Kitobni o'qish: «Воспоминания»

¹

I.

Детство. – Прививка оспы. – Учение дома – Поступление в Пажеский корпус. – Товарищи. – Жизнь в корпусе. – Учение и учителя. – Шалости пажей. – Форма.

Воспоминания мои не заключают в себе ничего ни политического, ни исторического; это просто воспоминания былого. Я рассказываю не красно, но верно, так, как я видел и как понимал вещи. Легко может быть, что в записках моих читатель не найдет ничего любопытного. Не ища славы авторской, я и тем буду доволен, если эти записки приведут на память былое, или доставят хотя некоторое развлечете, или хотя даже минуту сладкого сна; а сколько толстых книг из того только и бьются!

Я помню себя с трех лет. Воспитывался я у бабушки, которая, как все бабушки вообще, любила меня без памяти и баловала напропалую. Я был упрям и до крайности застенчив. Много стоило трудов втолкать меня в гостиную, если кто-нибудь был там посторонний, а особливо дамы: я боялся их как огня. Эти милые качества и до седины меня не оставили. В то время только вводилось прививание натуральной оспы. В уездах были плохие медики, наш уездный эскулап не умел прививать оспы; меня повезли в Москву. Медик, который должен был делать эту операцию, по большим своим занятиям, не мог приехать в квартиру; меня повезли к нему. Довезти было не трудно, но вынуть из кареты труднее: я поднял ужасный крик; делать было нечего, медик решился привить мне оспу в карете; и таким образом совершилась эта операция среди бела дня на улице белокаменной Москвы: происшествие довольно необыкновенное. Можно бы из этого вывести заключение, что вся жизнь моя будет сцеплением странных приключений, однако ж все обстоит благополучно. Привезя упрямца домой, вздумали одеть меня турком. Я носил чалму, желтые сапоги, деревянный ятаган. Не знаю, не это ли было причиною впоследствии необыкновенного моего влечения к нежному полу. Я во всех влюблялся. Стоило мне только увидеть стройную талию, коротенький башмачок, чтобы потерять сердце недели на две до другой встречи.

По шестому году посадили меня за букварь и часовник. В нынешнем веке смешно такое образование, но такое начало не совсем худо. Оно с юных ногтей знакомит с родным языком и научает страху Божью. Тогда еще не учили по-русски на французский манер, не было ни а, ни бе, а были просто аз, буки, веди и проч. Признаюсь, я и теперь не могу равнодушно слышать, как русские дети складывают бе, а – ба; мне кажется понятнее: буки, аз – ба. Славянская азбука есть вместе и молитва, и закон. Что значат для русского все бе, а, ве: совершенно никакого понятия с этим не сопрягается, кроме пустого звона слов, между тем, как читая славянскую азбуку, я научаюсь многому: аз ведый глагол, добро есть живете земля иже и; како люди мыслете; наш он покой; рцы слово твердо. Вот с первым понятием ребенка, с первым началом, прежде еще складов, говорит ему Господь, что он ведает помыслы людей, знает, как живут они на земле, на коей суть; вместе с тем люди признают, что один Бог успокаивает их, и обязуются хранить данное слово. Гг. филологи, не хвалитесь мудростью вашею!.. Однако ж я удалился от своего предмета; извините, старики болтливы.

Восьми лет повезли меня в Петербург и чрез посредство благодетельного родственника В.² приняли меня в Пажеский корпус. Это тогда было довольно важно, ибо весь комплект состоял только из 60 пажей, большею частью детей знатных особ. Для принятия в число их сына секунд-майора, и очень небогатого, надобна была сильная протекция. Она и была у меня, В., о котором я упомянул, был при императрице Елизавете капитаном гвардии и пользовался особенною милостью наследника. По кончине Петра III, В. переведен был в армию капитаном и скоро оставил службу с чином секунд-майора. Он жил всегда в Москве и, сколько по прежней известности своей при дворе, столько и по характеру честному, твердому, прямому, настоящему русскому, пользовался общим уважением. С отцом тогдашнего временщика³ он был в дружеской связи, но был столь высок духом, что связь эту употреблял только на услуги ближним; для себя не хотел ничего. Стороной предложено ему было, что он может быть сравнен с сверстниками, которые давно уже были генералы; он отклонил это предложение. «Без заслуг не хочу наград, – отвечал он, – и В. никогда Чупятовым не будет»⁴. Ну, милостивые государи, подумайте-ка, многие ли из нас могут дать такой ответ?

