет на сотни. А еще цинга. Некоторые формально еще живые, но, когда вы доедете до Сороки или Кандалакши, уже отдадут концы.

Столоначальник смотрел на сыщиков, словно хотел им сказать: вмешайтесь, спасите несчастных пленных!

– Мы попробуем что-то сделать, – буркнул Алексей Николаевич. – А вы помогите нам разобраться, что там за порядки такие. Вроде бы не в русском обычае бить лежачих. Дайте для начала общую картину: сколько нагнали пленных, каких национальностей, когда, наконец, дорогу построят…

– Насчет национальностей сказать трудно, их регистрируют чаще по вероисповеданию. Вас кто именно интересует?

– Исключительно германцы.

– Понял.

Поташник зашелестел бумажками и начал вводить сыщиков в курс дела.

– Германцы сдаются в плен хуже всех, поэтому их немного. Первые прибыли еще в прошлом году. Их уже почти не осталось…

– Умерли? Неужели все?

– Большую часть отправили обратно в сибирские лагеря для рекреации. Цинга и непосильный труд сделали их практически нетрудоспособными. Некоторые умерли, примерно семь десятых процента. А некоторые сбежали.

– Много бегут? – оживился скучающий Азвестопуло.

– На сегодняшний день двести сорок три человека. Отдельные, правда, вернулись. Не сумели дойти до границы, истощились и явились с повинной обратно. Но те, кто дошел, сильно подпортили нам репутацию.

– Кому нам?

– Российской империи, – с вызовом ответил еврей.

– Прошу пояснить, – подчеркнуто корректно попросил Лыков.

– Извольте. Когда в Германии стало известно о тех ужасных условиях, которые сложились на Мурманскстройке, поднялся международный скандал. Кайзер приказал ответить репрессиями против русских пленных, в первую очередь офицеров. Пятьсот из них были перемещены в болотистую местность близ города Штрёэн, это в Вестфалии. Их лишили офицерских привилегий и пригрозили запретить переписку с домом и получение посылок. Когда об этом сообщили нашему государю, тот велел ответить тем же. И пятьсот уже германских офицеров поместили в штрафной лагерь Тоцкое, печально известный эпидемиями сыпного тифа. Неизвестно, как далеко может зайти это взаимное озлобление, но дипломаты начали переговоры друг с другом. Все надеются, что два государя отменят глупые прижимы и пленные вернутся в первоначальное состояние. Но пока не вернулись.

– А германцы, что строят дорогу, продолжат умирать? Или о смягчении там условий дипломаты тоже договорились?

– Вроде бы да, – ответил Поташник. – Ходят разговоры, что наверху принято решение не злить больше кайзера, а быстренько достроить дорогу и всех выживших пленных вернуть в лагеря. К Новому году на Мурмане якобы не останется ни одного германца.

Сыщики переглянулись: успеют ли они завершить к этому времени свою операцию? Алексей Николаевич раскрыл блокнот:

– Сколько их там сейчас?

– По отчету вчерашнего дня, пять тысяч сто сорок человек, из них девять офицеров.

Департаментские встали:

– Спасибо за беседу, честь имеем!

Закончив с расспросами разных ответственных лиц, сыщики поехали на Офицерскую улицу в ПСП.

Аркадий Аркадиевич Кирпичников возглавил столичную сыскную полицию в марте 1916 года и имел невысокий чин коллежского асессора. Он сменил знаменитого Филиппова, который был действительным статским советником и весьма авторитетным человеком. Владимир Гаврилович руководил сыском двенадцать лет! Кирпичников, пришедший на его должность из далекой Пензы, конечно, не мог полноценно заменить такого выдающегося специалиста. Ему было трудно, да еще война смешала карты. Город наполнили беженцы, дезертиры заселили окраины, часть полицейских была призвана под ружье. Лыков понимал сложное положение новичка и, как мог, помогал ему. Поэтому Аркадий Аркадиевич принял департаментских сразу.

– Господа, мы их рассадили порознь и без вас не допрашивали. Правильно сделали?

– Правильно. Мы с Сергеем Маноловичем подозреваем, что ребят подбили германские агенты с целью отомстить за прошлое дело. Если так, передадите их в контрразведку, пусть там с ними валандаются. У вас, поди, своих дел хватает.

