Kitobni o'qish: «Россия и ее империя. 1450–1801»

Nancy Shields Kollmann

THE RUSSIAN EMPIRE 1450–1801

Перевод с английского Владимира Петрова

Серийное оформление и оформление обложки Ивана Граве

© Nancy Shields Kollmann, text, 2017

© Oxford University Press, 2017

© В. Петров, перевод с английского, 2022

© Academic Studies Press, 2022

© Оформление и макет. ООО «Библиороссика», 2022

* * *

Предисловие к русскому изданию

Для меня большая честь – представить российским читателям свой труд по истории России и ее империи в раннее Новое время. Это исследование, касающееся основных политических, социальных и экономических институтов России, не является москвоцентричным. Я стремилась продемонстрировать в первую очередь этническое и религиозное разнообразие империи, показывая, как созданная московскими властями система управления (то, что я называю «империей различий»), вступала во взаимодействие с многочисленными народами внутри империи.

Такой подход начал формироваться еще в годы моего обучения в аспирантуре, где у меня было два блестящих наставника – Эдуард Л. Кинан (1935–2015) и Омельян Прицак (1919–2006). Оба они читали историю России и Украины, как я поняла позже, в умеренно-евразийском духе. Отвергая русский национализм и геополитический империализм евразийцев, Кинан и Прицак, подобно им, стремились к широкому географическому охвату. Нас, аспирантов, они побуждали не замыкаться в государственных границах, а изучать глобальное взаимодействие, определявшее облик мира на пороге раннего Нового времени: торговые пути, культурные контакты, связи в религиозной сфере, завоевания, переселения. Чтобы не было перекоса в сторону традиционного сравнения России с Европой, они предлагали смотреть на восток и на юг, узнавать о связях России с Османской империей и Персией, о дальневосточной торговле. Они приобщили нас к медленным ритмам лесов, степи, Шелковых путей, соединявших народы и культуры, служивших для торговли. Я попыталась хотя бы отчасти показать, как эта историческая энергия проявлялась в экспансии и институциональном развитии многочисленных народов и территорий, входивших в состав России.

Читатель наверняка обратит внимание на то, что в списках литературы, приложенных к каждой главе, даются в основном работы на английском языке. Это сделано по просьбе издательства «Oxford University Press». Я не стала ничего менять, решив, что русскому читателю известны исследования на его родном языке, а труды на английском могут послужить интересным дополнением к ним.

Я посвящаю свою книгу Эдуарду Л. Кинану, блестящему исследователю Московского государства XVI–XVII веков. Он делал так, что история оживала, знакомя нас с повседневной реальностью взаимодействия цивилизаций, происходившего благодаря – а иногда и вопреки – языку, религии и культуре. Мне очень не хватает его.

Введение
Русская империя, 1450–1801

Как описать империю раннего Нового времени, если речь идет о более чем трехвековом периоде? Множество регионов, экономических укладов, этнических групп – и изменений, происходивших в течение этого срока. К 1801 году русская империя простиралась от Польши до Тихого океана, от Арктики до Каспийского и Черного морей и была населена десятками народов, культурное наследие и исторический опыт которых чрезвычайно различались между собой. В задачи правителей России – великих князей до 1547 года, царей до 1721 года, императоров после этой даты – входили расширение территории государства для приобретения производительных ресурсов (людских и материальных) и поддержание стабильности, достаточной для того, чтобы мобилизовывать приобретенные ресурсы. Им приходилось сталкиваться со всевозможными проблемами. Главной из них были расстояния («враг империй», пользуясь емким выражением Фернана Броделя), к которым добавлялись яростные бунты, постоянное бегство податного населения, сопротивление элит некогда суверенных государств. Однако правителям страны удавалось решать задачи, связанные с имперской экспансией, мобилизацией ресурсов и управлением, и в результате Россия на протяжении рассматриваемого периода превратилась из покрытой лесами области на окраине Европы и Евразии в крупнейшего геополитического игрока на обоих этих пространствах. Наша цель – выяснить, как московские правители добились этого, уделяя должное внимание громадному этническому, религиозному, социальному и политическому разнообразию их империи. Мы исследуем не только то, каким образом империя достигла могущества и как она управлялась, но и то, кем были ее многочисленные подданные и как страна пришла (если пришла) к социальному и политическому единству.

Подвести концептуальную базу под такой масштабный проект, охватывающий период протяженностью более трех столетий и территорию в тысячи квадратных миль, нелегко – велик риск представить постоянно менявшуюся реальность как нечто застывшее или наложить на прошлое современные категории. Применительно к России и то, и другое делали часто: в раннее Новое время, начиная с XVI века, страну клеймили как «деспотичную», а ее народ – как «нецивилизованный», преимущественно в сравнении с Европой. Эти эпитеты, ставшие нормативными, являются еще и либо телеологичными (предполагается, что Россия шла по тому же пути, что и европейские страны, но отставала от них), либо эссенциалистскими (предполагается, что русские никогда не смогут усвоить западные ценности). К счастью, недавние исследования дают возможность избежать упрощений, говоря о государстве и обществе в России раннего Нового времени. С 1970-х годов авторы научных трудов (преимущественно в США) начали изучать механизмы функционирования самодержавия, и образ всемогущего царя был отвергнут. Стало ясно, что политический процесс протекал и при самодержавии – монарх проводил совещания с наиболее влиятельными персонами и их семействами; их мнение учитывалось при принятии решений, и в целом управление государством держалось на этих семействах. Таким образом, для власти самодержца имелись неявные ограничения, связанные как с религиозной идеологией, так и с объективными факторами – географией, расстояниями, редким населением. Новый импульс исследованиям русской империи придал распад Советского Союза: в Европе, США, постсоветских республиках появились ценные труды, посвященные сообществам, жившим в этой империи. Эти новые работы хороши отсутствием телеологичности, согласно которой империя непременно должна превратиться в национальное государство, отсутствием стандартной критики империи как таковой и помещением русской империи в евразийский контекст. Их авторы вовсе не утверждают, что политика, основанная на консенсусе, как-либо подрывала безраздельное полновластие царя, однако заставляют нас трезво рассмотреть силы, с помощью которых самодержавный центр управлял страной.

Для наших целей особенно плодотворной оказалась модель «империи различий», созданная несколькими учеными: Джейн Бербанк, исследовавшей Россию, Фредериком Купером, изучавшим Африку, и Кэрин Барки, специалистом по Османской империи. Все эти империи управлялись из единого центра, но на языки, этническую принадлежность и верования покоренных народов никто не покушался – в них видели залог социальной стабильности. Эта концепция не нова. Не кто иной, как Никколо Макиавелли, в своем «Государе» (опубликованном в 1532 году, через пять лет после его смерти) указал на три варианта действий, доступные завоевателю в том случае, если «завоеванное государство с незапамятных времен живет свободно и имеет свои законы»¹. «Первый – разрушить; второй – переселиться туда на жительство; третий – предоставить гражданам право жить по своим законам, при этом обложив их данью и вверив правление небольшому числу лиц, которые ручались бы за дружественность».

Именно такой подход взяли на вооружение русская, Османская, Сефевидская, Могольская и Китайская империи, возникшие после заката империи монголов. В этих обширных континентальных государствах, крайне разнообразных по этническому, конфессиональному и языковому составу, власть соразмеряла выгоды от контроля со стороны центра с выгодами от сохранения внутриобщинной стабильности. Для разработки идеологий и стратегий, служивших основой правления, использовалось наследие чингизидов в сочетании с заимствованиями из других культур (в России – из византийской, в Османской империи – византийской и исламской, в Китае – конфуцианской и буддистской, в могольской Индии – индуистской). Том Олсен напоминает, что такие империи раннего Нового времени являлись «громадными коллекторами, которые улавливали, накапливали и хранили инновации, порожденные различными народами и культурами». В свою очередь, Альфред Рибер выявил общие стратегии управления и идеологии, возникавшие вдоль «евразийских границ», от Венгрии до Китая. В империях, о которых идет речь, обнаруживаются одни и те же военные технологии, методы делопроизводства, языки, коммуникационные сети, идеологии и подходы к управлению, основанные на уважении к различиям.

Россия развивалась как часть Евразии, благодаря чему познакомилась с разнообразными примерами проведения «политики различий» и строительства империи. Приобретенные ею территории можно представить как три полосы – южная, степная и область северных лесов; они простирались с востока на запад и отличались друг от друга в геологическом и историческом отношении: на этих землях проживали народы, ставшие соединительным звеном между Европой и Азией. Самая южная полоса, которая простиралась от Средиземного и Черного морей на восток, была регионом с большими, густонаселенными городами и плотной сетью торговых путей. Для удовлетворения потребностей местных обществ в продовольствии, предметах роскоши и, главное, невольниках служили издавна существовавшие маршруты – как морские, так и сухопутные. Наиболее известным из всех был Великий шелковый путь, пересекавший степную зону в широтном направлении (и имевший меридиональные ответвления): он использовался для перемещения людей и товаров, распространения идей. Сама степная зона представляла собой вторую полосу, располагавшуюся севернее «цивилизованного» городского мира. К ней примыкала третья – область северных лесов, изобиловавших ценными ресурсами, такими как невольники и меха. Реки, которые текут с севера на юг, обеспечивали связь между тремя полосами – «лесной», «степной» и «городской» – еще с гомеровских времен, когда янтарь с Балтики уже поступал в Средиземноморье и Причерноморье.

Земли, в конечном счете оказавшиеся под контролем России, стали представлять интерес для евразийских империй в IX веке, с прокладыванием торговых путей между Балтикой с одной стороны и Каспийским и Черным морями – с другой. В этом регионе возникло крупное княжество под названием Русь с центром в Киеве – городе на Днепре, по которому проходил важный торговый путь в Византию. Время его наивысшего политического могущества пришлось на XI век. В XII–XIII веках оно, как и многие средневековые государства, распалось на более мелкие княжества в связи с перемещением торговых путей. Этих наследников Киевской Руси притягивали перспективы торговли на западе, в регионах Балтики и верхней Волги. Именно в последнем и возникло Московское княжество, сделавшееся в XV веке региональной державой. Подъем русской империи в какой-то мере обозначил новую стадию имперского строительства в Евразии. Ранее в Средиземноморье, на Ближнем и Среднем Востоке, на евразийских просторах, на Дальнем Востоке возникало множество империй, но все они исчезали с течением времени. Римская и Монгольская империи, различные китайские династии могли служить примером успешной экспансии и долговечности, но обычным для Евразии явлением – особенно в степи – были постоянно меняющиеся коалиции, претендовавшие на контроль над частью степной зоны или над сравнительно небольшими регионами. Начиная с XV века обширные континентальные империи стали более эффективно удерживать власть и контролировать степь, благодаря усовершенствованиям в коммуникациях, бюрократическом аппарате, военном деле. С XV по XVIII век империи с оседлым крестьянским населением – Османская, Габсбургская, Сефевидская, Могольская, русская, Цинская – постепенно подчинили себе степь. На страницах нашей книги мы рассмотрим, какую роль сыграла Россия во время этого исторического поворота.

Для создания империи был необходим жесткий контроль со стороны центра, для поддержания ее единства – гибкость в управлении, подразумевавшая целый набор средств (принуждение, привлечение к сотрудничеству, идеология). Крайности встречались нечасто, но и без них имелось множество механизмов мобилизации, если речь шла о властях, и приспособления, если речь шла о подданных. Чарльз Тилли определяет эти средства так: «принуждение, капитал и обязательства» – именно эта формула послужит структурной основой для нашей работы. На практике необходимо было соблюдать баланс между ними. Принуждение было главным средством, оно использовалось постоянно и широко – как для установления контроля (жестокое завоевание, подавление оппозиции), так и для его последующего удержания (взятие заложников, телесные наказания, смертная казнь, создание постоянной угрозы). Однако империям раннего Нового времени не хватало людских ресурсов, чтобы осуществлять контроль при помощи одного принуждения, поэтому на вооружение принимались и другие стратегии, позволявшие утвердить свою легитимность и управлять страной.

Для формирования имперской легитимности решающее значение имела способность утверждать, что такая легитимность уже наличествует. Империи «транслировали» свое могущество, заявляя о своем контроле намного более решительно, чем могли действовать их представители на местах. В имперском центре выковывалась наднациональная идеология, которая обычно ассоциировалась с религией правителей и узкого круга элиты: то была попытка выработать обязательства (пользуясь выражением Тилли). Судя по тому, что отмечают Кэрин Барки и Джеффри Хоскинг в отношении соответственно Османской империи и России, такая наднациональная идеология не идентифицировалась исключительно с иерархами и институтами господствующей религии (если же это происходило, то в ущерб тем и другим). Ее творцы уважали религиозных вождей, конструировали свои ритуалы и свой символический словарь вокруг преобладающей религии, но оставляли идеологический контроль за собой. В этой идеологии правители часто наделялись качествами религиозных лидеров, как и многими другими, династия состояла из харизматических героев, способных защитить царство от врагов, а своих подданных – от несправедливости. Согласно евразийской традиции, справедливость и милосердие, проявляющиеся в судебных решениях и в щедрых дарах, были главными атрибутами имперских правителей. Мы рассмотрим все эти способы легитимизации идеологии и политической практики в том виде, в каком они существовали в России.

Помимо идеологии, для удержания власти в империи необходимо соблюдать хрупкий баланс между сплоченностью и контролем – Тилли называет это капиталом. Государство создает институты для упорядочения работы рынков, сбора налогов, контроля над населением, пополнения рядов армии и чиновничества, присвоения ресурсов, распределяемых затем между представителями господствующих классов, чтобы вознаградить их или привлечь на свою сторону. Сплоченность среди элиты сохраняется благодаря раздаче денег, поступающих от сбора налогов, и земель, предоставлению разнообразных привилегий. Такие институты, как судебная система и административный аппарат, обслуживают население и одновременно используются для контроля над ним. Подданные могут «приспособиться», по выражению Альфреда Рибера, поступив на военную или гражданскую службу либо выбрав путь культурной ассимиляции. Но в то же время имперский центр старается не допустить слишком большой сплоченности (слишком высокой степени интеграции внутри местных сообществ). Правители империй, как русской, так и Османской (которую изучала Кэрин Барки), стараются идти по среднему пути, привлекая кого-либо к сотрудничеству, поддерживая вертикальные каналы связи между собой и различными общинами, более или менее изолируя последние – и их элиты – друг от друга. Барки называет эту модель «ступица и спицы», Джейн Бербанк говорит об «имперском режиме прав»: правители заключают с каждой группой особую «сделку» (термин принадлежит Брайану Беку) относительно ее обязанностей и прав.

Таким образом, «политика различий» приносит центру прямую выгоду. Если говорить о России, то здесь предметом «сделок» были налоговые ставки, военная служба, сохранение местных религиозных практик, местного самоуправления и элит. Группы, с которыми приходилось иметь дело, были чрезвычайно разнообразными – конные дворяне и их крепостные, донские и украинские казаки, сибирские оленеводы, кочевники-степняки, прибалтийские помещики-юнкеры немецкого происхождения. Каждая находилась в вертикальном подчинении у царя и имела связи в правящих кругах. В теории у подданных не было никаких причин для установления горизонтальных связей за пределами своего класса или территориального сообщества, посредством которых они могли бы наладить взаимопомощь, организовать управление и, что самое важное, сформировать оппозицию режиму. Таким образом, страна оставалась единой, хотя это единство было не слишком прочным, в ней сохранялась внутренняя стабильность. Чтобы максимально эффективно применять эту стратегию, режим должен был проявлять гибкость, постоянно возвращаясь к обсуждению условий «сделок» ввиду меняющихся обстоятельств.

Россия раннего Нового времени заимствовала практики управления из множества источников. Сильное влияние в этом смысле оказали монголы. На протяжении нескольких столетий, последовавших за принятием христианства киевскими князьями (988), различные практики в политической, судебной, культурной, идеологической сферах, а также ритуалы и символические представления перенимались у Византии и у других православных стран. Центральная власть искусно обуздывала народы, крайне непохожие друг на друга в этническом, религиозном и языковом отношении.

И последний вопрос, который мы затронем во введении: почему Россия приступила к строительству империи? В наши дни среди историков задавать его не принято: любой ответ имел и до сих пор имеет политическую окраску. Экспансия России оказалась чрезвычайно масштабной и быстрой. В течение одного лишь XVII века ее первопроходцы промчались через азиатский континент с запада на восток, и Россия поставила под свой контроль всю Сибирь, а также дальневосточное побережье и Аляску. На юге у Османской империи была отвоевана часть побережья Черного моря, на западе Россия вместе с европейскими партнерами осуществила три раздела Речи Посполитой. В работах времен холодной войны эта экспансия рассматривалась как мессианская, конечной ее целью считалось покорение всего мира. Одни исследователи связывают буйный экспансионизм России с «византийским наследием» (неверно понимая византийскую идеологию), другие вспоминают о призывах Маркса к установлению социализма по всем мире или подхватывают его осторожные замечания об азиатском пути к социализму, развивая на их основе теорию «азиатского деспотизма», третьи указывают на концепцию «Москва – третий Рим» («Москва – третий Рим, а четвертому не быть») как доказательство намерения Москвы управлять всем миром, хотя данная фраза почти не имела хождения при дворе и получила некоторое распространение лишь в XVII веке в консервативных кругах.

При таком нормативном подходе не учитывается тот факт, что и соседи Московского государства строили империи – Османскую, Могольскую, Сефевидскую, а европейские державы обзаводились колониями в Новом Свете, Южной и Юго-Восточной Азии и захватывали земли в самой Европе. Что касается Европы, там основанием для экспансии служили религиозные соображения (XVI век), затем меркантилизм (XVII век) и, наконец, смесь реальной политики и только начинавших появляться националистических и расовых теорий (XVIII век). Государства расширяли свою территорию, как только это становилось возможным благодаря усовершенствованиям в мореплавании, военном деле, административном контроле, системе сбора налогов.

Россия создавала империю по тем же причинам, что и ее соседи, а именно – чтобы добиться выгод для правителя и элиты и заполучить ресурсы для государственного строительства, которое было одним из главных отличительных признаков раннего Нового времени в Европе и Евразии. Для России это означало захват прибыльных торговых путей – речных и сухопутных, – городов и портов, покорение богатых ресурсами областей (таких как Сибирь), продвижение на юг с его пастбищами на плодородных землях, которые хорошо подходили для земледелия, и к Великому шелковому пути, и на запад, к балтийским портам. Эти завоевания сопровождались самой разнообразной риторикой: возвращение «отчих земель», борьба с «неверными» (XVI век), погоня за славой (XVIII век). Однако если внимательно посмотреть на направления и хронологию российской экспансии, становится ясно, что в каждом случае для нее имелись экономические и политические мотивы.

Утверждения о российском «деспотизме» выглядят устаревшими, но все же многие историки могут оспорить предложенный здесь подход, указав, что Россия была «унитарным» государством, где действия властей не сдерживала ни одна сколь-нибудь заметная политическая автономия. На принуждении со стороны центра особенно склонны делать акцент те, кто изучает историю различных народов, входивших в состав империи: теперь, после распада СССР, это можно делать беспрепятственно. Точно так же в постсоветской России отдельные исследователи сосредотачиваются на власти правителя, не принимая во внимание недавних работ, где подчеркивается, сколь важны были для придворной политики родственные и дружеские связи. В подобных трудах имеющиеся факты истолковываются не так, как в этой книге: я полагаю, что в раннее Новое время сильный центр не мог эффективно осуществлять контроль без значительных уступок элите, а длительный контроль с помощью силовых методов был вообще невозможен: для этого попросту не хватало коммуникаций и людских ресурсов. Таким образом, мы утверждаем, что могущество и стабильность России как империи были следствием синергии между сильной центральной властью и властью местной, которой во многих случаях предоставляли существенную свободу. Государство располагало неделимым суверенитетом, когда речь шла о принципиальных вопросах, связанных с управлением: об уголовном праве, налогообложении, наборе войска, обороне. Как мы покажем, русская империя упорно стремилась сохранять за собой контроль на этом уровне, вводя единое для всей обширной страны законодательство и создавая единый административный аппарат, в то время как европейские державы не препятствовали складыванию местной знати и формированию локальных центров власти. Но для того, чтобы сохранять равновесие внутри этой идеологической и административной структуры, империя разрешала местным сообществам самостоятельно решать многие повседневные проблемы и зависела в этом от них. Если примерить к России той эпохи современный термин «великая держава», то придется признать, что она была ею – именно благодаря сильному центру, допускавшему локальные различия и контролировавшему их.

Итак, наш подход заключается в том, чтобы проследить за формированием русской империи как «империи различий». Он требует предельного внимания к практикам управления, но одновременно – учета различий между народами, населявшими страну. От нас также потребуется гибкость: исследуя, каким образом Москва осуществляла свою власть и как это отражалось на ее подданных, мы попытаемся рассмотреть взаимодействие между ними, проследить за разработкой и применением различных политик для различных регионов, выяснить, как государство меняло политику по отношению к подданным в связи с появлением новых экономических реалий, геополитических нужд и идеологий. Кроме того, евразийскую империю невозможно понять вне глобального контекста, в который входят торговые пути и геополитическое взаимодействие; мы будем постоянно держать в уме этот контекст.

При описании того, как московские великие князья и цари подчиняли себе региональную власть, мы будем применять хронологический подход, делая отступления тематического характера. Несмотря на существование множества работ на русском, украинском и других языках постсоветского пространства, мы включили в библиографию преимущественно англоязычные труды как самые доступные для наших читателей. Тем не менее, в ней присутствуют важнейшие труды на русском, упоминаемые в тексте.

В части I дается описание территорий и народов, которые русская империя вобрала в себя с XV по XVIII век. В части II мы рассмотрим имперский центр и структуры управления в период их формирования, то есть в XVI и XVII веках, подробно остановимся на ключевых институтах и практиках в таких сферах, как идеология, государственная администрация, экономика и торговля, религия, общественная жизнь. В части III, посвященной 18-му столетию, самому блестящему для империи, мы коснемся классического водораздела в русской истории. Считается, что Петр I (годы правления 1682–1725) совершил настоящую революцию. Мы так не полагаем – при нем сохранялась преемственность в базовых аспектах государственного строительства (имперская экспансия, институты управления, мобилизация ресурсов, терпимость к различиям). Но это столетие выделяется своим динамизмом: население страны заметно увеличилось за счет как естественного роста, так и территориальных приобретений, наблюдался бурный экономический рост, благодаря Просвещению появились новые дискурсы, модели управления и культурные образцы. Мы увидим, как обновлялся официальный имперский дискурс, как стратегии управления менялись в зависимости от новых завоеваний и появления новых идей, как возникали новые социальные категории и роли. В конце мы рассмотрим представления правителей и литераторов относительно значения империи и идентичности в том виде, в каком они сложились к 1801 году.

* * *

Есть несколько превосходных трудов, посвященных русской империи, в которых проводятся неявные параллели с государствами Европы и Нового времени: Lieven D. Empire: The Russian Empire and its Rivals. London: J. Murray, 2000; Hosking G. Russia: People and Empire, 1552–1917. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 1997. Авторы, стремящиеся к ценностно-нейтральному подходу: Becker S. Russia and the Concept of Empire // Ab Imperio. 2000. № 3–4. Р. 329–342; Miller A. The Value and the Limits of a Comparative Approach to the History of Contiguous Empires on the European Periphery // Imperiology: From Empirical Knowledge to Discussing the Russian Empire / Ed. by K. Matsuza. Sapporo: Slavic Research Center, Hokkaido University, 2007. Р. 19–32; The Romanov Empire and Nationalism: Essays in the Methodology of Historical Research. English edn. rev. and enl. Budapest: Central European University Press, 2008, особенно глава «The Empire and Nation in the Imagination of Russian Nationalism», p. 161–179. По широте охвата и синтезу выделяется труд: Rieber A. The Struggle for the Eurasian Borderlands: From the Rise of Early Modern Empires to the End of the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

О клише «деспотизма»: Poe M. A People Born to Slavery // Russia in Early Modern European Ethnography, 1476–1748. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2000; Kollmann N. The Concept of Political Culture in Russian History // A Companion to Russian History / Ed. by A. Gleason. Oxford: Wiley-Blackwell, 2009. Р. 89–104. Обзор современных взглядов на придворную политику см. в дискуссии между Валери Кивельсон и Маршаллом По: Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2002. № 3. Р. 473–499. О концепции «Третьего Рима»: Poe M. Moscow, the Third Rome: The Origins and Transformations of a «Pivotal Moment» // Jahrbücher für Geschichte Osteuropas. 2001. № 49. Р. 412–429.

О концепции империи: Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2008; Burbank J., Cooper F. Empires in World History: Power and the Politics of Difference. Princeton: Princeton University Press, 2010; Burbank J. An Imperial Rights Regime: Law and Citizenship in the Russian Empire // Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2006. № 7. Р. 397–431; Stanziani A. Bâtisseurs d’empires: Russie, Chine et Inde à la croisée des mondes, XVe – XIXe siècle. Paris: Raisons d’agir, 2012.

О ранних империях: Allsen T. Pre-modern empires // Bentley J. The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 361–378. Прасенджит Дуара считает, что империи раннего Нового времени и Нового времени сущностно различались между собой (Duara P. Modern Imperialism // Bentley J. The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 379–395), но Бербанк и Купер (Empires in World History) настаивают на их преемственности в эпоху становления национальных государств.

О широком понятии империи в России: Kivelson V. Cartographies of Tsardom: The Land and its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006. О «сепаратных сделках»: Boeck B. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Ч. Тилли о государственном строительстве в раннее Новое время: Tilly C. States, State Transformation, and War // Bentley J. The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 176–194; Тилли Ч. Принуждение, капитал и европейские государства. 990–1992 гг. М.: Территория будущего, 2009.

Об Османской империи: Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge University Press, 2008; Kafadar C. Between Two Worlds: The Construction of the Ottoman State. Berkeley: University of California Press, 1995. О восприятии монгольских и индийских традиций Великими Моголами: Wink A. Postnomadic Empires: From the Mongols to the Mughals // Tributary Empires in Global History / Ed. by P. Bang, C. Bayly. Oxford: Palgrave Macmillan, 2011. P. 120–131; Wink A. Akbar. Oxford: One World, 2009. O Китае: Brook T. The Troubled Empire: China in the Yuan and Ming Dynasties. Cambridge, Mass., and London: Belknap Press, Harvard University Press, 2010.

Пролог
Хронологические рамки

В нашей работе мы будем придерживаться тематического подхода, при этом темы мы будем рассматривать в хронологическом порядке, а подробное изложение событий останется на заднем плане. Иногда оно будет встречаться внутри глав: так, например, в главах 7 и 13, посвященных имперской идеологии, мы прервемся, чтобы рассказать о превратностях наследования престола, скрывавшихся за уверенными притязаниями на богоданную власть, которая беспрепятственно передается преемнику. В некоторых случаях события и институции упоминаются для того, чтобы читатель мог получить базовый запас знаний. Пролог же представляет собой краткий обзор истории России в раннее Новое время, данный по хронологическому принципу и сосредоточенный на политических обстоятельствах: сначала мы касаемся внутренних событий, затем внешней политики.

ВНУТРЕННИЕ СОБЫТИЯ

Великое княжество Московское – современные англоязычные исследователи часто пользуются термином «Muscovy», «Московия», применительно к России до 1700 года, что отражает английское словоупотребление XVI века, – сделалось региональной державой в XIV веке вследствие ослабления Монгольской империи, которая с 1240-х годов господствовала на пространстве, ныне занятом Европейской Россией. Восточнославянские княжества подчинялись самому западному улусу этой империи, столицей которого был Сарай в низовьях Волги; правильное его название – Кипчакский каганат, самое распространенное – Золотая Орда. С начала XV века московские великие князья, опираясь на приближенных, упрочивали свою власть и покоряли близлежащие княжества (великое княжество Тверское, Новгород – крупный торговый центр), о чем подробно говорится в главе 2. Налоги, собираемые князьями с крестьян, проживавших на этих редконаселенных территориях, были невелики – необходимо было дополнять их поступлениями от транзитной торговли, которая велась вдоль крупных рек. По этой причине территориальная экспансия происходила постоянно. Расширение владений в направлении основных центров торговли, речных путей, территорий, богатых ресурсами (меха, полезные ископаемые, плодородные почвы) являлось неизменным императивом для Московского государства, которое в XVI веке приобрело Поволжье и часть Сибири, в XVII – бо́льшую часть Сибири вплоть до Тихого океана, земли у Черного моря и в прикаспийских степях, в XVIII веке установило контроль над северным побережьем Черного моря, Крымом, Северным Кавказом, землями, сегодня относящимися к Украине, Белоруссии и Литве, и даже обзавелось владениями в Северной Америке, на другом берегу Тихого океана (см. карты 2–5).

Московские великие князья (с 1547 года именовавшиеся царями) правили страной, где всегда не хватало людей для армии и бюрократического аппарата и тем более – для производительного труда, обеспечивающего налоговые поступления. Государство всецело сосредоточилось на мобилизации скудных ресурсов, поэтому общественное устройство в раннее Новое время долго оставалось очень примитивным (см. главу 9). Офицерский корпус армии состоял из представителей землевладельческой элиты; крестьянская экономика была настолько автаркичной, ориентированной на внутренние нужды, а внешняя торговля так жестко контролировалась государством, что городской средний класс сформировался лишь в малой степени. Начиная с Ивана III (1462–1505), власть оказывала элите поддержку, раздавая конным воинам земельные наделы и крестьян, а взамен требуя службы; эти наделы назывались поместьями. На протяжении следующих столетий крестьяне постепенно закрепощались, чтобы военная элита располагала трудовыми ресурсами (см. главу 10). Государство создало на всей своей территории сильную, хотя и слаборазветвленную бюрократическую систему; представители конной элиты стали появляться не только в армии, но и в местных государственных учреждениях, опираясь на канцелярских служителей. Каждый подданный великого князя был обязан служить государству, платя налоги и предоставляя услуги (крестьяне и горожане) либо участвуя в военных и торговых предприятиях (землевладельческая элита, крупные купцы).

В то время как в XV веке происходило расширение и укрепление контроля над соседями и внутри правящей семьи, XVI век был периодом административной организации и завоевания важных неславянских торговых центров. Иван IV, царствовавший в 1533–1584 годах, заслужил прозвище «Грозный», и не случайно: историки до сих пор поражаются его жестокости, символом которой стала опричнина (1564–1572). Разделение страны, войска и элиты на две части привело к хаосу, усугубленному долгой Ливонской войной (1558–1581). Династия угасла вместе с сыном Ивана IV, Федором Иоанновичем (1584–1598). Отсутствие правил наследования вызвало политический кризис, который, в свою очередь, привел к социальным потрясениям и иностранному вторжению – «большие люди» и боярские семейства целое десятилетие не могли договориться между собой относительно того, кто станет законным правителем. Смутное время (1598–1613; см. настоящий раздел и главу 6) стало периодом кратких царствований, причем смена власти не всегда была мирной: Борис Годунов (из московских бояр; 1598–1605), Лжедмитрий I (претендент на престол, 1605–1606), Василий Шуйский (из московских бояр; 1606–1610), захват поляками Кремля и переговоры с польским королем Сигизмундом Вазой и его сыном Владиславом (1610–1613). После этого бояре пришли к соглашению, трон заняла династия Романовых, и вскоре государство смогло восстановить стабильность в стране.

Стремясь к стабильности, новая династия сохранила прежние государственные институты (централизованный бюрократический аппарат, крепостное право, пристальный контроль над ресурсами), элиты (бояр и поместную конницу) и цели (территориальную экспансию). Были произведены военные реформы, начались социальные преобразования, происходил экономический рост. Господствующая культура и господствующая идеология по-прежнему основывались на учении Русской православной церкви, и на протяжении XVII столетия формы, в которых находила свое выражение культура, оставались явно «средневековыми», если сравнивать Россию и значительную часть ее европейских соседей. Светского искусства, как и письменности или науки, не существовало; культурное самовыражение определялось в основном религией – это касалось искусства, архитектуры, агиографии, истории. Книгопечатание не приветствовалось ни церковью, ни государством; Россию не затронула бурная протестантская Реформация XVI века, хотя к концу XVII века она нашла здесь кое-какой отклик и оказала определенное влияние (см. главу 13). Но за фасадом традиции шли перемены. В XVII–XVIII веках империя постепенно становилась многоэтнической и многоконфессиональной: ее населяли мусульмане, буддисты, католики, лютеране, иудеи, говорившие на самых разных языках, включая украинский, белорусский, татарский, языки народов Сибири, польский, немецкий. Из Украины проникали новейшие европейские тенденции в области искусства, архитектуры, политической мысли.

Петр I (1672–1725) рос в атмосфере перемен, которые сделали возможными прославившие его имя реформы. За одно поколение он произвел культурную европеизацию элит, заимствовал из Европы одну из разновидностей «абсолютистской» политической мысли, создал громадные по размерам армию и флот, ориентируясь на европейские образцы, реорганизовал центральные государственные институты. Все это было призвано служить долгосрочным политическим целям России – расширению империи и мобилизации ресурсов – без угрозы для самодержавной власти или православной веры. Петр совершил небольшие, но очень важные территориальные приобретения и добился геополитического господства в Центральной Европе, которое затем укрепил, приняв титул императора и предпочтя название «Россия» слову «Русь», что подчеркивало многоэтнический характер империи. В XVIII веке наблюдались колоссальный экономический рост и грандиозные культурные изменения; идеи европейского Просвещения в их различных вариантах – немецком и французском, камералистском и либеральном, религиозном и светском – проникали в небольшую, но все более активную европеизированную элиту, состоявшую из помещиков. Распространялись светские формы культурного самовыражения – создание портретов, написание мемуаров и од, рассказов и романов. В течение всего столетия деятели науки пытались изобрести более гибкий литературный язык. Книгопечатание получило поддержку государства, церкви и общества; в 1724 году Петр Великий основал Академию наук, членами которой становились иностранные, а впоследствии и русские этнографы, картографы, филологи, историки и другие ученые. Екатерина II, царствовавшая в 1762–1796 годах, стала своего рода образцом российского монарха XVIII столетия – приверженца самодержавия и территориальной экспансии, решительно настроенного укреплять российское могущество в Европе и Евразии, сторонника камерализма в государственном управлении, просвещенного правителя, когда речь шла о культуре. Покровительствуя сатирическим журналам и театру, она и сама сочиняла нравоучительные пьесы. Ее сын Павел I (1796–1801) отвергал все, что было связано с матерью и ее проектами, но сохранил основные направления территориальной экспансии России (западное, южное, восточное), централизованное управление и оказавшийся долговечным сплав европейско-ориентированной культуры и православия.

