Kitobni o'qish: «За витражами»
Добро пожаловать в Подстолье
Она появилась из ниоткуда, большая и громкая, закутанная будто в чум, а вместо волос на ее голове красовался пышный ком сахарной ваты.
Федька чихнул дважды. Ее резкий сладковатый запах продирал нутро.
– Явилось Лох-несское чудовище! – рассмеялась она, завидев в зеркале собственную шевелюру.
Скинув с плеч безразмерный чум, она с ухмылкой, напоминающей оскал, протянула его папе. В его руках чум походил уже на вигвам. В мгновение ока гостья сунула руку куда-то внутрь одеяния и извлекла оттуда коробку «Птичьего молока».
– Это вам! – прогремела гостья и протянула конфеты маме.
Мама благодарно кивнула и, распечатав коробку, подложила ее крышку под дно.
Федя просяще протянул руки к конфетам.
– Только одну, – сказала мама.
Одну так одну. Но руки было две, и каждая схватила по одной.
– Я сказала – одну, – строго напомнила мама.
Не зная, что ему делать, Федька попятился, поочередно запихнув конфеты в рот, и вытер ладони о шорты. Довольный своей проделкой, он показал язык.
Гостья словно громом разразилась. Федя увидел смеющуюся пасть, усыпанную кривыми рядами клыков, по которым лениво стекала слюна. Ядовита она или нет, он не знал. Но сомнений не было: коснись его хотя бы капля, ему несдобровать.
Он закричал и прижался к маме.
– Ну чего ты испугался? – спросила мама. – Пойдем в комнату лучше.
Это был зал, посередине которого стоял большой стол и высокие стулья. Федька забрался на один из стульев. Посреди стола располагалась жареная курица, затем лежали тарелки с копченой рыбой и разнообразными бутербродами. Маленькими дырками смотрели на него ломтики сыра, огромными блюдами громоздились салаты, а небольшие прорехи между яствами занимали высокие разноцветные бутылки.
Сладостей не было, и Федя тут же потерял интерес к столу.
Квартира была чужая, но многое в ней напоминало о доме, где жили и они. Стену украшал ковер, узорчатый как папин галстук. У окна лучился голубым светом пузатенький телевизор с салфеткой сверху, на ней занимал место кассетный магнитофон. Тут же возвышались шкафы. Их полки занимали книжки, фотографии незнакомых беззубых детей и белые слоники. Одного такого Федька как-то раз дома разбил.
Он сделал несколько шагов по длинному коридору, и замер у одной из дверей. На ней улыбался и писал в ночной горшок голенький мальчик.
– Мама, иди сюда! – крикнул Федя.
– Что ты увидел? – спросила мама.
– Смотри! Мальчик плохо себя ведет!
– Это просто такая чеканка. Пойдем лучше с дядей Сережей поздороваемся.
Почему-то мама ни капельки не возмутилась тому, как беззастенчиво вел себя мальчик. Федьке всыпали бы за такое поведение по первое число, и потому он затаил на чеканку обиду.
Вместе с мамой прошли в прихожую, и он застыл от ужаса. Перед зеркалом крутился Мужчина с бледно-розовым воздушным шариком вместо головы. Он водил расческой по чистой гладкой поверхности шара, на которой играл блик комнатной лампы. Из-за его спины появилась Серебристая тетя. Ее серое платье, волосы и стальные зубы переливались на свету холодным мертвенным блеском. Тяжелой поступью прошагал к Федьке исполинских размеров Красный человек и протянул Федьке ладонь размером с лопату.
– Здорово, племяш! – прогрохотал великан. – Не узнал меня? Это же я – дядька твой!
Федька таращился на Чужаков. Они отвечали ему немигающим взглядом и говорили странные, непонятные слова:
– Ко-пи-я-от-ца-ко-пи-я-от-ца.
– Глаза зеленущие – ты взял их у мамы.
– Кучерявый! С твоей головой бегал папа, когда у него было Время.
Губы задрожали, он приготовился плакать, если Чужаки не исчезнут сейчас же. И выкрикнул во весь голос:
– Это мои глаза! Это моя голова!
Мама взяла его за руку, и они зашагали куда-то вперед. Прошли сквозь череду запутанных коридоров, некоторые из которых заканчивались тупиком. Миновали несколько закрытых дверей. Взглянув на них, Феде тотчас же захотелось исследовать содержимое комнат.
В конце концов, они оказались в просторной Светлой комнате. Стены украшали плакаты: дядьки в черных костюмах с зачесанными назад волосами смотрели на Федьку ясными глазами, под потолком парили в воздухе самолеты, а в углу комнаты стоял шкаф, набитый игрушками. Сокровищница! Машинки и вертолетики, пистолеты, автоматы, роботы, солдатики, музыкальный телефон, пружинка-радуга и водная игрушка с колечками.
Возле шкафа крутился мальчик, одетый в футболку с телепузиком. Уши мальчика смешно оттопыривались, словно у обезьянки. Он подпрыгивал и тянулся за автоматом на верхней полке. Рядом переминалась с ноги на ногу девочка в светлом сарафане и двумя косичками на белокурой голове. Она с упоением баюкала в руках куклу, которая сонно хлопала голубыми глазами.
Мальчик оглянулся на Федю, вынул из носа козявку и размазал ее по футболке.
– Поиграй с двоюродными братиком и сестричкой, – наказала мама и покинула Светлую комнату.
Федя не сводил взгляд с сокровищницы.
– Как тебя зовут? – спросил лопоухий.
– Федя. А тебя?
– Дима.
– А ты кто? – спросил Федя у девочки.
– Ая, – тихо ответила она.
Дима подпрыгнул и дотянулся до автомата, но уронил кубик Рубика. Игрушка упала, громко ударилась о пол, и несколько цветных кусочков откололись. Мальчик не обратил на это внимания, послал автоматную очередь в плакат на стене и забегал по Светлой комнате. Ая указала пальчиком на музыкальный телефон, жалостливо посмотрела на Федю. Он взял игрушку с полки, протянул девочке. Сам же приметил фигурку бионикла.
Из-за двери слышались голоса Чужаков:
– Вздрогнули! Будем! Лю-юд! Ко-ко-ко? Оль, мне чуть-чуть. Я с трудом добралась! Хо-хо-хо! Сегодня – ни-ни! Ножка или крыло? Кому сказала: «Огурец малосольный»!
