Kitobni o'qish: «Крепко-но-не-намертво»
Крепко, но не намертво
Повесть. Художественное произведение: все герои, город и события вымышлены.
Глава 1. Список
Повестку принесли в четверг, когда Вера была на смене. Лёша открыл сам, расписался, положил бумагу на холодильник — туда, где лежали квитанции за свет, — и доел суп. Об этом она узнала вечером, по порядку: сначала увидела, что суп доеден, потом — что на холодильнике лежит не квитанция.
— Когда? — спросила она.
— В понедельник к восьми. С вещами.
Он сказал это так, как говорил клиентам про машину: колодки менять, диски ещё походят. Вера кивнула, как кивали клиенты, и пошла мыть кастрюлю, хотя кастрюля была чистая.
Димка сидел в комнате над математикой и всё слышал. Он вышел, постоял в дверях и спросил:
— Пап, а телефон тебе с собой можно?
— Можно, наверное.
— Тогда ладно, — сказал Димка и ушёл обратно.
Ночью Вере в телефон прислали список. Его пересылали друг другу жёны — от кого он пошёл, никто уже не знал. Сорок два пункта, некоторые с восклицательными знаками. Термобельё, две пары. Коврик туристический. Носки шерстяные, чем больше, тем лучше. Жгут. Напротив жгута кто-то дописал: «не аптечный!!!» — и Вера долго смотрела на эти три восклицательных знака, пытаясь понять, какой же тогда.
В пятницу она отпросилась с обеда и поехала в «Охотник и рыболов» на Заводской. Раньше она была там один раз, когда покупала Лёше на день рождения складной стул. Тогда в магазине стоял один дед и выбирал блесну. Теперь очередь начиналась на крыльце. Стояли почти одни женщины, и у всех в руках светились телефоны с одним и тем же списком.
Никто не плакал. Обсуждали размеры.
— Берцы сорок третьи кончились во вторник, — сказал продавец, не дожидаясь вопроса. Он был молодой, с серым лицом человека, который неделю говорит одно и то же. — Сорок пятые есть. Сорок первые есть.
— А когда привезут?
— Не знаю.
Вера взяла коврик, термобельё и шесть пар носков. Женщина, стоявшая за ней, полная, в расстёгнутом пуховике не по погоде, тронула её за рукав.
— Сорок третий? На рынке спроси, у Рашида, второй ряд от входа. Утром были. Скажи, что от Тамары, а то он придерживает.
— Спасибо.
— Да чего там, — сказала женщина и повернулась к продавцу: — Мне сорок пятые.
Берцы у Рашида нашлись. Он достал их из-под прилавка, назвал цену и, пока Вера считала деньги, смотрел в сторону.
Дома Лёша разложил купленное на диване и проверял по списку, ставя пальцем невидимые галочки. Потом сказал, что жгут такой не годится, и Вера чуть не заплакала — не из-за жгута, а потому что с ним ездила дальше всего, на другой конец города. Лёша заметил и сказал:
— Да нормальный. Возьму оба.
В субботу приезжала его мать, привезла пирог с капустой и иконку в целлофане. Сидела на кухне, сложив руки на коленях, и рассказывала про давление. Про понедельник не говорили. Пирог Лёша похвалил два раза.
В ночь на воскресенье Вера проснулась от стука. На кухне горел свет, но там никого не было. Лёша нашёлся в ванной: он сидел на корточках под раковиной, рядом на полу лежали разводной ключ и фонарик.
— Ты чего?
— Кран.
Кран капал год. Вера просила, потом перестала просить и подставила под него пластиковую мыльницу, чтобы не стучало. Лёша всё собирался: то не было прокладки, то времени, то он приходил из сервиса с такими руками, что к домашним гайкам прикасаться не хотелось.
— В час ночи?
— А когда.
Она постояла в дверях. Потом принесла табуретку, села и стала светить ему фонариком. Он не сказал спасибо, только подвинул её руку чуть левее.
Кроме крана, как она потом поняла, он успел подтянуть дверцу шкафа в прихожей, смазать замок и подклеить Димке подошву на кроссовке. Розетку в комнате, которая искрила, обмотал изолентой и написал на ней ручкой: «не вкл.». Он чинил дом вперёд, про запас, как носки — чем больше, тем лучше.
В понедельник у военкомата стояли два автобуса и было очень много народу. Димку в школу не повели. Он держал отца за карман куртки — не за руку, а именно за карман, — и молчал. Вера всё время поправляла Лёше лямку рюкзака, хотя лямка была в порядке.
Говорить оказалось не о чем. Всё важное уже было в рюкзаке, сорок два пункта.