РОССИЯ И МИР В XV–XVII ВЕКАХ

Этот беглый обзор внешней политики по XVII век включительно не претендует на то, чтобы быть исчерпывающим: даже в эти столетия, до малопонятных альянсов XVIII века, основанных на «балансе сил», она порой бывала головокружительно сложной. Мы ограничимся общими тенденциями. В московский период у России было немного постоянных проблем, требовавших решения. Среди них обеспечение выхода к Балтийскому морю, которое привело к столкновению с западным соперником, Великим княжеством Литовским и (на протяжении этих столетий – в меньшей степени) со Швецией, могущество которой росло; сдерживание набегов степняков – крымских татар, Большой Орды, ногайцев и других; захват крупнейшего центра торговли на Средней Волге – Казани и установление контроля над торговыми путями, которые вели от нее в Сибирь и к низовьям Волги.

Для европейских и евразийских соседей России она только-только начала представлять интерес. В XV веке центральноевропейские державы мало что знали о Великом княжестве Московском – путешественники начали посещать его и записывать свои впечатления лишь в конце этого столетия. В 1486 году Максимилиан I, император Священной Римской империи, профинансировал поездку – в своем роде разведывательную – Николая Поппеля. Узнав от Поппеля, что Иван III – монарх, с которым следует считаться, Максимилиан в 1489 году отправил его обратно, уже в качестве официального посла. Европейские правители интересовались Россией по двум причинам. Священная Римская империя хотела заручиться ее поддержкой против Польши и Литвы и одновременно против Османской империи, тогда как папство стояло за религиозную унию с Римом и/или антитурецкий крестовый поход. Инициативы такого рода выдвигались в течение всего XVI века.

Первое заметное вмешательство России во внутриевропейские международные отношения состоялось в 1472 году, когда Святой Престол предложил Ивану III вступить в брак с Софьей Палеолог, племянницей последнего византийского императора. Воспитанница папы, она выросла в Риме, и ее православная вера, возможно, испытала влияние католицизма; папа надеялся сформировать антитурецкий союз, а также некую религиозную унию наподобие Ферраро-Флорентийской 1444 года, которую Россия отвергла. Иван III принял предложение, которое сулило престиж и доступ к накопленному Западом техническому опыту, но ничего более существенного Рим не получил.

При Иване III Москва и сама активно стремилась к заключению международных союзов против Польши и Литвы. В 1470-х годах Россия установила связи с Молдавским княжеством, дочь молдавского господаря стала супругой сына московского правителя (1483). Иван III не стал сразу же отказываться от антипольского союза, предложенного Максимилианом I, но испытывал сомнения – император выдвигал слишком много условий. Вероятно, самым значительным его союзом стал союз с Крымским ханством (1480) – Москва и Крым намеревались вместе противостоять Польше с Литвой и Большой Орде, еще одной могущественной силе на просторах степей. Крымчане напали на Великое княжество Литовское, а московские войска сошлись с ордынскими на реке Угра; результатом стало малоинтересное стояние, которое тогдашние летописцы расценивали как поражение, а более поздние русские историки объявили «концом монгольского ига». Но в конце XIV века стал разрушаться Кипчакский каганат, а к середине следующего столетия громадная империя монголов распалась на несколько крупных государств, включая Китай, Индию и Персию; независимость получили и части бывшего Кипчакского каганата (Большая Орда, Крымское, Сибирское, Казанское ханства). Союз Крымского ханства с Москвой против Польши и ее союзника – Великого княжества Литовского – существовал до 1513 года.

В отношении Швеции дипломатия Ивана III действовала неудачно. Он вступил в союз с Данией против Швеции (1496), что привело к недолгой войне без определенных результатов. Наконец, в 1508 году было заключено 60-летнее перемирие, что позволило России сконцентрироваться на борьбе с Литвой за Балтику. Конфликт с Литвой никогда не затухал; в 1480–1490-е годы многие князья, исповедовавшие православие, покидали литовского великого князя, чтобы служить московскому государю, так что последнему доставались стратегически важные приграничные земли. Иван III попытался установить мир между обоими государствами, выдав свою дочь Елену за великого князя Александра (с 1501 года – короля Польши), но войны все же велись – в 1500–1503 годах и в 1512-м. Согласно перемирию, положившему конец военным действиям (1522), Москва получила контроль над территориями, которые принадлежали переметнувшимся православным князьям (Новгород-Северский, Чернигов, верховья Оки), и над городами, захваченными в боях, в том числе Смоленском и Брянском.

Сигизмунд фон Герберштейн, выдающийся дипломат, служивший Габсбургам, побывал в Москве в 1526 году, проведя переговоры относительно продления перемирия и вступления России в антитурецкий и антипольский союзы, но никаких формальных договоренностей достигнуть не удалось. Точно так же не увенчались успехом и папские инициативы насчет участия Московского государства в антитурецком крестовом походе (конец 1490-х и 1510-е годы).

Что касается вожделенного торгового пути по Волге, то здесь Москва в конце XV и первой половине XVI века вмешивалась в казанские династические распри (этим же занималось и Крымское ханство). В 1513 году Крым, обеспокоенный ростом могущества Москвы, перешел на сторону Великого княжества Литовского – и стал грозным врагом, совершавшим набеги на южной границе, а также соперником за влияние в Казани. В конце концов Россия покорила Казань (1552) и Астрахань (1556), о чем подробнее говорится в главе 3. На протяжении двух последующих веков ей приходилось сооружать защитные линии: против степняков – в Приволжье, против башкир, калмыков и казахов – в прикаспийских степях. Одновременно с этим русские войска, часто следуя за зверопромышленниками, проникали в Сибирь и к концу XVII столетия дошли до Тихого океана.

Менее блестящим эпизодом царствования Ивана IV была Ливонская война (1558–1581), в которой участвовали крупнейшие балтийские державы – Россия, Швеция, Речь Посполитая (существовавший с 1569 года союз Польши и Литвы, до этого уже связанных между собой династически), Дания: все они стремились к захвату Ливонии, которая примерно соответствует современным Эстонии и Латвии. Эти земли в Прибалтике, находившиеся под властью Ливонского ордена, стали уязвимыми в 1561 году, когда рыцари решили секуляризировать орден и признали свою вассальную зависимость от Польши и Литвы. Вначале Россия сделала территориальные приобретения, но потом потерпела ряд поражений от Швеции и Польши с Литвой; Иван IV был вынужден капитулировать и попросил иезуита Антонио Поссевино, папского представителя, уже установившего контакты с другими воюющими сторонами, стать посредником на мирных переговорах, которые завершились в 1582 году. Условия Ям-Запольского перемирия оказались тяжелыми для России: ей пришлось вернуть все завоевания в Ливонии, бо́льшая часть которой отошла к Речи Посполитой. В 1583 году было заключено перемирие со Швецией, оставившей за собой Эстляндию (сейчас в составе Эстонии) и вновь захваченные земли, примыкавшие к Финскому заливу – от Нарвы до Ладоги.

Российская внешняя политика в XVI веке была осмотрительной и целенаправленной, удар по ней нанесла лишь опричнина, приведшая к хаосу в стране (1560-е годы). Но уже в начале XVII столетия можно было наблюдать все что угодно, кроме хорошо отрегулированной, продуманной внешней политики. Конец династии (1598) открыл дорогу к Смутному времени. В 1604 году в страну вторглись личные отряды польских магнатов, поддержавших первого «претендента» на престол; польский король официально объявил войну в 1610 году, после того как царь Василий Шуйский (1606–1610) пошел на союз со Швецией и та прислала свои войска (1609). К тому времени как ситуация успокоилась (1613), Россия потеряла территории в пользу обеих держав.

По Столбовскому трактату, заключенному со Швецией в 1617 году, Россия уступила ей новые земли на южном берегу Финского залива, но сохранила Новгород и другие города в глубине континента, ранее занятые шведами. Сложнее оказалось добиться прочного мира с Речью Посполитой. Деулинский трактат 1618 года провозглашал 14-летнее перемирие, но польско-литовское государство не отказывалось ни от занятых территорий (Смоленск, Северские земли), ни от претензий на российский престол, предъявлявшихся королевичем Владиславом. В 1630-е годы, когда срок перемирия истек, Россия попыталась заключить против Речи Посполитой масштабный союз с участием Швеции, Крыма и даже Османской империи. Из этого ничего не вышло, как и из войны, начатой Россией с целью отвоевания Смоленска: мирный договор 1634 года дал России лишь отказ Владислава (к тому времени ставшего польским королем) от претензий на трон, а приобретения, совершенные Речью Посполитой в 1618 году, были подтверждены.

В течение следующих двух десятилетий Романовы старались сохранять нейтральные отношения со Швецией и Речью Посполитой, сосредоточившись на строительстве оборонительных линий против крымчан и удерживая донских казаков, своих вассалов, от открытого противостояния с Османской империей. Когда казаки захватили турецкую крепость Азов (1637), Россия приказала оставить ее (1642) и до конца столетия препятствовала, как могла, набегам на турецкие земли – в частности, увеличивая денежные субсидии и поставки продовольствия казакам, а также ужесточая военный контроль над ними.

Вторая половина столетия – о чем мы поговорим в главе 3 – была отмечена войнами, толчок к которым дало восстание Богдана Хмельницкого в «русских» (украиноязычных) землях Речи Посполитой, начавшееся в 1648 году. Нашествие следовало за нашествием: Россия вторглась в Литву (1654), Швеция – в Польшу и прибалтийские земли (1655), вслед за чем Россия объявила войну Швеции (1656), рассчитывая получить часть балтийского побережья. Последний конфликт был улажен сравнительно быстро: по условиям Кардисского мира (1661) Россия уступала Швеции занятые ею территории в Ливонии (Динабург, Юрьев/ Дерпт). Османская империя также вступила в борьбу, начатую Хмельницким, желая удержать свои вассальные княжества – Молдавию и Валахию – и недавно приобретенную Подолию. Русско-турецкая война (1676–1681) завершилась Бахчисарайским перемирием 1681 года, фактически ничьей: казаки Хмельницкого, занявшие левый берег Днепра с Киевом, оставались под контролем России, но сохраняли существенную автономию, тогда как запорожские казаки попали в вассальную зависимость от Турции.

Главным фронтом войн XVII века для России был польско-литовский, и здесь она добилась решительного успеха. По Андрусовскому перемирию (1667) Речь Посполитая признавала потерю Левобережной Гетманщины и уступала обширную полосу земель, принадлежавших Литве, с белорусскоязычным населением, включая Смоленск, Новгород-Северский, Чернигов. Таким образом, Россия возвратила то, что утратила в Смутное время. Это было закреплено «Вечным миром» (1686): польский король Ян Собеский дал согласие на него, рассчитывая вовлечь Россию в антитурецкую Священную лигу. До этого Россия отвергала подобные предложения, но теперь согласилась, считая, что Османская империя и Крым в достаточной мере ослабли. Образовался союз в составе Речи Посполитой, Австрии, Венеции и России; последняя выполнила свои обязательства, совершив походы в Крым (1687, 1689) – правда, неудачные. Азовские походы Петра I, предпринятые в 1695 и 1696 годах (крепость была взята, но возвращена Турции в 1711 году), стали еще одной попыткой достичь успехов на традиционном направлении – южные степи, Черное море, – при соблюдении в то же время условий союза.

В конце XVII века позиции России были прочными, несмотря на неудачи в Крыму. Начиная с «Вечного мира» 1686 года, она стала могущественнее Речи Посполитой, а политические неурядицы в последней создавали новые возможности для удовлетворения территориальных притязаний России в отношении Балтийского побережья и южных степей.

РОССИЯ И МИР В XVIII ВЕКЕ

В течение XVIII века внешнеполитические задачи России определялись долгосрочными устремлениями и сиюминутными возможностями. Бум на европейских рынках означал, что борьба за Балтику продолжится, а внимание России по-прежнему будет сосредоточено на Черном и Каспийском морях. В это столетие преобладала внешняя политика, основанная на «балансе сил», и Россия стала одним из европейских геополитических игроков. Общее противостояние польско-литовскому государству и одновременно – Османской империи привело к союзу с Австрией; Пруссия также враждовала с Речью Посполитой, но оказалась менее надежным партнером. Кроме того, Россия обычно выступала на стороне Великобритании – обе страны вели оживленную торговлю.

Петр I, царствовавший в 1682–1725 годах, впервые выступил как дипломат инкогнито, предприняв вместе с Великим посольством путешествие по Европе, во время которого брал на службу инженеров и военных специалистов и встречался с монархами в Бранденбурге, Лондоне, Дрездене, Вене, стараясь втянуть их в антитурецкую коалицию. Сделать это не удалось, но Саксония, по мысли Петра, могла принести пользу в кампании против Швеции. В конечном счете образовался союз России, Польши и Дании, к которым присоединились менее значительные державы – Пруссия, Ганновер и Саксония. Противником их был молодой и энергичный Карл XII, располагавший самыми современными сухопутными и морскими силами в Балтийском регионе. Во время Великой Северной войны (1700–1721), как ее стали называть позже, крупнейшие державы (Османская империя, Великобритания, Голландия, Франция) поддержали Швецию, Габсбурги же остались вне конфликта, пребывая в нервном ожидании. Россия выполнила свои обязательства, проведя несколько сражений со Швецией на море и на равнинах польско-литовского государства. Судьбоносным событием стало поражение Карла XII под Полтавой (1709) – с ним в основном завершилось участие России в Великой Северной войне, и в 1710-е годы она велась на других фронтах. Все завершилось Ништадтским миром (1721). Россия получила Ливонию (Лифляндию и Эстляндию) и часть Карелии, включая побережье Финского залива, на котором Петр I в 1703 году основал Санкт-Петербург, что было смелым поступком. В 1721 году он принял титул императора, и в течение нескольких десятилетий Россия добивалась признания этого титула со стороны европейских стран: Пруссия и Голландия сделали это сразу, Швеция – в 1723-м, Саксония – в 1733-м, Османская империя – в 1741-м, Австрия и Великобритания – в 1742-м, Франция и Испания – в 1745-м. Польша держалась до 1764 года.

Великая Северная война сделала Россию главной силой в Центральной Европе и обозначила начало упадка Швеции в геополитическом смысле. Последующие шведско-русские войны (1741–1743 и 1788–1790) принесли России небольшие территориальные приобретения в Финляндии, незначительные с точки зрения региона. Успехи на Балтике скрывали неудачи Петра в Причерноморье и Прикаспии. Так, к примеру, в самый разгар Северной войны (1710) Петр стал угрожать Османской империи войной, если та не выдаст раненого Карла XII, укрывшегося в Стамбуле. Турки распознали блеф и в следующем году нанесли России тяжелое поражение на реке Прут, заставив Петра отказаться от Азова и прав на него (1711). Такой же кратковременной, как и приобретения на Черном море, была борьба с непрочной Сефевидской империей. В 1715 году Россия направила в Персию торговую миссию, а в 1722-м объявила ей войну, заняв Дербент и Баку, а также южное и юго-восточное побережье Каспийского моря. Но все это пришлось вернуть в 1733 году в обмен на поддержку Персии во время очередной русско-турецкой войны (1737–1739) – первой в этом столетии.

При преемниках энергичного Петра военная активность России снизилась – следовало привести в порядок государственный бюджет. При этом не останавливалось покорение Сибири, усиливался контроль над Башкирией и степными областями. Но самые жаркие события происходили на западе. В середине XVIII века российские правители отвлеклись на защиту своих династических связей в Центральной Европе, установленных Петром, особенно с герцогами Голштинии и Мекленбурга. Союзы постоянно видоизменялись – европейские державы искали равновесия в смысле распределения территорий и регионального влияния. В 1720–1760-е годы Россия, как правило, являлась близким союзником Австрии; обычно противниками были Швеция, Франция и Османская империя, но коалиции постоянно варьировались. В 1750-е годы Россия была втянута в Семилетнюю войну (1756–1763), выступив вместе с Саксонией, Австрией и Францией против недавно возникшего британско-прусского союза, который нарушил баланс сил в Европе. Война закончилась плохо для Пруссии, европейские державы успокоились – внезапного претендента на господство удалось сдержать. Однако в самый разгар военных действий (1762) Петр III поставил все с ног на голову, выйдя из войны и заключив союз с Пруссией. Это обуславливалось как династическими связями (Голштиния), так и экономическими соображениями (расходы на войну были непосильными). Его преемница Екатерина II извлекла пользу из создавшегося положения, хотя внешнеполитическая конфигурация была уже другой. Благодаря русско-прусскому союзу Австрия и Франция не смогли совершить чрезмерно большие территориальные приобретения, а баланс сил на континенте сохранился; помимо этого, он послужил русским интересам на Балтике и на западе. Почти до самого конца столетия Екатерина проводила крайне успешную «реальную политику»: союзы с Пруссией и Габсбургами облегчили расширение страны за счет Речи Посполитой и завоеваний в Причерноморье.

Россия извлекла огромную выгоду из ослабления Речи Посполитой. Последняя, пошатнувшись во второй половине XVII века из-за вторжений и войн, уступила России Левобережную Гетманщину, а ее надломленная политическая система создавала возможности для вмешательства извне. Россия, Бранденбургско-Прусское государство, находившееся на подъеме, Габсбурги и Франция стремились повлиять на решения сейма (парламента), который выбирал короля. Целью было не дать Польше превратиться в эффективное современное государство, сильное в военном отношении; для этого Россия, начиная с Петра I, прямо вмешивалась в процесс выборов монарха. Так, в 1717 году, чтобы Россия могла навязать сейму свою программу, смысл которой состоял в подрыве могущества короля, армии и дворянского правительства, место проведения собрания окружили русские солдаты – это собрание получило название «Немого сейма». Далее Петр стал заключать договоры о сотрудничестве с Пруссией (1720), Турцией (1720), Швецией (1724) и Австрией (1726), чтобы помешать внутренним реформам в Речи Посполитой, под циничным предлогом защиты ее «золотых вольностей», препятствовавших централизации страны и приводивших к параличу власти. Таким образом, никакие существенные преобразования там были невозможны. В течение всего столетия Россия и другие державы манипулировали королевскими выборами и подкупали дворянские партии, стараясь сохранить парализующее liberum veto в сейме и разжигать мятежи («конфедерации»), которые соответствовали интересам России. Русские послы в Варшаве систематически создавали препятствия для политических и экономических реформ.

Антипольскую политику России охотно поддерживала Пруссия, заинтересованная в том, чтобы соединить две географически разобщенные части страны – герцогство Бранденбургское и собственно Пруссию – и отнять у Речи Посполитой «королевскую Пруссию», Гданьск и Самогитию на Балтике, а также плодородные земли в центральной Польше. Для этого она совершала умелые дипломатические ходы. В 1657 году ей удалось покончить с вассальной зависимостью от Польши, убедив Габсбургов присвоить бранденбургскому герцогу титул «короля Пруссии» (1701). С 1770 года Пруссия активно вмешивалась в польскую политику, взаимодействуя с Австрией и Россией, и получала свою долю во время каждого из трех разделов Речи Посполитой (1772, 1793, 1795). Что касается Австрии, то Речь Посполитая не была для нее ощутимой угрозой, однако она сотрудничала с остальными двумя державами, чтобы получить территории и поддержку против Османской империи.

Российская политика, нацеленная на контроль над Речью Посполитой, была действенной в течение всего столетия; политические силы внутри последней к 1760-м годам оказались настолько разобщенными, что Россия и Австрия воспользовались войной с Османской империей, перекинувшейся на территорию Речи Посполитой, и осуществили первый раздел Польши (1772). В 1788 году, когда три имперские державы отвлеклись на войны и революции в других местах, либерально-реформистские силы Речи Посполитой ухватились за эту возможность – лучшую за весь XVIII век, – чтобы навести порядок в государственных делах. Созвав сейм и удлинив срок его полномочий – четыре года вместо обычных двух (1788–1792), – а также произведя манипуляции с правилами работы парламента, они добились принятия радикальной по характеру конституции от 3 мая 1791 года. Предполагалось, что результатом реформ станут современный налоговый режим, централизованное государство, постоянная армия, эффективные республиканские представительные институты. Сочтя конституцию «якобинской», Россия и Пруссия послали свои силы для воспрепятствования реформам (второй раздел Польши, 1793 год). Тадеуш Костюшко поднял восстание, за которым сразу же последовали новое вторжение и третий раздел (1795). Польша перестала быть суверенным государством, Россия получила всю нынешнюю Беларусь, земли, населенные литовцами, и бо́льшую часть современной Украины.

На традиционном для России южном – степном – направлении экспансии основное внимание приходилось уделять Османской империи. Все более уязвимая, она уже в конце XVII века утратила Венгрию и Трансильванию в пользу Габсбургов, а по Карловицкому миру (1699) – также Подолию, недавно отнятую у Речи Посполитой. На протяжении XVIII века в империи происходили такие процессы, как ослабление центральной власти, рост государственного долга, возникновение региональных центров власти. Три масштабные войны с Россией (1735–1739, 1768–1774, 1787–1792) завершились уничтожением турецкого флота при Чесме (1770) и потерей контроля над черноморским побережьем от Днестра до Кубани, согласно Кючук-Кайнарджийскому (1774) и Ясскому (1792) трактатам. Россия получила важные порты на Черном море и право провода своих кораблей через Босфор, что заложило основы для динамичной экспортной экономики.

Все эти территориальные приобретения Россия сделала, прикладывая большие усилия для мобилизации ресурсов и установления контроля над ними, а также извлекая выгоду из возможностей, представлявшихся на региональном уровне. Вероятно, строки Уильяма Батлера Йейтса «Все рушится, основа расшаталась // Мир захлестнули волны беззаконья» лучше всего говорят о том, в какой обстановке Россия прокладывала свой курс. В эти столетия Речь Посполитая и, до какой-то степени, Османская империя «рушились»: власть центра ослабевала, ресурсы присваивались сильными людьми в провинции, реформы буксовали, соседи опережали их в построении современного государства. Но российские правители следили за тем, чтобы «основа» не «расшаталась», соблюдая баланс между традицией и новаторством, шла ли речь об имперской идеологии, местном управлении, верховной власти или культуре.

Часть I
Создание империи

Глава 1
Земля, население и глобальный контекст

В XVIII веке Российская империя занимала обширные, покрытые лесом и степями территории – от Восточной Европы до Тихого океана и от Белого моря до Черного. Начиная с середины этого столетия, европейские и русские картографы проводили границу Европы по Уралу, однако современные исследователи предложили термин «Евразия» для обозначения и политического пространства, раскинувшегося в Европе и Азии, и географического положения этой части мира. В настоящей главе мы рассмотрим базовые материальные характеристики Евразии – топографию и климат – и социально-экономические связи, придавшие ей знакомый нам облик.

ГЕОГРАФИЯ И КЛИМАТ

Северное расположение Российской империи и ее отдаленность от океанов, источников тепла, делают ее холодным и негостеприимным местом (карта 1). До проникновения в степную зону (конец XVII–XVIII век) бо́льшая часть империи находилась выше 50-й широты, к северу от границы леса и степи, идущей от окрестностей Киева на восток, к Уралу и Западной Сибири. Даже продвижение к Черному морю вывело ее к 45-й широте, не далее. Стоит вспомнить, что бо́льшая часть территории США (не считая Аляски) лежит к югу от 49-й параллели. Москва находится севернее самого северного из крупных канадских городов – Эдмонтона, а Петербург стоит на той же широте, что южная Аляска.

Положение усугубляется топографическими особенностями местности. Лесные и степные области России являются продолжением равнины, которая начинается от Атлантики и тянется – с перерывом на старые Уральские горы (высота от 900 до 1800 метров, протяженность – 2500 километров) – вплоть до впечатляющих массивов близ Тихого океана. С юга равнина окружена горами: это Карпаты, Кавказ, Памир, Тянь-Шань, Алтай (в Центральной Азии вершины достигают 4,5–5,5 километра), Саянский и Становой хребты к северу от Монголии и Китая, Анадырский хребет на крайнем северо-востоке континента и вулканы Камчатки. Дуга из горных цепей не пропускает теплый тропический воздух и, наоборот, задерживает холодный арктический. Океан помогает мало: Черное море дает сколько-то тепла окрестным землям, но в целом территория России слишком удалена от Атлантики, чтобы на нее влиял Гольфстрим, согревающий Западную Европу.

Такое географическое положение привело к тому, что эти лесные и степные области отличаются резко континентальным климатом (рис 1.1.): сравнительно короткие, но теплые весна и лето, долгие морозные зимы. Средняя температура января в Европейской России и Южной Сибири составляет от 0 до минус 17 градусов, в остальной части Сибири – от минус 17 до минус 35. Для сравнения, в Западной Европе и Северной Америке средняя температура зимой колеблется в пределах от 0 до плюс 10 градусов. Посевной сезон относительно недолог: около Петербурга – четыре месяца (с середины мая по середину сентября), возле Москвы – примерно пять с половиной (с середины апреля по конец сентября), на плодородных степных землях южнее Киева – до шести месяцев. А в Западной Европе, благодаря воздействию Гольфстрима и Средиземного моря, он продолжается от шести до девяти месяцев.

Карта 1. Зоны растительности. Российская империя, около 1790 года. С карты, приведенной в книге: Chew A. An Atlas of Russian History: Eleven Centuries of Changing Borders, rev. edn. New Haven: Yale University Press, 1970. Map 35

Короткий посевной период означает, что можно собирать лишь один урожай в год. Выращивались немногочисленные твердые зерновые культуры (овес, рожь, ячмень) и корнеплоды, урожайность зависела от качеств почвы и не позволяла сильно приподняться над уровнем выживания – до тех пор, пока в конце XVII и в XVIII веке империя не обзавелась черноземными территориями. Из-за долгих зим жители этого региона держали мало домашнего скота и он был слабосильным: крестьяне могли выделить для него лишь ограниченное количество зерна и сена, а в течение всей зимы животные пребывали в стойлах. Из-за этого в центральной России поля плохо унавоживались, а мясо и молоко редко входили в крестьянский рацион, что уравновешивалось белковой пищей, получаемой из леса. В XVIII веке положение улучшилось благодаря приобретению черноземных областей, благоприятных как для скотоводства, так и для выращивания зерновых.

На исторически русских землях почвы и растительность выступали в качестве главного отличительного фактора. Через всю Европу и Евразию с запада на восток тянутся полосы, каждой из которых свойственны особое сочетание почвы, растительности (в зависимости от широты) и динамики теплых и холодных воздушных потоков. Это, в свою очередь, определило характер расселения и экономику. На Крайнем Севере Европейской России и в Сибири, к югу от покрытой льдами Арктики, располагается тундра площадью около четырех миллионов квадратных километров – край вечной мерзлоты с двухмесячной летней оттепелью, где растут только мхи, лишайники, кустарники, трава, карликовые деревья и нет древесного покрова. Из животных встречаются в основном лишь северные олени. Эти земли неблагоприятны для проживания людей – исключение составляют эскимосы и лапландцы, обитающие на побережье.

Южнее простирается территория площадью более десяти миллионов квадратных километров, покрытая тайгой – от полярного круга до северного Подмосковья в Европейской России (мы будем называть эту зону «севером») и от Скандинавии до восточных пределов Сибири. Это крупнейший в мире хвойный лес (сосны, ели, лиственницы), который обширнее целой Канады. Из-за сосновой хвои почва делается кислой, а весной, после таяния снега, из нее вымываются питательные вещества. К тому же местность топкая и болотистая – под почвой лежит твердый подстилающий пласт. Поэтому редкое население жило за счет не сельского хозяйства, а охоты, рыболовства и собирательства. Зерновые выращивались в небольшом количестве, при этом господствовал подсечно-огневой способ земледелия, что выглядит разумным выбором, учитывая изобилие земли. Более или менее расчистив участок путем сжигания растительности, крестьянская община обрабатывала его не больше десяти лет – пока почва не истощалась. Затем люди перебирались на новое место. Урожайность составляла максимум сам-3, хотя крестьяне сеяли даже тогда, когда надеялись всего лишь на сам-2, дополняя полученное за счет продуктов из леса.

К западу от Урала южнее тайги располагался смешанный лес из лиственных (дубы, березы) и хвойных пород. Он стал местом первоначального расселения русских и образования русского государства, которое мы будем называть «русским центром». Занимаемое им пространство в форме треугольника простиралось от сегодняшних Петербурга и Киева на западе до западной границы Южного Урала на востоке; зима здесь лишь ненамного мягче, а лето – лишь ненамного теплее, чем в тайге. Благодаря лиственным деревьям почва становится более плодородной и не настолько кислой, а также более рассыпчатой и менее болотистой. Чем дальше, тем больше лиственных, цвет почвы меняется с коричневого на серый, плодородность растет. Вокруг Владимира находится уникальный массив земель с лёссовым грунтом (Владимирское ополье), ставший историческим центром расселения русских в верховьях Волги. При достаточном количестве дождей в посевной сезон здесь можно выращивать рожь и лен, как минимум обеспечивая себе существование (урожайность сам-3), особенно при использовании двуполья и трехполья со вспашкой, позволяющих селиться более компактно. Но и в этом случае деревни были небольшими – крупными считались те, где проживало более 20–30 человек. В прошлом обитатели этих территорий совмещали сельское хозяйство с использованием лесных ресурсов и производили кое-какие изделия для домашних нужд.

Далее на юг смешанный лес переходит в лесостепь и, наконец, в степь. Лесостепь (см. рис. 1.1) простирается с запада на восток от Киева до Западной Сибири. На западе ширина лесостепной полосы составляет около 120 километров, сужаясь затем в районе Волги. Эти области стали первыми в империи, дававшими излишек урожая (районы вокруг Калуги, Орла, Тулы, Рязани, Курска, Тамбова, Воронежа, Пензы). Деревья в этой зоне уступают место лугам и степям, почва делается все более черной и плодородной. Черноземный край – это нынешние Украина и Молдова, Северный Кавказ, низовья Волги, территории к югу от Урала и в Казахстане, самый юг Сибири. Степь заканчивается у Алтайских и Саянских гор, через которые пролегали маршруты Шелкового пути: в Китай, Индию, на Ближний Восток. В степи с незапамятных времен обитали кочевники-пастухи, выращивавшие табуны лошадей и стада другой живности, переходя с летнего на зимнее место и затем возвращаясь. Эти земли стали распахиваться и давать урожай лишь после того, как аграрные империи обрели достаточное военное и административное могущество, чтобы подчинить себе кочевников – процесс, который начался в XVI веке. Глубина черноземных почв составляет от 60 сантиметров до 3,5 метра, они могут давать урожай сам-10, если в год выпадает достаточно осадков (что случается не везде, самый яркий пример – степи Центральной Азии).

Такими были почвенные зоны в Российской империи в середине XVIII века. После приобретения черноморского побережья добавились субтропические климатические области Крыма. К середине XIX века империя расширилась до максимальных пределов, завоевав Кавказ и Среднюю Азию, и у нее появились новые «горизонтальные» полосы – пустыни и полупустыни в Средней Азии, высокие горы на Кавказе.

На эту обширную равнину, покрытую лесом, накладывалась плотная сеть рек и озер. Поскольку заметных возвышенностей здесь нет (самая высокая точка к западу от Урала не превышает 350 метров, в Сибири – 200 метров), Евразия является идеальным местом для региональной и международной транзитной торговли, а также для передвижений народов. В то время, когда территория империи была наибольшей, в ней насчитывалось 13 рек протяженностью свыше 2000 километров и столько же рек длиной около 1000 км, включая шесть крупных речных систем.

Рис. 1.1. Статуя Великого князя и святого Владимира (1853), принявшего православие в 988 году, смотрит на левый берег Днепра и бескрайнюю степь Евразии. Фото Джека Коллманна

На юг текли могучая Волга (впадает в Каспий), Дон (впадает в Азовское море), Днепр (впадает в Черное море неподалеку от Крымского полуострова). Верховья каждой из них располагаются в зоне смешанных лесов, там, где начиная с XIV века формировалось русское государство. Менее значительные речные системы служили для перевозки людей и грузов в широтном направлении: Западная Двина течет через сегодняшнюю Беларусь, впадая в Балтийское море близ Риги, Северная Двина несет свои воды к Белому морю через Холмогоры и Архангельск. В Сибири крупнейшие реки текут на север, к Северному Ледовитому океану, но зимой, когда они замерзают, по ним можно легко передвигаться в любом направлении. В их верхнем течении (Южная Сибирь) с конца XVI века воздвигались крепости, на которые опиралась российская мощь. Перечислим их, начиная с самой западной: Обь (с Иртышом), Енисей, Лена. Всего же в Российской империи насчитывалось более 100 тысяч рек и более 20 тысяч озер, что позволяло перемещаться без особого труда даже до строительства каналов, предпринятого в XIX веке.

КЛИМАТИЧЕСКИЕ УСЛОВИЯ

Расположение Российской империи в Евразии и на Восточноевропейской равнине обуславливало характер доставшихся ей почвенных и климатических зон. В те столетия наиболее ощутимой тенденцией было похолодание на обширной территории, известное как Малый ледниковый период и затронувшее северное полушарие от Гренландии и Исландии до Китая. Оно началось около 1300 года и длилось до XIX века. Это было самое продолжительное похолодание после Великого ледникового периода, но оно представляло собой неоднородное явление. Особенно суровым климат оказался во второй половине XVII – начале XVIII века, когда замерзли Балтийское море, реки в Северной Европе и Англии, а в 1622 году – даже Золотой Рог и часть Босфора. Как правило, зимы были длиннее и холоднее обычного, длительность посевного сезона сократилась на 15–20 %. В XVIII веке наметился конец ледникового периода, однако он сменился сильнейшими колебаниями: иногда случались кратковременные потепления, а иногда климат опять становился чрезвычайно холодным (в 1740-е годы). Ряд бурных извержений вулканов во второй половине XVIII и в начале XIX века также привел к ухудшению климата, особенно активность вулкана Лаки в Исландии (1783–1784): выброшенная в атмосферу двуокись серы достигла Средней Азии и Аляски, и в 1786 году температура была заметно ниже нормы.