Дверь распахнулась, и на пороге возник толстяк. Он был намного длиннее и шире Феди, и вполне мог сойти за взрослого, отчего хотелось назвать его «дяденькой». И все же он не сидел сейчас за столом с Чужаками, а недобро косился на автомат в руках Димы.
– Привет! – поздоровался Дима. – А тебя как звать?
– Костя, – буркнул упитанный мальчик. – Короче, мелюзга! Сломаете мои игрушки – на ремни порежу. Усекли?
Федя и Дима ответили хором:
– Да, дядя Костя!
Дима от души поковырялся в носу и схватил игрушечный автомат грязными пальцами. Ая затрясла музыкальный телефон так, словно собралась вытряхнуть из него все ноты. А Федя уронил на пол фигурку бионикла, и какая-то деталь отлетела.
– Э, бандиты, але! – схватился за голову дядя Костя. Нагнулся, чтобы поднять бионикла с пола, и заметил кусочки кубика Рубика. – Вы че, пацаны, вообще, что ли?!
Он вырвал из рук Димы автомат, погрозил кулаком Феде. Ая сама отдала телефон. Прижала к себе куклу, словно боялась, что дядя Костя ее отнимет.
– Сего ты крисись? – спросил Дима. – Се тебе, жалко сто-ли?
– Мы тоже хотим поиграть! – сказал Федька.
– Цыц, мелюзга! Все! Базар закончился!
Без игрушек сделалось скучно. Дима плюхнулся на пол и с наслаждением почесал коленку. Ая закрыла кукле глаза и приложила указательный палец к губам: «Тс-с!»
– Давайте играть в прятки? – сказал Федя.
В глазах Димы зажглись огоньки.
– Я хосю в прятки! – сказал он.
– И я, – добавила Ая.
– Чур, ты водишь, – кивнул Федька Диме.
Мальчик согласился, и ребята вышли из Светлой комнаты. Отвернувшись лицом к стене, Дима замер, а Федя и Ая разбежались в разные стороны. Федька хотел прошмыгнуть мимо гостиной, где собрались Чужаки, но заметил кое-что.
– Руки у нас не пустые! – воскликнула за столом Серебристая тетя. – Прими в дар туалетную воду!
В руках появилась маленькая ярко-синяя коробочка, переливающаяся на свету. Из нее Серебристая тетя вынула прозрачный флакончик с водой. Тогда Федька решил, что вернется домой, наберет из унитаза воду в бутылочку и подарит папе. Только надо придумать, где взять такую же красивую упаковку.
В подарке была какая-то тайна, как и во всем, что касалось взрослого мира.
– Что ты делаешь? – спросил он однажды у мамы.
– Ценник отклеиваю, – сказала мама.
– Зачем?
– Нехорошо дарить вещь, если на ней виден ценник.
– Почему?
– Ну… Потому что так не принято.
– Кем не принято?
– Не принято, потому что некрасиво так делать.
– Почему некрасиво?
– Никто не дарит подарки с ценником! Человек может обидеться, если увидит ценник. Принеси лучше ножницы – никак не могу оторвать наклейку.
Федя представил тогда, как одаряемый взрослый заревел бы и затопал ногами:
– На коробке некрасивый ценник! Не хочу, не буду эти конфеты! Вы испортили праздник, уходите домой!
Это напомнило ему, что где-то там, на столе Чужаков, должны быть конфеты «Птичье молоко». Он отогнал от себя эту мысль. Сейчас нужно было найти, где спрятаться.
Перед ним выросла белая дверь. Он толкнул ее и оказался в долине, прохладной и сумрачной. Пейзаж был скуп на краски. Лунный свет, рассеянный по необъятному простору, освещал обширный потолок светлого неба, увядающую березу и одинокий валун, на котором ночевала настольная лампа с голубым абажуром. Мшистая поляна под ногами пружинила и резко выделялась белизной. Впереди, на высоком холме, возвышались шалаши, вигвамы и тот чум, в котором пришла Гостья с сахарной ватой на голове.
Вскарабкавшись на холм, он юркнул в юрту. Она пахла усталым взрослым, который только вернулся с работы. Федька перебрался в вигвам, где пахло сладостью, пусть и не такой удушливой, как от таинственной Гостьи. В вигваме он почувствовал, что вспотел, и перелез в шалашик полегче. Его же стенки сохраняли дух стирального порошка. Вот здесь было уютно.
– Федя-я! – звал его Дима. – Федя-я, ау-у!
Федька, задержав дыхание, чтобы себя не выдать, вслушивался в каждый Димкин шаг и боялся пошевелиться. Скрипнула дверь, значит, Димка отправился в другую комнату.
От радости Федька широко улыбнулся и хлопнул в ладоши.
– Ты что это делаешь на моей кровати? – вдруг проскрипел чей-то голос. – Зачем залез в одежду гостей? Вдруг порвешь кому-нибудь курточку или шубу испачкаешь?
Колючие руки схватили его и вытащили наружу.
Он увидал, что его держит сухими ветвями Древесный человек. Лицо Чужака было сморщенное и узловатое, взамен рта зияло дупло, а вместо носа торчал сучок.
– Ма-ма-а! – закричал Федька.
Крепко зажмурил глаза. Его куда-то понесли, и он полетел сквозь лабиринт коридоров, но вскоре понял, что снова стоит на ногах в Светлой комнате. Вытерев глаза, увидел перед собой Димку.
– Насли тебя, да? – улыбнулся мальчик.
Дверь в комнату распахнулась, и незнакомая Женщина с розовыми ногтями привела Аю.
– В шкаф забралась, хулиганка.
От нее пахло чем-то приторным, шоколадным, и Федя вспомнил о конфетах.
– «Птичье молоко», – произнес он, когда Женщина вышла из комнаты.
– Сто-сто? – спросил Дима.
– Пойдем – хочу «Птичье молоко». Оно там – на столе.
Дима взглянул на Аю:
– Ты с нами?
Девочка кивнула.
Ребята подошли к дверному проему, возле которого хрустел костяшками пальцев дядя Костя. Он посмотрел на Федю, перевел взгляд на Диму и, почуяв неладное, нахмурил темные брови. В этот миг он до того походил на сторожевого пса, что Федя даже огляделся по сторонам, не лежит ли на полу какая-нибудь палка, которую можно было закинуть подальше, чтобы толстяк погнался за ней.
– Выпусти, – попросил Федя.