Когда назвали его фамилию, Лёша обнял Димку, потом её. Уже от автобуса обернулся и крикнул через головы:
— Вер! Кран не трогай. Я прокладку временную поставил. Приеду — переделаю.
Она кивнула. Автобус закрыл двери.
Дома было тихо. Димка ушёл в комнату и включил мультики, которые не смотрел уже года два. Вера сняла сапоги, прошла в ванную и села на край ванны.
Мыльница под краном была сухая.
Она сидела и слушала, как не капает.
Глава 2. Автобус
В автобусе Гена Соколов сел рядом, у окна. Не потому, что они дружили, — просто из всего двора, из всего автобуса это было единственное лицо, которое Лёша знал дольше трёх часов.
Первые двадцать километров молчали. Потом Гена сказал:
— На нейтралке катит.
— Кто?
— Водила. С горки — на нейтралке. Солярку бережёт. — Он поморщился, как от зубной боли. — Я двадцать два года за рулём, ни разу себе не позволил. Колодки спалит и людей положит.
Лёша прислушался. Двигатель на спусках и правда молчал.
— У него ещё и сцепление ведёт, — сказал он. — Слышишь, как вторую втыкает?
— Слышу.
Так у них нашёлся язык. До самого учебного центра они разбирали чужой автобус по узлам, вполголоса, с удовольствием, как другие обсуждают футбол. Это было лучше, чем смотреть в окно.
В учебном центре их продержали месяц. Жили в казарме на сто двадцать человек, где ночью кашляли так, что казалось — работает один большой неисправный мотор. Учили тому, чему положено. Лёше было тридцать восемь, и он обнаружил, что бегает хуже двадцатилетних, но дольше, а спит на голых досках не хуже, чем дома: в сервисе он иногда так и засыпал, на топчане за шиномонтажкой.
За казармой третий день стоял «Урал» с поднятой кабиной. Вокруг него ходили двое и по очереди заглядывали внутрь с тем выражением, какое Лёша хорошо знал по клиентам: смотрят туда, где красиво, а не туда, где сломано.
Он постоял, послушал, как крутит стартер. Потом попросил ключ на двенадцать и кусок проволоки.
Через сорок минут «Урал» завёлся.
После этого по имени его звать перестали. Он стал Механик, и к нему понесли всё: генератор, бензопилу, заевший замок на ящике, чьи-то наручные часы. Часы он тоже починил — там отошёл контакт у батарейки.
Гену прозвали Маршрут. Каждый раз, когда грузовик останавливался, он говорил из кузова поставленным голосом: «Конечная. Не забываем вещи в салоне. Передние двери не работают». Когда трогались — «Осторожно, двери закрываются». Шутка была одна и та же, и смеялись над ней тоже одинаково, и в этом, кажется, был весь смысл.
Громче всех смеялся Марат. Он был из-под Уфы, крановщик, под два метра, с руками, как лопаты, и смеялся басом, откуда-то из живота, всем корпусом. К вечеру первого дня этот смех уже узнавали с другого конца плаца.
— Ты чего ржёшь, он это пятый раз говорит, — сказал ему кто-то.
— Так он же каждый раз серьёзно, — ответил Марат.
По вечерам Лёша ходил за столовую, где ловило лучше, и звонил Вере. Стоял у стены, слушал гудки и каждый раз заранее знал, что говорить будет не о чем.
Не потому, что ничего не происходило. Происходило столько, сколько за десять лет в сервисе не набралось бы. Но всё, что было здесь, в дом не помещалось — как не помещается в квартиру двигатель: его можно внести только по частям, и всё равно будет пахнуть.
Поэтому он спрашивал про математику. Про то, дошла ли посылка. Про розетку. Он трогал дом этими вопросами, как трогают пальцем затянутый болт — на месте ли. На месте. Четвёрка. Не искрит.
— Ты как там? — спрашивала Вера.
— Нормально. Кормят.
Он слышал, что ей мало. Ему и самому было мало. Но стоило представить, что он говорит что-нибудь другое, — и сразу делалось ясно, что другое говорят, когда прощаются. А он не прощался. У него там кран на временной прокладке.
В последний вечер объявили: с утра убываем, телефоны выключить.
Он сел на койку и стал набирать. Набрал длинно. Про то, что она не умеет парковаться задом и чтобы не пробовала у третьего подъезда. Что деньги на ремонт лежат в коробке от дрели, а не в шкафу. Что Димке надо купить ботинки на размер больше, потому что нога растёт, а она вечно берёт впритык. Что он…
Стёр всё.
Написал: «Переезжаем. Связи может не быть. Не дёргайся».
На соседней койке Гена тыкал в экран толстым пальцем, шевеля губами.