Этот долгий период был отмечен социальной напряженностью и экономическими изменениями. Наиболее полные данные имеются для Европы. В Англии, северной Франции и Германии перестали возделывать виноград; ледники уничтожили сельскохозяйственные угодья в Швейцарских Альпах и Исландии. Жителям последней пришлось перебраться в прибрежные рыбацкие деревни, но и улов трески постепенно уменьшался – похолодание океана гнало рыб на юг. Урожаи падали, цены на зерно росли, следствием чего стал голод (унесший в 1690-е годы более 10 % населения в некоторых областях Франции, Норвегии, Швеции, Эстонии, Финляндии), люди чаще становились жертвами эпидемий. Куда более частыми стали миграции – деревни пустели, их обитатели устремлялись в места с более благоприятными климатическими условиями или экономическими возможностями.

Однако тяготы, связанные с Малым ледниковым периодом, продолжались столько времени, что их нельзя приписать воздействию одного фактора. Местные общины с течением времени научились реагировать на меняющиеся обстоятельства. Обедневшие норвежские рыбаки занялись экспортом древесины и кораблестроением. На Балтике началась оживленная торговля зерном, чему способствовали усовершенствования в технологии постройки судов, на суше активно развивались перевозки зерна, пива, скота и т. д. из Восточной Европы в западноевропейские города. Страны, которые вели международную торговлю, – Англия, Португалия, Испания, Нидерланды – в случае нужды могли рассчитывать на импорт продовольствия через свои опорные пункты в Африке, Азии и Новом Свете. Там, где торговля была исключительно внутренней, использовали всю доступную землю: в Нидерландах и Англии улучшились методы восстановления земель, в Китае стали возделывать поля в пограничных районах. Колониальная экспансия европейских стран – от Англии до России – также вела к притоку новых земель или рабочей силы на внутренний рынок. В XVIII веке в Западной Европе растущая плотность населения и изменившиеся климатические условия вынуждали внедрять новые способы обработки земли и новые культуры; результатом стали интенсификация и диверсификация производства, увеличение урожаев. Власти озаботились строительством зернохранилищ для крупнейших городов, войска или важнейших групп населения. Китай на протяжении всей своей истории вкладывал средства в создание запасов зерна, в Европе же такие усилия предпринимались с конца XV века, но стали ощутимыми и эффективными лишь к XVIII веку.

О том, как жилось в России на протяжении Малого ледникового периода, нам известно меньше (лучший источник – летописи, создававшиеся в региональных центрах), но последствия его ясны. Эти столетия характеризовались климатической нестабильностью и экстремальными температурами. В дополнение к чрезвычайно холодным зимам, лето часто выдавалось очень сухим, а осень – слишком дождливой; следствием был неурожай, за которым наступал голод. Летописцы XV века из городов центра зафиксировали 48 лет, когда приходил голод – по крайней мере, в ту или иную область, – и более 150 необычных климатических событий: непрерывные дожди, наводнения, поздние снегопады, сильнейшие бури, засуха и даже землетрясения. Первая половина XVI века оказалась сравнительно теплой, но в последующие годы (примерно до 1570-го) погода отличалась непостоянством, холодные зимы чередовались с мягкими, снежные – с бесснежными. Едва ли хоть один год проходил без экстремальных климатических явлений в каком-нибудь из регионов Центральной России. Такие же колебания наблюдались в 1573–1584 годах, относительно благоприятных; за ними последовало ухудшение климата – вплоть до конца столетия. В таких обстоятельствах неурожаи приводили к повышению цен на зерно. Бремя, ложившееся на население, в эти десятилетия усугублялось ростом налогов, Ливонской войной (1558–1581) и опричниной (1565–1572). Особенно тяжелая ситуация сложилась к северо-западу от Москвы, вокруг Новгорода, Пскова и Твери; в Новгороде в 1570 году от голода скончалось больше людей, чем от безжалостного захвата города Иваном IV. Возникали эпидемии, осенью 1570 года чума отмечалась в 28 городах.

К началу XVII века в России сложились катастрофические климатические условия. В 1602 году из-за дождей и летних заморозков цены на рожь взлетели в шесть раз; в 1603-м они выросли в 18 раз по сравнению с 1601-м. Великий голод 1601–1603 годов, усугубленный политическими и социальными волнениями Смутного времени, вызвал огромные потери населения (по некоторым оценкам – 100 тысяч человек). В первой половине столетия некоторые годы отличались более мягкой погодой, но начиная с середины века – во время так называемого Минимума Маундера (1675–1715), когда холода усилились, по всей видимости, из-за уменьшения количества солнечных пятен – опять установился холод. О тенденции к похолоданию свидетельствовало усиливающееся обледенение Северного Ледовитого океана. До середины XVII века по нему можно было плавать, не встречая льдов, далеко за устье Енисея – до Колымы и Берингова пролива. Этот проход покрылся льдом в 1650–1660-е годы. Кроме того, во второй половине столетия 33 года характеризовались такой засухой, что в 1663 году царь лично молился о дожде. Двадцать пять лет из 40 (60 %), составлявших Минимум Маундера, выдались голодными. Всего же в Европейской России на протяжении климатически нестабильного XVII века 48 годов были засушливыми, 25 раз выдавалось слишком дождливое лето и 32 раза – свирепая зима, продолжительный голод наблюдался 64 раза. Таким же неустойчивым оказалось и следующее, XVIII столетие: 18 раз – крайне суровая зима, 39 раз – засуха, 19 годов с сильными дождями и наводнениями. Зимы были суровыми 40 раз, мягкими – 22 раза; 33 раза отмечался небывалый весенний паводок. Голод в тех или иных областях, а иногда – и во всей стране, засвидетельствован для 68 лет, самыми серьезными были вспышки в начале 1730-х годов, в 1760-е, в начале 1770-х и в конце 1780-х.

От всех этих перечислений захватывает дух. Вряд ли можно установить причинно-следственную связь между этими климатическими условиями и конкретными историческими событиями – восстаниями, всплесками преступности, закрепощением крестьян. Но суровый климат, разумеется, означал колоссальные страдания для людей, создавал контекст для социальных волнений и кризисов, подчеркивал выгоды от постоянной экспансии России, нацеленной на более плодородные, богатые ресурсами и/или отличающиеся умеренным климатом области. Государство и землевладельцы могли обращать свои взгляды на юг по торговым соображениям, но и крестьяне охотно устремлялись туда – в поисках лучшей жизни.

БОЛЕЗНИ

Помимо глубинных климатических тенденций, Россию объединяли с Европой и Евразией инфекционные заболевания. Чума, оспа и другие инфекционные заболевания, как правило, не зарождались в России: лишь немногие вирусы способны пережить суровую зиму. Инфекции приходили с запада (проникая через Германию и Польшу в Смоленск, Псков, Новгород) и через черноморские порты. Нередко болезни распространяли солдаты – особенно во время вооруженных конфликтов – и торговцы. Довольно часто вспышки в Европейской России случались через несколько месяцев или лет после эпидемии в другом месте. Так, к примеру, чума распространилась по Западной Европе в 1473 году и сильно ударила по Новгороду (ведшему регулярную торговлю с балтийскими купцами) в 1478-м; европейская эпидемия чумы 1482 года эхом отозвалась во Пскове в 1486–1487 годах. То же самое можно сказать о чуме 1506–1508 годов в Пскове и Новгороде: ей предшествовали вспышки заболевания в Германии, Голландии и Италии (1500–1508). В XVII веке, когда на западных рубежах постоянно велись военные действия, в Европейской России часто случались эпидемии (обычно чумы и оспы): 1521–1522 – Псков, 1521 – Москва, 1527 – Новгород, 1532–1533 – Псков и Новгород, 1552 – Псков, Новгород, Смоленск и русские военные лагеря близ Казани. Чума выкосила население многих городов (Полоцк, Великие Луки, Смоленск, Новгород, Псков) в 1566–1568 и 1570 годах и вернулась в Новгород и Псков в 1592-м.

Современники говорили об инфекционном заболевании, пришедшем в Москву через Польшу и Смоленск в Смутное время (1598–1613) вместе с иностранными захватчиками. После этого до 1650-х годов Москва не знала крупных эпидемий; чуму, обнаружившуюся в Крыму (1636), удалось не допустить в столицу благодаря введению карантина в пограничных городах. Такие же карантинные меры, принятые в районе Вязьмы, помогли остановить распространение «сибирской оспы» в 1643 году. Но на протяжении 1650-х годов в Москве и центральной России свирепствовала чума. Она явилась в Россию летом 1654 года и продолжалась до конца 1657-го, опустошив в это время часть Германии, Голландии, Англии и Испании на западе и Астрахань на востоке. Узнав о ее приближении, царь с семейством и тысячи горожан выехали из Москвы; эпидемия началась там в августе. Те, кто покинул город, устремились в самых разных направлениях и достигли Киева, Нижнего Новгорода и Великого Новгорода, осев в 35 регионах площадью более 30 тысяч квадратных километров. В Москве чума унесла множество жизней – по оценкам К. Г. Васильева, скончались от 300 до 350 тысяч человек. Васильев также считает, что некоторые города (Звенигород, Калуга, Переяславль-Залесский, Переяславль-Рязанский, Суздаль, Тверь, Тула) потеряли до половины населения, их округа также сильно пострадала. Но в последующие десятилетия XVII века благодаря жестким карантинным мерам эпидемии больше не достигали глубинных районов страны.

Нашествия чумы были внезапными и опустошающими, но много людей гибло и от хронических инфекционных заболеваний. К XVII веку оспа стала для Европы обычным явлением – предполагалось, что ею переболел едва ли не каждый. Смертность была высокой, а в колониях европейских стран – зачастую ужасающей. После появления испанцев на островах Карибского моря и в современной Мексике чума выкосила местное население; то же самое произошло после прихода русских в Сибирь. В неясных упоминаниях о заразных болезнях в России до XVII века, возможно, речь идет об оспе; помимо хронической формы, она проявляла себя в виде вирулентных пандемий, которые вспыхивали каждые пять-семь лет и уносили 10–30 % населения. Первые ясные свидетельства об оспе в России относятся к Сибири: с начала XVII столетия по ней проносились эпидемии этого заболевания, вероятно, приходившего из России. В 1630-х годах оспа быстро распространилась среди остяков и самоедов, в 1650-х была замечена по ту сторону Енисея и к концу века уничтожила 80 % якутов и тунгусов. По существующим оценкам, от оспы в XVII веке скончалась половина коренного населения Сибири. Другими опустошительными болезнями, принесенными в эти края, были венерические заболевания, корь, скарлатина и тиф.

Фиксировались также территориально ограниченные вспышки малярии и тифа. Иван IV будто бы перенес тиф в 1558 году; принц Иоганн Шлезвиг-Гольштейнский, жених дочери Бориса Годунова, умер от него в 1602 году. Особенно большие бедствия тиф причинил войску: во время Азовских походов (1690-е годы) от него скончалось больше солдат, чем погибло в бою, и в XVIII веке он по-прежнему оставался бичом русской армии.

НАСЕЛЕНИЕ

Несмотря на эпидемии, в эти десятилетия наблюдался экономический рост. Особенно бурным он был в Европе, к западу от линии Триест – Петербург (включая Скандинавию). В XIV веке были преодолены последствия опустошительной эпидемии бубонной чумы, разразившейся в середине XIII века и унесшей треть населения Европы. Около 1400 года в Западной Европе, по существующим оценкам, проживало 52 миллиона человек, затем происходил непрерывный рост примерно до 1700 года, когда население достигло 85,5 миллиона (14 % от мирового). Но в XVI веке рост замедлился под влиянием многих факторов. Одним из них была низкая рождаемость вследствие принятия европейской модели брака в Англии, Франции, Нидерландах, некоторых частях Германии; она подразумевала позднее вступление в брак и значительный процент неженатых/незамужних. Другим фактором были мальтузианские ограничения: во многих местах жителей стало больше, чем доступных ресурсов. Наконец, третьим фактором послужили внешние обстоятельства – голод и чума в Средиземноморье, Тридцатилетняя война в Центральной Европе. Рождаемость падала, смертность увеличивалась, количество населения оставалось прежним до начала XVIII века – но за этим последовал впечатляющий рост. Между 1750 и 1800 годами население крупнейших европейских стран выросло на 50–100 %, достигнув 122,2 миллиона человек – благодаря внедрению новых продовольственных культур (например, картофеля), более интенсивному ведению сельского хозяйства и усложнению региональной системы распределения продовольствия в некоторых областях.

В империях Евразии население также росло, причем рост этот был в большей мере естественным, нежели в Европе: контрацептивные практики систематически не применялись. Сложнее восстановить демографическую обстановку в России на протяжении раннего Нового времени, так как источников недостаточно. Опираясь на результаты подворной переписи 1678 года, специалисты по демографии считают, что в 1500 году Европейская Россия – та ее часть, которая находилась под властью московских великих князей, – оправилась от чумной катастрофы XIV века, и впоследствии население устойчиво росло. Оценки на 1678 год, принадлежащие Я. Водарскому и Б. Миронову и основанные на итогах подворной переписи, дают цифру от 10,5 до 11,2 миллиона. Статистика XVIII века, базирующаяся на данных относительно подушной подати, более надежна: население выросло с приблизительно 15,6 миллиона в 1719–1724 годах до 23,2 миллиона в 1762-м и 37,4 миллиона в 1796 году. Этому способствовала территориальная экспансия, но наибольший вклад вносил естественный прирост. Как указывается в главе 17, в разных регионах процесс шел неодинаково: в центре России, особенно к северо-западу от Москвы и в белорусских землях, отмечался дефицит земли ввиду перенаселения, а коренное население Сибири увеличивалось медленно из-за эпидемий.

Демографический подъем в России был частью общеевропейского явления. В XVI веке (1520–1580) в землях, составлявших ядро Османской империи (Юго-Восточная Европа, Анатолия), рост населения составил примерно 60 %, а в крупнейших городах – до 83 %. На конец XVI века для обширной территории империи имеются следующие данные: около 7,5 миллиона человек проживало на Балканах и в Анатолии, приблизительно 8,5 миллиона – в Северной Африке, 12 миллионов – на Ближнем Востоке. В XVII столетии население всех стран Средиземноморья сократилось, но в XVIII веке число обитателей Османской империи увеличилось с 25 до 32 миллионов (в 1800 году). По Китаю имеется не так много данных, но есть косвенные указания на рост населения. Так, при династиях Юань и Мин (1279–1644) в Китае насчитывалось от 1127 до 1173 уездов с числом жителей от 50 до 500 тысяч в каждом. Рост прекратился в XVII веке из-за восстаний и смены режима, но следующее столетие выдалось сравнительно спокойным: в 1762 году население составило более 200 миллионов человек и удвоилось к 1834 году.

Применительно к раннему Новому времени, наряду с количеством населения важен и такой показатель, как его плотность. Плотное расселение создавало как возможности для урбанизации и экономической диверсификации, так и предпосылки для голода и мальтузианских ограничений. В эти века бо́льшая часть Западной Европы была населена куда плотнее России. Согласно данным П. Маланимы, к 1500 году самой населенной областью Европы была Бельгия – 43 человека на квадратный километр, за ней следовали Италия (30), Нидерланды (29), Франция (28), Британия (23), Германия (20), владения Габсбургов (18). В Польше приходилось в среднем 8,3 человека на квадратный километр, в России – 2,8. Около 1800 года, после демографического бума XVIII столетия, этот показатель достиг в Бельгии 97, в Нидерландах – 63, в Англии – 61, в Италии – 60, во Франции – 53, в Германии – 45, во владениях Габсбургов – 39, в Польше – 18, а в Европейской России – 6,5.

Параллельно с ростом населения в Западной Европе шла урбанизация. В XVI веке число городов, где проживало свыше 40 тысяч человек, почти удвоилось – с 26 до 40, а в некоторых обитало более 150 тысяч жителей (Константинополь, Неаполь, Париж, Лондон, Милан, Антверпен, Палермо). К XVII веку горожане составляли 40 % населения Голландской республики, 25–30 % населения Италии, 20 % населения Франции и Англии. К 1700 году в Европе имелось 43 города с населением более 40 тысяч человек, а количество тех, где проживало более 100 тысяч, достигло 12 (в 1790 году население Вены составляло 270 тысяч человек). Однако преобладали (особенно в Восточной Европе) «малые города» (2–3 тысячи жителей или меньше) – прежде всего там, где аграрное население было закрепощено, а обмен продуктами – ограничен. К примеру, крупнейший город Венгрии, Пресбург (ныне Братислава), насчитывал в начале XVII века всего 29 тысяч жителей. В Богемии, согласно данным 1790 года, из 244 городов лишь Прага и Пильзен перешагнули десятитысячный рубеж. То же самое, как мы увидим дальше, относилось к малым городам России.

Для обширных империй – русской, турецкой, китайской – статистика по плотности населения труднонаходима, к тому же проблема осложняется региональными различиями. Цифры Бориса Миронова для конца XVII и XVIII столетий свидетельствуют о том, как сильно колебалась плотность населения в пределах России. В 1646 году – после установления господства над половиной Сибири, но до существенных приобретений на территории нынешних Украины и Беларуси – общая плотность, согласно Миронову, составляла 0,5 человека на квадратный километр при населении в 7 миллионов. Впоследствии, вслед за новыми приобретениями, плотность медленно увеличивалась (0,8 в 1678 году; 1,1 в 1719-м; 1,6 в 1762-м; 2,3 в 1796-м), но одни регионы были заселены намного плотнее других. В целом для всех территорий, вошедших в состав России между 1646 и 1796 годами (Сибирь, степные области, современные Украина и Беларусь), плотность населения оставалась примерно одинаковой (5–5,4), но разрозненные цифры по Европейской России показывают, насколько более урбанизированными и успешными в плане сельского хозяйства и промышленности были эти области. Там плотность выросла с 1,7 человека на квадратный километр в 1678 году до 3,5 в 1719-м, 5,2 в 1762-м и 7,5 в 1796 году. Миронов обнаружил, что в эту эпоху бурного роста населения рассматриваемый показатель резко увеличился для лесостепного (4,1 в 1678-м, 7,7 в 1719-м, 25,8 в 1856 году) и черноземного (0,3 в 1678-м, 0,4 в 1719-м, 7,1 в 1856 году) регионов. Но сравнение с Европой и Османской империей показывает, как редко была заселена Россия, даже когда плотность достигла максимума.

Что касается Османской империи, там плотность населения была высока в городах и минимальна на Анатолийском плато, в малообитаемых ближневосточных пустынях, причерноморских степях и кавказских горах. Иналджик оценивает плотность населения ее европейских владений в 41 человека на квадратный километр для XVII века; к его концу демографическое давление в центре страны привело к бегству жителей в города, голоду и росту цен на зерно. Одновременно в азиатской части империи этот показатель равнялся всего 20. Если говорить об урбанизации, то в окраинных областях имелись лишь редкие военные форпосты; по всей империи были разбросаны небольшие торговые города, но существовали и динамичные, процветающие метрополии, известные с античных времен: в Египте (Каир), на западе европейской части (Бурса, Стамбул, Белград, Эдирне), в Сирии (Алеппо, Дамаск), в Ираке (Багдад) и на побережье Черного моря. Население Константинополя, переименованного в Стамбул после его захвата османами (1453), быстро увеличивалось, в основном за счет иммиграции. Сюда стекались крестьяне из перенаселенной Анатолии, тогда как султаны стремились вновь сделать город центром торговли, раздавая привилегии торговцам и привлекая ремесленников. Соответственно, число его жителей выросло в XVII веке более чем на 80 %.

Похожая ситуация сложилась в Китае: аллювиальные равнины близ восточного побережья и в дельтах Янцзы и Жемчужной реки были крайне перенаселены и веками подвергались интенсивной сельскохозяйственной эксплуатации. Земли же вдоль северной и северо-восточной границ были заселены слабо. В целом, тенденции так же важны, как числа. В раннее Новое время людям удавалось преодолевать тяготы, связанные с Малым ледниковым периодом, войнами и болезнями. Изобретались политэкономические системы, позволяющие выживать; в России положение облегчалось еще и наличием многочисленных лесов, дававших возможность заниматься сельским хозяйством и охотой. Рост стимулировался и поддерживался, среди прочего, глобальным взаимодействием, в котором участвовали Россия и европейские страны.

ГЛОБАЛЬНОЕ ВЗАИМОДЕЙСТВИЕ

В течение тысячелетий Европа и Азия были связаны за счет так называемой Афро-евразийской зоны, которая простиралась от Китая до Северной Африки и Средиземноморья, вдоль знаменитого Шелкового пути, пролегавшего в широтном направлении. Если точнее, путей было несколько: эти дороги обслуживали различные центры торговли, направление их менялось в зависимости от политической и религиозной обстановки в том или ином регионе. Пути проходили по Китаю и Средней Азии, затем, как правило, шли в Индию и – огибая Каспийское море с юга – в Персию, на Аравийский полуостров, к Черному и Средиземному морям. Историки утверждают, что Шелковые пути позволили создать единую «мировую систему», предназначенную для переправки предметов роскоши и рабов, уже за два тысячелетия до нашей эры. От них отходили меридиональные ответвления, которые обслуживали транзитную торговлю и местные рынки. В той части света, где находилась Россия (иногда ее называют Западной Евразией), к Х веку возникли торговые пути по Волге, Каме и Днепру, которые использовались для перевозки даров леса с Балтики и из западной Сибири в Византию, на Ближний Восток, в Китай и Индию.

На протяжении столетий Шелковые пути менялись вслед за степью. В лучшие времена степные империи создавали стабильные условия для торговли, наподобие легендарного «римского мира» – pax Romanorum. «Монгольский мир» существовал примерно в течение столетия на пространстве от причерноморских «понтийских» степей до Китая. Однако нормой были кочевнические конфедерации меньшего размера, господствовавшие над каким-нибудь участком степи. Иногда они объединялись, чтобы обеспечить бесперебойную торговлю, иногда (пример тому – Средняя Азия в XVII веке) начинали кровопролитные войны, из-за которых караванные перевозки нарушались и смещались торговые пути.

В XV веке Москва сделалась важным региональным центром и в последующие столетия играла все более значительную роль на международной арене, став участником и бенефициаром нового глобального миропорядка. Как заявляет Джерри Бентли, глобальная торговая система, существовавшая между 1400 и 1800 годами, была новой и необычной, «глобальной системой раннего Нового времени»: она существовала на территориях от Китая до Европы, от Северной Африки до европейских колоний в Новом Свете. Согласно Бентли, этот глобальный мир был единым на всех уровнях исторических изменений, описанных великим французским историком из школы «Анналов» Фернаном Броделем: на уровне longue durée (большой длительности), где меняются климат и взаимосвязанные торговые пути, старые и новые; на уровне институций, где меняются торговые и религиозные системы, имперские и дипломатические институты; на повседневном уровне, где идет взаимодействие, мирное или конфликтное, через торговлю, путешествия, завоевания, войны.

Обсуждение взглядов Бентли на глобальные связи в раннее Новое время стало частью оживленной дискуссии относительно характера глобализации в эту эпоху. Исследователи спорят о том, когда мир действительно сделался глобальным, и в центре этих дебатов обычно находятся европейские морские империи. Как отмечает М. Романьелло, для некоторых этот момент приходится на 1571 год, когда Испания стала способна отправлять продукцию из Америки (прежде всего серебро) в Европу благодаря подчинению Манилы; другие указывают на появление крупных каравелл – после этого стало возможным осуществлять быстрые и дешевые перевозки куда большего количества товаров. Но есть и те, кто утверждает, что глобальное взаимодействие было налажено куда раньше и опиралось на давно существовавшие региональные торговые пути, сухопутные и морские. И все соглашаются, что даже в раннее Новое время заморские сети перевозок, созданные Испанией, Португалией, Голландией и Англией, по мере построения колониальных империй и глобальных систем транспортировки грузов включали в себя местные сети.

Романьелло, Джон Ричардс и другие напоминают о том, что связности глобальной экономике в XVI–XVIII веках добавляли все более могущественные политические объединения – империи, федерации, зарождающиеся нации. Развитие глобальной экономики шло параллельно с государственным и имперским строительством. Государства раннего Нового времени регулировали торговлю с целью максимально увеличить государственные доходы, защищая промышленность своих стран и облагая пошлинами ввозимые из-за границы товары. Полученные деньги тратились на создание армий, защищавших интересы государства за его пределами или помогавших захватить новые территории ради приобретения производительных ресурсов или торговых факторий. Москва, как мы увидим далее, соответствовала этой модели, характерной для раннего Нового времени: она проводила протекционистскую налоговую политику и энергично осуществляла военные реформы.

Издержки глобальной экономики были высокими, и Россия не могла их избежать. Как уже говорилось, туземные народности становились жертвами эпидемий, когда империи присоединяли их к себе, а производство потребительских товаров и специй, доставлявшихся с азиатских и американских рынков, было основано на рабском труде. В России не меньшие страдания причиняло крепостничество, введенное ради содержания армии. Колониальная экономика и демографический рост приводили к катастрофическим последствиям для окружающей среды. Относительно Российской империи Д. Мун замечает, что крестьяне из числа восточных славян, как правило, уничтожали леса, чтобы расчистить место для поля, добыть строительный материал или дрова. В большинстве центральных областей леса исчезли в XVIII веке, и по мере того как крестьяне славянского происхождения продвигались в степь, они сжигали там траву и распахивали землю, что в XIX веке привело к эрозии почвы.

В XVI–XVIII веках глобальное влияние ведущих европейских стран возрастало, то же происходило и с Россией. Между Европой и евразийскими империями возникло «великое расхождение» (в смысле индустриализации и глобального могущества). Кеннет Померанц утверждает, что оно обнаружилось уже в эти столетия, другие же полагают, что превосходство Европы стало прочным лишь в XIX веке. В раннее Новое время – период, который мы рассматриваем, – имелось несколько крупных игроков, инициировавших динамичные перемены; Россия противостояла европейским державам, Османской империи и Китаю посредством торговли и войн.

Рассмотрим отношения русской империи с ее глобальными соседями, торговыми партнерами и соперниками. Когда Россия в XV веке начала становиться региональной державой, Сибирь была обширным редконаселенным лесом, где проживали многочисленные племена и народы, разделенные необитаемыми областями. Эти территории находились под слабым контролем Сибирского ханства, властители которого причисляли себя к чингизидам. В степи к востоку и югу от России существовали союзы кочевых племен, состав их часто менялся. Многие, как Сибирское ханство, откололись от монгольской орды. Среди них были могущественные ханства с оседлым населением – Крымское, Казанское – и непрочные союзы в причерноморских и прикаспийских степях. Каспийское море и Средняя Азия были дальними целями имперской экспансии; Россия вела торговлю с Востоком через купцов из Волжской Булгарии.

Из непосредственных политических соперников России главным был западный сосед – Великое княжество Литовское. С 1387 года оно состояло в династической унии с Польшей, а в 1569 году образовало с ней конфедерацию – Речь Посполитую. Под ее властью находились земли, ныне входящие в состав Беларуси и Украины, до границы со степью. С точки зрения Москвы, княжество преграждало ей путь к Балтике. С точки зрения Литвы, находившееся на подъеме русское государство было привлекательным объектом для экспансии в восточном направлении. Итогом стали почти постоянные вооруженные столкновения на западных рубежах России в раннее Новое время. Наподобие России и польско-литовского государства, империя Габсбургов имела степную границу и с 1526 по 1699 годы была вынуждена защищать или отвоевывать свои венгерские земли у Османской империи; для России Австрия являлась полезным союзником, который мог атаковать Польшу с другого фланга. Как блестяще заметил Альфред Рибер, все три державы в раннее Новое время соперничали за «евразийское пограничье».

Сильным соперником виделась Османская империя, намного превосходившая Россию по богатству и куда активнее осуществлявшая в то время свою экспансию. Династия Османов воспользовалась ослаблением позиций Византийской империи в Анатолии в конце XIV века и на протяжении XV столетия существенно усилилась, овладев Анатолией, Болгарией и некоторыми территориями на Балканах. До 1453 года господствующее положение на северном побережье Черного моря занимали итальянские торговые колонии – Тана на Азовском море и Кафа в Крыму, – а также крымские торговые порты Перекоп и Очаков. Захват османами Константинополя в 1453 году позволил им начать экспансию в этом направлении, и к 1475 году они уже господствовали на берегах Черного моря; итальянским, еврейским, армянским и прочим немусульманским купцам пришлось покинуть эти места или стать подданными Османской империи. Крым, где правили чингизиды из династии Гиреев, принял вассалитет от Османской империи в 1478 году. В XVI веке османская держава достигла максимального территориального расширения, завоевав Египет, Сирию, другие области Ближнего Востока и совершив новые приобретения на Балканах, включая большую часть Венгрии (1526).

Османская империя – интересный для сопоставления пример империи раннего Нового времени. Она пользовалась теми же стратегиями «политики различий», что и Россия и другие подобные империи: контроль со стороны центра, наднациональная идеология, терпимость к различным религиям и этническим общностям, баланс между принуждением и введением в органы власти. Ее султаны, мусульмане-сунниты, исповедовали патриархальную идеологию, похожую на российскую: абсолютная власть султана умеряется его справедливостью и милосердием. Нацеленность России на экспансию в направлении степи и Черного моря привела к тому, что ее взаимодействие с Османской империей в XVIII веке чаще приобретало форму вооруженного конфликта, чем торговых отношений.

Россия поддерживала торговые связи с другими своими евразийскими соседями – Персией и Индией. К востоку от Османской империи находился Иран, где в 1501–1736 годах правила шиитская династия Сефевидов. После бурных событий XVI века, когда османы-сунниты соперничали с Сефевидами за территории и влияние в исламском мире, при шахе Аббасе (1587–1629) в Персии настало время политического и культурного процветания. В сефевидском Иране – благополучном, обладавшем высокопроизводительной экономикой, расположенном между Дальним Востоком, Ближним Востоком и Европой – имелось несколько динамичных центров торговли. Это был давний торговый партнер России. В XVII веке Иран приходил к политическому упадку, и в начале XVIII века Россия нацелилась на его каспийские порты (но до следующего столетия в целом не добилась успеха).

Восточнее Персии лежала Индия, большей частью которой правила династия Моголов (1526–1858). Преемники Монгольской империи, Моголы вели свое происхождения от мусульманина Бабура, претендовавшего на роль наследника и тимуридов, и чингизидов. Как показал Андре Винк, Моголы, особенно при энергичном Акбаре (1542–1605), приспособили степные обычаи к условиям Индостана, где преобладал оседлый образ жизни. Как отмечает Джон Ричардс, Моголы властвовали над «чрезвычайно продуктивной, богатой и густонаселенной» страной, активно участвовавшей в региональной и международной торговле, экспортировавшей драгоценные камни, пряности, чай, хлопок и шелк. Он полагает, что Индия при Моголах и Европа развивались параллельно: эффективная власть, добившаяся централизации, умелое развитие систем международной торговли, введение новых культур и технологий. На пике своего могущества династия контролировала большую часть Индостана, но к началу XVIII века это ее могущество было подточено междоусобной борьбой, которая открыла дорогу неуклонно усиливавшейся Британии. Для России индийский хлопок был важным предметом ввоза, и индийские купцы занимали прочные позиции в русской торговле благодаря своему подворью в Астрахани.

Самым отдаленным политическим и экономическим партнером России был Китай. В те столетия, когда шло возвышение Москвы, там успешно правили две династии – Мин (1370–1644) и Цин (1644–1917). Несмотря на различия – Мин была собственно китайской династией, при которой территория империи сжалась до домонгольского уровня, Цины были маньчжурами, при которых пределы империи максимально расширились, – между ними существовала преемственность в главном, как указывает Тимоти Брук. При обеих династиях происходило поступательное развитие экономики. С начала XVI века, когда в Южно-Китайском море появились европейские торговцы, Китай активно участвовал в мировой торговле, хотя и не играл ведущей роли в международных морских перевозках. Плотность населения была высокой, численность его непрерывно росла, что вынуждало власти тратиться на социальное обеспечение в условиях почти мальтузианского перенаселения. Государство оставалось централизованным и автократическим, им управляли чиновники, отбираемые по меритократическому принципу. И минские императоры, и маньчжурские ханы претендовали на неограниченную власть, но она, как и в случае московских князей, ограничивалась нехваткой пространства и ресурсов, а также доминирующей в стране культурой «трех учений» – конфуцианства, даосизма и буддизма. Россия получала китайские товары через страны, находившиеся на Шелковом пути, но постоянно стремилась обрести более прямой доступ к ним, начав в XVII веке прокладывать караванные маршруты через Южную Сибирь. Результатом этих усилий стали Нерчинский (1689) и Кяхтинский (1727) договоры, сделавшие возможной прямую торговлю России с Китаем и содержавшие механизмы урегулирования пограничных споров.

В это время проложенные европейцами морские пути перехватили часть транзитной торговли предметами роскоши, но не вытеснили полностью сухопутных дорог, несмотря на утверждения об обратном. М. Россаби и С. Леви показали, что в середине XVI века нестабильность, воцарившаяся в Османской, персидской, индийской и Цинской империях, а также в степях Средней Азии, привела к упадку караванной торговли, но последнюю заменили перевозки по более коротким маршрутам, осуществлявшиеся между Китаем, Индией, Средней Азией, Россией и Европой. Эти дороги пролегали в меридиональном и широтном направлениях севернее Шелкового пути – на юге Сибири и на севере Средней Азии.