Коллежский асессор, услышав это, обрадовался: забот у него действительно имелось выше крыши. Однако вызванный на допрос Зачепа озадачил сыщиков. Он подтвердил, не думая запираться, что подрядился с неизвестным ему немцем проследить за двумя фараонами, а потом подкрасться и убить их. За эдакий подвиг «михель» обещал ему и Мотьке Реалисту по двести рублей, из которых по сотне выдал в качестве задатка. Однако никакого покушения фартовые делать не собирались. Они задумали последить за авто, которое филировал германец, а потом… ограбить его самого. Отобрать все деньги, что найдут (а лопатник⁴³ у нанимателя был толстый), накостылять по шее и убежать. Пусть потом ищет их в миллионном Петрограде…

Все бы так и случилось, если бы Лыков не напал на них первый, да еще и применил силу. Теперь выходило, что двое темных людей всего-навсего катались вслед за департаментскими на машине, а их схватили и помяли. Не пришлось бы еще и извиняться перед блатными ребятами…

Продолжая сомневаться, Алексей Николаевич вызвал на допрос Буланкина, и тот слово в слово повторил рассказ подельника. Новенькие банкноты в сто рублей были обнаружены у обоих при обыске и подтверждали показания. Мотька при этом жаловался на ссадину на спине, полученную во время свалки, а Сила Силыч постоянно ощупывал на голове большую гематому. Выходило ни то ни сё: вместо героического ареста преступников полицейские отлупили неповинных людей. Конечно, они в розыске и сядут обратно за решетку, но… Никто всерьез на Лыкова с Азвестопуло не покушался, а они превысили власть.

В конце концов статский советник усадил фартовых перед собой и душевно сказал:

– Похоже, мы погорячились. Но ведь вы дали повод: повисли у государевых людей на хвосте!

– Мы понимаем, – закивали дергачи. – Война, а тут еще германец…

– Именно! Формально считать, вы продались шпионам! И обещали зарезать двух чинов полиции. Нехорошо…

– Но мы же обмишурить их хотели, ваше высокородие! Пообещать и не сделать.

– А как ты докажешь это в контрразведке, Сила Силыч? Германец-шоффер с обиды за измену оговорит вас, и кранты!

Богатырь сник:

– Че делать-то, ваше высокородие? Прель-стились деньгами, а сейчас нам шибеница⁴⁴? Да еще на Лыкова напасть… Кабы я знал, что вас хочет наказать германец, Лексея Николаича, я бы его самого придушил! Нешто смертельная казнь нам?

– По законам военного времени по головке не погладят, – уклончиво ответил Азвестопуло. А шеф добавил:

– Как пошлют боярку караулить⁴⁵, станешь локти кусать, а поздно!

Фартовые подавленно молчали, прокручивая в голове страшные последствия своего легкомыслия. Лыкову стало их жалко, и он смягчил тон:

– Ладно. Хоть вы и поступили, как долдоны, я вас прощаю. Вижу, что не врете…

– Ей-ей не врем, хотели лишь словчить малость!

– Значит, так. Я человек не злой…

– Все блатные об вас уважительно говорят! – взвыли горе-покусители.

– …и не буду предъявлять обвинения в шпионаже. Сейчас дадите показания следователю про то, как вас германский агент вербовал на террор, и езжайте в домзак отбывать за прежде содеянное. Там вологодки⁴⁶ жирные, по пяти на фунт! Когда будет над шпионом суд, дадите показания под присягой.

– Век на вас молиться будем, ваше высокородие! Точно по тюрьмам звонят, что Лыков человек справедливый!

Вдруг Сила Силыч спросил:

– А деньги, по сотне, что мы заработали, не отберут?

Статский советник на секунду замялся, потом полез в карман и вынул бумажник:

– Именно эти билеты останутся в полиции как вещественное доказательство попытки подкупа. Но вот вам от меня такие же за проявленный патриотизм. Благодаря вам был пойман крупный германский шпион!

Фартовые зарделись и пошли писать показания. А сыщики вышли на панель и пешком направились к Львиному мостику. Азвестопуло давился от смеха. Шеф взял его за пуговицу и сказал:

– Ты после Колымы богач, поэтому с тебя сто рублей.

– Но…

– А если бы они жалобу подали в прокурорский надзор?

Грек взъерепенился:

– На кого, на Лыкова? О котором во всех тюрьмах звонят, что он справедливый?

– Но я Силе Силычу циферблат⁴⁷ испортил.

– Так ему и надо! – одобрил помощник.

Шеф не унимался:

– Люди деньги заработали, так просто они бы от такой суммы не отказались.

– Еще как бы отказались. Иначе – на виселицу. Скажите честно, что стало вам их жалко.