II.

Дежурства при дворе. – Екатерина II в домашней обстановке. – Ее рассказы. – Выходки Суворова. – Большие и малые выходы Екатерины II. – Жизнь императрицы в Царском Селе. – Игра в знамена. – Шутки пажей при дворе.

В обыкновенные дни наряжались на дежурство восемь пажей: четыре на половину государыни и четыре на половину наследника; но, так как наследник жил в Гатчине и только по праздникам приезжал в Петербург, то все восемь пажей были на половине императрицы. Должность наша состояла в следующем: у дверей кавалерской комнаты стояло по два пажа, два у входа в тронную и два у входа в бриллиантовую комнату. Когда велите князья Александр и Константин Павловичи и великие княжны Александра, Елена, Мария и Екатерина Павловны приходили поутру к императрице, что бывало ежедневно, мы открывали двери. У обеденного стола государыне служили два камерпажа, а пажи служили за теми особами, которые находились за столом императрицы. Обед был в два часа в бриллиантовой комнате. Не знаю, как прежде, но с 1793 года за столом государыни были ежедневно князь Зубов, А. С. Протасов⁷, П. Б. Пассек⁸ и гофмаршал князь Ф. С. Барятинский⁹. Часто приглашались графиня Скавронская¹⁰, граф Зубов, граф и графиня Браницкие¹¹, граф Ангальт¹², княгиня Дашкова, граф Эстергази¹³, М. Л. Кутузов, князь Юсупов¹⁴, С. Л. Львов¹⁵, граф Строганов¹⁶, Кушелев¹⁷, и другие. Граф Браницкий носил тогда еще польское платье. В дни совета приглашались к столу: граф Остерман¹⁸, граф Безбородко¹⁹, Стрекалов²⁰, граф Самойлов²¹, граф Завадовский²². Стол был круглый; тогда кушанья все становились на стол, блюда все были покрыты крышками. Приглашенные все собирались в бриллиантовую комнату и ожидали выхода государыни. Пред выходом камердинер З. К. Зотов, отворив дверь, кричал: «крышки!» Сейчас крышки с блюд снимались, и входила государыня; за нею иногда калмычек и одна или две английские собачки. По правую руку государыни всегда сидела А. С. Протасова, возле нее князь Зубов; князь Барятинский против государыни, Пассек возле него. На стол ставились четыре золотые чаши, а иногда пред государынею ставили горшок русских щей, обернутый салфеткой и покрытый золотой крышкой, и она сама разливала. Государыня кушала на золотом приборе, прочие на серебре.

Государыня кушала очень тихо, обмакивала кусочки хлеба в соусе и кормила собачек. Разговор за столом был непринужденный, веселый, по большей части по-русски. Говорили, шутили, смеялись без всякого принуждения. Я помню, однажды зашла речь о русских песнях. *** сказал о какой-то совсем мало известной. Его заставили спеть несколько куплетов, и старик хриплым голосом затянул. Мы повыскакали за ширмы; нельзя было утерпеть, чтобы не хохотать, а смеяться было нельзя, даже по той маленькой причине, что мы и розги были в его команде. За столом не было никаких разговоров политических или даже о делах. Однажды зашла речь о Калиостро. Государыня изволила рассказывать, что этот фокусник взял у одного из придворных перстень и бросил его за окно. – «Помилуй, что ты делаешь?» – «Не беспокойтесь, – отвечал Калиостро, указывая на ездового, который на хромой лошади ковылял по площади, – прикажите остановить этого ездового, перстень у него на руке». Остановили ездового, и точно перстень был у него на пальце. Иногда государыня рассказывала о своем вояже. В Белоруссии, – говорила она, – назначен был обед в доме одного помещика. С большой дороги к дому вела длинная аллея. Вся эта аллея была усыпана свежими розами. Кто-то из свиты государыни хотел обратить на это ее внимание. «Ну, что ж, – отвечала императрица с ее небесною улыбкой: – эта почесть скорее для моих лошадей». Из обыкновенных обедов я помню один весьма замечательный.

III.