Как мы предположили, следствием появления морских путей, связавших европейские страны с торговыми зонами Южной Азии, Юго-Восточной Азии, Малайского архипелага, Китая, стало формирование глобальной мировой экономики с конца XV века. Начало процессу положили португальцы, захватывавшие с конца XV столетия торговые фактории в Персидском заливе, Индийском океане и на Малайском архипелаге. Британцы, французы и голландцы относительно поздно стали участвовать в азиатской торговле, но в XVII веке сделались полноправными игроками (особенно голландцы). В первой половине этого столетия голландцы вытеснили португальцев с большей части островов Малайского архипелага, а британцы повели борьбу с голландцами за контроль над торговлей на архипелаге и в Азии – относительно безуспешную; затем они обосновались в Индии, где занимались прибыльной торговлей тканями и опиумом, что позволило заложить фундамент будущей Британской империи. Франция также участвовала в индийской торговле с начала XVIII века. Дальние морские маршруты, проложенные европейцами, начинались в портах Китая, Малайского архипелага, Индии. Их изменения отражали эволюцию европейских империй: в XVI веке всеевропейским центром торговли колониальными товарами был Лиссабон, в XVII веке его сменил в этой роли Амстердам, который затем, в конце столетия, уступил ее Лондону.

В раннее Новое время Россия боролась с претензиями всех европейских держав – Англии, Голландии, Швеции, Франции – на монополию в торговле, которая велась внутри России и через нее. Для этого она создавала систему торговли восточными товарами, в которой доминировало государство; пути проходили по Сибири и Волге. Развивались и связи с европейскими рынками, опиравшиеся на балтийские и черноморские порты, причем Россия вслед за своими европейскими партнерами вводила протекционистские меры, прежде всего тарифы. В XVIII веке русские приобретали колониальные товары у голландских и английских купцов, прибывавших в порты Балтийского и Белого морей, так же часто, как и у торговцев, пользовавшихся традиционными маршрутами – южными и восточными.

Судя по всему, общение торговцев и местных жителей во всех этих торговых пространствах приводило к обмену идеями, техническими новинками, информацией о достижениях и стилях искусства. Здесь мы лишь кратко коснемся этого плодотворного культурного взаимодействия – подробнее о нем будет сказано ниже. Если говорить о религии, эти столетия ознаменовались появлением неортодоксальных течений, возрождением и триумфом ортодоксии: речь идет о Реформации и Контрреформации в Европе и появлении новых, более энергичных течений в исламе и буддизме. В христианском, исламском и буддистском мирах получили популярность апокалиптические пророчества. Европейские монархи, воспользовавшись религиозным расколом, принялись создавать национальные церкви; османские султаны покровительствовали как суннитам, так и суфиям, чтобы сохранить привлекательность власти для неоднородного по составу населения, и под лозунгом противостояния шиитам-Сефевидам пытались осуществить завоевательную программу. В польско-литовских землях заметные успехи делало протестантство, как, впрочем, и Контрреформация, в результате которой часть украинцев и белорусов стали склоняться к союзу с папством (Брестская уния 1596 года). Все эти бурные перемены коснулись и России. В религиозных сочинениях и религиозном искусстве XVI века преобладали апокалиптические настроения, поддержанию которых способствовали раскольники XVII века. Православная церковь приступила к реформам, которые частично были вдохновлены конфессиональным строительством, осуществленным Украинской православной церковью; эти реформы вызвали недовольство среди традиционалистов и церковный раскол.

Усовершенствование вооружений – артиллерии и стрелкового оружия – стимулировало и сделало возможным более масштабные военные кампании. Торговля оружием, в широком смысле, вызвала приток специалистов и военного снаряжения в Османскую империю и Россию, способствовала прогрессу местной военной промышленности и фортификационного искусства, начиная с XV века. Европа с XVI века развивала книгопечатание и книготорговлю и быстро догоняла Китай, где печатное дело было известно уже много столетий, но Россия и Османская империя приняли это новшество лишь выборочно. Сначала книгопечатание было отвергнуто (белорус Иван Федоров, выпустивший несколько религиозных книг в 1560-х годах, был вынужден уехать из Москвы и увез с собой печатный станок), но в XVII веке церковь и власти стали осторожно пользоваться новой техникой для издания государственных документов и религиозных текстов. Даже когда Петр I дал книгопечатанию зеленый свет, оно продолжало контролироваться государством вплоть до конца XVIII века. Распространение грамотности и средств коммуникации в большей части Европы (Франция, Англия, Германия, северная Италия) способствовало становлению политически значимой публичной сферы. Институты социального взаимодействия (кофейни, пабы, салоны, театры, газеты) в Европе, городах Османской империи, а с конца XVIII века – также в столицах и крупнейших провинциальных городах России порождали пространства для общественных дискуссий, хотя европейские и евразийские правители использовали средства коммуникации – грамотность, газеты, прокламации – в своих целях.

В эти века появляются новые идеологии правления, призванные подкрепить государственное строительство. Некоторые были укоренены в традиции: в Китае, России и Османской империи разнообразные формы коммуникации (письменные тексты, портреты, архитектура, ритуал, одежда) транслировали претензии государства на легитимность в проверенных временем терминах («поставленный Богом» монарх). Другие династии – Моголы в Индии, крымские и прочие ханы, отколовшиеся от монгольской Орды, китайские Цины – в поисках легитимности возводили свое происхождение к таким легендарным фигурам, как Чингисхан и Тимур. В Европе с XVI века заявления о необходимости централизованной монархической власти («хорошо упорядоченное полицейское государство», абсолютизм) обосновывались не только ссылками на богоданность правителя, но и утверждениями о его обязанности служить «общему благу» и умножать это благо – идеи, громко звучавшие и в России XVIII века. В новой философии правления, ставшей популярной преимущественно в Европе, концепции сильного государства противопоставлялась теория представительного правительства. Но все, кто высказывался на эту тему, соглашались, что для легитимизации власти необходим общественный договор.

Одним из главных направлений развития европейской политической теории в раннее Новое время была разработка комплексных политэкономических концепций, отражавших и поддерживавших укрепление государственной власти. В Европе распространилась меркантилистская идея о важности приобретения производительных ресурсов – земли и населения. Все эти теории, помимо прочих стимулов, в XVI–XVIII веках способствовали территориальной экспансии внутри Европы, имперской экспансии и появлению колониальных владений, как заморских (у Испании, Англии, Франции), так и примыкавших к метрополии (у государства Габсбургов, Османской и Российской империй). Этой же цели служило множество экономических реформ: устранение внутренних таможенных барьеров, протекционистские тарифы, упразднение монополий на торговлю теми или иными товарами, выданных иностранцам, сооружение дорог и каналов, постройка морских судов. Все они проводились в России с XVII века. Для Евразии было характерно строительство империй, но оно имело место и в поствестфальской Европе, где основные игроки были одновременно протонациональными государствами (если рассматривать ситуацию на континенте) и торговыми империями с заморскими колониями (если рассматривать ситуацию в мировом масштабе).

Возвышение русской империи в раннее Новое время происходило на фоне этих бурных перемен. С середины XV и до конца XVIII века московские правители неизменно расширяли подвластную им территорию за счет тех областей, где пролегали торговые пути, имелись ресурсы и плодородные земли. Они совершенствовали свои вооруженные силы, чтобы действовать на обоих направлениях экспансии, степном и европейском, приспособили абсолютистскую идеологию к особенностям российского самодержавия, стимулировали экспортную и транзитную торговлю, осуществлявшуюся при помощи сибирских караванов и через порты Белого, Балтийского и Черного морей, проявляли внимание к новейшим религиозным и культурным течениям. Иными словами, они делали бо́льшую часть того, что полагалось делать правителю государства с глобальными интересами в раннее Новое время.

* * *

О торговле в раннее Новое время: Romaniello M. Trade and the Global Economy // The Oxford Handbook of Early Modern European History, c. 1350–1750, 2 vols. / Ed. by H. Scott. Oxford: Oxford University Press, 2015. Vol 2. P. 307–333; Richards J. Early Modern India and World History // Journal of World History. 1997. № 8. P. 197–209; Richards J. The Unending Frontier: An Environmental History of the Early Modern World. Berkeley: University of California Press, 2003; Bentley J. Early Modern Europe and the Early Modern World // Between the Middle Ages and Modernity: Individual and Community in the Early Modern World / Ed. by J. Bentley and C. Parker. Lanham: Rowman & Littlefield, 2007. P. 13–31. О глобальной взаимосвязи: Fletcher J. Integrative History: Parallels and Interconnections in the Early Modern Period, 1500–1800 // Journal of Turkish Studies. 1985. № 9. P. 37–57; Lieberman V. Beyond Binary Histories: Re-Imagining Eurasia to c. 1830. Ann Arbor: University of Michigan Press, 1999. P. 289–316. О степных империях: Golden P. Central Asia in World History. Oxford and New York: Oxford University Press, 2011.

О «великом расхождении»: Pomeranz K. The Great Divergence: Europe, China, and the Making of the Modern World Econom. Princeton: Princeton University Press, 2000; Rosenthal J.-L., Bin Wong R. Before and Beyond Divergence: The Politics of Economic Change in China and Europe. Cambridge, Mass.: Harvard University Press, 2011.

О Малом ледниковом периоде: Fagan B. The Little Ice Age: How Climate Made History 1300–1850. New York: Basic Books, 2000; Lamb H. Climate, History and the Modern World. London: Routledge, 1995; Richards J. The Unending Frontier. Chap. 2 (особое внимание уделяется Европе и Китаю). О его последствиях для Китая: Brook T. The Troubled Empire: China in the Yuan and Ming Dynasties. Cambridge, Mass., and London: Belknap Press, Harvard University Press, 2010. Chap. 3.

О климате в России: Borisenkov Y. Climatic and Other Natural Extremes in the European Territory of Russia in the Late Maunder Minimum (1675–1715) // Climatic Trends and Anomalies in Europe 1675–1715 / Ed. by B. Frenzel. Stuttgart, Jena, New York: Gustav Fischer Verlag, 1994. P. 83–94; статьи Чернавской и Борисенкова в кн.: Climate Since A.D. 1500 / Ed. by R. Bradley and Philip D. Jones. London and New York: Routledge, 1995 (p. 73–81, 171–183). Важный труд на русском языке: Борисенков Е., Пасецкий В. Экстремальные природные явления в русских летописях XI–XVII веков. Л.: Гидрометеоиздат, 1983.

Об эпидемиях в раннее Новое время (Европа и Евразия в целом): Crosby A. Ecological Imperialism: The Biological Expansion of Europe, 900–1900. Cambridge: Cambridge University Press, 2004. P. 29–39; McNeill W. Plagues and Peoples. New York: Anchor Books, 1976; Diamond J. Guns, Germs, and Steel: The Fates of Human Societies. New York: W. W. Norton & Company, 1999. Классическая работа на русском языке об эпидемиях в России: Васильев К., Сегал A. История эпидемий в России (Материалы и очерки). М.: Гос. изд-во мед. лит-ры, 1960.

О демографическом росте в Европе: Malanima P. Pre-Modern European Economy: One Thousand Years (10th–19th Centuries). Leiden: Brill, 2009; de Vries J. Population // Handbook of European History, 1400–1600: Late Middle Ages, Renaissance and Reformation. Vol. 1: Structures and Assertions / Ed. by T. Brady, H. Oberman, J. Tracy. Grand Rapids: Wm. B. Eerdmans Publ. Co., 1994. P. 1–50. О Китае: Brook T. The Troubled Empire. Chap. 2. Об Османской империи: Inalcik H., Quataert D. An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1994. P. 25–41, 646–657.

О демографии и плотности населения в России: McEvedy C., Jones R. Atlas of World Population History. Harmondsworth: Penguin Books, 1978; труд, подтверждающий расчеты Водарского: Миронов Б. Социальная история России периода империи (XVIII – начало XX в.). В 2-х т. СПб.: Дмитрий Буланин, 2003; Mironov B. The Standard of Living and Revolutions in Russia, 1700–1917. London: Routledge, 2012; Malanima P. Pre-Modern European Economy: One Thousand Years (10th–19th Centuries). Leiden: Brill, 2009. Классические труды на русском: Горская Н. Историческая демография России эпохи феодализма. (Итоги и проблемы изучения.) М.: Наука, 1994; Водарский Я. Население России за 400 лет (XVI – начало XX в.). М.: Просвещение, 1973.

Об обезлесении и деградации окружающей среды: Moon D. The Russian Peasantry, 1600–1930: The World the Peasants Made. London: Longman, 1999; Moon D. The Plough That Broke the Steppes: Agriculture and Environment on Russia’s Grasslands, 1700–1914. Oxford: Oxford University Press, 2013.

О европейских морских империях: Tracy J. Trade across Eurasia to about 1750 // Bentley J. The Oxford Handbook of World History. Oxford: Oxford University Press, 2011. P. 288–303; The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1990; Tracy J. The Political Economy of Merchant Empires: State Power and World Trade, 1350–1750. Cambridge: Cambridge University Press, 1991; Reinhard W. The Seaborne Empires // Handbook of European History, 1400–1600. P. 1–50, 637–664; Roberts J. The New Penguin History of the World. London: Penguin, 2007; van der Wee H. Structural Changes in European Long-Distance Trade, and Particularly in the Re-export Trade from South to North, 1350–1750 // The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1990. P. 14–33.

О торговле по Великому шелковому пути и евразийской империи: Christian D. Silk Roads or Steppe Roads? The Silk Roads in World History // Journal of World History. 2000. № 11. P. 1–26; Rossabi M. The «decline» of the Central Asian Caravan Trade // The Rise of Merchant Empires: Long-Distance Trade in the Early Modern World, 1350–1750 / Ed. by J. Tracy. Cambridge and New York: Cambridge University Press, 1990. P. 351–370; Tracy J. Trade across Eurasia to about 1750; Curtin P. Cross-Cultural Trade in World History. Cambridge: Cambridge University Press, 1984; Levi S. India, Russia, and the Eighteenth-Century Transformation of the Central Asian Caravan Trade // India and Central Asia: Commerce & Culture, 1500–1800 / Ed. by S. Levi. Oxford: Oxford University Press, 2007. P. 93–122; Rieber A. The Struggle for the Eurasian Borderlands: From the Rise of Early Modern Empires to the End of the First World War. Cambridge: Cambridge University Press, 2014.

О Моголах: Richards J. Early Modern India and World History // Journal of World History. 1997. № 8. P. 197–209; Richards J. The Unending Frontier: An Environmental History of the Early Modern World. Berkeley: University of California Press, 2003. Chap. 1; Wink A. Postnomadic Empires: From the Mongols to the Mughals // Tributary Empires in Global History / Ed. by P. Bang, C. Bayly. Oxford: Palgrave Macmillan, 2011. P. 120–131; Wink A. Akbar. Oxford: One World, 2009. О Китае: Brook T. The Troubled Empire: China in the Yuan and Ming Dynasties. Cambridge, Mass., and London: Belknap Press, Harvard University Press, 2010. Об Османской империи: Kafadar C. Between Two Worlds: The Construction of the Ottoman State. Berkeley: University of California Press, 1995; Imber C. The Ottoman Empire, 1300–1650: The Structure of Power. Basingstoke: Palgrave, 2002.

Глава 2
Империя де-факто
Возвышение Москвы

В конце XVIII века Россия поразительным образом сделалась одной из главных геополитических сил Европы. Это случилось благодаря сочетанию ряда факторов – географическому расположению, изобилию природных ресурсов и удачным хронологическим совпадениям. Россия смогла обеспечить поставки сырья и дорогостоящей пушнины именно тогда, когда североевропейские города и государства предъявляли на них высокий спрос. Ее правители создали стабильную политическую систему, способную выдержать политические потрясения, сформировать армию и использовать ее для захвата и удержания территорий, развернуть необходимые налоговые и административные структуры. Московское государство начало становиться региональной державой в XIV веке, но его становление как «государства раннего Нового времени», обладающего реформированной армией, бюрократией и центральными органами власти, началось около 1450 года. С тех пор, в течение примерно столетия, московские великие князья и элиты управляли небольшой территорией в центре и на севере современной России, населенной в основном – но не исключительно – крестьянами восточнославянского происхождения. Можно сказать, что даже в те века, когда шло образование государства, Москва уже управляла империей – многонациональной и многоконфессиональной страной, – поскольку подданные великого князя около 1450 года относились к восточнославянским, финно-угорским и тюркским народностям, исповедовавшим православие, ислам и анимизм. В этой главе мы проследим за тем, как Москва на протяжении этих столетий сделалась региональной державой.

НАСЛЕДИЕ МОСКВЫ

Великое княжество Московское было одним из нескольких княжеств, возникших вследствие распада Киевской Руси. Последняя образовалась в IX столетии благодаря международной торговле. Называвшие себя «русами» торговцы, которые впоследствии приняли титул «великих князей киевских», создали ответвление от Великого шелкового пути, протянувшееся с севера на юг. То были отряды викингов различной национальности – представители североевропейских, преимущественно скандинавских народностей, охотно ассимилировавшие кого угодно, в нашем случае – вождей местных племен. (Исторически эти земли, которые включали ядро современной Украины, именовались «Русью»: отсюда произошло соответствующее латинское слово, давшее затем английское Ruthenian.) Целью их было получение от племен, обитавших в лесах на территории нынешних Украины, Беларуси и центральной России, ресурсов, на которые существовал спрос в городах Средиземноморья и Ближнего Востока – мехов, янтаря, но прежде всего рабов. Томас Нунен напоминает нам, что не следует романтизировать этот процесс: «Князья-русы и их дружинники систематически присваивали меха, воск и даже тела покоренных ими подданных, обменивая все это в Константинополе на предметы роскоши, которые не попадали на Русь иными способами. Этот процесс… обычно называют торговлей или коммерцией. На деле же это была лишь разновидность колониальной эксплуатации». Торговцы-русы вместе с союзными славянскими племенами переправляли свою добычу по Днепру в византийские торговые фактории на Крымском полуострове, или по Волге – в перевалочные пункты на Каспии. Взамен они получали серебряные монеты – арабские, византийские и прочие. В наше время периодически находят клады с этими монетами, некогда образовывавшие что-то вроде банковской системы для транзитной торговли.

Первоначально торговцы-русы совершали ежегодное путешествие с Балтийского моря на Черное, возвращаясь через Европу. В Х веке одна группа торговцев обосновалась в Киеве, на Днепре, стремясь заполучить контроль над разбросанными среди восточноевропейских лесов торговыми факториями, которые посещали русы – в первую очередь такими, как Новгород (в глубине материка, но с удобным выходом к Балтике), Смоленск (в верховьях Днепра), Ростов (в верховьях Волги) и т. д. Претендуя на суверенную власть, они создали типичную средневековую монархию, кое-как сохранявшую единство благодаря родственным связям между потомками первого вождя (историки называют их Рюриковичами, по имени полулегендарного основателя династии, жившего в IX веке). Члены династии установили иерархию княжеских престолов, на верхних ступенях которых располагались Новгород и Киев – в последнем сидел великий князь. В XI веке представителям семейства удавалось на протяжении нескольких поколений поддерживать так называемый лествичный порядок наследования, при котором князья переезжали из города в город. Система рухнула, когда княжеский род разросся и различные его ветви обособились внутри отдельных княжеств, сохраняя, однако, лояльность по отношению к Киеву.

Киевские великие князья правили лесными областями к северу от линии, разделяющей лес и степь. Эти области были колонизированы крестьянами славянского происхождения: восточные славяне пришли в них с юга и запада, западные – с побережья Балтийского моря. Славянский язык, принадлежавший к индоевропейской семье, распался на три подгруппы по мере того, как славяне двигались из первоначальной области расселения на территории современной Украины (по иронии судьбы, она располагалась возле нынешнего Чернобыля). Западные славяне устремились на запад и северо-запад, разделившись на чехов, поляков и другие народы; южные славяне направились на Балканы, где образовались сербы, хорваты и прочие народности; восточные славяне; восточнославянская общность распалась на украинцев, белорусов и русских. Некоторые славяне, жившие в Новгородской земле, принадлежали к числу западных славян, что видно по новгородским диалектам русского языка. Стекавшиеся с разных сторон в северные леса крестьяне славянского происхождения оказывались в районах, издавна заселенных угро-финскими народностями, которые жили за счет леса, занимаясь охотой, рыболовством, собирательством и бортничеством. Славяне же не только эксплуатировали лесные ресурсы, но и практиковали сельское хозяйство: таким образом, они разрушали среду обитания угро-финнов, расчищая леса под пашни. Со временем они вытеснили или ассимилировали столько угро-финских племен, обитавших в лесной зоне, ныне называемой Европейской Россией (до Урала), что о былом присутствии последних стали напоминать только географические названия – например, «Москва». Отдельные народности, тем не менее, продолжили существовать на границе расселения восточных славян: это современные эстонцы, финны, карелы, коми, удмурты, марийцы, мордва, ханты и манси. Кроме того, на севере западные славяне были вынуждены уступить место восточным.

Аналогично с IX по XI век торговцы-русы, выходцы из Скандинавии, были ассимилированы элитой восточнославянских племен – процесс, который прослеживается по документам. В договоре 907 года названы имена тех, кто сопровождал русского князя Олега: Карл, Фарлоф, Велмуд, Рулав и Стемид. А сыновья великого князя Владимира, правившего с 980 по 1015 год, уже носили славянские имена: Святополк, Изяслав, Ярослав, Мстислав, Борис, Глеб, Станислав, Судислав. Когда русы сделались постоянными правителями, экспроприация сменилась налогообложением, а поездки с целью сбора дани – контролем над земельной собственностью. Великие князья на Руси раздавали своим приближенным земли с проживавшим на них населением, положив тем самым начало многовековому процессу складывания землевладельческой элиты, которую обслуживали зависимые, но пока еще (в домосковский период) не закрепощенные крестьяне: с них требовали оброк и барщину, как и во всех традиционных аграрных экономиках Европы.

Киевская Русь была не более сплоченной, чем другие средневековые монархии (например, империя Карла Великого), распавшиеся через несколько сотен лет под влиянием множества факторов, включая увеличение числа членов династии. В случае Руси свою роль сыграло и изменение торговых путей вследствие упадка Византии, завершившееся к 1100 году. Киевские великие князья больше не могли сохранять контроль над боковыми ветвями династии. Развивались центры княжеств – Смоленск, Полоцк, Чернигов, Владимир-Волынский, Ростов, Владимир, Тверь, Суздаль, Москва. Такие центры, как Новгород (см. рис. 2.1) и Псков, так обогатились за счет балтийской торговли, что население этих городов освободилось из-под власти князей: в XII веке они стали самоуправляющимися республиками. Представители боковой ветви, которые управляли землями в междуречье Волги и Оки, вдоль быстро развивавшегося волжского торгового пути (Владимирская или Владимиро-Суздальская земля), приняли титул великих князей владимирских. В 1253 году честолюбивые галицко-волынские князья, чьи владения располагались на торговых путях в Венгрию, Польшу и Западную Европу, получили от папы королевский титул. Но титул великого князя киевского по-прежнему сохранял привлекательность, и местные князья, нередко вступавшие в союз с кочевниками, боролись друг с другом за него, а не за физическое обладание Киевом. Так, Андрей Боголюбский, великий князь владимирский, взяв Киев в 1169 году, разорил город. Земли бывшей Киевской Руси утратили даже ту минимальную военно-политическую сплоченность, которой обладало это государство прежде, так что монголы во время походов 1223 года и 1237–1240 годов заняли их без труда.

Новгороду удалось не попасть под власть монголов, но большинство восточнославянских княжеств оказались в подчинении у западной части монгольской империи, которую обычно называют Золотой Ордой (правильнее было бы говорить «Кипчакское ханство»). В русских источниках мы встречаем одно лишь слово «Орда». Столица ее, Сарай, располагалась неподалеку от устья Волги. Орда выкачивала из русских земель ресурсы в виде дани, рабов и ремесленников. На протяжении XI и XII веков в этих краях строились прекрасные каменные соборы (в Киеве, Новгороде, Владимире, Боголюбове, Юрьеве-Польском), но затем на территориях, подвластных монголам, каменное строительство прекратилось как минимум на столетие. Князья Суздаля, Рязани, Нижнего Новгорода, Твери и Москвы соперничали между собой за милости Орды, предоставлявшей весьма выгодные права: сбор дани, возможность обращаться к монголам за военной помощью, титул великого князя владимирского. Одним из первых региональных лидеров стала Тверь, символом успехов которой стал каменный собор (1285). Чтобы не допустить дальнейшего подъема Твери, Орда в начале XIV века поставила Москву в привилегированное положение, доверив ей сбор дани (следствием этого стала замена деревянного Успенского собора в Кремле на каменный в 1320-х годах).

Рис. 2.1. Новгородский Софийский собор, построенный в 1045–1050-х годах греческими мастерами, отражает статус города как второй княжеской резиденции Киевской Руси и крупного балтийского торгового порта; в XI веке Новгород отказался от княжеского контроля и стал республикой. Фото Джека Коллманна

Покровительство со стороны монголов было одним из четырех факторов, которые, согласно знаменитому историку В. О. Ключевскому, способствовали становлению Москвы как региональной державы. Перечислим остальные три: переезд митрополита Киевского в Москву (1320-е годы); постоянный переход власти к одному наследнику, при том что владения соперников дробились; и, наконец, выгодное географическое положение. Реки, на которых стоял город (Москва, Яуза, Неглинная), позволяли легко добраться до Каспия по Волге, до Новгорода по верхней Волге и малым рекам, кое-где пользуясь волоками, и до Черного моря по Дону. Тверь тоже отличалась хорошим расположением, но не имела удобного выхода к Дону.

Кипчакское ханство со столицей в Сарае прочно контролировало нынешнюю центральную Россию с середины XIII до конца XIV века. Многие позднейшие историки считали этот период определяющим для хода русской истории и даже для формирования русского национального характера. Монгольское «иго», согласно их представлениям, привело к прекращению оживленных отношений между центрально-русскими княжествами и Западной Европой, характерных для киевского периода (киевские принцессы выходили замуж за европейских королей, активно велась торговля). Монголы будто бы несли ответственность и за установление централизованного самодержавного режима; некоторые утверждали, что присущие им «азиатские» обычаи сделали русских грубыми варварами (по сравнению с европейцами). Эти стандартные упрощения не выдерживают критики.

Монголы были кочевниками, говорившими на языках тюркской семьи, и неизменно обитали в степи (в лесах центральной России не обнаружено татарских захоронений). За исключением нескольких первых поколений, монгольские сборщики дани и чиновники почти не попадали на север; Сарай правил через посредство русских князей. Таким образом, представители восточнославянских и финно-угорских народностей редко вступали в контакт с монголами (если их, к несчастью, не угоняли в рабство). Все они были земледельцами и христианами или анимистами, монголы же – кочевниками-мусульманами. Славяне и финно-угры не говорили на монгольских и тюркских языках, которыми пользовались монголы и их степные сателлиты. Как следствие, между теми и другими заключалось мало браков и почти не происходило культурного взаимодействия: это касалось и низов, и элиты. В той мере, в какой историки способны оценить «влияние» монголов, оно оказывается вполне ожидаемым – все сводилось к контактам князей с Ордой. Проникновение тюркских слов в русский язык в течение этих столетий связано почти исключительно с общением между правителями: заимствовались термины военного, финансового и бюрократического порядка. К примеру, тюркские корни имеют русское слово «деньги», ряд терминов для обозначения оружия (саадак, сабля, тюфяк²) и командных должностей (атаман, есаул), множество слов, относящихся к конному делу. Представители русских княжеских родов и элиты, вынужденные часто ездить в Сарай на поклонение и оставлять там сыновей, несомненно, заимствовали монгольские практики и концепции в области государственного управления и, в свою очередь, делились с монголами убедительными идеями относительно политической власти и саморепрезентации, порожденными внутри православия.

ВОЗВЫШЕНИЕ МОСКВЫ В УСЛОВИЯХ РЕГИОНАЛЬНОГО ВАКУУМА ВЛАСТИ

Политическая сплоченность Кипчакского каганата стала ослабевать в 1360-е годы, когда началась внутренняя борьба, приведшая в середине XV века к его распаду на несколько враждовавших между собой каганатов. Этот долгий процесс создал вакуум власти, и началась ожесточенная борьба за лидерство в регионе. В то время активно развивалась торговля на Балтийском и Черном морях (междоусобицы в Орде уменьшили значение Волги). Сухопутные торговые пути на территории современных Беларуси и Украины, проходившие через центры княжеств – Великие Луки, Торопец, Смоленск, Вильно, Витебск и Полоцк – играли ведущую роль в отношениях Востока с Западом. Города, стоявшие на путях, которые вели к Черному морю, также становились центрами торговли: Чернигов (на Десне), Смоленск, Переяславль, Киев (все на Днепре). В конце XIV века черноморская торговля оживилась благодаря генуэзским колониям (Судак, Кафа), связанным караванными дорогами с восточнославянскими землями. В междуречье Волги и Оки стали прокладываться пути на юг: через Коломну и Рязань (города на Оке) к Десне, Днепру, Дону и Волге.

В середине XIV столетия Москва располагала крупнейшими военными силами в центральном русском регионе, но имела грозного соперника в лице Литвы, где правила династия Гедиминовичей (основатель, князь Гедимин, скончался в 1341 году). Воспользовавшись слабостью Орды, Литва принялась энергично захватывать территории нынешних белорусских и украинских земель. В 1360-х годах ее экспансия остановилась с занятием степных земель недалеко от Киева. Литовцы, говорившие на одном из языков балтийской группы (индоевропейская семья) и остававшиеся язычниками, подпали под власть христианских восточнославянских княжеств, которые вели свое происхождения от Киевской Руси. На Балтике Великое княжество Литовское столкнулось с Ливонским орденом, активно проводившим политику захватов. Гедиминовичи обратились за помощью к Польскому королевству и в 1387 году заключили с ним союз. Литовская элита стала обращаться в католичество, но они не пытались навязать новую религию украинцам и белорусам – как знати, так и крестьянам. С течением времени литовская знать все больше пропитывалась польской культурой, заимствовав, в частности, польские дворянские и городские учреждения. Династический союз привел к образованию полноценной федерации – Речи Посполитой (1569). Польские земли и земли Великого княжества Литовского ощущали на себе влияние европейских культурных тенденций, последовательно сменявших друг друга (Ренессанс, Реформация, Контрреформация, Просвещение). В свою очередь, исповедовавшая православие образованная элита Великого княжества, начиная с конца XVII века и на протяжении всего XVIII столетия, немало способствовала проникновению европейских идей в Россию.

В середине XV века, пока Москва была занята упрочением своего господства над соседними княжествами, произошел распад Орды, который изменил обстановку в низовьях Волги и на пространстве степи. Образовавшиеся в результате государства – Казанское ханство (1445), Астраханское ханство (1460-е годы) и другие – установили контроль над старыми центрами торговли. Правители их считали себя наследниками харизматического Чингисхана. Хан Гирей, из числа чингизидов, к 1443 году распространил свою власть на Крым и прилегавшие к нему причерноморские степи. Казанское и Астраханское ханства получали стабильный доход от торговли мехами и восточными товарами, перевозившимися, соответственно, вниз и вверх по течению Волги. Крымские же татары практиковали традиционные занятия степняков – набеги и сухопутную торговлю, играя первостепенную роль в работорговле, которая активно велась в этом регионе. Крымские торговцы везли рабов с Кавказа в свои торговые фактории, а каждый набег на восточнославянские земли доставлял им тысячи невольников. Дальше на восток располагалась Ногайская Орда, которая в начале XVI века простиралась от Азовского моря до Аральского, контролируя степи по обоим берегам Волги. Ее отношения с Москвой точно так же сводились к набегам и торговле; ногайцы ежегодно пригоняли в Московское государство тысячи лошадей на продажу. Южнее находилась Великая Орда, образовавшаяся после окончательного разорения Сарая Тимуром (Тамерланом) в первые годы XV столетия. Ее обитатели, как и ногайцы, совершали набеги и занимались торговлей, по мере того как Россия на протяжении XVII и XVIII веков продвигалась вглубь степи; однако Великой Орде, в отличие от трех остальных ханств, не удалось создать постоянной политической структуры. Как мы увидим, ее правители позднее стали переходить на службу к российским государям. Но в XV–XVIII веках все они так или иначе извлекали выгоду из транзитной торговли по Волге, Дону и Днепру – или препятствовали этой торговле. В Западной Сибири возникло Сибирское ханство – не такое могущественное, как Казанское или Крымское, – правители которого также возводили свой род к Чингисхану.

Московские князья, как и их соперники Гедиминовичи, присоединяли новые территории в условиях существовавшего в XIV и XV веках вакуума власти, преследуя определенные политические и экономические цели. Новгород, располагавшийся к северо-западу от Москвы, являлся для них препятствием и желанной добычей (рис. 2.2.). Основанный в IX веке, он был вторым по важности городом Киевской Руси. Новгородская торговая элита уже к середине XII века освободилась из-под влияния русских князей и установила городскую республику; основой государственного устройства были собрания граждан на местном и общегородском уровне. С течением времени представители элиты взяли в свои руки все выборные должности, так что многие считали Новгород олигархией, а не республикой. Город процветал благодаря торговле мехами, особенно в XIV веке, став членом немецкого Ганзейского союза, куда входили торговые порты. Новгородское государство постоянно расширялось на восток, в конце концов достигнув Урала. Ближайшие окрестности Новгорода служили для него источником продовольствия. В основном же он играл роль поставщика беличьих мехов на европейский рынок.

В конце XIV века Москва начала посягать на торговлю мехами, которую вел Новгород. Московское княжество на северо-востоке граничило с территориями угро-финских племен, плативших дань Новгороду или Сараю. В 1328 году Москва овладела Устюгом, важным городом, стоявшим на Северной Двине (Сухоне), по которой пролегал торговый путь. Позднее, в том же XIV столетии, она расширила свои владения от Устюга на восток, вплоть до рек Вымь и Вычегда в землях, населенных коми-пермяками. Деятельность миссионеров во главе со Стефаном Пермским, позднее канонизированным, привела к основанию там в 1380-е годы епископской кафедры: с этого момента власть Москвы над пермскими племенами в бассейне Вычегды стала принимать реальные очертания. По мере ослабления Сарая московские купцы и посланники начали требовать дань в виде мехов и даров леса; эти товары отсылались вниз по Волге, где обменивались на соль, шелк, пряности, драгоценности и серебро. Но Москве, как и прежде, не удавалось заполучить прямой выход к Балтике.