– Не-а, – помотал головой дядя Костя. – Мне сказали – вас охранять, мелюзга, а то снова куда-нибудь заберетесь!
Федя, Дима и Ая воскликнули хором:
– Ну пожа-алуйста…
– Осень нада!
– Мы конфет принесем.
– «Птисье молоко»!
– Мы никуда не залезем!
– Сесно-сесно!
Толстяк сжал мясистые пальцы в кулаки и оскалил зубы. Федька с Димой отступили, но Ая не сдвинулась с места.
– А-а-а! – закричала она тоненьким голоском. – А-а-а-а!
Дядя Костя закрыл уши руками, зачем-то зажмурил глаза. Но голосок Аи зазвенел сильнее, сильнее…
И он сдался. Сделав вид, что плюнул, махнул на ребят рукой.
– Ладно, мелюзга, валите. Неохота мне с вами возиться. Только давайте в темпе! Метнитесь туда и обратно!
– Молодца, Ая, – сказал Дима, когда ребята вышли из комнаты.
На цыпочках Федя, Дима и Ая пробрались к гостиной. Оттуда тянуло душной усталостью, копченым сервелатом и лимонадом для взрослых. Ребята притаились возле дверей и стали тихонько подсматривать.
Что-то стряслось с Чужаками, понять разговоры стало труднее.
– Да-а-арога-ай дли-инною, да ночкой лунною!..
– Заррруби на носу: этот – он наведет порррядок! Этот – он тебе не тот, что пррродал и пррредал!
– Он – перепел, и с балкона вылетел, а жена из-за него почему страдать должна?
– Я прошу сюда внимания! – гаркнул Красный человек, мокрое лицо которого напомнило спелый помидор. – Дайте слово человеку пусть сказать!
Из-за стола поднялась Печальная тетенька с тучкой на голове. Взволнованно, девчоночьим придыханием заговорила:
– Широкая душа собрала нас за одним столом. Человек помог пережить Трудное Время. Если бы не он, то все бы мы, не дай-то бог, но давно бы уже!
Тетенька с тучкой прикоснулась губами к коре Древесного человека. В ответ он обнял ее сухой веткой. По узловатой щеке пробежала слезинка и исчезла в поросли мха под носом-сучком.
Заиграла музыка на магнитофоне, и Чужаки побежали беситься. Серебристая тетя закружилась, звонко расхохотавшись. Мужчина с головой-шариком прыгал вокруг Гостьи с сахарной ватой, словно хотел ее откусить. Даже Древесный человек топтался на середине комнаты и взмахивал ветвями.
За столом остался один лишь Красный человек.
– Пора! – махнул рукой Федька.
Шепотом изложил ребятам план. Дима кивнул головой, Ая замялась.
– Справисся? – Дима внимательно посмотрел на нее.
Девочка тяжко вздохнула и опустилась на четвереньки. То же самое сделали мальчики. Федька пополз первым. Убедился, что Чужаки не смотрят, и юркнул в Подстолье. Дима последовал за ним. Ребята оглянулись, и замахали руками Ае, призывая ее следовать за ними и скорее. Медленно-медленно Ая заползла в Подстолье вместе со своей куклой, и мальчишки облегченно выдохнули.
Перед ними открылся целый мир неизведанного и опасного. Темная небесная твердь Подстолья опиралась на тонкие деревянные ножки. Федька показал на них пальцем и аккуратно отполз в сторонку, как бы сообщая: «затронете опоры, и небо над нами схлопнется». Дима кивнул, и прижался ближе к Феде, дабы ненароком не задеть подпорку. Ая вдруг покачнулась, но Дима успел схватить ее за платьице. Зыркнул на нее строго, Ая ответила виноватым взглядом.
Впереди виднелись безобразные ноги Чужака. Угольно-черные носки скрывали толстые великаньи пальцы. Через тонкую ткань уже различался оранжево-желтый коготь. Большой палец просился наружу. Лапы великана источали дурманящий смрад. Ая закрыла руками нос и умоляюще посмотрела на Федю. Он глубоко вздохнул через рот, и ребята последовали примеру. Старались не дышать носом, осторожно ползли.
Не успели миновать препятствие, как впереди возникло другое: перед ними выстроились бутыли из цветного стекла. Великанья рука опустила на землю еще одну бутылку, и она звякнула о стекло других.
Лимонад был таким же загадочным, как подарок Серебристой тети. Федя любовался мутно-зеленым стеклом, разглядывал пенные лимонадные остатки на дне. Волшебная жидкость превращала взрослых в детей. Этим вечером они были не хмурыми и скучными, наоборот, им хотелось плясать и прыгать, говорить глупости и хохотать над чем-то своим, смешным только для них. Ему не разрешали делать ни единого глоточка их лимонада, и Федя не понимал – почему.
Федька указал на пустую бутылку – осторожно! Ползком, ребята, ползком. Смотрите, не опрокиньте.
Пустая посуда осталась за их спинами. Дима спросил Федю взглядом, скоро ли они найдут угощение. Федя задрал голову на небесную твердь. Оно там, наверху. Надо только поймать мгновенье.
Хоть бы Красный человек исчез. Лишь бы их не заметили в царстве Подстолья.
– Таня! – послышался голос. – Таня, ты где?
– Мама-а! – закричала Ая в ответ. – Не теяй мея, я пйясюсь!
Раздался топот великаньих ног, задрожала земля. Волосатые лапы утащили Диму. Огромные руки с розовыми когтями сцапали Аю и ее куклу. Федя почувствовал, как великан схватил его за подмышки.
Красный человек вытащил его из Подстолья и усадил на колени.
– Эй, племяш! Ты что там забыл?
Федька не ответил. Его план провалился, но среди объедков и грязной посуды он увидел «Птичье молоко»: осталась единственная конфета. Он потянулся за ней, но не смог достать. Великан протянул ему угощение. Федька разломил конфету на три части, свою сразу съел. Во рту сделалось сладко, и он указал на лимонад в стеклянном стаканчике.
– Хочешь попробовать, что взрослые дядьки и тетки пьют? – хмыкнул Красный человек. – Ну, будь по-твоему! Прополощи горло и выплюнь.
Федя заглянул в стакан с лимонадом: крошечные пузырьки газа поднимались со дна и лопались. От напитка шел странный запах, и Федька поднял взгляд на Красного человека. Великан ответил улыбкой на широком лице и хитро прищурился.
Отпив немного, Федя выплюнул и скривил лицо. Схватил салфетку, вытер язык, как следует.