Бракосочетание великого князя Константина Павловича. – Фейерверк на Неве. – Народные празднества на дворцовой площади. – Персидский принц. – Забавное воровство во дворце. – Приезд шведского короля. – Предзнаменования. – Метеор. – Беспричинный дым. – Болезнь и смерть Екатерины II.

Я начал дежурить с 1793 года. Помню бракосочетание великого князя Константина Павловича³⁰, великолепный фейерверк, бывший на Неве, и быков на дворцовой площади. Это были последние быки. Против фонарика на половине императрицы строился высокий помост со ступенями. Все ступени были укладены жареными гусями, утками, курами, окороками и проч., наверху помоста стоял бык с позолоченными рогами; голова быка была утверждена на железном болте, так что стоило труда ее отнять. Все это сверху до низу закрывалось зеленой тафтяной занавесой. Другой такой же бык, с посеребренными рогами, ставился против подъезда наследника. Кругом были фонтаны с красным и белым вином. Все это окружено было цепью часовых, полицейских и веревками, так что площадь была пуста, а народ в ожидании сигнала толпился за веревками и в прилегающих к площади улицах. Государыня являлась в фонарике: это было знаком к началу. Народ с криком бросался на добычу, тафта в несколько секунд изорвана была в клочки, молодцы, по большей части, мясники, собирались артелями и бросались на быков, одни взлезали на быка и начинали работать около головы, за которую выдавалось с золотыми рогами сто рублей, с серебряными пятьдесят; между тем остальная шайка отбивала народ, бросая в него окороками, гусями, индейками. Наконец, если шайка была сильна и успела отбить других, она в торжестве несла голову на дворцовый подъезд; случалось, что во время этого триумфального шествия другая шайка нападала – тут начинался настоящий кулачный бой, иногда отбивали голову, и награду получал не тот, кто отделил ее от туловища. Зрелище, конечно, дикое; но из дворца смотреть было забавно.

Другая картина была еще забавнее. Пьяницы, не помышляя о быках и наградах, прямо бросались к винным фонтанам, иной прямо попадал в бассейн и оттуда, черпая шапкою, обливал народ. Один взлез и сел на трубку фонтана, разумеется, он перестал действовать, огорченные пьяницы начали швырять в него шапками, палками, чем попало, наконец, сбили врага – он рухнулся в бассейн, и фонтан опять заиграл. Не помню, в 1793 или в 1794 году явился при дворе персидский принц. У его светлости была прекрасная черная борода и ногти выкрашены красною краскою. Был и посол персидский; этот ездил на сером жеребце, у которого нижняя часть хвоста выкрашена была красной краской, как будто в крови. Приличное украшение варвара! Вслед за этими господами явился и слон. Когда государыня подошла к окну, он стал на колена и положил хобот на голову. После этого подали ему целый лоток саек и большой кулек яблок; он все это благополучно скушал. Около этого времени случилось в Зимнем дворце забавное воровство. В тронной было пять серебряных люстр. Однажды является к гоффурьеру подмастерье придворного серебряных дел мастера и говорит ему, что заказано сделать шестую люстру такого же фасона, и мастер прислал его с тем, чтобы он принес для образца один подсвечник. Гоффурьер, который лично знал этого подмастерья, нимало не усомнился, велел гайдукам подать лестницу, и подмастерье полез отвинчивать подсвечник. Гоффурьер еще берег его: «смотри, не упади, голубчик», – говорил он. – «Не беспокойтесь, Алексей Петрович, – отвечал плут, – дело знакомое!» Отвинтил подсвечник и был таков. Люстра эта так и оставалась без одного подсвечника… Дело в том, что этот подмастерье отошел от мастера, а гоффурьер этого не знал. В 1796 году прибыл в Петербург молодой шведский король с дядей своим герцогом Зюдерманландским³¹. Герцог был маленький седой старичок, в черном платье и с черною короткою мантией на плечах, на шпаге нитяной темляк. Король высокий, стройный мужчина, довольно приятной наружности. В прогулках по набережной, где он жил, в доме шведского посланника, носил он длинный синий сюртук с высоким и узким лифом, что казалось очень странным, потом, что тогда в Петербурге носили лифа очень широкие и очень низкие. По случаю приезда короля вельможи давали пиры, один богаче другого. В день бала, данного генерал-прокурором графом Самойловым в доме его, где ныне губернские присутственные места, в ту минуту, как государыня выходила из кареты, явился известный метеор, осветивший и перепугавший весь город и имевший даже влияние на ум великой Екатерины. Она почла это дурным предзнаменованием. Летом 1796 года в золотой зале Царскосельского дворца праздновали рождение великого князя Николая Павловича³², ныне благополучно царствующего государя. Я был тогда дежурным и с чувством приятной гордости вспоминаю этот радостный день, радостный для России, радостный для всего человечества.