Рис. 2.2. Церковь Спаса Преображения на Ильине в Новгороде (1374) – превосходный по стилю однокупольный храм, в который делали пожертвования богатые торговцы со всего города. В нем сохранились остатки фресок Феофана Грека, выполненные в соответствии с учением исихазма. Фото Джека Коллманна

В первой половине XV века и Москва, и Великое княжество Литовское стали жертвами внутренних распрей, связанных с престолонаследием, к середине же столетия положение в обоих государствах стабилизировалось. Литва занимала огромную территорию, и ее могущество росло по мере укрепления союза с Польшей. Московское княжество было сравнительно небольшим по площади, но прочным изнутри: власть князя укрепилась в ходе династической войны (1430–1440-е годы), в которой столкнулись сторонники престолонаследия по прямой и боковой линиям. Именно наследование по боковой линии традиционно практиковалось в русских землях. В Московском княжестве власть де-факто передавалась по прямой линии из-за превратностей рождения и эпидемий, но династическая война позволила закрепить эту практику, обеспечивавшую устойчивость центральной власти. Наследование по боковой линии привело бы к постоянной ротации элит – братья боролись бы между собой за титул великого князя. При передаче же власти от отца к сыну те семейства, которые входили в элиту, процветали на протяжении многих поколений. К середине XV века Москва обратила свой взгляд на оставшихся соперников из числа восточнославянских государств (в основном на Тверь и Новгород), по-прежнему стремясь добиться преимуществ в торговле на Балтике и Волге.

ЭКСПАНСИЯ МОСКВЫ С СЕРЕДИНЫ XV ВЕКА ПО 1580-Е ГОДЫ: НА ЗАПАД, К БАЛТИКЕ

В середине XV века энергичные московские князья (историки называют представителей этой династии Даниловичами, по имени ее основателя князя Даниила Александровича, скончавшегося в 1303 году), как и анатолийские Османы, добились господствующего положения, представляя собой группу вооруженных людей в поисках богатства и власти, и в середине XV века они стали претендовать на суверенный статус. В случае Османов основанием для имперских претензий стал захват Константинополя в 1453 году: они выставляли себя «новыми Константинами» и одновременно – правоверными защитниками ислама. У Даниловичей таким основанием была победа в династической войне, а кроме нее – сразу несколько различных по характеру событий. Одним из них стал отказ русских православных иерархов от унии с Ватиканом (договоренность, достигнутая на Ферраро-Флорентийском соборе 1438–1445 годов), другим – объявление независимости русской церкви от Константинополя (провозглашение автокефалии), сделавшее московских князей вождями мирового православия. Помимо этого, великий князь Иван III добился намного большей, чем раньше, известности за границей благодаря браку с Софьей Палеолог, племянницей последнего византийского императора, заключенному при посредничестве Святого Престола.

Карта 2. Европейская Россия около 1750 года. С карты, приведенной в книге: Chew A. An Atlas of Russian History: Eleven Centuries of Changing Borders, rev. edn. New Haven: Yale University Press, 1970. Maps 13, 15, 19. Печатается с разрешения Oxford University Press

Историки часто характеризуют экспансию Москвы за счет соседних восточнославянских княжеств не как строительство империи, а как невинное «собирание земель», отсчитывая начало создания «империи» с завоевания территорий, населенных неславянскими и неправославными народностями – Казанского и Астраханского ханств в 1550-е годы (карта 2). В этом они следуют русской националистической историографии, основывающейся на утверждениях, восходящих к XVI веку: московские великие князья будто бы возвращали свое династическое «наследство», и не более того. Эта хитроумная интерпретация требует принять как данность прямую преемственность между Киевской Русью и Москвой – в отношении как династии, так и суверенитета. При этом игнорируется тот факт, что элиты, княжеские династии, религия, культура и основы национальной мифологии, появившиеся в Киевской Руси, были унаследованы не только народами, позднее вошедшими в число русских, но также будущими украинцами и белорусами. Россия как политическое образование возникла с возвышением Москвы, и приобретение населенных восточными славянами территорий, продолжавшееся с XIV по XVI век, было не «собиранием», а завоеванием и территориальной экспансией.

Во второй половине XV века Василий II (1425–1462) и его сын Иван III (1462–1505) упорно и очень успешно улучшали позиции России на международных торговых путях, связывавших Балтику с Волгой. Там располагались княжества, образовавшиеся после распада Киевской Руси и долгое время являвшиеся небольшими региональными центрами. В некоторых (Рязань, Тверь, Ростов) была епископская кафедра и имелись богатые многовековые традиции летописания, позволявшие сохранять собственную историческую память; князья этих городов обладали суверенной властью и содержали небольшое конное войско. Для их покорения Москва применяла множество стратегий, в том числе заключение браков, подкуп, запугивание и, наконец, прямой захват. Это касалось Рязани (подчинена в 1456–1521 годах), Ярославля (1463), Ростова (1463, 1474) и особенно Твери (1485).

Вплотную интересуясь Балтикой, Москва все время противостояла Новгороду, который, в свою очередь, искал поддержки у Литвы. В 1453 году, желая покарать Новгород за его участие в антимосковском союзе во время династической войны, она заняла Белоозеро, важнейший торговый центр новгородцев, располагавшийся прямо к северу от Москвы. Так как Новгород оставался союзником Литвы, Москва в 1471 году подчинила его себе – не став, однако, завоевывать в непосредственном смысле слова – и установила контроль над новгородскими торговыми факториями: Вологдой (на северном торговом пути, который вел к Белоозеру) и Волоком Ламским (к западу от Москвы). В 1581 году Новгород вновь вступил в конфликт с Москвой. На этот раз он был захвачен вместе со всей прилегающей территорией; республиканские учреждения перестали существовать, власть перешла к назначаемому из Москвы воеводе. Для успокоения завоеванных областей победители прибегли к принудительному перемещению населения: сотни представителей знати, купцов, мелких землевладельцев были переселены в центр Московского государства, а бо́льшая часть земель новгородской элиты и значительная часть владений архиепископа и крупнейших монастырей подверглась конфискации. Используя новообразованный земельный фонд, московский князь перемещал на присоединенные территории своих слуг из центра и набирал местных жителей в дворянское конное войско; земли раздавались на правах условного держания (поместье).

Присоединение Новгорода с его владениями дало Москве плацдарм на Балтике, которую окружали динамично развивавшиеся страны. В это время североевропейская торговля претерпевала важнейшие изменения. Ганзейский союз в XV веке ослабевал по мере возвышения более сильных государств: Польско-Литовского, Нидерландов, Англии, Швеции. Торговля переместилась из Новгорода и близлежащего Пскова в порты Ливонии: Ревель (Таллинн), Дерпт (Тарту), Ругодив (Нарву) и Ригу. Иван III попытался извлечь свою долю выгоды из ливонской торговли, основав Ивангород (1492) неподалеку от Финского залива, напротив Нарвы, и закрыв ганзейскую контору в Новгороде (1494; контора не существовала затем в течение 20 лет) с изгнанием немецких торговцев, проживавших там в определенное время года. Ивангород так и не стал процветающим торговым центром, торговля вместе с купцами переместилась из Новгорода в шведский порт Выборг на Финском заливе и в ливонские города. Новгородская торговля оживилась лишь в следующем столетии; из этого города экспортировали такие товары, как лен, воск, пенька, сало, шкуры, мед и кожа.

Покорение Новгорода не принесло Москве богатства в виде мехов. Новгородский рынок мехов обрушился в XV столетии; причинами стали политическая нестабильность, упадок Ганзы, конец моды на беличий мех в Европе – между тем белка была единственным пушным животным, водившимся в новгородских лесах. Спрос же на дорогие меха как в Европе, так и в Османской империи (где драгоценные русские меха являлись частью регалий и знаков достоинства высших сановников) оставался высоким. Поэтому московские купцы устремились на север, к Белому морю, в земли, населенные финнами, карелами, шведами и лапландцами, но подлинно роскошные меха можно было добыть только за Уралом. Москве пришлось иметь дело с Сибирским и особенно Казанским ханством.

Казань была крупным центром волжской меховой торговли по меньшей мере с IX века, когда волжские булгары контролировали город и его богатые мехами владения в пермских и уральских землях к северу и западу от Казани. Во второй половине XV века Казанское ханство прочно удерживало этот старинный торговый город. Купцы из Османской империи, Персии и Средней Азии, с северного Кавказа и с просторов степи продавали здесь шелк, пряности, соль, скот, рис, орехи и масло, получая взамен европейскую шерсть, русский лен, кожаные изделия, шкуры, оружие, соль и предметы роскоши. Расположенная у слияния Волги и Камы, Казань контролировала доступ к уральским перевалам, через которые проходили пути к Тавде, Туре и Тоболу – по этим рекам попадали в богатую мехами Сибирь. Казанскому ханству платило дань Сибирское ханство, располагавшееся на западе Сибири. С 1380-х годов Москва расширяла свой контроль над пермскими, коми, вогульскими и югорскими племенами, проживавшими восточнее Уральских гор, и здесь столкнулась с Казанью; процесс был долгим и кровавым, местные жители оказывали сильное сопротивление. В 1460–1480-е годы Москва покорила большинство пермских народностей, взяв в 1489 году ключевой город Хлынов (Вятку). В конце XV века народы, заселявшие Вычегодскую Пермь и Великую Пермь, вогульские и югорские племена, жившие далеко на северо-востоке, в низовьях Оби, и некоторые самоедские народности, обитавшие на Белом море, возле Печоры и служившие для Казани источником мехов, стали отдавать первоклассные меха в качестве дани уже Москве. Россия отныне господствовала не только над восточнославянскими крестьянами в центральных русских регионах, но и над обширными землями в глубине континента – лесистыми, населенными в основном угро-финскими народностями.

Поскольку Казань контролировала среднее и нижнее течение Волги, Москва стремилась отыскать сухопутные дороги, которые могли бы послужить для вывоза шкур соболей, чернобурых лисиц, горностаев. В течение важного, но очень короткого периода она имела точки соприкосновения с Крымским ханством, соперником казанцев, и заключила с ним союз (1480). Опираясь на поддержку Крыма, Москва напала на Литву и Большую Орду; кульминацией конфликта стало так называемое «стояние на Угре» в 1480 году, которое монахи-летописцы, впадая в анахронизм, позднее назвали «освобождением» от татарского господства (на самом деле последнее закончилось за несколько десятилетий до того). Намереваясь распространить свою власть на причерноморские степи, крымцы уничтожили Большую Орду (1502). Москва и Крым дестабилизировали положение в Казани посредством династических интриг: в 1487 году Менгли-Гирей женился на Нур-Султан, вдове казанского хана и матери Мехмеда Амина, которого вскоре сверг Иван III. После этого между Москвой, Казанью и Крымом на два десятилетия воцарился мир.

Московско-крымский союз распался в промежутке между 1505 и 1512 годами: Гиреи перешли на сторону Литвы, и затем более 100 лет угоняли в рабство жителей Московского государства и совершали набеги на его территорию. Москва продолжала вмешиваться в казанские престолонаследные дела, создав марионеточное татарское княжество со столицей в Касимове (конец XV века), чтобы подготовить боковую ветвь ханского рода к захвату трона. В 1520-е годы сложилось некое равновесие: Сафа-Гирей стал казанским ханом и царствовал, соблюдая интересы как Крыма, так и Москвы. Это равновесие существовало вплоть до его смерти в 1549 году.

С конца XV века Москва планомерно продвигалась на запад за счет Великого княжества Литовского, чему способствовали частые переходы на ее сторону православных государей, правивших в окраинных княжествах. Московские приобретения в верховьях Оки подтвердил мирный договор, заключенный около 1492 года и скрепленный браком дочери Ивана III с великим князем литовским Александром (1495). В 1500 году вновь разразилась война, к 1503 году Москва заняла Торопец и другие города в верховьях Оки – Стародуб, Брянск, Новгород-Северский, Чернигов (дававший Москве выход к Десне, крупнейшему притоку Днепра). Начались непрерывные московско-литовские войны, длившиеся почти столетие.

Успехи последовали быстро. В 1510 году Москва покорила Псков – городскую республику, – а в 1514 году Смоленск, что обеспечило ей контроль над несколькими торговыми путями, пролегавшими по суше: от Пскова к Нарве и другим городам Ливонии на побережье Балтики и Финского залива (современные Эстония и Латвия); через Торопец и Великие Луки к Полоцку и далее к Западной Двине и Вильно на территории Литвы; через Вязьму и Смоленск в Литву. В середине века у России появился удобный случай заполучить выход к Балтике. Последним небольшим государством на ее берегах был Ливонский орден, который окружали крупные, амбициозные державы – Швеция, Польша, Литва, Великое княжество Московское. Ордену принадлежали восточнобалтийские порты, где велась наиболее активная торговля – Нарва, Ревель, Рига; кроме того, Ливония располагала плодородными угодьями и вывозила пеньку, лен, зерно и другие товары. В 1557 году орден, в 1520-е годы сменивший вероисповедание на лютеранское, сделался вассалом Польши, причем часть Ливонии (Курляндия и Семигалия) становилась полунезависимым княжеством, а часть – литовской провинцией. На протяжении следующих двух десятилетий в регионе бушевала война, в ходе которой Польша и Литва образовали Речь Посполитую (1569). Сперва Россия заняла Дерпт, Нарву (1558) и Полоцк (1563), но после этого начались трудности. Крымские татары – теперь союзники Литвы – все время совершали набеги на южные границы, в то время как внутренне Россия была ослаблена из-за опричнины, введенной Иваном IV (1564–1572). Когда страсти поутихли, выяснилось, что главный проигравший – это Россия: ей пришлось уступить Швеции Эстляндию (включая Нарву и Дерпт) и побережье Финского залива по Плюсскому договору 1583 года, Ливонию и Полоцк – Речи Посполитой по Ям-Запольскому договору 1582 года. Опустошения, причиненные польско-литовским и шведским вторжением, были огромными и вызвали массовое бегство крестьян.

На фоне успехов и неудач в Прибалтике Россия неожиданно получила альтернативный торговый путь в Европу после случайного прибытия английских торговцев (1553). Белое море было уже отчасти знакомо европейским купцам; голландцы вели торговлю через Кольский полуостров с начала XVI века. Ричард Ченслор искал торговый путь в Индию, и его корабль причалил к беломорскому побережью (два других судна сели на мель). Ченслор прибыл в удачный момент – Московия стремилась устанавливать связи с Европой. Его хорошо приняли в Москве, разрешив завести склады для товаров в Холмогорах, Вологде и даже Москве. В 1557 году англичане уже покупали в Холмогорах канаты – самый желанный для них предмет вывоза, – а также сало, пеньку и воск, крайне необходимые для растущего британского флота. Англичане обладали фактической монополией на северную торговлю до 1581 года, когда Россия потеряла Нарву и больше не могла сохранять ограничения для европейских купцов. Голландцам позволили приставать к беломорскому побережью, и к концу столетия они превзошли британцев по объему торговли. В 1584 году был основан Архангельск, стоявший непосредственно в устье Северной Двины (Холмогоры находились в 75 километрах от моря, вверх по течению реки). Навигация была возможной лишь в пределах короткого летнего периода. К концу XVI века Россия и ее европейские партнеры сделали Архангельск самым быстрорастущим российским портом.

В течение столетия, с 1450 по 1550 год, Великое княжество Московское показывало себя могущественной державой, укреплявшей контроль над основными ресурсами и торговыми портами в таких важнейших регионах, как балтийский, приволжский и причерноморский. Население его уже было разнородным: в центре – православные крестьяне и земледельцы восточнославянского происхождения; ближе к Арктике и на Урале – восточные славяне и финно-угры, проживавшие в лесах – среди них были православные и оставалось много приверженцев анимизма. Фактически империя начала складываться еще до покорения Казанского ханства и Сибири.

* * *

О русском государстве: Pritsak O. The Origin of Rus’. Cambridge, Mass.: Distributed by Harvard University Press for the Harvard Ukrainian Research Institute, 1981. Chap. 1; Noonan T. The Flourishing of Kiev’s International and Domestic Trade, ca. 1100 – ca. 1240 // Ukrainian Economic History: Interpretive Essays. Cambridge, Mass.: Distributed by Harvard University Press for the Harvard Ukrainian Research Institute, 1991 / Ed. by S. Koropeckyj. P. 102–146; Golden P. Aspects of the Nomadic Factor in the Economic Development of Kiev Rus // Ukrainian Economic History: Interpretive Essays. Cambridge, Mass.: Distributed by Harvard University Press for the Harvard Ukrainian Research Institute, 1991 / Ed. by S. Koropeckyj. P. 58–101; Franklin S., Shepard J. The Emergence of Rus’, 750–1200. London and New York: Longman, 1996. Все эти труды основаны на современной «евразийской» концепции; о ее истоках см.: Riasanovsky N. The Emergence of Eurasianism // California Slavic Studies. 1967. № 4. P. 39–72.

О возвышении Москвы в XVI веке: Kollmann N. The Principalities of Rus’ in the Fourteenth Century // The New Cambridge Medieval History. Vol. 6: c. 1300 – c. 1415. Cambridge: Cambridge University Press, 2000. P. 764–794, 1051–1058; Kollmann N. Russia // The New Cambridge Medieval History. Vol. 7: c. 1415— c. 1500. Cambridge: Cambridge University Press, 1998. P. 748–770, 976–984; Ostrowski D. The Growth of Muscovy (1462–1533) // The Cambridge History of Russia. Vol. 1 / Ed. by M. Perrie. Cambridge: Cambridge University Press, 2006. P. 213–239; Martin J. Medieval Russia, 980–1584. Cambridge: Cambridge University Press, 1995; Crummey R. The Formation of Muscovy, 1304–1613. London: Longman, 1987.

О Новгороде: Birnbaum H. Lord Novgorod the Great: Essays in the History and Culture of a Medieval City-State. Columbus, Oh.: Slavica Publishers, 1981. Обзорные труда по Киевской Руси и территории современной Украины в раннее Новое время: Subtelny O. Ukraine: A History. 4th edn. Toronto: University of Toronto Press, 2009; Magocsi P. A History of Ukraine. Seattle: University of Washington Press, 1996). О торговле мехами: Martin J. Treasure of the Land of Darkness: The Fur Trade and its Significance for Medieval Russia. Cambridge: Cambridge University Press, 1986.

О происхождении монголов: Frank A. The Western Steppe: Volga-Ural region, Siberia and the Crimea // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Ed. by N. Di Cosmo, A. Frank, P. Golden. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 237–259. О монгольском влиянии: Ostrowski D. Muscovy and the Mongols: Cross-Cultural Influences on the Steppe Frontier, 1304–1589. Cambridge: Cambridge University Press, 1998; Halperin C. Russia and the Golden Horde: The Mongol Impact on Medieval Russian History. Bloomington: Indiana University Press, 1985; Halperin C. The Tatar Yoke: The Image of the Mongols in Medieval Russia. Corrected edn. Bloomington, Ind.: Slavica, 2009.

О работорговле: Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History, 1200–1860 / Ed. by C. Witzenrath. Farnham: Ashgate, 2015.

Глава 3
Собирание империи
Первые века

История первых веков существования русской империи – приблизительно с середины XVI до конца XVII века – поразительна для стороннего наблюдателя: сильнейший напор плюс почти полное отсутствие идеологии, описывающей имперский проект и проникнутой саморефлексией. Источники – летописи, указы, ведомственная переписка – являются недостаточно прочной основой для формирования концептуальных подходов. «Крестоносная» идеология была нех арактерна для православия, хотя антимусульманская риторика является общим местом для всех летописей. Даже если православная церковь и желала активнее заниматься миссионерством, государство не поддерживало ее в этом. Так, например, изданные в XVII веке указы запрещали сибирским губернаторам насильно обращать туземцев в православие или притеснять их – так как это мешало стабильному сбору налогов. Ни идеология, ни представление о собственном культурном превосходстве также не служили движущей силой завоеваний. Признавалось, что нерусские подданные отличаются по языку, религии и культуре, но при этом они не считались неполноценными. Как замечает Валери Кивельсон, Московское государство благосклонно смотрело на разнообразие населяющих его народов, считая всех их превосходными творениями Господа и знаком божьей милости, снизошедшей на Россию.

Российский «имперский» опыт традиционно отсчитывается с покорения Казанского (1552) и Астраханского (1556) ханств, столицы которых издавна являлись крупными центрами торговли с многонациональным и многоконфессиональным населением. За этим последовали присоединение Сибирского ханства (1582) и продвижение в Сибирь. На протяжении всего XVII века экспансия продолжалась в нескольких направлениях – восточном, южном (степь) и, хоть и с большими трудностями, в западном. Мотивы были прагматичными: установить контроль над важнейшими торговыми путями и центрами складирования товаров, чтобы получать таможенные пошлины и обзавестись материальными ресурсами (меха, налоги). Таким образом, это можно назвать колониальной политикой: в эти ранние века существования империи Россия практиковала «политику различий», сохраняя местные культуры и институции в обмен на лояльность, человеческие ресурсы и уплату дани и налогов.

ВЗЯТИЕ КАЗАНИ

В середине XVI века Московское государство уже имело в своем составе восточнославянские и финно-угорские народы, но покорение Казанского ханства, где проживали мусульмане и анимисты, принадлежавшие к различным этническим группам, стало решительным шагом на пути к мультиэтничности и мультиконфессиональности. Пользуясь отсутствием твердого порядка престолонаследия и намереваясь покончить с крымским влиянием в Казани, Москва в 1551–1552 годах провела военную кампанию. Завоевание было жестоким: победители прибегли к массовому изгнанию населения – прием, уже опробованный в западных приграничных землях после разгрома Новгорода (1478). Таким образом, бо́льшая часть татар покинула город. Вожди и элиты были истреблены или высланы; их владения отошли к русской поместной знати, а в самой Казани обосновались русские купцы. Мечети были разрушены, на конфискованных землях строились русские церкви и монастыри. Сопротивление, однако, оказалось упорным – татары и черемисы (марийцы) восставали в 1570–1572 и 1581–1584 годах. Оба выступления были безжалостно подавлены.

Казань была космополитическим торговым центром, общественно-политическую элиту образовывали татары, говорившие на языке тюркской семьи и исповедовавшие ислам. Население также состояло из татар – ремесленников, торговцев, представителей духовенства, учащихся. Бо́льшая же часть подданных хана проживала в сельской местности и исповедовала анимизм. Южнее Волги (в этом месте она течет с запада на восток), в лесостепи, обитали тюркоязычные чуваши и говорившие на финно-угорских языках мордовцы; они занимались земледелием, рыболовством, пчеловодством. К северу от Волги жили финно-угорские народы – черемисы (марийцы) и вотяки (удмурты), которые, помимо использования лесных ресурсов, занимались охотой.

Установив контроль над территориями, приобретенными в результате кровавого завоевания, московские власти приняли на вооружение типичный для колонизаторов раннего Нового времени подход, который Андреас Каппелер описывает как гибкость и прагматизм, выражающиеся в терпимом отношении к местной автономии везде, где возможно. Население Казани в значительной мере стало состоять из русских, но в деревнях вокруг нее сохранялся статус-кво, поддерживаемый лояльными Москве этническими группами. За местными элитами остались собственность на землю и экономические ресурсы (ульи, лес, бобровые плотины), а также господство в администрации и судах, которые, однако, в случае с тяжкими преступлениями подчинялись теперь русскому уголовному законодательству. Большинство споров решались шариатскими судами, хотя все, даже представители нерусских народностей, имели право обращаться в русские суды по уголовным делам (и пользовались этим правом). Татарские и чувашские конники влились в русское войско, образовав особые татарские подразделения; им предоставляли поместья, как и русским воинам, и из них отныне состояла бо́льшая часть казанской знати. Татарским высокопоставленным князьям (мурзам) не требовалось переходить в православие, чтобы владеть землей и крестьянами, а также иметь привилегированный статус на службе; тем не менее, некоторые обращались в христианство и входили после этого в состав высшей московской элиты.

Коснемся налоговых вопросов. Нерусское население Казанского ханства – татары, черемисы (марийцы), чуваши, мордва и вотяки (удмурты) – продолжало платить дань (ясак), которую до этого столетиями направляло монгольским ханам, а затем их преемникам. Захватив земли, где правили чингизиды, русские цари заняли место ханов, собиравших дань (принятие московским князем царского титула в 1547 году степняки, видимо, воспринимали как его утверждение в качестве наследника чингизидов). По сравнению с налогами, которыми облагали восточнославянских православных крестьян, ясак был далеко не таким обременительным; когда же в начале XVIII века ввели подушную подать и рекрутскую повинность, они не коснулись туземных народностей. И все же ясак, часто взимаемый в виде мехов, немало увеличил царский доход. «Ясачные люди» – этнические группы, населявшие бывшее Казанское ханство, – считались государственными крестьянами и поэтому находились в ведении приказных людей; землевладельцам, как русским, так и татарам, не разрешалось закрепощать их или обращать в рабство.

В 1556 году Москва заняла Астрахань, порт вблизи Каспийского моря, что позволило ей контролировать волжский торговый путь (но не степные земли по обоим берегам реки). Опираясь на этот форпост, она попыталась распространить свое влияние на Северный Кавказ. Группа черкесов из Кабарды заключила недолговечный союз с Москвой (1557–1558), скрепленный в 1561 году браком недавно овдовевшего Ивана IV с кабардинской княжной Марией Черкасской. В XVII веке князья Черкасские вошли в число самых богатых и влиятельных русских бояр. В 1567 году был основан Терский острог – русская крепость на берегу Терека. Однако из-за противодействия со стороны Османской империи Москве не удавалось прочно закрепиться на Кавказе вплоть до XVIII века. Турки пытались вырвать Астрахань из рук России, но не добились успеха; при этом крымские татары, их союзники, совершали опустошительные набеги на русские земли, дважды дойдя до Москвы (1571, 1572).

ЛЕС И СТЕПЬ, ПОСРЕДНИКИ И СРЕДИННАЯ ЗЕМЛЯ

Ход русской истории задало взаимодействие леса и степи, выглядевшее порой как симбиоз, порой как противостояние. В степи жили кочевники-животноводы, как правило, говорившие на языках тюркской семьи, включая татарский (мы имеем в виду причерноморские и прикаспийские степи). В лесу обитали, пользуясь его ресурсами, финно-угорские народы, включая туземцев Сибири, и восточные славяне, занимавшиеся земледелием, но кроме того, рыболовством, охотой и собирательством. Торговля и общие интересы порождали симбиоз между лесом и степью. Различные товары – янтарь, меха, рабы – перевозились, по меньшей мере с IX века, через земли, покрытые лесами: с Балтики к Черному и Каспийскому морям, чтобы в конце концов оказаться в городах Средиземноморья и Ближнего Востока. Князья городов, расположенных в лесной зоне, объединялись с кочевниками-степняками для совместного ведения войны и торговли. Кочевники же создали «экономику набегов», ставшую дополнением для животноводства; их походы с целью захвата рабов в рассматриваемое нами время были настоящим бедствием. Как уже отмечалось, важнейший поворот в истории Европы и Евразии произошел тогда, когда аграрные империи с оседлым населением – государство Габсбургов, Речь Посполитая и Россия, самая успешная из трех, – смогли занять степные территории, пресечь набеги работорговцев, монополизировать торговлю и, главное, превратить пастбища в возделываемые поля. Этот процесс длился с XVI по XVIII век и потребовал долгого сотрудничества с посредниками.

Как мы уже видели, продвижение России на запад вызвало конфликт с Великим княжеством Литовским, Польшей, Швецией и Новгородской республикой. Все это были государства с оседлым населением, проблемы в отношениях с ними Россия решала при помощи войны и дипломатии. Когда Россия обратила свой взгляд на юг и на восток – на степь и сибирскую тайгу, – она обнаружила, что это совершенно другой мир. Исторически это была сфера влияния монголов, где легитимность власти гарантировалась происхождением от Чингисхана, а в дипломатии, переговорах, союзнических отношениях и войнах применялись выработанные монголами практики. С конца XIV века Монгольская империя, на пространстве от Кипчакского ханства до Китая, стала распадаться на ханства с непостоянными границами, каждое из которых возглавляли представители чингизидов. Самые сильные из них располагались там, где велась оживленная торговля (Крымское, Казанское), самые слабые – в лесах и степях (Ногайская Орда на нижней Волге, Сибирское ханство). В XVIIXVIII веках евразийская степь была изменчивым пространством: туда прибывали новые племена, оттесняя прежние, которым приходилось заниматься поиском других пастбищ. Так в конце XVI века ногайцы заставили откочевать прочь обитателей Большой Орды, но сами, в свою очередь, были прогнаны с этих земель калмыками в начале XVIII века. В первые десятилетия XIX века джунгары вытеснили казахов из Средней Азии в степи Западной Сибири и Предуралья и начали посягать на земли башкир. Все эти постоянные изменения давали импульс «экономике набегов» и затрудняли продвижение России в степь.

В XVIII веке, по мере того как Россия занимала степные области, она вошла в соприкосновение со «срединной землей» (middle ground). Это понятие сделалось широко известным благодаря Ричарду Уайту, изучавшему взаимоотношения между европейцами и аборигенами Северной Америки, его применяли также исследователи российской истории – Томас Барретт, Юрий Маликов, Уиллард Сандерленд, Майкл Ходарковский. «Срединная земля» – это зона контактов, неподвластная ни одному сильному государству, созданная в результате взаимодействия между народами, представляющими различные культуры и заинтересованными во взаимной торговле. Торговля бобровыми шкурами между ирокезами и французами, торговля соболями между сибирскими туземцами и восточными славянами создавали зоны взаимодействия. Стороны приспосабливались друг к другу, перенимая в той или иной степени чужой язык, рацион, одежду, оружие, даже верования. «Срединная земля» обычно не существует долго – какое-нибудь сильное сообщество в конце концов устанавливает контроль над ней и навязывает господствующую в нем культуру. В процессе этого, однако, ему необходимы посредники – для заключения союзов, охраны границ, доступа к культуре. Помня определение Уайта – «промежуточное место; в промежутке между культурами, народами, а также между империями и сельским миром, не знающим государства», – некоторые, например Майкл Ходарковский, утверждают, что Россия породила гибридную «срединную землю», так как продвижение в окраинные области осуществлялось по инициативе государства, а не независимых торговцев. И все же там происходило характерное взаимодействие, описанное Уайтом: по мере наступления России на окраинные территории образовывались десятки «срединных земель». Ведущую роль здесь играли казаки – важнейшая из всех «промежуточных» групп евразийской степи.

Казаки появились на границе леса и степи во время исторического поворота, о котором мы упоминали: управляемые бюрократией империи с оседлым населением начали продвигаться на юг и восток. Казаками стали отступники, бежавшие на рубежи государства, желая получить выгоду от торговли или уйти от налогов и закрепощения. С конца XV века они встречаются по всей «евразийской дуге» – от нижнего Дуная, находившегося за пределами габсбургских владений, к Днепру, южнее Великого княжества Литовского, далее к Дону, Кубани, Тереку, протекающим через причерноморские и прикаспийские степи, к Яику (сейчас Урал) и Иртышу в восточной Сибири. Кроме того, группы людей со схожим образом жизни углублялись в Сибирь в поисках мехов и других богатств. Именно образ жизни объединял всех казаков, в остальном же среди них наблюдалось потрясающее разнообразие: в Сибири это были свободные искатели приключений, на юге России – гарнизонные войска, в Украине – основатели суверенного государства (Гетманщины). Разумеется, было и множество других вариантов в том, что касается политического самосознания и степени автономии.

Все это были исключительно мужские сообщества, состоявшие из сухопутных или речных разбойников: само слово «казак», перешедшее в тюркские языки из арабского, означало «удалец». Эти рыцари большой дороги, вооруженные и опасные, жили за счет грабежа и вымогательства, угона рабов и торговли. В военном отношении они подражали своим противникам: в степи это были легковооруженные, подвижные воины, которые пользовались луком и ездили на низкорослых быстрых лошадях; на Днепре, Доне, Волге, Каспии – опытные судоходцы, захватывавшие корабли и требовавшие выкупа в классической пиратской манере; в Сибири они плавали по рекам и пробирались через леса пешком или верхом. Их полувоенные лагеря обеспечивали относительную безопасность тем, кто бежал из мира оседлых поселенцев – крестьянам, тяготившимся крепостной зависимостью, рабам, жаждавшим свободы, религиозным раскольникам, спасавшимся от преследований, и просто людям, искавшим лучшей доли. Все они часто искали защиты в казачьих крепостях.

В классическом стиле «срединных земель», казачьи отряды перенимали язык, культуру, одежду, рацион, методы торговли у окружавших их сообществ. На Днепре казаки пользовались украинским языком, восточнее Дона и в Сибири – русским. При этом каждая группа отличалась этническим разнообразием: турки, татары, русские, украинцы, калмыки, ногайцы и другие сосуществовали друг с другом в атмосфере крепкого товарищества. К примеру, в реестре украинских казаков XVII века указано, что они происходят из 74 городов на территории Литвы и семи – на территории Польши; были также выходцы из Московского государства, германских княжеств и Сербии, крымские татары. Точно так же один отряд сибирских казаков в 1587 году включал 50 польских солдат, 100 польско-литовских казаков, 1000 татарских казаков, 300 башкир. Среди казаков Иртышской линии в Западной Сибири, помимо русских и казахов, были немцы, шведы и украинцы. Слово «казак» указывало на образ жизни, а не на этническую идентичность.

Хотя казачьи сообщества выглядели по-разному в зависимости от военных и политических обстоятельств, все они имели общие черты. Одной из них была экономика, основанная на грабеже. Гийом де Боплан, наблюдавший за днепровскими казаками в середине XVII века, отметил, что они работают ровно столько, сколько им нужно. Не привязанные к аграрному циклу, казаки наслаждались жизнью, пока им не требовались дополнительные средства, и тогда совершали очередной набег. К сельскохозяйственным работам они относились с откровенным презрением; по мере того как сообщества становились более организованными, казаки все же начали приобретать землю, но обрабатывали ее руками наемных рабочих. В некоторых областях казаки выращивали зерновые (бассейны Днепра и Дона), в других занимались виноградарством (Терек) или садоводством и животноводством (Иртыш).