Все стало понятным: лимонад превращал взрослых в детей, а детей делал взрослыми. Но становиться взрослым горько. Взрослые хмурились, когда возвращались с работы. Ругались, когда видели по телевизору скучных дяденек в костюмах и галстуках. Не любили мультики, не раскрашивали раскраски и не играли в машинки и кубики. И о чем-то все время думали, думали, и мысли эти отнюдь не делали их счастливее.
– Это пьют не ради вкуса, – произнес Красный человек. – Вырастешь, и поймешь. Хотя, лучше бы ты этого так и не понял. Иногда лучше не начинать. Потому что не знаешь потом, как закончить.
Великан помолчал немного.
– Только мамке с папкой не говори, чем тебя дядька поил. Не выдавай дядьку-то своего. Все, гуляй!
Он опустил Федьку на пол и отдал ему остатки конфеты. Федя решил отыскать Диму и Аю, но перед этим сделать еще кое-что. Только забыл он, где видел писающего на двери мальчика.
Бродил из комнаты в комнату и петлял по коридорам, натыкался на двери. Толкал их и встречался с темнотой, недружелюбной, как голодный волк. С каждым поворотом терял надежду найти заветную комнату, не решался позвать маму.
Куда-то свернул и остановился, почувствовал смутно знакомый запах дыма. Он помнил его по снам, в которых кутался в «олимпийку», стоя на перроне, и вглядывался в провода и железные конструкции, шпалы и рельсы, а потом долго слушал, как стучит колесами поезд.
Он заглянул в темную комнату, вдохнул прохладный воздух. Увидел папу и Древесного человека у подоконника, чью поверхность занимали кофейная банка, электрическая зажигалка и цветочный горшок. В нем жил крохотный укоренившийся старичок, согнутый в три погибели, чахлый и растерявший почти всю растительность на макушке.
Мужчины склонили головы над кофейной банкой. В нее Древесный человек стряхивал труху с тлеющей палочки, которую зажал тонкими веточками.
Как завороженный, Федя следил за огоньком и слушал, что говорил папа.
– Семьдесят – это что? Старость, что ли? Фигня это, слышишь?! Дочь хозяюшка вон какой стол накрыла! Костя как вымахал! Не внук – загляденье! Жить да радоваться надо!!! Ты понял, да?
Кто-то появился за спиной и положил руку ему на плечо. Обернулся и увидал маму.
– А ты что здесь делаешь? – сказала она. – Простынешь! Форточка вон открыта. А в руках что? Осспади, опять ты этой конфетой измазался! Почему сразу не съел?
Вдвоем они добрались до ванной. Пока журчала вода, Федя сбивчиво и торопливо рассказывал маме про фигурку бионикла, которую увидел у дяди Кости, про долину шалашей и вигвамов и о том, как его сцапал Древесный человек, и про Подстолье, где он оставил новых друзей.
Мама вытерла его руки и лицо полотенцем, и они вышли в прихожую.
Чужаки толпились и хором кричали друг другу:
– У-ух, позззорище! Говорила тебе: «Огурец малосольный!»
– Не навернись в подъезде! Лампочку выкрутили, сволочи…
– О-о-ольга, Времени больше нет – такси прибыло!
– Спасибо вам, все! Живы будем – не помрем!
– На посошок!
– Я тте дам посошок!
Мама надела на Федю его пуховик и шапку. Он ждал долго-долго, но ничего не происходило – папа все разговаривал и разговаривал с Чужаками. Стало жарко, и Федя вышел в темную прохладу подъезда. А папа все никак не хотел уходить. Федя потянул его за рукав куртки:
– Папа, пойдем домой? Па-а-апа!
– Что?
– Пойдем домой?
Вспомнилось, когда было тепло и солнечно, папа звал Федьку домой из песочницы, а Федька никак не хотел уходить. Теперь же, в холодной ночи, они поменялись ролями, и причиной тому был горький сказочный лимонад.
И они брели по заснеженным улицам – Федя, мама и папа. Снег скрипел под ногами и искрился в свете уличных фонарей.
– Я себя хорошо вел? – спросил Федя.
– Хорошо.
Он смотрел, как порхали снежинки. Вдыхал чистый прохладный воздух. Думал: купит ли мама «Птичьего молока» по дороге домой, найдет ли он Аю и Диму, когда вернется в Подстолье. А еще – где отыскать ту самую синенькую коробочку.
Букет из перьев Жар-птицы
– Папа, почему часы не идут?
Солнце пригревало, ласковый ветер приятно шевелил волосы. Откуда-то лился душистый, едва уловимый запах черемухи, слышались негромкие разговоры прохожих и шум проезжающих автомобилей.
Федя не сводил взгляд с ослепительно-белой стены часовой башни. На огромном голубом циферблате длинная стрелка замерла у палочки и кружочка, напоминавшего бублик, а короткая указывала на перевернутый стул. Фасадная штукатурка потрескалась, местами осыпалась и обнажила старые кирпичи.
Однажды папа рассказал, что высокий шпиль на верхушке башни когда-то украшала модель атома. Это был серебряный шар, к которому металлическими прутьями крепились шарики меньшего размера. Потом модель бесследно исчезла.
Папа взглянул на циферблат:
– Ничего удивительного. Это ведь не только башня с часами, но и жилой дом. Представляешь, что чувствовали жильцы, которые целыми днями слушали тиканье стрелок и вращение шестеренок? А ведь часы еще и били время от времени! Вот жильцы и посодействовали поломке.
Мама поправила висящую на плече сумку и посмотрела на башню:
– Возможно, что обитатели дома не виноваты, – сказала она. – После того, как медведь сломал теремок, наступило такое Время… как бы тебе объяснить…
Немного подумав, она продолжила:
– В общем, жителям поселка стало не до часов. Никто больше не следил за часовым механизмом, колесики с шестеренками пришли в негодность. Часы перестали идти, а Время замерло в стрелках, и превратило башню в памятник былой красоте поселка.
Федя знал, что они жили в рабочем поселке под названием Чудь. Иногда родители уточняли, что Чудь – не просто поселок, а непременно городского типа. В этих словах звучало оправдание.
Ему нравилось место, где он родился и жил. Бывало, зимние вьюги наметали сугробы величиной с дома, и Федя вместе с другими ребятами бежали играть в царя горы. Весной улицы превращались в бурные реки, а ребятня – в капитанов парусных кораблей. Летом же довольные мальчики и девочки наблюдали за сгорающим в лучах солнца тополиным пухом, который мягкой подстилкой покрывал аллеи и переулки, чтобы осенью уступить место ковру опавших листьев.