IV.

Вступление на престол Павла I. – Перенесение гроба Петра III в Зимний дворец. – Погребение Екатерины II. – Перемены при дворе. – Служба в Смоленск. – Ложная тревога. – Отставка.

К наследнику послан был обер-шталмейстер граф П. А. Зубов³⁴, Наследника ожидали из Гатчины всякую минуту. Часов в восемь вечера наследник прибыл. Любимец покойной императрицы граф П. А. Зубов, в мундире, растрепанный, без пудры, с отчаянием на лице, вышел из внутренних покоев и в тронной упал к ногам наследника и великой княгини Марии Феодоровны. Государь поднял его и пошел во внутренние апартаменты императрицы. В ту же ночь объявлено было о восшествии на престол Павла Петровича, и началась присяга. На другой день мы допущены были к телу государыни в ее опочивальне. Через несколько дней поставили гроб на трон, а потом перенесли на катафалке в белую залу. Итак, не стало Екатерины!

 
«Не стадо Великой,
Чья слава, яко гром,
Катясь в обширности эфира,
Всю землю обтекла кругом
И удивила царства мира!».
 

Тотчас по восшествии императора Павла Петровича на престол открыта была могила Петра III в церкви Александровской лавры, и гроб в другом новом гробе, с золотою короною на крыше, поставлен среди церкви. Пажи также дежурили при гробе. На другой день император Павел приехал вечером в лавру, нас всех выслали из церкви в коридор, в церкви оставались государь, митрополит Гавриил и несколько монахов. Что там происходило, мне неизвестно; но когда нам велено было войти в церковь и занять места около гроба, монахи накрывали его покровом, а государь отирал слезы. Перенесете останков Петра III в Зимний дворец было великолепно. Мороз был очень сильный, шествие продолжалось несколько часов, и нам в башмаках и чулках было очень чувствительно. Потом с такою же церемонией оба гроба перенесены в Петропавловскую крепость. Мороз был еще сильнее, при жестоком ветре. Мост наведен был от дворца прямо в крепость; тут переход не велик, но так как на таком малом пространстве не мог вытянуться весь кортеж, то передовые были собраны у Исаакиевского собора и, двинувшись оттуда и поровнявшись с дворцом, остановились, пока вынесли гроба и остальной кортеж присоединился. Это продолжалось также несколько часов.