— Моя теперь спать не будет, — сказал он, не поднимая головы.
— А ты что написал?
— Что всё нормально. И чтоб за квартиру заплатила до двадцатого, а то пеня. — Он помолчал. — А ты?
— То же самое. Только без квартиры.
Гена кивнул, как кивают, когда совпал диагноз.
Грузились ночью. Машины шли без фар, с интервалом, и в кузове было так темно, что Лёша не видел собственных колен. Трясло. Кто-то курил в кулак. Мотор тянул ровно — он сам его смотрел позавчера.
Когда колонна встала в первый раз, все ждали.
— Следующая остановка… — начал Гена обычным своим голосом.
И не договорил.
Марат не засмеялся. Никто не засмеялся. Грузовик постоял и тронулся дальше.
Глава 3. Одна галочка
Первый месяц он звонил по вечерам. Их держали в учебном центре в соседней области, кормили, по его словам, нормально, и разговоры были короткие и хозяйственные: дошла ли посылка, как у Димки с математикой, не искрит ли розетка. Вера отвечала, что дошла, что четвёрка, что розетку не трогают.
Потом он написал: «Переезжаем. Связи может не быть. Не дёргайся».
Она ответила: «Хорошо». Под её «хорошо» встала одна серая галочка и так и осталась.
Раньше Вера не знала, что галочки бывают разные. Теперь она в них разбиралась, как в анализах. Одна серая — сообщение ушло, но телефон на той стороне выключен, разряжен, лежит в рюкзаке или там просто нет сети. Две серые — дошло, телефон живой. Две синие — прочитал. Всё остальное было толкованием, и толковать она себе запретила.
Она работала в поликлинике, в процедурном. С восьми до двух шла кровь из вены, потом уколы по назначению. Телефон полагалось оставлять в шкафчике, и одиннадцать лет Вера так и делала. Теперь он лежал в кармане халата, под пачкой спиртовых салфеток, и она научилась смотреть на экран в те три секунды, пока пациент закатывает рукав.
— У вас рука лёгкая, — говорили ей бабушки.
— Работайте кулачком, — отвечала Вера.
Одна галочка.
Она писала ему каждый вечер. Сначала ей казалось глупым писать в пустоту, потом — что глупо не писать: он включит телефон, а там ничего, как будто дома без него ничего не происходило. Поэтому она писала всё подряд. «Димка получил четыре за контрольную, говорит, пятёрок не было ни у кого». «Купила мешок картошки у мужика с машины, вроде хорошая». «Твоя мама звонила, давление сто шестьдесят, я сказала пить таблетки, а не корвалол». «Во дворе спилили тополь, который над твоим местом. Теперь можно ставить, на капот не нападает».
Сообщения стояли столбиком, у каждого по одной галочке. Получалось похоже на ведомость.
Был ещё чат жён. В нём состояло двести с лишним человек, и он не замолкал ни днём, ни ночью. Там знали всё: куда повезли, где стоят, кому звонили, что сказал чей-то муж чьей-то сестре. К вечеру выяснялось, что утреннее было неправдой, и появлялась новая правда. Вера читала чат неделю и перестала спать. Тогда она отключила в нём звук, а ещё через неделю научилась открывать его раз в день, после ужина, как меряют температуру.
Тамара — та, из очереди, — нашла её там сама и написала отдельно: «Ты чат не читай на ночь. Я вот читала и чуть не слегла. Приходи лучше к нам в библиотеку, по вторникам и четвергам». Вера ответила, что подумает.
На двадцать третий день, в седьмом часу вечера, она жарила Димке сырники. Телефон лежал на подоконнике экраном вверх. Она глянула на него, переворачивая сырник, как глядела раз сорок в день, и не сразу поняла, что изменилось.
Галочек стало по две. Сразу у всех двадцати трёх сообщений.
Серые. Он не прочитал, просто телефон где-то там поймал сеть и принял всё разом: и картошку, и тополь, и давление сто шестьдесят.
Сырник сгорел. Вера выключила плиту, села на табуретку и смотрела на экран, пока он не погас. Потом включила снова. Две.
— Мам, горит же, — сказал Димка из комнаты.
— Уже не горит.
Ответа не было ни в тот вечер, ни ночью, но она впервые за три недели заснула сразу. В четвёртом часу телефон дрогнул под подушкой.
«Норм. Жив. Носки дошли?»
Она набрала: «Дошли? Это я тебя спрашиваю, дошли ли», — стёрла и написала: «Какие носки, я не посылала».
«Значит, чужие ношу. Хорошие. Спи».
Вера положила телефон на грудь, экраном вниз, и лежала так до будильника.
Bepul matn qismi tugad.