Поселковую тишину часто нарушал лай бродячих собак да протяжные гудки товарных составов. Выкрашенные в красно-белые полосы, трубы на горизонте дымили ночью и днем. Это был химический завод, где трудились жители Чуди. Федя частенько провожал папу и дедушку до заводского автобуса, которым была огромная буханка, остекленная светлыми окнами. Со временем возникла убежденность, что жизнь в поселке теплилась лишь благодаря дымящим трубам.
– Папа, когда прилетит Жар-птица?
– Чуточку терпения, уже скоро.
– Мы ее не пропустим?
– Не волнуйся. Ближе к ночи она появится над поселком и махнет крылом.
– Не обманываешь?
– А я когда-нибудь тебя обманывал?
Федя помотал головой.
– Но ты должен мне кое-что обещать, – сказал папа.
– Что?
– Вести себя хорошо и нас с мамой слушаться.
И папа взъерошил его кудри.
Миновали башню с часами, прошли заброшенную таверну, деревянная дверь которой была закрыта на дубовый засов, и продуктовый магазин с вывеской, где не хватало букв. И оказались на аллее с пышными, давно не стриженными кустами акации.
Навстречу шла девушка.
Ее босые ноги бесшумно ступали по асфальту, покрытому мелкими трещинами. Движения выходили неестественные, изломанные, будто каждый шаг причинял боль. На лице застыло странное выражение, которое никак не вязалось с походкой: задумчивое и сонное, но одновременно радостное, словно девушка тоже надеялась повстречаться с Жар-птицей. Густые белокурые волосы и складки легкого голубого платья развевались на ветру. Она была сильно моложе родителей Феди, потому назвать ее взрослой не поворачивался язык.
Девушка поравнялась с мамой и папой и негромко сказала:
– Помогите, пожалуйста.
Незнакомка смотрела куда-то перед собой, будто припоминая, кто она и куда держит путь. Федя чувствовал едва различимый сладостный запах, похожий на аромат цветущей черемухи.
– Прошу, помогите.
– Что стряслось? – спросила мама.
– Как мне выйти на Ленину улицу?
Папа стал объяснять дорогу. Девушка несколько раз кивнула, рассеянно и задумчиво. Выражение ее лица не позволило Феде понять, запомнила ли она что-нибудь из папиных слов.
Забыв поблагодарить папу, незнакомка отправилась своей странной походкой дальше. Сделав несколько шагов, обернулась и нервно заломила руки.
– Будь осторожен, мальчик, не доверяй красной сумке, – сказала она, – это всего лишь мираж, он мигом рассеется на ветру.
Еще долго Федя провожал ее взглядом, но Босоногая девушка больше ни разу не оглянулась.
– Почему тетя сказала мне бояться маминой сумки?
Папа пожал плечами, а мама велела не обращать внимания.
Вскоре они пришли в парк «Сокольники». Сегодня здесь было особенно шумно и людно, раздавались детские крики и смех. По краям узкой петляющей тропки стояли старые, будто вросшие в землю скамейки, занятые пожилыми людьми. В траве приветливо рассыпались желтые цветочки: весенние солнышки, что красовались не в небе, а на земле.
Федя сорвал одно солнышко. Стебель был шершавым, не очень приятным на ощупь. Поднес пушистый ярко-желтый цветок к самому носу и как следует втянул. Аромат впечатлил нежной сладостью. Вспомнилась банка благоухающего янтарного меда, которую бабушка хранила в кухонном шкафу рядом с лимонной карамелью и коробочкой монпансье.
Мама и папа рассмеялись, глядя на его лицо. Федька попросил объяснить, почему они смеются над ним, и тогда мама достала из сумки зеркальце. В нем он увидел, что кончик носа сделался желтым.
– Как называются эти цветочки? – спросил он.
– Мать-и-мачеха, – ответила мама.
– Как-как? Мачимачиха?
– Да нет же! Мать. И. Мачеха.
Милый цветок окончательно сбил его с толку. Отчего сложилось такое название? Обращаясь к маме, Федя никогда не говорил «мать», это слово казалось ему черствой краюшкой хлеба. А уж «мачеха» из-за сказок, которые родители читали ему перед сном, и вовсе окрасилось в мрачные краски. Всегда злая и несправедливая женщина, которая почем зря обижает ни в чем не повинную падчерицу.
По тропинке они прошли к деревянным домикам. Федька заскочил в бревенчатый красный теремок и ощутил себя хозяином сказочных владений. Помахал маме и папе из окна с голубыми ставнями, и помчался к разноцветным пенькам. Мама взяла его за руку, и он сделал шаг, другой, третий.
Федька остановился возле пеньков, на которых ссутулившись сидели три мужика. Они напоминали шахтеров, отдыхающих после тяжелой смены. На лицах, чумазых, словно покрытых угольной пылью, различались только сверкающие глаза. Взгляд прожигал насквозь, посыпая сердце золой, а душу пеплом из обгорелых кусочков беззаботной радости.
Нечесаные седеющие волосы старшего дядьки торчали в разные стороны, у второго блестела лысина, обрамленная жидкими прядями рыжеватых кудрей, а на голове третьего была черная засаленная шапка, напоминающая носок.
Растопырив пальцы, седовласый несколько раз возмущенно потряс ладонями:
– Уселся медведь на крышу теремка, ну ты понимаешь!
Лысый безнадежно махнул рукой:
– Дык, елы-палы, и мышка, и лягушка, и зайчик, и лисичка тут же разбежались кто куда!
Шапка-носок смачно плюнул на половик из шелухи семечек и сигаретных окурков:
– Я вам так скажу, мужики. Теремок развалился, а кому от этого лучше стало? Кому, я вас спрашиваю?
Как зачарованный, Федька наблюдал за иссиня-красными огоньками, которые загорались у дядек прямо на языках. Огоньки тотчас же затухали, едва он успевал их заметить, а потом появлялись вновь.
Мама потянула его за руку и увела от мужиков.
– Это нехорошие огоньки, – сказала она, – тебе они не нужны.
– Но я тоже хочу такие на языке! Можно?
– Нельзя, – сказал папа.
– Почему?
– Жар-птица не прилетит. Ты обещал себя хорошо вести, помнишь?