С новым царствованием все изменилось при дворе. Те, которые почитали себя на верху почестей, увидели себя очень малыми. Одни истинные достоинства не подвергаются переменам. Великолепный Зубов из блестящего своего мундира нарядился в скромный темно-зеленый мундир. Тот, перед кем все трепетало и унижалось, пред кем все расступалось и давало дорогу, теперь никем не был замечен и охотно вступал в разговоры с такими людьми, которых во время своего величия не удостаивал и взглядом. Таковы люди! таков двор! И великий Суворов говаривал, что он ранен в сражении три раза и семь раз при дворе. В декабре 1796 года государь повелел выпустить 22 пажа в армию, а на место их взять в пажи из кадет 1-го корпуса. В число этих пажей попал и я, хотя мне было только 14 лет. Не могу выразить той радости, когда в первый раз надел я мундир Московского гренадерского полка. Все, что было в моем кармане (не много, правда), отдал я часовому, который в первый раз в жизни моей отдал мне честь. Я был страстен к военной службе и хороший фронтовик. На 15-м году командовал я ротой по фронтовой части. Быть на ученье для меня было лучшим занятием, я готов был учить солдат с утра до вечера. Боже мой, какая радость была, когда я в первый раз пошел за капитана в главный караул. Я воображал себя не менее, как главнокомандующим. Это командование ротою довело было меня до беды. Инспектором войск и военным губернатором в Смоленске был генерал-от-инфантерии M. M. Философов, известный по дружбе к нему Петра III и по копенгагенскому происшествию, старик, едва передвигавший ноги³⁵. В Смоленск дошли слухи, что государь в Гатчине делал ночную тревогу и был весьма доволен теми войсками, которые прежде других явились на сборное место. Генерал, бывший и шефом нашего полка, объявил на вахтпараде, что он намерен сделать такую же тревогу, и что по пушечному выстрелу все войска должны придти на площадь, называемую Облонье. Не знаю, почему вообразилось мне, что эта тревога должна быть в ту же ночь; да на поверку вышло, что не одному мне так вообразилось. Тогда в гарнизоне Смоленска было три полка: Московский гренадерский, Смоленский мушкетерский и гарнизонный Воеводского. Надобно знать, что Смоленский и гарнизонный полки были уже в новой форме, в темно-зеленом сукне, а Московский, не знаю почему, кроме офицеров, был в старой форме: красные шаровары, светло-зеленые куртки и каски с белым волосом. Ночь, как на беду, была бурная, темная, дождь лил, как из ведра, ветер бушевал и стучал ставнями. Придя с вахтпарада домой, я тотчас распорядился, приказал роте одеться в полную форму и с вечера собраться на ротный двор, а сам спозаранку надел юбер-рок, сел под окном и прислушивался к пушечному выстрелу, в радостной надежде скорого похода на Облонье. Раз двадцать вскакивал я, мне все казалось, что палят пушки, между тем как это стучали ставни. Вдруг бежит фельдфебель, видно, такой же ветреник, как и я. «Ваше благородие! пушка сигнальная выпалила, и Смоленский полк уже на мосту». Я сейчас марш-марш на Облонье. Постой же, думал я, смоленцам не поспеть прежде меня, ведь я ближе. В самом деле, весь Смоленский полк, которому также, видно, чудились выстрелы, бросился на мост (он квартировал за Днепром). Мост был высокий, шум от идущего полка встревожил караульного офицера, бывшего у Днепровских ворот; он догадался запереть ворота, и это спасло смоленцев, они остались вне крепости. Гарнизонный полк вышел на площадь, но так как он был в темно-зеленых мундирах, то его и не видно было в потемках, и полк полегоньку убрался, когда услышал, что делалось в моей роте; а я выстроил роту прямо пред домом военного губернатора. Он тогда ужинал. Дворецкий, подойдя к окну, чтобы взять какое-то блюдо, взглянул в окно и, увидев белые каски, выронил блюдо из рук. Военный губернатор в одном мундире, без шляпы, выбежал на площадь со всеми бывшими у него за столом. Скоро дело объяснилось, он видел тут одно только легкомыслие и был так добр, что даже и выговора не сделал. Мне с ротою приказано было идти домой, а о тревоге больше и в помине не было. Этим заключил я мои воинские подвиги. Опасаясь новых проказ, которые, может быть, не так бы легко сошли с рук, батюшка взял меня в отставку и определил по гражданской службе; но военный жар во мне не простыл. Открылась славная кампания 1799 года. Я следил шаг за шагом за всеми движениями войск, горячо вступался, если кто осмеливался критиковать действия русской армии, и однажды чуть не подрался с m-r Delphast, моим французским учителем.

V.

Литературная деятельность. – Театр. – Русская, французская, итальянская и немецкая труппы. – Балет. – Жизнь в деревне. – Обучение крестьян военным приемам. – Курьезный смотр. – Служба в канцелярии у принятия прошений на Высочайшее имя. – Курьезные проекты. – Александр I в Вологде.

Война кончилась, и военный жар мой начал простывать; но другая страсть, в тысячу раз гибельнее, родилась во мне: страсть к бумагомаранию. Начитавшись Вольтера и прочих его собратий, я чуть было не впал в кощунство; один благодетельный человек обратил меня на путь истинный. Ах, если бы нашелся тогда человек, который отвратил бы меня от писания! Первый дебют мой был перевод комедии Мерсье; так как этот перевод сделан был под руководством дяди, то это таки шло куда-нибудь; но дядя скоро уехал, я остался на свободе, и давай писать.

Брусилов Н. П.