Другой общей чертой для всех казаков Евразии было самоуправление, основой которого являлась шумная всеобщая сходка. Присутствовала групповая солидарность, характерная для военных отрядов: казаки выбирали лидера (атамана, гетмана) для ежегодной военной кампании, если же он не выигрывал сражения или возвращался со скудной добычей, мигом смещали его. Добыча от походов и набегов делилась поровну; казаки бились за честь своего имени, своего рода и своего отряда. По всей Евразии казаки гордились своей независимостью и братской верностью друг другу; их политическое сознание вмещало лишь конкретных людей и группу, в которую они непосредственно входили.

Казаки образовывали мир «срединных земель», взаимодействуя с народами степей и Сибири за многие десятилетия до того, как в этих краях появились представители русского государства. По мере своего приближения к границам степи Россия и Польско-Литовское государство стали нанимать казаков на службу, используя их в качестве наемной пограничной стражи для предотвращения набегов кочевников и защиты вновь построенных укрепленных линий. Некоторые попали в зависимость от России, получая оттуда зерно, оружие и боеприпасы. Но поскольку служба казаков имела крайне большое значение для России, в XVI и XVII веках многие группы смогли заключить «сепаратные сделки», по выражению Брайана Бека. Условия их включали политическую и военную автономию, свободу от уплаты прямых и многих косвенных налогов, право заниматься винокурением и продавать его продукты, пожалование земельных угодий (обрабатывавшихся коллективно), свободу от крепостной зависимости, право на ношение особой одежды, исповедование своей религии и другие культурные отличия. Казаки стали инструментом покорения степи и Сибири, но в то же время сделались подданными государства и были вынуждены отражать угрозы своей независимости, которую так ценили. Каждая группа делала это по-своему, так как в XVI–XVIII веках государства с оседлым населением нарушили в свою пользу политическое равновесие в «срединных землях», обладая очевидным превосходством: более совершенное огнестрельное оружие, бюрократические методы учета, более современные средства коммуникации. К концу XVIII века мир, служивший благоприятной средой для казачьих сообществ, в значительной мере распался, и казачество приобрело иной вид: многие отряды вошли в состав русских и польских воинских соединений и элит либо перестали существовать.

Возможно, первой «срединной землей» из тех, что позднее были включены в Российскую империю, стали новгородские владения, простиравшиеся до Сибири (карта 3). Северная их часть (бассейн Северной Двины, известный сейчас как Поморье) была населена в основном восточными славянами, восточная – пермские и вятские земли – тюркскими и финно-угорскими народами. Уже в XI веке славянские охотники и звероловы стали проникать туда в поисках мехов сразу с нескольких сторон: по Сухоне и Вычегде, по Вятке и Каме, по Оби и Иртышу, вдоль берега Белого моря. Как говорилось выше, Московское княжество стало проникать в пермские и вятские земли в 1380-х годах и через столетие уже крепко держало их в своих руках – тогда же, когда подчинило себе Новгород и присоединило его владения. Но завоевание и деятельность христианских миссионеров не смогли покончить с анимизмом, поклонением силам природы и шаманизмом.

После завоевания Казани в 1552 году Москва смогла приступить к более активным действиям за рубежами пермских земель, на Урале и в Сибири. Ногайская Орда и Башкирская Орда присягнули на верность России, как и сибирский хан Едигей (1555). Элита Сибирского ханства, состоявшая из татар-мусульман, властвовала над местными племенами, в том числе остяками (хантами) и вогулами (манси). В 1558 году московские власти предоставили Григорию Строганову, выходцу из семьи богатых новгородских купцов, монополию на различные промыслы (соль, меха, полезные ископаемые) в пермских землях, в верховьях Камы и за их пределами: так в срединных землях появился еще один посредник. Строганов располагал собственными вооруженными отрядами, включавшими казаков с Волги и Урала, которые пошли к нему на службу, надеясь получить выгоду от торговли мехами. Опираясь на них, Строгановы возводили остроги, покоряли деревни, устанавливали контроль над территорией. С молчаливого одобрения Москвы, Строганов снарядил экспедицию во главе с Ермаком, одним из казаков: ей удалось разбить войско Кучума (до того свергнувшего Едигера и отказавшегося подчиняться Москве). Вскоре регулярные российские части, прибывшие в Сибирь, низложили Кучума и – вместе с казаками, устремившимися туда в расчете на прибыль, – принялись сооружать остроги в Западной Сибири: Тюмень (1586), Тобольск (1587). На южной границе сдерживающим фактором являлись киргизы и другие кочевники, но на севере русские дошли до Арктики, основывая по пути остроги: Березов на Северной Сосьве (1593), Обдорск в устье Оби (1595), Туруханск в низовьях Енисея (1607). Туда стали прибывать караваны с хлебом, звероловы, военные отряды; дороги оставались ненадежными и опасными до 1660-х годов, пока западносибирская граница не была надежно защищена от кочевников. После этого стало возможным проложить более прямые пути, вырос поток восточнославянских поселенцев, некоторые северные остроги (Березов, Мангазея, Обдорск) обветшали. Будущее было за южной Сибирью.

После этого могущественные силы, действовавшие от имени царя, стали продвигаться по континенту с поразительной быстротой: в 1619 году был основан Енисейск, в 1628-м – Красноярск, в 1632-м – Якутск, появились остроги неподалеку от Байкала. Русские достигли Тихого океана в 1649 году (когда был основан Охотск) и в 1652 основали Иркутск близ берегов Байкала. Расстояние в пять тысяч километров было пройдено за 70 лет. Дело оказалось невероятно прибыльным для Москвы: уже в 1605 году сибирские меха давали 11 % государственного дохода, а если брать весь XVII век – от одной десятой до четверти (по разным оценкам). Считается также, что куда больше мехов попало к частным промышленникам, чем к государству. Одновременно Москва активизировала экспансию на сибирском направлении, желая установить прямые торговые связи с Китаем. С 1608 года отправлялись миссии, которым поручали договориться с восточносибирскими правителями о безопасном пропуске русских представителей в Китай. В 1618–1619 годах была совершена дипломатическая поездка в Пекин, а позднее (1675–1676) туда отправили посольство во главе с Николаем Спафарием. Однако вплоть до Нерчинского договора (1689) не удавалось заключить никаких соглашений. Между Пекином и русскими городами стали курсировать караваны (а также началась масштабная нелегальная торговля, стимулировавшая активность русских звероловов в северо-восточной Сибири), но доступ в Пекин жестко контролировался китайцами: в 1689–1727 годах туда разрешили прибыть всего 11 караванам, снаряженным русским государством.

Карта 3. Русское завоевание Сибири в XVII веке. С карты, приведенной в книге: Chew A. An Atlas of Russian History: Eleven Centuries of Changing Borders, rev. edn. New Haven: Yale University Press, 1970. Map 34

Продвижение русских по Сибири оказалось быстрым, так как было безжалостным. Цель заключалась в том, чтобы собирать дань в виде мехов; в ходе этого воеводы и приказные люди рангом ниже, казаки и независимые торговцы, вымогали меха для себя. «Ясачные» ватаги казаков прочесывали всю Сибирь, наскоро возводя деревянные остроги, убивая и обращая в рабство местных жителей, оказывавших сопротивление, вымогая дань, ссорясь друг с другом из-за добычи, переходя на новое место, когда количество собольих, горностаевых, лисьих и куньих шкур уменьшалось. Обладая огнестрельным оружием, казаки уничтожали коренное население, располагавшее лишь луками и стрелами; сибирские племена были слишком небольшими и обитали слишком далеко друг от друга, чтобы эффективно сопротивляться этому. Создавая срединную землю, русские брали на службу представителей местных элит и играли на противоречиях между туземцами – к примеру, полки «служилых коми-зырян» из Березова и Тобольска использовали против других пермских народностей.

Не зависевшие ни от кого и не имевшие общей политической организации казачьи сообщества уже существовали в верховьях Камы и Яика, а также в западной Сибири, когда туда пришло русское государство. Они соглашались служить царю в обмен на привилегии и выгоды – самоуправление, военная автономия, добыча от набегов и доходы от торговли, выдача хлеба или земельные пожалования, рабочие руки, чтобы обрабатывать землю. Однако их преданность царю часто оказывалась шаткой; как утверждает Кристоф Витценрат, сибирские казаки действовали в своих собственных интересах, и московским воеводам стоило немало труда обуздать их. Судьбоносное столкновение Ермака с Кучумом стало следствием частного набега, который был предпринят Строгановыми и из которого Москва извлекла выгоду; в конце XVII века казаки в Приамурье, оставившие государственную службу, требовали дани и земель от имени царя, что вызвало военную экспедицию со стороны Китая и в конечном счете привело к заключению Нерчинского договора (1689). Нередко казаки вступали в противостояние с московскими приказными людьми или совершали самовольные походы. Примером может служить восстание забайкальских казаков, которое спровоцировало выступление бурятов и русских поселенцев против иркутского воеводы (1695–1697).

Покорители Сибири проявляли исключительную жестокость. Местные жители отвечали тем, что бежали на юг, где правили маньчжуры, или на север, где не было никакой власти. Кроме того, они упорно сопротивлялись. Столкновения с бурятами в Прибайкалье вылились в полномасштабную войну 1644–1646 годов. На севере, в якутских землях, туземцы совершили нападения на русские остроги в Красноярске и Якутске в начале 1640-х годов. В 1650-х годах русским пришлось отражать атаки маньчжурских войск и подавлять мятеж ламутов (эвенов) в Охотском остроге. Десятью годами позже (1666) эвенки напали на все тот же Охотск, заново отстроенный. Русские отреагировали крайне резко: взяли заложников (аманатов) из числа представителей местной элиты, чтобы гарантировать ее лояльность, сделали часть женщин своими наложницами, убивали всех без разбора. Человеческие потери среди местного населения были чудовищными: к погибшим в ходе военных действий прибавились жертвы оспы и других эпидемических болезней, принесенных незваными гостями. Многие обеднели из-за чрезмерно высокой дани; многие были вынуждены оставить прежний образ жизни, так как русские обратили пастбища в пахотные земли. Общие потери можно вывести из статистики: если в начале XVII века коренное население Сибири, по имеющимся оценкам, составляло 227 тысяч человек, то в 1795 году – всего 360 тысяч: весьма скромный прирост населения, с учетом того, что во всем мире в этом столетии наблюдался бурный демографический рост.

Сибирские народы приспосабливались к присутствию русских так, как это делали аборигены во всех колониях. Те, кто проживал в глухих таежных уголках и в Арктике, почти не ощутили изменений. Сибирские племена уже давно платили ясак своим хозяевам, русские были всего лишь очередными повелителями, а их колониальная политика выглядела прагматичной, как и в других местах. Местным жителем запрещалось владеть оружием, но отношение к внутриклановым и внутриплеменным связям было терпимым. Москва применяла принцип «разделяй и властвуй», приманивая с помощью подарков то или иное племя, чтобы привлечь его на свою сторону в борьбе против других племен. Якутские князья назначались воеводами, начиная с 1724 года, а в конце XVIII века якутская элита была настолько сплоченной, что стремилась влиться (правда, безуспешно) в русское дворянство. Русские не требовали обращения в христианство и не стали протестовать, даже когда большинство бурят в начале XVIII столетия приняли ламаизм. Россия не настаивала на переходе кочевников к оседлому образу жизни, но многим пришлось пойти на это по причине захвата пастбищ. В Сибири появление московских войск и приказных людей, как правило, не сопровождалось закрепощением: это касалось как ее коренных обитателей, так и русских поселенцев (правда, некоторые монастыри пытались форсировать данный процесс). При этом в различных местных сообществах сохранялось рабство. В Сибири, как и на средней Волге, плательщики ясака рассматривались как государственные крестьяне, но, в отличие от крестьян восточнославянского происхождения в центре, были свободны от налогов и повинностей (в XVIII веке, к примеру, они не уплачивали подушную подать и не подлежали отдаче в рекруты).

Население Сибири было крайне разнообразным по языку, обычаям и политико-экономическим системам. Здесь обитали народности тюркской, финно-угорской, тунгусо-маньчжурской, монгольской языковых групп, а также многочисленные племена, говорившие на палеоазиатских языках. Большинство туземцев Сибири исповедовали анимизм, причем религиозные обряды отправлялись шаманами. Исключение составляли татары-мусульмане в западной Сибири и буряты-буддисты в Прибайкалье. На побережье Северного Ледовитого и Тихого океанов имелись оседлые группы рыболовов и охотников на моржей и тюленей. Там же и чуть дальше вглубь континента, в тайге, проживали кочевники-оленеводы. Перечислим их с запада на восток: самоеды, тунгусы, народности, говорившие на палеоазиатских языках – чукчи, камчадалы, коряки. Дальше в тайге встречались преимущественно кочевые охотники и рыболовы – самоеды, остяки (ханты), тунгусы, якуты, юкагиры. Еще южнее, в лесостепи, охота и рыболовство дополнялись кочевым скотоводством и земледелием: в западной Сибири такой образ жизни вели сибирские татары и вогулы (манси). Среди кочевников-скотоводов крупнейшей по численности группой были монголоязычные буряты и тюркоязычные якуты, обитавшие в плодородных долинах среднего течения Лены.

Массовая колонизация Сибири восточнославянскими народами началась лишь в XIX веке; немногочисленные звероловы, казаки и приказные люди, прибывавшие сюда в допетровское время, были так или иначе связаны с добычей мехов. Большинство поселившихся здесь русских крестьян обеспечивали продовольствием приказных людей. Первоначально хлеб везли с севера, из Поморья и пермских и вятских земель, для нужд казаков, а также воевод и состоявших при них лиц, которые получали жалованье землей и зерном. В 1590-е годы московские власти начали насильственно переселять крестьян с верховьев Камы в западную Сибирь для выращивания неприхотливых культур, таких как рожь, ячмень, овес, горох, конопля – а где было возможно, и пшеницы. В 1680-е годы западная Сибирь уже обеспечивала себя хлебом, но к тому времени на нее легла обязанность снабжать области, находившиеся восточнее. Новые волны насильственных переселений последовали в 1630–1650-е и 1680-е годы: крестьян перемещали в верховья Лены и Ангары, окрестности Иркутска и Енисейска – самые северные области, где еще можно было заниматься земледелием. Те, кто переезжали добровольно, предпочитали более плодородный юг западной Сибири. Русское население Сибири выросло с 70 тысяч человек в 1660 году до 230 тысяч в 1709-м.

Часть переселенцев в XVII веке составляли ссыльные. Большая группа военнопленных, украинцев по национальности, обосновалась на берегах Лены в 1645 году, а в 1660-х годах ссыльных размещали вдоль течения Енисея, Ангары, Лены и в Прибайкалье. Как правило, это были преступники, в том числе политические, и военнопленные самого разного происхождения: украинские казаки, поляки, шведы, немцы. Они проживали в Тобольском, Томском, Енисейском, Иркутском, Красноярском, Илимском острогах и даже на далеком севере – в Якутске и Мангазее. Обычно им разрешали селиться на земле и выполнять повинности (лишь самых известных религиозных и политических преступников держали в заточении); в большинстве своем они вливались в местные сообщества, становясь ремесленниками, крестьянами, казаками, неся гарнизонную службу в качестве пищальников и т. д. Там, где возможно, они занимались земледелием, чтобы прокормить себя, но в основном жили за счет лесных ресурсов и торговли, параллельно выполняя свои повинности. Чтобы удержать ссыльных на месте, Россия полагалась преимущественно на большое расстояние и трудности путешествия; особо опасным преступникам, кроме того, оставляли отметки на теле. В XVII веке это означало клеймение (выжигали первую букву слова, обозначающего совершенное преступление) и отрезание пальцев или ушей. В начале XVIII века обхождение стало более мягким: клеймение осталось, но сопровождалось лишь вырыванием ноздрей. Каждый, кто носил на себе такие отметины, а затем бежал из ссылки и оказался в центральной части страны, мог быть казнен без суда: клеймо и увечья указывали на беглого опасного преступника. Если говорить о начале XVIII столетия, то ссыльных в Сибири насчитывалось немного – около 29 тысяч, при том что оценочная численность русских и других европейцев составляла 200 тысяч.

Со временем у восточных славян, переселившихся в Сибирь, появились заметные отличия по сравнению с теми, кто остался в центре. Так, казаки, будучи этнически неоднородными, тем не менее говорили по-русски и исповедовали православие, но после церковного раскола XVII века многие выбрали старообрядчество. Кроме того, многие старообрядческие общины нашли убежище за Уралом – на Алтае, на восточном берегу Байкала, среди бурят, в Якутии, в низовьях Оби. То были замкнутые сообщества со строгими правилами в отношении одежды и образа жизни, среди которых были, например, трезвость и почти монашеский молитвенный распорядок: вводя их, старообрядцы вдохновлялись идеализированным образом московского православия. Казаки «на линии» (служившей для оборонительных целей полосе земли на границе леса и степи в западной Сибири, где были способны селиться только казаки) выказывали большую сплоченность и последовательнее поддерживали традиционные практики и дух солидарности, чем «городские» казаки в острогах Якутии, Камчатки, Крайнего Севера, часто перенимавшие культурные особенности местного населения. Как и купцы, крестьяне и ссыльные восточнославянского происхождения, чьим местожительством стала сибирская тайга, они неизбежно женились на туземных женщинах, нередко сожительствуя с ними или же насильственно заставляя обращаться (поверхностным образом) в православие для заключения законного церковного брака. На Севере (Якутия, Камчатка) русские и вообще пришлые жили в наибольшей изоляции от своих соотечественников и стремились «отуземиться» по соображениям удобства и безопасности. Они ходили в теплой одежде туземного образца, охотились, землепашествовали, выращивали скот на местный манер, перенимали местную культуру и язык, вступали в смешанные браки, привносили элементы анимизма в православный обряд. Русские, проживавшие бок о бок с бурятами и якутами, даже держали, в соответствии с тамошними обычаями, рабов (ясырей).

Русские органы власти на этих территориях находились в зачаточном состоянии. Сибирь управлялась через Сибирский приказ, в 1637 году отделенный от Казанского: так продолжалось до петровских реформ, если точнее – до 1711 года. Воеводы управляли обширными территориями – разрядами (Тобольским, Томским, Ленским, Енисейским), делившимися на уезды, где правили еще более могущественные воеводы. Коррупция была повсеместной. В конце концов, расстояние, как напоминал Фернан Бродель, это «враг империй».

СТЕПЬ, ХОЛОПЫ, КОЧЕВНИКИ

Проникновение в редконаселенную Сибирь, где царь сменил хана в качестве верховного сборщика дани, не шло ни в какое сравнение с борьбой против хорошо вооруженных кочевников-степняков. Земли по обе стороны Волги были населены кочевыми народностями, образ жизни и экономика которых подчинялись господствовавшей в эти столетия логике симбиоза и конфликта. Те, кто выработал более высокие формы политической организации, формировали конфедерации, но эти степные «империи» были непрочными, возникая и исчезая в циклическом ритме. Последней из великих степных империй стала монгольская (существовавшая с середины XIII до конца XIV века); после ее крушения – а до того в промежутках между существованием империй – степь являлась пространством, где заключались непредсказуемые союзы.

Стоит сказать несколько слов о кочевниках, ибо они сыграли важную роль в истории России – в качестве покоренных народов или же соперников за господство над степью. Будучи скотоводами и охотниками, они вовсе не скитались с места на место, а приспособились к жизни в местности с ограниченными ресурсами (вода, трава, дичь), разработав методы сохранения пищи и развив средства транспорта, которые отвечали характеру окружающей среды. При необходимости кочевнические общины сознательно сдерживали рост численности населения и скота в зависимости от наличия ресурсов. Кочевники знали, где находятся и кому принадлежат те или иные пастбища и когда они доступны для выпаса, и передвигались соответствующим образом. Женщины выполняли бо́льшую часть домашней работы, дети занимались скотом, мужчины посвящали себя набегам и войнам.

Юрий Маликов дает превосходное описание обычаев кочевников-казахов. Россия впервые столкнулась с казахами в XVIII веке: этот народ делился на племена, в каждом из которых насчитывалось примерно 100 общин (аулов), выращивавших смешанные стада из овец и коз; лошадей использовали для передвижения и ведения войн. Скот пасли на территориях, входивших в зону русского влияния, и только в том случае, если было достаточно травы. Овцы и козы были для степняков важнейшими из всех одомашненных животных, поскольку они способны питаться любыми видами травы и потребляют ее меньше, чем крупный скот; получая от них молоко, мясо и шкуры, казахи создали самодостаточную натуральную экономику. Казахи циркулировали между пастбищами, используя в качестве жилья переносные юрты из прочного войлока; шарики высушенного кобыльего молока – кумыса – давали легкоусваиваемый белок; из шкур изготовляли одежду, емкости для хранения, веревки. Как правило, казахское племя вело оседлый образ жизни на зимней стоянке, четыре-пять месяцев в году. С приходом зимы начинался медленный переход на летние пастбища: племя следовало за травой, начинавшей пробиваться из-под тающего снега. Вперед посылались несколько человек, искавшие воду и траву и следившие за тем, чтобы остальные не сбились с пути. Племя разбивало лагерь в том или ином месте и пасло там скот, достигая летнего пастбища к маю или июню. Затем аулы разделялись на более мелкие группы для эффективного выпаса; медленно передвигаясь, племя могло сменить несколько стоянок. Так продолжалось до августа-сентября. После этого все опять собирались вместе, чтобы быстрее добраться до места зимнего проживания. Преодолеваемое расстояние зависело от наличия ресурсов (200–300 километров в южном Казахстане, до 1000 – в западном и центральном, в среднем 700 километров). Пути следования не были четко определены, но каждое племя знало границы зоны своего обитания и соблюдало их.

Кочевники евразийских степей зависели от торговли и набегов – пастбищное животноводство не давало всего необходимого – и грабили караваны, служившие источником товаров, а также вторгались на территории с оседлым населением, чтобы заполучить невольников. Исторически невольники были важнейшим фактором взаимодействия между лесом и степью на евразийских пространствах; рабство было, несомненно, одним из главных конструктивных элементов Киевской Руси в IX веке – торговцы-русы вступали в союз с местными племенами, что позволяло им отправлять рабов и товары на причерноморские и ближневосточные рынки. После принятия христианства (988) русы, отныне князья, стали осуществлять свое господство на определенной территории и с течением времени превратились, если говорить о работорговле, из хищников в жертв. С 1204 года и примерно до 1475-го невольничьим рынком заправляли итальянцы, затем их сменили крымские татары, отправлявшие рабов в Кафу, где их покупали греческие, армянские и еврейские купцы.

Статистика выглядит печально. Как пишет Халил Иналджик, крымские татары и другие степняки с целью захвата рабов ежегодно совершали набеги на Польшу, Литву, Черкесию и Московию – с начала XVI до середины XVII века, когда Москва стала эффективнее защищать границу со степью. Русские земли в составе Великого княжества Литовского страдали от этих набегов не меньше, а может, и больше, чем сама Россия. Эта торговля приобрела громадный размах. В 1578 году Кафа приняла более 17 тысяч невольников из стран Евразии; по еще одной оценке, между 1607 и 1618 годами было захвачено 100 тысяч рабов, а между 1632-м и 1645-м – 26 840. В турецком и персидском государствах рабы обрабатывали землю и занимались домашним хозяйством, получали должности в гареме и государственной администрации. Кроме того, в Османской империи они привлекались для службы в армии и выполнения строительных работ. Есть разрозненные упоминания о восточных купцах, которым удавалось покупать невольников в Москве и портах, находившихся под властью Московского государства, еще в XVII веке. Но это могли быть военнопленные и в любом случае таких сведений немного.

Одним из способов решения проблемы был выкуп попавших в неволю русских: для этого церковь регулярно собирала пожертвования. Существовал и другой, более эффективный: строительство оборонительных линий, чтобы преградить путь татарам: набеги были настолько регулярными, что на юг ежегодно высылали разведчиков – следить за приближением татарского войска. Линии служили защитой для оседлых крестьян, предотвращая бегство крепостных-налогоплательщиков³ в центральные области. Кроме того, они врезались в пастбищные земли, нанося ущерб экономике кочевников и увеличивая их зависимость от русских товаров. Неумолимое наступление засек и валов было неспособно покончить с кочевниками, но помогало оттеснить их. Так, ногайцы в XVII–XVIII веках были вынуждены переместиться южнее – на Кавказ.

Московские власти начали сооружать оборонительные линии в черноземных землях – южнее долины Оки и западнее долины Днепра – уже в первой половине XVI века. Линии эти предназначались для защиты от ногайцев и волжских казаков, проживавших к югу от Казани и имевших слабую политическую организацию. К середине столетия появилась линия из поваленных деревьев, рвов и земляных валов к югу от Оки, в 150–350 километрах к югу от Москвы. Ее опорными пунктами служили Рязань, Тула, Козельск и Путивль. После завоевания Казани (1552) началось заселение территорий к северу от линии. Выселенные из мест своего обитания волжские народы – татары, чуваши, мордва – двинулись в сторону степи; русским дворянам и монастырям на этих землях жаловались поместья; туда насильно гнали дворцовых крестьян; туда стекались беглые русские крестьяне. Чтобы защитить всех этих поселенцев, Россия продолжала строить укрепленные линии.

Основывались крепости – на Волге (Самара в 1586 году, Царицын в 1588-м, Саратов в 1590-м) и к западу от нее, на границе леса и степи, в 350–650 километрах от Москвы: Белгород (1593), Валуйки (1599), Елец (1592), Ливны (1585), Старый Оскол (1596), Курск (1587). В Смутное время они претерпели некоторый упадок, но затем московские власти энергично взялись за возведение того, что впоследствии получило название Белгородской черты, построив для нее две новые крепости – Козлов и Тамбов (1635–1636). Вскоре эти пограничные области были заселены дворцовыми крестьянами из-под Рязани и татарами со Средней Волги. В 1650-х годах на черте насчитывалось до 22 крепостей и острогов. Таким образом, появилась сплошная оборонительная линия длиной в 800 километров, от верховьев Ворсклы на западе, где русские земли переходили в украинские, до Цны на востоке, близ мест проживания ногайцев и калмыков. Украиноязычные крестьяне и казаки получили надежное убежище; так возникла Слободская Украина. Сюда же стали прибывать государственные крестьяне из центральных районов России. Еще одна линия, сооруженная тогда же, протянулась от Козлова до Симбирска на Волге. Отныне граница России и «дикого поля» была прикрыта на всем ее протяжении.

Эти новые поселения снабжались хлебом из центра несколько десятилетий, пока местное производство не достигло нужного уровня. В крепостях и острогах служили казаки и все, кто мог, включая беглых крепостных – на протяжении всего XVII века в России упрочивалось крепостничество, – что создавало постоянное напряжение. Воеводы в окраинных областях были рады всяким рабочим рукам, пренебрегая приказами центральной власти о возвращении беглецов их хозяевам. На территории, прилегавшие к линии, прибывали крестьяне, включая беглых, крепостные, которых принудительно переселяли помещики, дворяне и государственные крестьяне, которых переселяло государство – часть последних поступала в формирования, охранявшие границу. Военные совместно обрабатывали принадлежавшие им земли, и в течение XVII столетия появились особого рода гарнизонные войска из оседлых мушкетеров и казаков, несших службу и одновременно занимавшихся земледелием. Все это способствовало социальной мобильности: в 1640-х годах были образованы «полки нового строя», куда брали местных крестьян, становившихся драгунами, конниками и пехотинцами, а в 1658 году на пограничье был создан Белгородский полк.

СЛОБОДСКАЯ УКРАИНА

С 1630-х украиноязычные крестьяне, стремившиеся избежать закрепощения, а также крестьяне и казаки, бежавшие от войны, которая бушевала в Украине в течение полувека после начала восстания Хмельницкого (1648), стали заселять черноземные области к востоку от Киева. Последние получили название Слободской Украины. В 1650-х годах их разрезала надвое Белгородская черта, обеспечивавшая защиту и тем стимулировавшая приток населения. Некоторые из новоприбывших поступали на гарнизонную службу, другие предпочитали землепашество. Стали возникать города: Сумы к северу от линии (1654), Харьков к югу от нее (1656). К концу XVII века мужское украиноязычное население Слободской Украины составляло 86 тысяч человек, в том числе 22 тысячи казаков.

Москва слабо контролировала этот беспокойный приграничный регион, предоставив тамошним обитателям широкую автономию. Казачьи полки сохраняли независимость, Россия выставляла их против крымских татар, посылая в походы или используя для обороны линии. В крепостях и острогах распоряжались воеводы, но в целом административная и политическая система этой области была скопирована с казачьего полкового самоуправления, действовавшего повсеместно в русских землях. Вся территория делилась на пять полков, которыми, в соответствии с казачьими обычаями, управляла казацкая старшина. Казаки пользовались такой автономией, какой не было ни у кого в центральных русских регионах: право на винокурение, право на использование наемного труда, свобода торговли, право на владение землей, право избирать лиц, занимающих официальные должности. В 1670-е годы была сооружена Изюмская черта (южнее Белгородской), призванная защитить Слободскую Украину и стать опорой для продвижения России к Черному морю. Она образовывала своего рода петлю, следуя вдоль Северского Донца в его нижнем течении и Оскола, проходя через Усерд и Валуйки; в вершине петли располагались Царев-Борисов и Изюм.

БАШКИРЫ

Первые сведения о башкирах, живших в лесостепи восточнее Волги, относятся к X веку. Традиционный ареал их проживания был ограничен крупными реками – Волгой на западе, Тоболом на востоке, Камой на северо-западе, Яиком (позднее – Урал) на юге. То были тюркоязычные кочевники, принявшие ислам еще до вхождения в состав Золотой Орды (которая, в свою очередь, стала мусульманской в XIV веке) и жившие согласно шариату и обычному праву. В северной, лесистой части зоны своего обитания они вели полукочевой образ жизни, занимаясь охотой, ловлей зверей, рыболовством, разведением пчел, а иногда и земледелием. Но большинство башкир были кочевниками-скотоводами, проживавшими южнее, в лесостепи; они разводили лошадей, овец и коз. После распада монгольской державы башкиры платили дань Казанскому ханству (на северо-западе), ногайцам (на юго-востоке) и Сибирскому ханству (на востоке).

После завоевания русскими Казани в 1552 году некоторые башкиры – на севере и западе – присягнули России (1557), но рассматривали это, согласно степным традициям, как отношения между равными и допускали возможность восстания, если партнер станет ущемлять их интересы. Вскоре начались конфликты. Русские землевладельцы и крестьяне, продвигаясь на восток, постепенно заселяли наиболее плодородные башкирские земли, а представители средневолжских «ясачных» народов – татар, мордвы, чувашей, черемисов – и беглые крестьяне восточнославянского происхождения стремились уйти из-под контроля Москвы. В 1574 году была основана крепость Уфа, в 1586 году ставшая городом. Тем самым русские власти способствовали дальнейшей колонизации этих земель, куда в принудительном порядке переселялись также ссыльные и служилые люди. Кроме того, государство начало селить там крепостных, которые работали на новооткрытых уральских рудниках и металлургических заводах. Башкиры периодически поднимали мятежи, недовольные появлением «строгановских» городков и острогов (1570–1580-е годы) и укреплением Уфы (1587). Наконец, вместе с другими народностями Средней Волги они участвовали в массовых антирусских восстаниях в Смутное время (1605–1613). Россия отвечала на это решительно и жестоко, усиливая свой контроль над Башкирией на всем протяжении XVII века.

Однако у башкир имелись основания и для сотрудничества с Россией: им доставляли беспокойство проживавшие в степи ногайцы, а затем вытеснившие ногайцев калмыки. Чтобы защититься от этих нападений, Россия в 1650-х годах соорудила Закамскую черту, которая шла параллельно Каме на юге от нее – от Белого Яра на Волге (южнее Симбирска) до Мензелинска на Урале. Для защиты линии привлекались местные башкиры (так называемые «верные башкиры») – благодаря этому башкирский народ упустил возможность объединиться, а Россия получила нужную ей военную помощь.

Был и другой способ, с помощью которого Россия пыталась привлечь башкир на свою сторону: он заключался в предоставлении социальных привилегий как народу в целом, так и его знати. Башкиры сохранили свои земли и пользовались различными льготами. Как плательщики ясака, они не подлежали прямому налогообложению и рекрутской повинности – и, кроме того, избежали закрепощения. Землевладельцы из числа башкир подчинили себе некоторые ясачные народы в среднем течении Волги: так образовалась этногруппа тептярей, зависимых сельскохозяйственных работников. Тем не менее, время от времени вспыхивали мятежи. В 1662 году российские власти приняли ряд мер для повышения доходов государства (включая обесценивание монеты, которая в центральных областях привела к массовым «медным бунтам»). Одной из них стало увеличение размера ясака. Башкиры восстали, причем у них имелись и другие причины для недовольства – незаконный захват пастбищ русскими поселенцами, коррумпированность приказных людей. Когда восставшие обратились за помощью к крымским татарам, калмыки, зажатые между Крымом и Башкирией (и с 1655 года состоявшие в союзе с Россией), помогли русским подавить это выступление. Еще одним поводом для волнений было наступление на ислам. В 1681–1683 годах башкиры поднялись в ответ на указ о насильственной христианизации (и вынудили Москву отказаться от нее), а в 1705–1711 годах – по случаю обложения мечетей и мулл новыми налогами, предав огню не менее 75 православных церквей. Власти сурово расправлялись с восставшими, после чего шли на некоторые уступки (снижение размера ясака, запрет русским селиться на башкирских землях). Целью России было создание устойчивого баланса сил в Башкирии и медленное подчинение местных жителей – это должно было помочь эффективно отвечать на набеги со стороны непокоренных степных народов – ногайцев, калмыков, а позднее и казахов.