– Помню.
Вышли на главную площадь, и Федя ахнул от удивления. Он не припоминал, когда здесь в последний раз собиралось столько народу. Шумный людской поток наводнял площадь, разбиваясь на множество небольших ручейков.
Неспешно бродили старики и старушки, искали свободные лавочки. У одной женщины он заметил пух одуванчика вместо волос и немало удивился, когда порыв ветра почему-то не сдул его с головы.
Парень, лицо которого облепляли божьи коровки, держал за руку миловидную девушку и что-то рассказывал ей голоском, удивительно нежным для такого крупного тела, а девушка отвечала ему серебристым хихиканьем.
Малышня бежала к огромной надувной горке, скидывала сандалии, карабкалась по ступенькам, скатывалась и верещала от восторга.
Столпотворение было возле дощатой сцены у здания, которое взрослые называли Дворцом. При слове «Дворец» в мыслях Феди всегда возникали округлые купола башен, принцесса на балконе одной из них, и некто, летящий к ней на ковре. Но поселковый Дворец выглядел совсем иначе: строгий, с рядом массивных колонн и треугольной крышей. И все же сегодня вокруг него и вправду творилось чудо: на сцене суетились какие-то дядьки в синих комбинезонах, устанавливали колонки, настраивали прожекторы.
Дойдя до середины площади, Федька потрогал шершавый невысокий постамент, пространство возле которого занимали четыре обшарпанные скамейки. Папа рассказывал, что когда-то на постаменте жил отлитый из бронзы мужчина и провожал взглядом автобусы, уезжающие на завод. Бронзовый человек куда-то исчез в то же Время, когда в поселке перестали идти часы.
– А человек был раскрашенный?
Отчего-то папа удивился столь очевидному вопросу.
– Нет, конечно, – ответил он.
– А-а, – протянул Федька, – тогда ясно. Никто его не раскрасил, вот он обиделся и ушел.
Словно из ниоткуда на площади появились торговые палатки в бело-голубую полосу. Воздух пропитался всевозможными ароматами: рядом, истекая соком, шкворчал на мангале шашлык, неподалеку выстроилась очередь за карамельным попкорном, а чуть дальше продавали сахарную вату. От столь благоуханной симфонии потекли слюнки.
– Папа, хочу шашлык! – сказал Федя.
– Неизвестно еще, из какого мяса его здесь делают, – ответил папа, бросив неодобрительный взгляд на палатку с мангалом. – Мы с тобой сами шашлык приготовим, договорились?
– Когда?
– Да хоть завтра!
– Тогда купи сахарную вату.
Будто в ответ из палатки со сладостями послышался звонкий голос:
Словно бурное торнадо
Звезд эстрады нам встречать!
Подкрепиться прежде надо,
Чтоб весь вечер танцевать,
На концерте веселиться,
В хороводе закружиться!
Эй, прохожий, налетай,
Сладку вату покупай!
Они заглянули в палатку, где двое черноволосых мальчишек, похожих друг на друга как две капли воды, выпрашивали у родителей сладости. Продавщица оказалась пышной блондинкой в белоснежном халате и таким же платком на голове. Федьку впечатлили ее глаза, ясные и светлые, напоминающие голубые льдинки в свете апрельского солнца.
Женщина протянула Федьке маленькое небесное облачко, пойманное на палочку. Надкусил, и сладость мигом растаяла на языке, а пальцы прилипли друг к другу. Продавщица наклонилась, чтобы дать салфетку.
– Если доверишься теплой руке, то найдешь выход из лабиринта, – прошептала она в самое ухо, – и тогда посреди ночи наступит день, а небосвод превратится в клумбу. Успей загадать желание до того, как завянет последний бутон.
Федька уставился на нее во все глаза, а Продавщица, подумать только, улыбнулась и подмигнула ему.
Хотел спросить, что означают эти слова, но родители поторопились выйти из палатки. Федя поспешил за ними, и услышал вслед заливистый голос:
Чтобы встретиться с Жар-птицей
Всем нам нужно подкрепиться!
Житель Чуди, не зевай,
Сладку вату покупай!
Мама и папа решили пойти к Дворцу культуры. Приходилось протискиваться через людскую толпу, которая постоянно двигалась туда-сюда, а из глубин ее раздавались смешки, восторженные крики и раскатистый хохот. Чем ближе к сцене, тем теснее, и папе уже некуда было развести руки, когда он начинал что-то громко рассказывать маме. Федька старался прикрыть беззащитное облачко сладкой ваты от тычков и взмахов сотен рук.
На сцене стояли дядьки в строгих костюмах и говорили в микрофон слова, утопающие в несмолкаемом гвалте. Федя слышал странные, порой непонятные обрывки фраз, повторяемые эхом:
– Приветствуем жителей поселка, елка, елка! Акционерная фирма «Химград», ад, ад! На сцене – гениальный директор, ор, ор! С Днем химика, мика, мика! С праздником, товарищи, ищи, ищи! Поздравляем, я ем, я ем! Ура, ура, ура-а!
Послышались электронные звуки, волнующие и динамичные, нарастающие в неистовом ритме потусторонней музыки. То была космическая мелодия невероятной красоты. На сцену выбежали трое парней в серебристых балахонах. Принялись странно, угловато двигаться, подскакивать, размахивать руками и ногами, словно сломавшиеся роботы. Свет прожектора загорался то зеленым, то синим, то красным, порой медленно затухая, а потом зажигаясь снова. Толпа перед сценой двигалась без остановки, ликовала и раскачивалась, и когда послышалась новая мелодия, все громко захлопали в ладоши.
Федька не заметил, как сахарная вата закончилась, и в липкой ладони осталась одна лишь палочка.
– Я пойду мусор выкину, – крикнул он.
Никто его не услышал, потому он решил не вопить понапрасну, а сбегать к ближайшей урне и вернуться.
Неподалеку как раз был мусорный бак. Сунул в него палочку, облизал сладкие пальцы, а потом вытер руки о штаны. Обернувшись, увидел, как промелькнула красная сумка: мама отправилась по извилистому людскому коридору в самую глубь толпы. Он припустил вдогонку, стараясь не выпускать из виду яркую сумку, и вскоре преодолел расстояние.
Они свернули в боковой проход, прошли вправо, затем немного влево, и вышли к центру площади, где возвышался пустой постамент.
Мама обронила салфетку. Подхваченная потоком ветра, салфетка описала пару изящных кругов, и приземлилась на асфальт.
– Мама, ты бросила мусор на землю! – сказал Федька.
Она не обратила на него внимания. Тогда он потянул ее за водолазку. Обернувшаяся женщина оказалась ему не знакомой: заметно выдающийся вперед подбородок, нос, похожий на клюв, и тяжелые веки, густо намазанные синими тенями.
Женщина взглянула на Федю, и ее без того вытянутое лицо вытянулось еще сильнее.
– Чего тебе, мальчик? – сказала она низким голосом.
Федька попятился и наткнулся на кого-то спиной. Холодным, чуть презрительным взглядом темных глаз она смерила его с ног до головы и, усмехнувшись, произнесла:
– Посмотрите на него – молчит, будто воды в рот набрал! Ты что, немой?
– Не твой! – выкрикнул он и юркнул в первую попавшуюся галерею.
Несколько мгновений двигался прямо, не обращая внимание на толкотню, и очутился у развилки. Решил идти вправо, но быстро уткнулся в тупик. Развернулся и в новом открывшемся ходе остановился перевести дух.
Громкая музыка и голоса людей внушали тревогу, от которого терялся дар речи. Оставаться на месте не хотелось, и он решил исследовать путь по правую руку.
Долго шагал в выбранном направлении, осматривая каждый новый проем, не мелькнут ли мама и папа, бабушка и дедушка, тетя Наташа, хоть кто-нибудь. Но в толпе не встречалось никого из знакомых ему людей. Кто-то чуть не залепил ему затрещину. Федя увидал старуху, под носом которой чернела расческа. Будто отгоняя от себя мошкару, она взмахивала одной рукой, а второй опиралась на изогнутую клюку. Метнулся от нее в сторону. Наступил на кроссовки одетого в спортивный костюм парня с бычьей головой, покрытой густой лоснящейся шерстью. Полубык-получеловек резко дернулся всем телом, и несколько капель лимонада из жестяной банки в его руке выплеснулись на асфальт. Брызги едва не долетели до сандалий Феди.
Сузив маленькие, налитые кровью глаза, чудовище фыркнуло, выпустив из ноздрей струи смрадного пара.
– Смари куда прешь! – рявкнуло оно.
Впереди маячил узенький лаз. Федька помчался туда изо всех сил, и чуть не влетел в толстое пузо мужика в свитере с ромбиками. Дядька расхохотался столь оглушительно, что зашелся в приступе хриплого кашля и смачно сплюнул под ноги.
Он не заблудился ни в коем случае, такого просто не может быть. И все-таки с каждой минутой надежда таяла.
– Огоньку не найдется? – услышал он за спиной сиплый голос.
Обернулся и заметил испачканные грязью широкие мужские штаны. Поднял голову, увидал знакомое закопченное лицо. Перед ним стоял Шапка-носок. Мужик осклабился, показав Федьке ряд кривых сероватых зубов, и зыркнул недобрым взглядом.
Федька бросился наутек. Стал петлять наугад сквозь штанины и подолы юбок, боясь, что страшный человек пустится следом.
Трясина отчаяния засасывала его, он чувствовал зловоние топи, слышал, как со дна поднимались пузырьки газа и лопались с тихим шепотом: «Шапка-носок утащит тебя в черную шахту, и ты никогда больше не увидишь родителей!» Ценой неимоверных усилий он не давал волю слезам.
Каким-то образом оказался возле палатки с мангалом. Запах мяса на углях снова дразнил его, но на сей раз вызывал не голод, а желание зарыдать. Папа обещал приготовить завтра шашлык, но завтра не наступит, если лабиринт не отпустит его.
Осталось только продираться через живую изгородь, бежать, мчаться вперед.
Вновь остановился перед скамейками возле пустующего постамента и понял, что сделал круг. Стало смеркаться, и он решил остаться здесь, чтобы встретить ночь. Кто-нибудь или что-нибудь скоро спасет его, непременно… если только его не утащат чумазые мужики с огоньками на языках.
Он вздрогнул и постарался прогнать нехорошие мысли. «Доверься теплой руке, чтобы выйти из лабиринта», – сказала Продавщица. Но Федька не понимал, что она хотела ему сообщить. Нужна была крошечная подсказка, хотя бы малейший намек на разгадку.
Над площадью разнеслись усиленные микрофоном слова:
– Поднимите ваши руки!
Федька встал на скамейку, дотянулся до постамента и вскарабкался на шершавый прохладный бетон. Отряхнул руки от мелкой крошки и поднял заплаканные глаза.
Молодая артистка в серебристом блестящем платье, которое переливалось в свете прожекторов всеми цветами радуги, держала в одной руке микрофон, а второй приветливо махала толпе. Никогда прежде он не встречал девушек с волосами цвета клубничного киселя.
Толпа мгновенно откликнулась на призыв, но девушка словно не заметила:
– Не вижу ваших рук!
Люди скандировали и кричали.
– Ну, где же ваши ручки? – не унималась певица.
Федька подпрыгнул на постаменте что было силы.
– Я здесь, – крикнул он во всю мощь легких, – здесь!
Она махнула рукой, и он был готов поклясться, что именно ему. Его одного приметила девушка среди многих людей и послала ярко-желтый лучик. Он поймал его и, повинуясь внезапному порыву, обернулся.
Медленно, стараясь не столкнуться с бритоголовыми дядьками в спортивных костюмах и лохматыми тетками в джинсовых куртках, к постаменту шагала Босоногая девушка. Она не смотрела на Федю, обводя рассеянным взглядом запруженную людьми площадь. Тем не менее, возникло смутное чувство, что она здесь ради него, словно их связывала незримая ниточка.
Девушка остановилась у постамента. Как-то странно и неестественно выгнула руку, поправила светлую челку, а потом замерла в немом ожидании.
Чтобы приблизится к ее лицу, Федя стал на колени у края бетонной площадки. Надеясь, что шум толпы и громкая музыка не заглушат его, прохрипел:
– Помоги мне.
Девушка ненадолго закрыла глаза, а потом ответила едва заметным кивком. Он перелез на скамейку, спрыгнул на асфальт и позволил взять себя за руку. Федька до ужаса не любил, когда чьи-то руки оказывались мокрыми и холодными, но от прикосновения ее мягких пальцев по телу бежало тепло. Он чувствовал, что эта ладонь могла быть только у доброго и честного по отношению к детям взрослого.