НОГАЙЦЫ И КАЛМЫКИ

Русские впервые столкнулись с ногайцами и калмыками в степях нижней Волги, после чего установили с ними отношения, основанные на сложной взаимозависимости. В целом эти народы сохраняли независимость от русской администрации. Но Россия вступала с ними во взаимодействие, характерное для срединных земель, и иногда привлекала к сотрудничеству для достижения тех или иных целей. Восемнадцатое столетие стало для России временем выжидания: неспособная усмирить или подчинить себе степь, она искала компромисса.

Как показал Майкл Ходарковский, при взаимодействии с народами Евразии – коренным населением Сибири, калмыками, ногайцами, прочими кочевниками-степняками – Россия придерживалась обычаев, установленных чингизидами. Взяв на себя роль верховной власти, она соблюдала ритуалы взаимного уважения и обмена. К примеру, заключались договоры (шерть), предполагавшие братские и союзнические отношения между сторонами: последние ежегодно обменивались подарками (Россия считала то, что получала, данью). Предусматривался и аманат: одна из сторон отправляла другой заложников – отпрысков знатных семейств – в обмен на подарки, расцениваемые как дань. Принимающая сторона обязывалась хорошо обращаться с заложниками. Так, например, в XIV веке московские и тверские князья посылали своих сыновей в Сарай, столицу кипчаков, где юноши усваивали монгольские обычаи. Московское государство продолжило эти традиции, принимая молодежь из знатных родов в качестве заложников: то был символ ее власти над степными окраинами. По мере укрепления бюрократического аппарата и военной мощи России в этих областях (в большинстве случаев речь идет о XVIII веке), ее власти отказывались от сложных схем, вводя прямое налогообложение, прекращая обмен подарками и утверждая подчиненный статус местного населения. Россия использовала к своей выгоде практику обмена заложниками, воспитывая прибывавших юношей в русских традициях и определяя их на службу.

Обе стороны относились к подобным союзам прагматично, даже цинично, к тому же действенность их ослаблялась нестабильностью кочевнических государственных образований. Русские, в свою очередь, напирали на выгодные им положения договоров либо манипулировали их текстом: усилиями переводчиков русский текст выглядел так, что кочевники соглашались на зависимость от Москвы, а в тех экземплярах, которые получали они, говорилось о братских отношениях. Кочевники рассматривали посылаемые ими ежегодно подарки как знак взаимоуважения, Россия – как налог или дань. И все же этот прагматический подход обеспечил России стабильность на южных и восточных рубежах, в которой она так нуждалась на протяжении XVI и XVII столетий.

В начале XVI века тюркоязычные, исповедовавшие ислам ногайцы переселились в низовья Волги, на земли Большой Орды, уничтоженной крымскими татарами; четкой политической организации у них не имелось. Будучи отличными коневодами, они пригоняли летом в русские земли – порой даже в Москву – большие табуны лошадей для продажи. После взятия Казани ногайцы, зажатые между Московским государством и Крымом, присягнули в верности Москве (1557), но отношения с ней так и не стали прочными. Когда в 1630-х годах калмыки перебрались на левый берег Волги, большинство ногайцев поселились восточнее Азовского моря, оказавшись под покровительством крымских татар. Позднее, когда Россия стала продвигаться в сторону северокавказских степей, ногайцы стали для нее серьезным препятствием.

С 1630-х годов России приходилось считаться и с калмыками, оказавшимися в низовьях Волги, в прикаспийских степях. Это были монгольские племена, которые в результате междоусобиц оказались вытеснены в степи Центральной Азии. Ламаисты по религиозной принадлежности, они стали основывать монастыри, и занятая ими территория превратилась в оплот буддизма. В 1655 году они заключили союз с московским царем и участвовали в военных кампаниях на стороне России, получая взамен продовольствие, оружие и так далее. Но они не прекращали набегов, служивших основой их экономики, и на русско-калмыкской границе было неспокойно в течение всего этого столетия.

Защиту от калмыков обеспечивали яицкие и донские казаки. В отличие от небольших ватаг в Сибири, казачьи общины на крупнейших реках у западной оконечности Шелкового пути (Днепр, Дон, Яик) часто бывали многочисленными и могущественными – в этом случае рядом с ними охотно селились крестьяне. Присутствие казаков на территории от нижнего Яика до южной Башкирии фиксируется как минимум с 1591 года, когда некоторые из них приняли участие в военных действиях на стороне русских. Яицкие казаки были типичным многоэтничным и многоконфессиональным сообществом, включавшим немало мусульман и даже отдельных калмыков-буддистов. Судя по реестру начала XVIII века, там встречались выходцы из донских, запорожских, северокавказских казачьих общин, крымских, ногайских и астраханских татар; попадались также башкиры, чуваши, мордвины, калмыки, шведы и поляки. В конце XVII столетия появились старообрядцы, и казачье войско стало отождествляться с этими носителями консервативных убеждений. Для России яицкие казаки являлись типичными посредниками – жителями срединных земель: охраняя границу с калмыками, они пользовались значительной политической и военной автономией. Помимо совершения набегов, они вели лов рыбы на Яике и получали от России хлеб, оружие и прочие выдачи.

ДОНСКИЕ КАЗАКИ

Донские казаки в XVII веке защищали Россию от крымских татар и, в меньшей степени, от калмыков. Присутствие их в низовьях Дона отмечается с конца XV века; к XVII веку они уже образовывали многочисленную и могущественную группу, политически гораздо более сплоченную, чем яицкие казаки. Обитая на территориях между Российской и Османской империями, они сооружали крепости для защиты от набегов ногайцев, крымских татар и калмыков; жизнь самих казаков тоже проходила главным образом в набегах. Но они также поставляли Москве информацию в обмен на оружие и припасы, выполняя важные разведывательные функции по мере продвижения России на юг. К середине XVI века донские казаки установили с Россией прочные отношения, получая ежегодные зерновые выдачи – довольно крупные – и обладая привилегией вести торговлю в русских городах в обмен на участие в походах (казаки были в составе русских войск, бравших Казань и Астрахань) и совершение разведывательных миссий.

Земли, на которых проживали донские казаки, в XVI–XVII веках пользовались самоуправлением и делились на станицы, управляемые казацкими старшинами согласно казачьему праву. Казачьи атаманы умело вели переговоры с Москвой: донские казаки не платили России прямых налогов, сохраняли свою полковую организацию и свои политические институты, не допускали введения у себя крепостного права, пользовались личными свободами – такими, как право носить яркую одежду по образцу турецкой. Казаки были русскоязычными и в XVII веке формально исповедовали православие, к которому, однако, примешивались языческие практики; первая православная церковь в Черкасске, донской столице, появилась лишь при Петре I. Многие переходили в старообрядчество.

В XVII веке, с ростом внутренних трений, у вождей донских казаков появились общие с Россией интересы. Прибывавшие на Дон русские крестьяне считались казаками, но не имели права приобретать землю и жаловались на то, что пребывают в бедности и подвергаются плохому обращению со стороны более состоятельных казаков. Отвергая давнюю казачью традицию включать в состав общин всех новоприбывших, атаманы донских казаков солидаризировались с московскими властями, отвергая претензии переселенцев, желавших считаться казаками, и оказывая помощь отрядам, которые Россия отправляла для поимки и возвращения беглецов. После заключения Бахчисарайского мира между Россией и Турцией (1681) донские казаки соблюдали его условия, прекратив набеги на турецкую территорию и согласившись с границами, установленными договором. Как Брайан Бек, так и Питер Пердью отмечают, что это случилось задолго до того, как европейские державы установили такие же четкие границы. Когда беднейшие казаки поднимались на бунт (восстания Разина в 1670–1671 годах и Булавина в 1706–1709 годах), казацкая старшина вместе с царскими войсками участвовала в их кровавом подавлении: так, Разин был схвачен казаками и выдан Москве. Перед казнью Разина (1671) его провезли по улицам Москвы, но лишь после того, как облачили в мешковину вместо яркого казачьего наряда. Проявляя лояльность, казачьи атаманы получали возможность отстаивать свои главнейшие вольности во время переговоров с Москвой.

СОВРЕМЕННЫЕ УКРАИНСКИЕ И БЕЛОРУССКИЕ ЗЕМЛИ

С еще одной могущественной группой казаков – речь идет о днепровских казаках – Россия столкнулась во второй половине XVII века. Однако для понимания той роли, которую эти казаки играли в русской империи, необходимо рассмотреть культурное и политическое развитие этих территорий. Как уже отмечалось, во второй половине XIV века, когда ослабление Золотой Орды привело к образованию вакуума власти, Великое княжество Литовское завладело белорусско- и украиноязычными землями, входившими в состав Киевской Руси. Населенные православными восточными славянами, они с XI века делились на мелкие княжества, где правили боковые ветви киевской династии. После их вхождения в Великое княжество Литовское местные князья сохранили влияние, заняв государственно-административные должности. В 1385 году великий князь Ягайло заключил унию с Польским королевством. Постепенно связь между двумя государствами становилась все прочнее, и в 1569 году они образовали Речь Посполитую. По условиям этого соглашения, южные земли – «Русь», согласно терминологии того времени, – отходили к Польше, тогда как за Литвой сохранялась территория нынешней Беларуси. Речь Посполитая имела единого монарха (фактически – еще с 1385 года, хотя иногда от этого правила отступали), единую систему представительных учреждений, в которых господствовала знать, и вела единую внешнюю политику. В то же время между двумя ее частями сохранялись заметные различия: продолжали существовать две правовые системы, две армии, два государственных бюджета.

На протяжении нескольких столетий после Кревской унии православная элита, говорившая на восточнославянских языках, сохраняла свой статус, свои владения и свою религию, но в то же время подвергалась политической и культурной полонизации. В XV веке, когда политические события стали принимать особенно острый оборот, она начинала требовать обширных прав и привилегий, а также институтов наподобие польских, включая представительные органы на местном и общенациональном уровне, выборов короля, исключительного или почти исключительного права владеть землями и крепостными, экономических льгот (в том числе права на винокурение), свободу от налогообложения, право законно сопротивляться королю, а также грамоты, подтверждающей все эти права. Для исповедовавших православие князей и дворян, как, впрочем, и для остальной польско-литовской знати, XV–XVI века стали временем процветания: Речь Посполитая сделалась крупнейшим экспортером зерна, скота и других товаров в быстрорастущие города Западной Европы. Дворяне продавливали через сейм (парламент) законы, способствовавшие закрепощению крестьян и ослаблению позиций горожан на рынках, хотя германоязычные города Балтийского побережья, от Данцига до Риги и Ревеля, процветали. Как показала Наталья Яковенко, автор исследования, посвященного менталитету православных князей, они разделяли общую для всей знати воинскую этику и культуру Речи Посполитой, но отчетливо осознавали себя «русью».

На польско-литовских землях отразились все культурные перемены, происходившие в католической Европе в Средние века и раннее Новое время. В XV веке там строились соборы в стиле высокой готики, в XVI–XVII веках – неоклассические ренессансные здания. Тесные связи с итальянскими университетами обеспечивали классический характер образования. Книгопечатание, пришедшее из центральной Европы, на протяжении XVI века быстро распространилось в Польше, а затем и в землях Руси. В официальных документах использовались польский, староукраинский и старобелорусский языки, заменившие латынь. Дворяне и состоятельные горожане были грамотными. Города получили самоуправление на основе Магдебургского права и других подобных кодексов. Значительную часть населения составляли евреи: их общины, которым были дарованы привилегии со стороны монарха, пользовались самоуправлением и свободой отправлять свою религию. Евреи по преимуществу жили в городах, но в XVII веке многие перебрались в украинские земли, где служили приказчиками у польских дворян-землевладельцев.

Шестнадцатое столетие для польско-литовского государства, как и для Западной Европы, стало временем религиозных конфликтов. Лютеранство уже в 1520-е годы стало распространяться на балтийском побережье, во владениях тевтонских и ливонских рыцарей, и вскоре стало религией большинства населения – дворян, горожан, крестьян. На протяжении XVI века и в Польше, и в Литве среди крестьян появилось немало горячих сторонников арианства (антитринитаризма), тогда как кальвинизм завоевал много приверженцев среди знати в Польше, Литве и на Руси (в 1572 году кальвинисты составляли большинство в Посольской избе, нижней палате сейма, а состав сенаторов, заседавших в верхней палате, был таким: 70 католиков, 60 протестантов, 3 православных). Католикам в это время принадлежала 21 типография, протестантам – 24. В 1564 году около двух третей глав воеводств – административно-территориальных единиц, на которые делилась страна, – были протестантами.

Примерно с 1580-х годов польский король Сигизмунд из шведской династии Ваза, католик по вероисповеданию, начал контрнаступление, пригласив в страну сотни иезуитов и прочих миссионеров, которые основывали школы и колледжи с передовыми образовательными программами: учащимся преподавали доктрины Контрреформации наряду с началами наук и живыми языками. Эта деятельность, вместе с отказом короля назначать некатоликов на приносившие большую выгоду высшие должности, вызвала волну обратного перехода в католичество. На рубеже XVI и XVII веков соотношение между католиками и кальвинистами в сейме составляло уже шесть к одному, и протестантизм стал уделом преимущественно низших классов. Некоторое число лютеран сохранилось на севере, антитринитариев – на территории современных Беларуси и Украины. Иезуиты и представители других католических орденов, активно занимавшихся миссионерством, обратили внимание и на православных. Знать Руси – княжеские семейства – в большинстве своем действительно обратилась в католичество, как и значительная часть украинской шляхты. Всех их привлекали соображения политической целесообразности, а также культурное превосходство, с которым ассоциировался католицизм.

В землях Руси главным проигравшим оказалась православная церковь, лишившаяся представителей общественной элиты: православная знать стала обращаться сперва в кальвинизм, затем в католичество. Пытаясь восстановить влияние церкви, группа епископов заключила Брестскую унию с католиками (1596): православное священство соглашалось подчиняться римскому папе в обмен на сохранение обрядности (институт женатых священников, богослужение на старославянском). После этого польский король запретил православную церковь в своем государстве, передав ее имущество новообразованной церкви, которая получила название униатской или греко-католической (см. главу 20). Священники, не признававшие унию, лишались своих мест. Уния вызвала протест среди православных епископов и мирян, особенно среди церковных братств Львова и Киева (этот процесс прекрасно описан у Ярослава Исаевича). Началось движение за спасение православия. Стали возникать «славяно-греко-латинские» школы с системой обучения, заимствованной у иезуитов; цель состояла в воспитании истинных защитников веры. Самой известной была киевская, позднее преобразованная в «академию» и названная по имени митрополита Петра Могилы (1596–1646). Подражая деятелям католической Контрреформации, братства и православные монастыри обзаводились типографиями и выпускали религиозные труды на местных языках, в том числе катехизис Петра Могилы, сборники проповедей, жития святых и другие благочестивые книги. Православные интеллектуалы вели споры со своими оппонентами из числа католиков. В 1632 году польский король сделал уступку и вернул православию легальный статус, но отнятое имущество не было возвращено, а преследование православных не прекратилось.

В такой напряженной обстановке казаки играли чрезвычайно важную роль, поднявшись над своей воинской этикой, чтобы возглавить массовое восстание с целью произвести социально-экономические изменения. Казаки начали скапливаться в Приднепровье уже в конце XV века; в 1492 году упоминалось об отрядах казаков, служивших Польше и Литве в качестве наемников на границе леса и степи, чтобы защищать их от набегов крымчан. В конце XVI века на берегах Днепра, главным образом в районе порогов, жили уже тысячи казаков. Польско-литовское государство старалось держать в узде эту вольницу и для этого создало реестр казаков: те, кто вносились в него, получали привилегии в обмен на службу. Государство платило им жалованье, казаки образовывали особые полки и избирали верховного предводителя – гетмана; как и польские шляхтичи, они освобождались от налогов, не могли быть подвергнуты произвольному задержанию, имели право владеть землей. Хотя по своему положению казаки очень напоминали польскую знать, государство никогда не признавало за ними этого статуса, и большинство их оставалось вне реестра. В 1568 году насчитывалось лишь 1300 реестровых казаков, в 1625 году – 6000, в 1630 году – 8000. Между тем в Хотинской битве между поляками и турками (1621) участвовало более 40 тысяч казаков. Несмотря на усилия Польши превратить нереестровых казаков в крестьян, подлежащих налогообложению, они сохраняли свой образ жизни, ориентированный на ведение войны и совершение грабежей. В ходе своих набегов казаки доходили до Крыма и турецких портов, подрывая дипломатические усилия Речи Посполитой, стремившейся жить в мире с южными соседями. Попытки властей обложить казаков налогами и недовольство последних угнетением со стороны поляков вызывали частые восстания (1596, 1625, 1630, 1637). Все они жестоко подавлялись, вслед за чем на нереестровых казаков накладывались новые запреты.

Запорожская Сечь – колыбель казачества – стала тем центром, где пробудилось его политическое самосознание. Во главе с гетманом Петром Сагайдачным (годы правления 1614–1622) запорожские казаки поднялись на защиту интересов восточных славян против Речи Посполитой. В 1620 году казаки оказали вооруженную поддержку православному священству, и вся Сечь вступила в Киевское православное братство: таким образом, политическая позиция казаков стала более отчетливой. В 1648 году последовало восстание, спровоцированное бесчинствами одного польского магната – жертвой последнего стал запорожский полковник Богдан Хмельницкий (1595–1657; см. рис. 3.1). Вскоре его избрали гетманом. Восстание быстро ширилось, к нему присоединялись группы украинцев, у которых имелись свои причины для недовольства – религиозные, политические или социальные. Казаки требовали права владеть землей и сохранения своих льгот; православная церковь поднимала верующих против унии; украинская мелкая шляхта и горожане восточнославянского происхождения жаловались на социально-экономическое угнетение со стороны поляков; украиноязычные крестьяне протестовали против дальнейшего закрепощения. Побуждаемые ученым православным духовенством и шляхтой, хорошо знакомой с польской политической системой, Хмельницкий и казацкая старшина перешли от озвучивания жалоб казаков к широкой программе: восстановление православия, региональная автономия для украинских земель, сопротивление польскому владычеству.

На пике своего могущества (1648–1657) казаки во главе с Богданом Хмельницким контролировали обширные территории по обоим берегам Днепра. За восстанием последовали военные действия, продолжавшиеся полвека. Этот период остался в памяти украинцев как «Руина», поляки называют его «Потопом», а евреи – «Бездной отчаяния». События того времени часто называют борьбой за национальную независимость, но, вероятно, так считали только образованные идеологи из числа церковников и некоторые представители шляхты. По мнению Яковенко, в действительности конфликты отличались разнообразием и высокой динамикой. Казачьи отряды нападали по своему усмотрению, не заботясь о том, что скажут вожди восстания в Киеве, без разбора грабя православные монастыри, украинские и еврейские селения. Жертвы с обеих сторон исчислялись тысячами. Высшая украинская знать была привержена скорее дворянской воинской этике, чем идеям солидарности с соотечественниками или единоверцами. Казачья власть лишила собственности тысячи польских шляхтичей и евреев, раздав ее казакам и украинским крестьянам. Все это привело к роковому ослаблению Речи Посполитой и большим переменам в украинских землях. Когда страсти улеглись, было подписано Андрусовское перемирие (1667), подтвержденное затем «Вечным миром» (1686). Приднепровские земли были поделены на Правобережье (оставшееся в составе Речи Посполитой) и Левобережье (где правил Хмельницкий, а затем его преемники). В 1654 году Хмельницкий заключил союз с Россией (Переяславский договор 1654 года), по условиям которого Левобережная Гетманщина поступала в зависимость от России. С востока к ней примыкала Слободская Украина, уже входившая в русскую сферу влияния, а с юга – все еще независимая Запорожская Сечь; тысячи украинских крестьян и казаков бежали в ту и другую в те десятилетия, пока продолжалась смута.

Рис. 3.1. Памятник Богдану Хмельницкому в Киеве (1888) стоит напротив величественной колокольни начала XVIII века, у входа в Софийский собор, возведенный в XI веке. В 1740-х годах колокольню перестроил петербургский архитектор Иоганн Готфрид Шедель. В ходе реконструкции она получила нарядный барочный фасад, выполненный украинскими мастерами. Фото Джека Коллманна

Правобережная Украина оказалась опустошена в ходе долгой войны, последовавшей за восстанием Хмельницкого: население сократилось, экономика была подорвана. В 1680-х годах польские власти разрешили казакам вернуться и возвратить свои земли, но одновременно позволили там селиться польской шляхте, заложив основы социальной напряженности, которая сыграла свою роль уже в следующем столетии. Сохранялись крепостничество и характерная для Польши структура общества. Под давлением католических иерархов православная церковь в Правобережье в начале XVIII века была вынуждена признать унию. Западнее Правобережья находились Галиция и Волынь, которые из всех земель с украиноязычным населением в наибольшей степени испытали польское влияние. Там не было казачества, основой экономики являлись крупные магнатские хозяйства, где применялся труд крепостных. Самым значительным городом был динамично развивавшийся многоэтничный Львов.

Казаки Гетманщины пользовались автономией в течение полувека. То была относительно плотно заселенная территория с 11 крупными городами и 126 малыми. Число жителей в конце XVII века составляло около 1,2 миллиона человек. Отстаивая казачью независимость и православную веру, гетманы упразднили униатскую церковь, изгнали польских землевладельцев, демонтировали польско-литовскую парламентскую систему с собраниями шляхты. Место последней заняло полковое устройство: полковники правили согласно казачьим обычаям. В Гетманщине так и не появилось официально признанных сословий – например, казачьего эквивалента дворянства, – но в течение одного-двух поколений была выстроена четкая социальная иерархия.

Первоначально в Гетманщине, как и раньше, без труда причисляли к казакам: крестьяне, горожане, выходцы из русской шляхты могли стать казаками с правом владения землей, свободой от налогообложения, возможностью участвовать в местном самоуправлении. К 1650 году численность казаков стала наибольшей за всю историю – 50 тысяч человек. Такое расширение общественной элиты, в контексте польской политической культуры с ее традициями представительства и в условиях колоссального роста сельскохозяйственного производства, быстро превратило казаков Гетманщины в слой привилегированных землевладельцев, внутри которого царило громадное социальное неравенство (тот же процесс шел на Дону). Казацкая старшина присвоила себе земли польской короны и шляхты, постепенно урезая права низшего офицерства и рядовых казаков (на владение землей, на занятие должностей, на участие в государственном управлении). Казачьи низы беднели, многие казаки погибли в войнах второй половины столетия. В 1669 году казаков насчитывалось всего 30 тысяч, в 1730-м – лишь 20 тысяч, причем многие из них впали в нищету.

Тем не менее, первые 60 лет существования Гетманщины считаются одним из самых благоприятных периодов в истории Украины, особенно гетманство Ивана Мазепы (1687–1709), культивировавшего свойственные раннему Новому времени формы национального самосознания. В культурной жизни ведущую роль играла Киево-Могилянская академия с передовым для той эпохи 12-летним курсом обучения, предусматривавшим преподавание языков (латынь, древнегреческий, церковнославянский), классических дисциплин (риторика, ораторское искусство, философия, богословие) и современных наук (астрономия, география, математика). В студентах, соответственно представлениям раннего Нового времени, пробуждали стремление к вовлеченности в дела общества, опорой которому служило возрожденное православие. Из академии вышли два самых влиятельных советника Петра I – Стефан Яворский и Феофан Прокопович, познакомившие Петербург с чрезвычайно убедительными идеями абсолютизма и политических и религиозных реформ. В Киево-Могилянской академии Прокопович сочинял школьные драмы, прославлявшие историю казаков и гетмана Ивана Мазепу. Сам Мазепа тоже окончил академию, после чего учился в варшавском Иезуитском коллегиуме, некоторое время провел при польском дворе. Обладавший светским лоском, он демонстрировал свое могущество и свою образованность, предпринимая дорогостоящие строительные проекты (церкви, монастыри и светские здания в так называемом стиле мазепинского барокко). В его дворце близ Батурина была изысканно украшенная комната для проведения досуга, где висели портреты тогдашних европейских монархов и помещалась библиотека, включавшая сочинения на латинском, немецком, украинском языках и коллекцию средневековых манускриптов. Это здание, также в стиле мазепинского барокко, носило следы итальянского влияния, напоминая виленские постройки той эпохи (фасад с колоннами), и продолжало местные традиции (цветные керамическое розетки, выполненные киевскими мастерами).

Киев по-прежнему был центром книгопечатания, которое отражало этническое разнообразие региона: из 13 типографий девять печатали книги на украинском языке, три – на польском, одна – на еврейском. Вопрос о политической идентичности остается спорным: Дэвид Фрик писал о том, с какой легкостью некоторые украинские богословы и полемисты (Лаврентий Зизаний, Мелетий Смотрицкий, Касьян Сакович) причисляли себя то к униатам, то к православным, перемещаясь – физически или интеллектуально – между Киевом, Римом и Москвой. Яковенко говорит об относительной религиозной терпимости высшей знати или, по крайней мере, ее безразличию к богословским спорам, между тем как православие оставалось важнейшим фактором для некоторых идеологов. В своем «Синопсисе» (1674) Иннокентий Гизель, ректор Киево-Могилянской академии, настаивал на единстве истории восточнославянских народов, утверждая, что Приднепровье стало колыбелью общей для всей русской империи православной цивилизации. Другие обращались в поисках идентичности к казачеству и Гетманщине: светские авторы сочиняли «казацкие хроники», чтобы увековечить память о войнах казаков, независимости Гетманщины и земель Руси, облик которых определяло православие. «Летопись самовидца» конца XVII века, приписываемая Роману Ракушке (ум. 1703), представляет собой драматический рассказ непосредственного свидетеля событий.

Во второй половине XVII века Россия употребляла свою власть над Гетманщиной сравнительно мягко, в соответствии с Переяславским договором 1654 года. Хмельницкий и казаки видели в нем двустороннее соглашение и военный союз, который позволит им сохранять относительную самостоятельность: он гарантировал казакам неприкосновенность их институтов, свободу от налогов, автономию в военном отношении – то есть широкую независимость при вхождении в сферу влияния русской империи. Но гетман и казаки были вынуждены принести присягу царю от имени своего народа, и при возобновлении договора Россия всякий раз пыталась ограничить автономию казаков. Самым ощутимым действием в этом смысле стало назначение воевод и отправка гарнизонов в пять городов (1659); позднее число таких городов увеличилось. Воеводы не должны были вмешиваться в городские дела, но на практике горожане с течением времени стали обращаться к ним, если вступали в конфликт с казачьей администрацией, и русское влияние постоянно росло. Тем не менее, Зенон Когут считает, что в 1672–1709 годах наблюдалось возрождение сильной гетманской власти, после того как период наиболее жестоких военных действий остался позади.

Еще одним локусом, при помощи которого Россия стремилась осуществлять контроль над Украиной, была православная церковь. В 1686 году киевский митрополит перешел в подчинение московскому патриарху вместо константинопольского. Постепенно усилиями Москвы его юрисдикция сократилась до Гетманщины, а некоторые епархии в белорусских землях перешли в ведение московского патриарха; те же, которые находились в Правобережье, приняли унию. Но первоначально киевский митрополит получил заверения в том, что он сохранит известную автономию: это касалось церковных судов, школ, типографий, управления обширными земельными владениями.

«Потоп», настигший Речь Посполитую, особенно территории бывшей Киевской Руси и Великого княжества Литовского, был назван крайне удачно: шведы вторгались в страну с севера, русские и запорожские казаки – с востока и юга, на западе в польские дела активно вмешивалось княжество Бранденбург-Пруссия. К концу столетия Россия, Бранденбург-Пруссия и Швеция были на пути превращения в сильнейшие державы Центральной и Восточной Европы, тогда как Речь Посполитая фактически утратила суверенитет и потеряла часть территории. Помимо приобретения вассала в виде Левобережной Гетманщины, Россия получила имевшую большое значение полосу земли на западных рубежах, тянувшуюся с севера на юг. В политическом, экономическом, социальном, культурном и религиозном отношении эти области сильно отличались от московского центра. Хороший пример этому – Смоленск. Москва отвоевала его у Литвы в 1514 году и удерживала до 1611 года, затем вновь заняла в 1654-м. К этому времени Смоленск стал непохож на русские города, сделавшись форпостом политического плюрализма, какого не знала Москва. Горожане пользовались самоуправлением согласно Магдебургскому праву, знать имела в своем распоряжении польские политические институты и законные привилегии, большинство жителей были униатами. В XVII веке Москва в своей колониальной политике практиковала принцип невмешательства, гарантируя социальные права и привилегии знати, магдебургские институты – городам, где они уже существовали. Но при этом она прибегала и к принуждению, принудительно переселив, например, 300 смоленских дворян и казаков на Закамскую черту и запретив униатскую церковь на новоприобретенных территориях. Крестьяне были крепостными еще при поляках, и их положение не изменилось.

* * *

В первые 150 лет существования империи территория России колоссально увеличилась. По оценке русского ученого Я. Е. Водарского, с конца первой четверти XVII века по 1700 год территория Европейской России (к западу от Урала) выросла с 2,8 до 4 миллионов квадратных километров, еще 12 миллионов дала Сибирь. В состав империи вошли народы, степень подчинения которой была неодинаковой. Казачья вольница в пограничных областях с трудом поддавалась контролю; район Казани и Среднее Поволжье подверглись русификации в результате миграции населения. Различные народы, перешедшие в подданство России, заключали «сепаратные сделки» благодаря принципу невмешательства, лежавшему в основе российской колониальной политики. Дань собиралась мехами или деньгами, восстания жестоко подавлялись, за тяжкие и государственные преступления полагались телесные наказания, увечья или смертная казнь. Но в целом местные сообщества сохраняли свои институты, язык, религию, элиту. То была «империя различий».

А еще – империя постоянного движения, в состав которой постоянно входили новые земли, культуры и народы. В раннее Новое время оборотной стороной имперской экспансии обычно была колонизация. Государство посылало чиновников для управления покоренными народами, оно же отправляло переселенцев для навязывания норм и культуры господствующего центра. Мы завершим главу размышлениями о том, как эти проблемы выглядели в российских условиях. Историки красноречиво описывают имперскую экспансию России, но при этом уделяют внимание по преимуществу беспрестанному движению русского крестьянства. Восточные славяне в раннее Новое время отличались высокой мобильностью, даже после окончательного установления крепостничества в середине XVII века. Великий русский историк В. О. Ключевский (1841–1911), развивая идеи своего учителя С. М. Соловьева (1820–1879), произнес известную фразу: «История России есть история страны, которая колонизуется». Он имел в виду способ ведения сельского хозяйства в северных лесах, когда крестьяне после истощения почвы уходили на несколько верст, расчищали от деревьев новый участок, и все начиналось сначала. Звероловы, в свою очередь, передвигались на новое место, когда в прежнем заканчивались белки, бобры и соболя. В XVII и XVIII веках, после присоединения черноземных районов, крестьяне могли также мигрировать, когда земля в перенаселенном центре, страдавшем от крепостничества, начинала давать скудные урожаи. Наконец, крестьяне постоянно бежали от крепостной зависимости, пытаясь строить новую жизнь в пограничье. Соловьев и Ключевский пренебрежительно относились к этой неустанной активности, приписывая ее отсутствию национального духа, привязанности к земле и стране.

Современные ученые задаются вопросом, не приводили ли эти странствия, которые осуществляли сплоченные общины – напрямую контролируемые государством, но в обход административной системы как таковой, – к колонизации. Многие возражают против этой теории, считая, как указал Уилллард Сандерленд, что континент, который Россия неуклонно подчиняла себе, мыслился русскими в ходе их движения как единое пространство: они не располагали термином, который соответствовал бы «колонизации», и не проводили резких различий между собой и коренными жителями. Скорее, новопоселенцы вступали с государством в самые разнообразные отношения. Одни сохраняли свой прежний статус (крепостные, обязанные платить налоги и нести рекрутскую повинность), другие же примеряли новую роль (крестьяне, из которых комплектовались приграничные гарнизоны). Общины переселенцев и туземцев, оказывавшиеся под контролем русского государства, как правило, пользовались административной и финансовой автономией, с особым набором льгот, который отличал их от других таких же групп. Государство так и не выработало единой, последовательной политики колонизации окраин; степь от Черного моря до Каспийского демонстрировала, особенно в XVIII веке, предельное разнообразие. Поскольку миграция русских крестьян происходила постоянно, а плотность и русского, и туземного населения на новоприобретенных территориях была невысока, кое-кто, вслед за Соловьевым и Ключевским, утверждает, что русским было тяжело самоопределиться как нации. Но можно возразить, что они воспринимали многоэтничную империю как русское пространство.

В связи с этим не так давно началась еще одна дискуссия. Некоторые ученые пользуются понятием «внутренняя колонизация», осуждая хищническое отношение российского государства к своим народам. Александр Эткинд указывает на иронию истории: государство возложило самое тяжкое бремя – крепостную зависимость, подушную подать, рекрутскую повинность – по большей части на русских, а позже и на других крестьян восточнославянского происхождения (украинцев, белорусов), тогда как с неславянских народов спрашивали намного меньше (ясак, военная служба на окраинах). Эти авторы ссылаются на труды Майкла Хектера, посвященные «внутренней колонизации» кельтской периферии Британии – Уэльса, Шотландии, Ирландии – в XVI–XVIII веках. Хектер понимает под этим методы, с помощью которых центральная власть превращает народы, проживающие на периферии страны с единой непрерывной территорией, в четко очерченные, подчиненные группы населения, которыми центр управляет при помощи силы. Эткинд утверждает, что российская власть обращалась так же с собственным крестьянством, высокомерно относясь к его примитивной культуре и не давая ему выйти за пределы устаревшей аграрной экономики.