Дорожка, выбранная девушкой, была довольно узкой. Они миновали стадо полубыков-полулюдей, которые с жадностью глотали газировку. За очередным поворотом куда-то бежавшая компания мальчишек чуть не сбила Федю и девушку с ног. Потом они долго-долго шли прямо, не говоря друг другу ни слова, ибо все их слова утонули бы в шуме толпы.
Даже примерно Федя не мог прикинуть, сколько продлился их путь, но в конце концов они вышли на окраину лабиринта. Здесь он увидел знакомый газетный киоск, рядом с которым стоял белый автомобиль. Возле него серьезные дяди, одетые в серую форму, что-то говорили в нагрудную рацию. Федя заметил маму и папу, и сердце чуть не выпрыгнуло из груди.
Забыв обо всем на свете, он побежал, чтобы скорее прижаться к родным.
– Хвала небесам, нашелся! – воскликнула мама. – Как же ты нас напугал! Мы с папой чуть с ума не сошли!
– Как сквозь землю провалился! – выкрикнул папа. – По всей площади бегали, искали тебя, звали…
– В милицию обратились…
– И в «скорую»…
– Вдруг что случилось с тобой…
– А мы и не знаем…
– Ну где ты был?! – закончили они хором.
Папа взял его на руки, и Федя разрыдался у него на груди. Захлебывался солеными теплыми слезами, чувствовал запах папиной джинсовой куртки и вытирал о нее нос. Обещал никогда-никогда не теряться и не отходить ни на шаг.
И только потом, когда ужас пережитого немного утих, его посетила мысль. Босоногая девушка исчезла в толпе, а сказать ей спасибо он не успел. Нехорошо получилось…
Стемнело. Артисты тянули грустные серенады о расставании, заводили разбитные песни про нежданные встречи, и ни капли усталости не слышалось в их голосах. Они то и дело выпрашивали у публики припевы своих песен, а народ горланил слова охрипшими радостными голосами, и тонкая грань между людьми на сцене и людьми на площади незаметно стиралась.
Но больше всего удивляло то, что с наступлением ночи никто не спешил домой. Взрослые продолжали делать странные телодвижения под громкую музыку, пить лимонад и смеяться по поводу и без. Казалось, они перепутали ночь и день, отчего детвора получила долгожданную возможность не спать с наступлением темноты. Федька не помнил, когда он последний раз любовался звездным небом и ясной Луной, напоминавшей вареный желток.
Сильные руки вдруг подхватили его. Папа усадил Федю на плечи и взял его озябшие ладони в свои, крепкие и теплые.
Взору открылось волнующееся море людей. Он наблюдал, как круглый мужик с соломенными волосами танцевал с сушеной рыбой в руке, как три тетки с алыми тучками на головах плясали, взявшись за руки, а старушка с пухом одуванчика на голове вынула из кармана халата запасную пару глаз и взглянула в небо. Рядом со взрослыми сияли счастливые дети, многие также сидели на плечах отцов. Неподалеку виднелась тройка знакомых мужиков с огоньками во рту, но они больше не казались страшными и неприятными, потому что на плечах у папы ничто не могло испугать.
Хор голосов воскликнул:
– Три!
Федя видел, как из заводской трубы медленно выплывал сизый дым, словно джинн из волшебной лампы.
– Два!
Продавщица сказала ему: «Успей загадать желание…»
– Один!
Все звуки мира исчезли, воздух застыл, запахи испарились. Грянул рокочущий гром, и в черное небытие над головами людей взмыла Жар-птица. Огненные перья ее искрились, из клюва вырывалось яркое пламя. Она обернулась огненным вихрем. Небо посветлело, посреди ночи наступил день. Мгновение, и вихрь рассыпался на тысячи искр, которые тут же сгорели, подобно метеоритному дождю.
Небосвод превратился в бескрайнюю клумбу, где расцвели огненные цветы. Изумрудные, золотистые, рубиновые бутоны раскрывались на один миг и увядали, а на их месте появлялись новые, чудеснее и восхитительнее прежних.
Было слышно, как заходились в отчаянном плаче напуганные малыши и как ребятня постарше охала от удивления. «Я люблю тебя!» – прокричал необычно нежный юношеский голосок. В ответ послышался серебристый смешок и девичий вскрик: «А я тебя еще больше!»
Люди приветствовали каждый цветок, искренне радуясь полуночному натюрморту.
– Какая же красота-а! – выдохнула мама.
Вскоре последние искры растаяли на небосводе. Жар-птица оставила после себя облачко белесого дыма.
Федька взглянул на сотни человеческих лиц в полутьме и увидел трех мужиков. Они изменились до неузнаваемости. Их лица были румяными, чистыми, будто мужчины только что вышли из бани. Глаза лучились по-детски восторженно, однако во взгляде ясно читалась мудрость прожитых лет. Изморозь седины серебрила аккуратно причесанные волосы старшего дядьки, роскошные золотистые кудри среднего окружали его крепкую голову, а шапка-носок на голове третьего сменилась лихо сдвинутым на затылок голубым беретом.
Папа снял Федю с плеч, и взглянул на часы:
– Ого, сколько Времени! Спать пора, уснул бычок. Пойдемте-ка домой.
Федька почувствовал, что если помедлить еще немного, то он отключится прямо здесь, сию же минуту, и папе придется нести его на руках до кровати. Так было минувшим вечером, когда Федя смотрел допоздна телевизор и нечаянно заснул на диване, а позже проснулся в теплой постели своей комнаты.
И тогда он, вглядываясь в глаза папы, прошептал:
– Папа, сможешь понести меня домой на руках?
По улицам поселка Чудь растеклась людская река. Люди оставили позади Дворец культуры и парк «Сокольники», миновали аллею с опрятными кустами акации, таверну, в окнах которой приветливо горели огни, и свернули к башне с часами.
С блаженной полуулыбкой на устах Босоногая девушка порхала в танце на гладком и ровном асфальте. Легкое голубое платье колыхалось чистой водой и, казалось, вот-вот разольется на землю. Она танцевала под бой часов, возводила нежные девичьи руки, словно хотела воспарить к циферблату на башне.
Девушка бросила на Федьку взгляд, просияла и сделала изящный пируэт. Проплыла к нему, и он услышал теплое дыхание и мягкий запах черемухи.
– Я искала эту улицу долго-долго, – сказала она, – и я нашла ее благодаря тебе. Именно здесь живет Лена…
Bepul matn qismi tugad.