Подчеркивая эту иронию истории – дополнительное бремя, возложенное на русское крестьянство по сравнению с нерусскими народностями, – Эткинд указывает на фундаментальную безнравственность имперской политики. Центральная власть не намеревалась защищать русских и эксплуатировать нерусских – напротив, она охотно эксплуатировала первых. В раннее Новое время национализм еще не стал определяющим фактором в политике. Российские правители и элита управляли таким образом, чтобы обеспечить стабильность своей власти и упрочить свои привилегии. Они обременяли податями и рекрутской повинностью тот народ, который было легче всего контролировать, который говорил на том же, что и они, языке, исповедовал ту же религию, имел тот же исторический опыт, обитал в том же месте, в центре страны. В большинстве своем это были православные христиане, и в армии проводились обязательные богослужения. Россия старалась не набирать жителей окраин в полевые войска – расстояние оказывалось слишком большим препятствием (брать в рекруты туземцев Сибири, чтобы отправлять их на польскую границу, вероятно, попросту не стоило труда). Обитатели окраинных областей несли службу в гарнизонах Сибири и в иррегулярных частях, составленных из представителей местных элит (таких как башкирская конница). В других империях дело обстояло иначе – к примеру, османы облагали немусульманское население более высокими налогами, чем мусульманское, – но все империи раннего Нового времени принимали решения, призванные сохранить существующую систему власти, а не обеспечить интересы нации (еще не родившейся).

В конце XVII века обозначились контуры русского имперского проекта: экспансия в сторону Тихого океана, Черного моря, Западной Европы. Следующее столетие стало эпохой расцвета империи, когда все эти устремления полностью реализовались.

* * *

Общие труды по имперской экспансии: Shaw D. Southern Frontiers in Muscovy, 1550–1700 // Studies in Russian Historical Geography, 2 vols / Ed. by J. Bater, R. French. London: Academic Press, 1983. Vol. 1. P. 117–142; Kappeler A. The Russian Empire: A Multiethnic History. Harlow, England: Longman, 2001; Khodarkovsky M. Russia’s Steppe Frontier: The Making of a Colonial Empire, 1500–1800. Bloomington and Indianapolis: Indiana University Press, 2002. Понятие «срединных земель» впервые появилось в книге: White R. The Middle Ground: Indians, Empires, and Republics in the Great Lakes Region, 1650–1815. Cambridge: Cambridge University Press, 199 1.

О холопстве: Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History, 1200–1860 / Ed. by C. Witzenrath. Farnham: Ashgate, 2015; Fisher A. Muscovy and the Black Sea Trade // Canadian-American Slavic Studies. 1972. Vol. 6. №. 4. P. 575–594; Kurtynova-D’Herlugnan L. The Tsar’s Abolitionists: The Slave Trade in the Caucasus and its Suppression. Leiden: Brill, 2010; Inalcik H., Quataert D. An Economic and Social History of the Ottoman Empire, 1300–1914. Cambridge: Cambridge University Press, 1994.

О взятии Казани и взаимодействии русских с мусульманами в Среднем Поволжье: Romaniello M. The Elusive Empire: Kazan and the Creation of Russia, 1552–1671. Madison: University of Wisconsin Press, 2012; Romaniello M. Grant, Settle, Negotiate: Military Servitors in the Middle Volga Area // Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / Ed. by N. Breyfogle, A. Shrader, W. Sunderland. London, New York: Routledge, 2007. P. 61–77; Martin J. Tatar Pomeshchiki in Muscovy 1560s— 70s // The Place of Russia in Eurasia / Ed. by G. Szvak. Budapest: Magyar Ruszisztikai Intézet, 2001. P. 114–120; Martin J. Multiethnicity in Muscovy: A Consideration of Christian and Muslim Tatars in the 1550s–1580s // Journal of Early Modern History. 2001. № 5. P. 1–23; Martin J. Mobility, Forced Resettlement and Regional Identity in Muscovy // Culture and Identity in Muscovy, 1359–1584 / Ed. by G. Lenhoff, A. Kleimola. Moscow: ITZ-Garant, 1997. P. 431–449.

О казаках: Longworth P. The Cossacks. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1970; McNeill W. Europe’s Steppe Frontier, 1500–1800. Chicago: University of Chicago Press, 1964. Статьи из журналов и материалы дискуссий о разнообразии казачьих общин в Евразии: Ab Imperio. 2002. № 2; Kritika: Explorations in Russian and Eurasian History. 2012. № 13. P. 983–992; 2014. № 15. P. 884–895. Свидетельство современника: Guillaume le Vasseur de Beauplan, A Description of Ukraine. Cambridge, Mass.: Distributed by the Harvard University Press for the Harvard Ukrainian Research Institute, 1993.

О продвижении в Башкирию, Казахстан и на Северный Кавказ: Malikov Y. Tsars, Cossacks, and Nomads: The Formation of a Borderland Culture in Northern Kazakhstan in the 18th and 19th Centuries. Berlin: KS, Klaus Schwarz Verlag, 2011; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004; Barrett T. At the Edge of the Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder, Colorado: Westview Press, 1999; Donnelly A. The Mobile Steppe Frontier: The Russian Conquest and Colonization of Bashkiria and Kazakhstan to 1850 // Russian Colonial Expansion to 1917 / Ed. by M. Rywkin. London: Mansell, 1988. P. 189–207; Boeck B. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009; Noack C. The Western Steppe: The Volga-Ural region, Siberia and the Crimea under Russian Rule // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Ed. by N. Di Cosmo, A. Frank, P. Golden. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. P. 303–330.

О продвижении в Сибирь: Witzenrath C. Cossacks and the Russian Empire: 1598–1725. London: Routledge, 2007; Gentes A. Exile to Siberia, 1590–1822. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008; Lantzeff G. Siberia in the Seventeenth Century: A Study of the Colonial Administration. Berkeley: University of California Press, 1943; Hartley J. Siberia: A History of the People. New Haven and London: Yale University Press, 2014; Sunderland W. Russians into Iakuts? «Going Native» and Problems of Russian National Identity in the Siberian North, 1870s–1914 // Slavic Review. 1996. № 55. P. 806–825; Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; Armstrong T. Russian Settlement in the North. Cambridge: Cambridge University Press, 1965; The History of Siberia: From Russian Conquest to Revolution / Ed. by A. Wood. London and New York: Routledge, 1991. См. также Sunderland W. Ermak Timofeevich (1530s/40s–1585) // Russia’s People of Empire / Ed. by S. Norris, W. Sunderland. Bloomington, Indiana: Indiana University Press, 2012. P. 16–24. У Ли Нарангоа и Р. Крибба можно найти превосходные карты и обзор русской экспансии в восточной Сибири: Historical Atlas of Northeast Asia, 1590–2010: Korea, Manchuria, Mongolia, Eastern Siberia. New York: Columbia University Press, 2014.

О политике и идентичности в Украине в раннее Новое время: Plokhy S. The Origins of the Slavic Nations: Premodern Identities in Russia, Ukraine, and Belarus. Cambridge: Cambridge University Press, 2006; Plokhy S. The Cossacks and Religion in Early Modern Ukraine. New York: Oxford University Press, 2001; Sysyn F. Between Poland and the Ukraine: The Dilemma of Adam Kysil, 1600–1653. Cambridge, Mass.: Harvard Ukrainian Research Institute, 1985; Sysyn F. History, Culture and Nation: An Examination of Seventeenth-Century Ukrainian History Writing. Cambridge, Mass.: Ukrainian Studies Fund, 1988; Sysyn F. Concepts of Nationhood in Ukrainian History Writing, 1620–1690 // Harvard Ukrainian Studies. 1986. № 10. P. 393–423; Isaievych I. Voluntary Brotherhood: Confraternities of Laymen in Early Modern Ukraine. Edmonton: Canadian Institute for Ukrainian Studies Press, 2006; Frick D. Misrepresentations, Misunderstandings, and Silences: Problems of Seventeenth-Century Ruthenian and Muscovite Cultural History // Religion and Culture in Early Modern Russia / Ed. by S. Baron, N. Kollmann. DeKalb, Illinois: Northern Illinois University Press, 1997. P. 149–168; Frick D. Meletij Smotryc’ky. Cambridge, Mass.: Distributed by Harvard University Press for the Harvard Ukrainian Research Institute, 1995; Kohut Z. Russian Centralism and Ukrainian Autonomy: Imperial Absorption of the Hetmanate 1760s— 1830s. Cambridge, Mass.: Distributed by Harvard University Press for the Harvard Ukrainian Research Institute, 1988.

О культурных тенденциях: Okenfuss M. The Rise and Fall of Latin Humanism in Early-Modern Russia: Pagan Authors, Ukrainians, and the Resiliency of Muscovy. Leiden: E. J. Brill, 1995; Mezentsev M. Mazepa’s Palace in Baturyn: Western and Ukrainian Baroque Architecture and Decoration // Harvard Ukrainian Studies. 2009–2010. № 31. P. 433–470.

Польский писатель Генрих Сенкевич, нобелевский лауреат, посвятил «Потопу» свою трилогию «Огнем и мечом». О бедствиях евреев см.: Nathan Nata Hannover, Abyss of Despair: The Famous 17th Century Chronicle Depicting Jewish Life in Russia and Poland During the Chmielnicki Massacres of 1648–1649 = Yeven Metzulah. New Brunswick: Transaction Books, 1983.

О колонизации, внутренней колонизации и имперских идеях: Sunderland W. Empire without Imperialism? Ambiguities of Colonization in Tsarist Russia // Ab Imperio. 2003. № 2. P. 101–114; Etkind A. Internal Colonization: Russia’s Imperial Experience. Cambridge: Polity, 2011; Hechter M. Internal Colonialism: The Celtic Fringe in British National Development, 1536–1966. Berkeley: University of California Press, 1975; Kivelson V. Claiming Siberia: Colonial Possession and Property Holding in the Seventeenth and Early Eighteenth Centuries, Boeck B. Containment vs. Colonization: Muscovite Approaches to Settling the Steppe // Peopling the Russian Periphery: Borderland Colonization in Eurasian History / Ed. by N. Breyfogle, A. Shrader, W. Sunderland. London, New York: Routledge, 2007. P. 21–40, 41–60; Kivelson V. Cartographies of Tsardom: The Land and its Meanings in Seventeenth-Century Russia. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2006. Об освобождении от рекрутской повинности: Wirtschafter E. From Serf to Russian Soldier. Princeton: Princeton University Press, 1990.

Об установлении границ: Perdue P. Boundaries, Maps and Movement: Chinese, Russian, and Mongolian Empires in Early Modern Central Eurasia // The International History Review. 1998. Vol. 20. № 2. P. 253–286; Boeck B. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009.

Глава 4
Экспансия в XVIII веке
Сибирь и степь

За век своего расцвета русская империя существенно увеличилась и в смысле размеров, и в смысле внутреннего разнообразия. Около 1700 года ее площадь составляла приблизительно 16 миллионов квадратных километров; за 100 лет Россия приобрела приблизительно один миллион километров в европейской части и свыше одного миллиона – на территории нынешнего северного Казахстана. В стране проживали представители более чем 25 этнических групп. Рассмотрим кратко приобретения, совершенные в этом столетии, чтобы оценить их значимость. На сибирском направлении Россия проникла на дальневосточные полуострова, а затем на Аляску, лежащую по ту сторону Берингова пролива (где в 1818 году проживали лишь несколько сотен русских и представителей сибирских народностей). Надежды на приобретение территорий, прилегающих к Балтийскому морю, реализовались с основанием Санкт-Петербурга, расположенного на побережье Финского залива (1703). Кроме того, в ходе Северной войны (1700–1721) Петру I удалось приобрести Ливонию вместе с такими крупными торговыми городами, как Рига и Ревель. Разделы Польши (1772, 1793, 1795) дали возможность присоединить земли, входящие сегодня в состав Украины и Белоруссии, герцогство Курляндское и кое-какие территории, населенные литовцами. Победы были одержаны и на юге, но здесь Россия не смогла удержать порты и территории, прилегающие к Азовскому и Каспийскому морям – в 1735 году ей пришлось оставить Дербент и Баку. Однако при Екатерине II были достигнуты блестящие успехи. По итогам трех войн с Турцией (1735–1739, 1768–1774, 1787–1791) Россия удержала Крым и побережье Черного моря от Днестра (близ устья которого уже в 1794 году был основан новый порт – Одесса) до Северного Кавказа. В последней четверти XVIII века Россия, как и прежде, пыталась расширять свои владения за счет Предкавказья и Закавказья, которые частично входили в состав турецкой и персидской империй, а частично находились под их влиянием. Однако эти территории, обладающие крайне сложным политическим устройством и этническим составом, сопротивлялись русскому завоеванию. Единственным успехом здесь стало добровольное присоединение Грузинского царства (1801), окончательно же Кавказ и Средняя Азия были покорены лишь во второй половине XIX века. Кроме того, к России отошли значительная часть бывшей Польши (1815) и Финляндия (1810). Все эти земли имели большое стратегическое и экономическое значение. Территории, присоединенные в течение XVIII века (Прибалтика, Правобережная и Левобережная Украина, причерноморские степи) в 1826 году давали почти 29 % государственных доходов. В этой главе мы рассмотрим политики завоевания и контроля, применявшиеся в отношении восточных и прикаспийских земель, а также Северного Кавказа.

СИБИРЬ

В начале XVIII века Россия заявляла свои права на земли вплоть до Тихого океана и, кроме того, договорилась с Китаем об установлении границы по Амуру. Казаки, действуя от имени государства, продвигались на север и восток в поисках дорогих мехов – собольих и прочих. Кроме того, Петр I снарядил экспедиции для исследования Камчатки, дальневосточного побережья и Аляски. Витус Беринг в 1725 году доплыл до Аляски, но на берег не высадился; в 1741-м он вернулся и объявил ее владением России, что положило начало процессу безжалостного подчинения алеутских племен и уничтожения выдр, котиков и других морских млекопитающих. Петр I и его преемники также усилили эксплуатацию Сибири, особенно по той причине, что к концу XVII столетия в казну стало поступать намного меньше дорогих мехов. Новыми приоритетами стали расселение крестьян с целью ведения сельского хозяйства, обеспечение торговых связей с Китаем и развитие металлургии. Петр I послал немецкого ученого Даниэля Мессершмидта для исследования минеральных богатств Сибири. Промышленная добыча началась на Урале с его месторождениями железа и меди: туда были посланы тысячи крепостных, которым пришлось работать в невыносимых условиях. Как и ранее в случае Строгановых, государство сначала давало монопольные права промышленникам. Речь идет прежде всего о Демидовых, к 1730-м годам превративших юго-восточный Урал в важнейший горнодобывающий и металлургический регион страны. Примерно с 1704 года в районе Нерчинска началась добыча серебряных, а с 1730-х годов – и медных руд. В 1720-е годы Демидовы получили монополию на алтайские месторождения, дававшие железо, медь, цинк, свинец, серебро и золото. В 1744 году государство установило прямой контроль над алтайскими месторождениями, а позже – и над нерчинскими серебряными рудниками. Были упорядочены торговые сношения с Китаем (российским государственным караванам разрешалось прибывать в Пекин раз в три года), в то время как Кяхтинский договор (1727) установил границу между двумя странами.

По всей Сибири протянулась линия крупных острогов, охранявшихся казаками и туземными подразделениями (рис. 4.1). Иркутск защищали местные казаки; в 1720-х годах, помимо Иркутского, в восточной Сибири были созданы Тунгусский и Бурятский казачьи полки, которые возглавлялись представителями бурятской элиты; с 1760-х годов они комплектовались путем добровольного набора. Россия и здесь применяла свою политику учета местных особенностей – большинство туземных институтов и практик остались нетронутыми. Однако на протяжении XVIII века она предпринимала попытки искоренить рабство, существовавшее у местных народов – не только из человеколюбия, но и в надежде сделать бывших рабов налогоплательщиками. Как правило, центральная власть чувствовала себя на сибирских просторах не очень уверенно. Вся Сибирь образовывала одну губернию с центром в Тобольске, делившуюся на пять провинций (Вятскую, Соликамскую, Тобольскую, Енисейскую и Иркутскую); в 1764 году из нее была выделена Иркутская губерния. Вся эта обширная территория слабо контролировалась из центра и славилась процветавшим в ней взяточничеством.

Рис. 4.1. Спасская башня (1667) из Илимского острога в Иркутском архитектурно-этнографическом музее «Тальцы»

Административная реформа 1775 года была применена к Сибири (1783) в урезанном виде. В Европейской России губернии стали намного меньше по размеру, в управлении ими власть опиралась на местное дворянство. Позднее в Сибирь (как, впрочем, и в Европейскую Россию) для лучшего контроля стали назначаться генерал-губернаторы. В 1783 году на ее территории появилась третья губерния – Колыванская: в нее вошли земли алтайского горнодобывающего региона, где наблюдался бурный рост населения. С учетом отсутствия местного дворянства и малонаселенности Сибири в целом, судебные и налоговые органы, предусма-тривавшиеся административной реформой 1775 года, вводились там в упрощенном варианте. Главами судебных органов становились чиновники, но при этом, в соответствии с реформой, появились суды низшей инстанции, где заседали представители местного населения, а дела решались согласно традиционным практикам. Во всей Сибири существовало всего 33 уезда и, помимо них, шесть областей на малонаселенных окраинах: в них сохранялось исконное местное самоуправление. Таким образом, контроль над Сибирью был усилен, но центральная власть оберегала местные особенности.

В этом столетии наблюдался приток переселенцев в Сибирь. В 1719 году крестьян восточнославянского происхождения и прочих выходцев из Европы насчитывалось 819 тысяч, а местных жителей, по оценкам, – около 360 тысяч (половина из них – буряты и якуты). Однако население распределялось неравномерно. Особенно нелегко приходилось тем, кто обосновывался в таежной зоне, прежде всего в ее восточной части. Русские поселения там были невелики по размерам: в начале XVIII века в долине Лены существовало всего 164 русских крестьянских хозяйства, в низовьях Енисея (данные на 1702 год) – 130. В 1697 году во всей Якутской провинции проживали лишь 1222 русских мужского пола, в 1775-м – 1932. Последняя крупная программа по переселению была осуществлена в 1790-е годы в районе русско-китайской границы, но на эти отдаленные рубежи согласились переехать всего несколько сотен человек. Кроме того, на восток теперь отправлялось намного больше ссыльных, чем в предыдущем столетии: Петр I и его преемники отдавали все большее предпочтение каторжным работам, а не смертной казни. Ссыльные не образовывали сколь-нибудь однородной группы: уголовных преступников обычно отправляли на поселение в Восточную Сибирь, где они работали на рудниках; старообрядцы на протяжении 1750–1770-х годов большими партиями присылались в район Иркутска и занимались крестьянским трудом; военнопленные представляли собой квалифицированную рабочую силу – важнейшим для Сибири событием стала присылка после Полтавского сражения 1100 шведских офицеров, солдат и матросов, которые немало сделали для развития городов и картографии. На востоке оказывались и известные политические заключенные – такие, как сподвижник Петра I Александр Меншиков (сослан в Березов, 1728) и Александр Радищев (сослан в Илимск, 1790). Но ссыльных было очень немного в сравнении с остальным населением, к тому же эти цифры не выдерживают сравнения с теми, которые относятся к следующему, XIX веку.

Государству с большим трудом удавалось заселять центральную часть Сибири; между тем южная часть Западной Сибири и территория современного Северного Казахстана – там, где лесостепь переходит в степь, – стремительно заполнялись выходцами из других областей страны. В первой половине столетия русские и представители народов, проживавших в Среднем Поволжье, хлынули на земли башкир (северный и южный Урал), а в 1740-е годы двинулись оттуда дальше на восток, следуя вдоль границы степи. Для защиты русских поселений от набегов казахов сооружались пограничные укрепленные линии, образовавшие сплошную дугу (карта 4). В Западной Сибири на протяжении 1740-х годов была построена линия, которая шла от Оренбурга вдоль реки Яик к Верхнеяицку (после пугачевского восстания они были переименованы, соответственно, в Урал и Верхнеуральск). В 1750-х годах линия была продлена на восток от Омска на Иртыше (основанного в 1715 году). Иртышская линия шла от Омска на юг вдоль этой же реки, достигая Усть-Каменогорска в алтайском горнодобывающем регионе и проходя через Семипалатинск, важный центр торговли (основан в 1719 году). Территории, защищенные этой укрепленной линией, стали активно заселяться во второй половине столетия. После разгрома войсками Цинской империи джунгар, проживавших к востоку и югу от Иртышской линии (1755–1757), и Китай, и Россия присоединили часть их исконных территорий. К концу столетия в окраинных областях проживало приблизительно 39 тысяч татар, в то время численность восточных славян там достигала 400 тысяч. Переселение в западносибирскую тайгу облегчилось в 1760-е годы благодаря прокладке к северу от Иртышской линии Московского тракта: он шел от Тюмени до Красноярска, располагавшегося в верховьях Енисея. Власти насильственно расселяли крестьян вдоль этого тракта, чтобы обеспечить продовольствием воевод с их аппаратом, казаков, пищальников, духовенство. За ними потянулись добровольные переселенцы. В 1689 году Петр I объявил о намерении построить дорогу из Восточной Сибири в Пекин, но работы начались лишь в 1730-е годы и затянулись на много десятилетий.

Карта 4. Уральские укрепленные линии и почтовые тракты в Западной Сибири середины XVIII века. Выполнена на основе карты, помещенной в издании: Studies in Russian Historical Geography. London: Academic Press, 1983. Fig. 7.4

Крестьяне восточнославянского происхождения, прибывавшие в Сибирь, не подвергались закрепощению, но платили подушную подать и выполняли работы, требовавшиеся от всех государственных крестьян. К ним не применялась рекрутская повинность, так как государство было заинтересовано в увеличении населения Сибири, а не его сокращении; по этой же причине не брали рекрутов из числа местных жителей. Как и в центре, эти крестьяне создавали самоуправляющиеся общины; многие были выходцами из Поморья с его крепкими общинными традициями. Свои сообщества образовывали также горожане, возчики, купцы и казаки. Восточные славяне и прочие пришлые народы выработали в Сибири особую культуру, которой не знали центральные области. Здесь не существовало крепостного права и помещиков, до административных центров было далеко, жизнь была свободной, вмешательства властей почти не ощущалось, новоприбывшие руководствовались своими собственными чувствами и склонностями. Поселения были более разнообразны в этническом и культурном отношении, чем в центре, приезжие принимали на вооружение стратегии выживания, выработанные туземцами. Там, где населенные пункты были еще более изолированы друг от друга, особенно на Крайнем Севере, и в частности в Якутии, переселенцы из числа восточных славян, как уже отмечалось, нередко перенимали местные языки и местную культуру. И напротив, в крупных восточнославянских общинах старожилы сохраняли русские обычаи, им был свойствен независимый характер, который в последующие годы стал основой для мифа о свободной жизни на окраинах как воплощения истинно русского духа.

СРЕДНЕЕ ПОВОЛЖЬЕ, УРАЛ, БАШКИРИЯ

Среднее Поволжье, раскинувшееся по обеим берегам реки – центром этой географической области, где лес переходит в степь, является Казань, – на протяжении XVI–XVIII веков стало ареной значительных демографических изменений. Население его – чуваши, черемисы (марийцы), вотяки (удмурты), проживавшие в лесах, и татары и мордва, обитатели лесостепи, – состояло в основном из плательщиков ясака. Не все они активно перемещались с места на место, что было отличительной чертой эпохи. Так, вотяки в XVIII веке по большей части не покидали своих исконных земель в Среднем Поволжье и на Северном Урале. Черемисы и чуваши оставались на территориях к северу и югу от Волги выше Казани, хотя некоторые все же переселялись на Урал начиная с 1760-х годов. Однако многие этнические группы пришли в движение и расселились далеко от первоначального ареала обитания. Казанские татары в XVII–XVIII веках оседали в более плодородном Нижнем Поволжье, на Северном и Южном Урале, а также в промышленном районе севернее Казани. В 1790-х годах татары составляли 14 % населения Оренбургской губернии на Южном Урале. Точно так же к середине столетия лишь половина мордвы проживала на своей исторической родине – в Среднем Поволжье, по берегам Суры, южнее Мурома. Остальные переместились в черноземный регион на правом берегу Волги и на Южный Урал; многие из тех, кто выбрал Урал, попали в зависимость от русских, татарских и башкирских землевладельцев, став тептярями.

Русская колониальная политика в Среднем Поволжье в течение этого столетия становилась все менее терпимой к местным особенностям. Сюда переселилось много русских, регион стал относительно близок к центру, границы империи отодвигались к югу и к востоку, государство стремилось навести единообразие в налогообложении и социальной политике. К 1740-м годам плательщики ясака перестали быть таковыми, на них распространили подушную подать и рекрутскую повинность – бремя, которое несли лишь немногие неславянские народы империи. Нетипичной была и насильственная христианизация (две волны – в самом начале столетия и в 1740-е годы). Большинство мордвинов, чувашей, черемисов и вотяков обратились в православие, но лишь поверхностно, сохранив анимистские культы; однако вместе с этим они постепенно подвергались русификации. Такому же обращению, насильственному и поверхностному, подверглись и сибирские народы: в Западной Сибири это были остяки (ханты) и вогулы (манси), в Восточной – якуты, тунгусы, буряты, чукчи, коряки.

Те, кто сопротивлялся обращению, подвергались экономической дискриминации. Землевладельцы-мусульмане (татары), отказывавшиеся переходить в православие, теряли свои угодья и становились однодворцами, а то и крестьянами-налогоплательщиками. К концу XVIII века татарская элита, ранее владевшая большей частью земель в Среднем Поволжье, в значительное мере утратила свои позиции; многие из тех, кто остался верен исламу, сделались купцами и предпринимателями в Казани, участвуя в торговле между башкирами, казахами и Российской империей. Этническое самосознание татар начало формироваться в 1760-е годы, когда Екатерина II отказалась от насильственной христианизации мусульман – как под влиянием гуманистической идеологии Просвещения, так и из желания видеть татарских купцов посредниками в торговле с Китаем и странами Средней Азии. Татары, принадлежавшие ко всем социальным слоям, от князей до крестьян, начали создавать по всей империи сети контактов, торговые и культурные; они образовывали немалое по численности меньшинство населения на Южном Урале и Северном Кавказе и большинство – в Крыму. Татарский культурный ренессанс в масштабе всей страны состоялся после вхождения в ее состав Крыма с татарским населением (1780-е годы), которое установило связи с казанскими татарами. Черемисы (марийцы) и чуваши, не принявшие православие, испытывали влияние татарской культуры, исламской по своей сути – независимо от того, оставались ли они в Среднем Поволжье или переселялись в район Оренбурга.

В Башкирии русские действовали примерно таким же образом, стремясь потеснить местных землевладельцев и поселить на этих землях лояльных России крестьян-налогоплательщиков. Настал расцвет металлургии: с 1699 по 1725 годы на Урале появилось 18 крупных заводов, к которым было приписано свыше 5000 крепостных. В 1721 году Петр I предоставил недворянам право владеть крепостными, чтобы покупать крестьян для работы на подобных предприятиях. Эти рабочие прибывали вместе с семьями, что привело к заметному росту численности неместного населения в Башкирии. В Башкирии размещались крупные склады, обеспечивавшие караванную торговлю со Средней Азией; на севере и западе имелись плодородные земли. Переселенцы прибывали и в Южную Башкирию, но большую часть ее территории по-прежнему занимали пастбища, где пасся скот кочевников.

Строительство укреплений в Башкирии преследовало разнообразные цели: обеспечить спокойствие вдоль торговых путей, ведущих в Среднюю и Восточную Азию, предотвратить бегство русских налогоплательщиков в степи, подорвать политическое единство башкир. Закамская черта, сооруженная в 1650-х годах, утратила свое значение, и к началу 1730-х годов возникла параллельная ей линия, проходившая южнее, в направлении северо-запад – юго-восток, от Красного Яра близ Самары до Мензелинска в среднем течении Камы: она разрезала надвое Северную Башкирию. В 1730-е годы была закончена большая оборонительная линия в форме дуги, которая пролегла через калмыцкие и казахские степи, в том числе через владения яицких казаков – от устья Яика до Оренбурга. Тогда же появилась Самарская линия, которая шла южнее реки Самары, вдоль нее, от Красного Яра до Оренбурга, где соединялась с линиями, простиравшимися в Западную Сибирь. В 1750-е годы, таким образом, уже существовали линии протяженностью 3500 километров от устья Яика до Алтая. Все эти колоссальные по объему работы финансировались за счет подушной подати, которой были обложены мордва и татары в Среднем Поволжье.

Россия пользовалась разногласиями между башкирами, чтобы окружить их на их же собственных землях. Как правило, башкиры, проживавшие на севере, более оседлые и нередко состоявшие на русской службе, были менее склонны к восстаниям, чем те, которые населяли южноуральские земли и вели преимущественно кочевой образ жизни. Но все они были способны объединиться, имея одинаковые причины для недовольства – чрезвычайные поборы, земельные захваты. Так, в 1705–1711 годах башкиры восставали в ответ на увеличение ясака и количества лошадей, которых у них забирали для ведения Северной войны. В эти же годы и по этим же поводам вспыхивали мятежи в Астрахани и среди донских казаков.

Оренбургская экспедиция (1734–1744) с первого взгляда могла показаться научным и картографическим предприятием, но в действительности она являлась мощным орудием политического угнетения. Возглавляемая картографом Иваном Кирилловым (1689–1737), она состояла из ученых, которым поручили составлять карты, описывать растительный и животный мир, создавать условия для прибытия новых поселенцев, а главное – основывать укрепленные города и линии, о которых говорилось выше. Все это было частью плана по окружению башкирских земель. Экспедиция основала Оренбург на берегах Яика (1735), в самом сердце области башкирских пастбищ (позднее, в 1741 и 1743 годах, он переносился ниже по реке), и начала работы по строительству укреплений. Настойчивые захваты земель, а также стремление сократить число мусульманских старейшин и усилить контроль русских властей над исламом привели к Башкирскому восстанию (1735–1737), которое Кириллов подавил с необычайной жестокостью. Более 300 башкирских деревень были сожжены, около 30 тысяч человек, включая женщин и детей, – убиты, посланы на каторжные работы либо зачислены в пехотные части, рассеянные по всей империи. По оценкам, речь идет о 12–14 % тогдашнего населения Башкирии. После разгрома восстания Россия стала более жестко контролировать систему самоуправления башкир и создала на их землях новую губернию – Оренбургскую. В 1743 году Оренбург стал основным таможенным постом для сибирской торговли, и караваны стали приходить туда вместо Астрахани. Таким образом, Россия вела систематическую работу по урезанию автономии башкир и установлению русского контроля над этими территориями, используя разнообразные стратегии, которые предусматривали перемещение населения, военные и административные меры.

Башкиры оказались окружены не только оборонительными линиями, но и переселенцами. Для защиты новых линий в 1755 году было создано Оренбургское казачье войско, объединившее казаков Самары и Уфы, поощрялось заселение территорий вокруг Оренбурга. Людей перемещали насильно или заманивали привилегиями в виде владения землей и крепостными. В эти края устремились русские дворяне на покое, обращенные в православие калмыки и джунгары, украинские и русские крестьяне, однодворцы с Гетманщины и Слобожанщины, польские шляхтичи из недавно занятого Полоцка. Происходила и миграция на добровольных началах: здесь оседали государственные крестьяне, однодворцы, беглые крепостные, а также татары, чуваши, мордва из Среднего Поволжья и с севера Башкирии. Чтобы привлечь в Оренбург татарских купцов из Казани и бухарских торговцев, их соблазняли различного рода привилегиями. Прибывали и русские землевладельцы – в 1649 году им запретили покупать башкирские земли, но они все равно делали это (или попросту захватывали их). Об этом пишет Сергей Аксаков в «Семейной хронике» (1858), полухудожественном повествовании, рассказывая о поселении своего деда в Башкирии.

К середине 1740-х годов в башкирских землях уже насчитывалось более 50 тысяч переселенцев восточнославянского происхождения. Затем процесс еще более ускорился, и в считаные десятилетия их число почти удвоилось. За 18-е столетие население Башкирии выросло на 64 % и стало этнически разнородным: башкиры, русские, татары, чуваши, черемисы, вотяки, мордва, бухарцы. Оренбург в это время был преимущественно русским городом. Русских землевладельцев насчитывалось вдвое больше, чем башкирских и татарских, вместе взятых. Крестьяне как Северной, так и Южной Башкирии участвовали в оживленной экспортной торговле зерном. Южный Урал же оставался в основном районом скотоводства, кочевого и оседлого: башкиры, уральские казаки и казахи разводили здесь лошадей, овец, коров, коз и верблюдов. Однако и в этих землях оседали крестьяне, занимавшиеся земледелием. Если в 1719 году башкиры составляли 71 % населения в историческом ареале своего обитания, то в 1795-м – всего 20 %, а доля русских выросла до 40 %.

Башкирам наносили прямой урон переселение извне и усиливавшийся политический, экономический и религиозный контроль России. Религиозная политика последней вела к росту напряженности. Комиссия, которой было поручено обращение в православие народов Среднего Поволжья и Урала, с 1731 по 1764 год оказывала давление на мусульман – она встречала сопротивление, прежде всего со стороны башкир, но не отказывалась от своих методов. В своих наказах Уложенной комиссии (1767) башкиры часто просили разрешить постройку новых мечетей и религиозных школ.

Тем не менее, в XVIII веке Башкирия была не так сильно интегрирована с центром, как Среднее Поволжье, различные социальные группы имели неодинаковый статус. В отличие от того, что наблюдалось у многих народов Среднего Поволжья, беднейшие башкиры и другие обитатели региона не были превращены в государственных крестьян (с последствиями в виде подушной подати и рекрутчины): они платили ясак, причем в меньшем размере, чем другие нерусские народности, и даже тептяри (нерусские, обрабатывавшие земли башкир) платили более легкий оброк, чем государственные крестьяне славянского происхождения. Башкирская элита сохранилась, действуя как посредник на «срединной земле». Россия дала ее представителям возможность сохранить свой статус: некоторые служили в милиции на Закамской оборонительной линии, не платили ясака и носили почетный титул тархана. Так называемые «верные башкиры» служили бок о бок с русскими в Оренбурге, как и мещеряки (мишари), татары, перешедшие на русскую службу после взятия Казани; многие селились возле Уфы, в центре Башкирии. Башкирские и мещерякские землевладельцы контролировали местное самоуправление, в которое московские власти почти не вмешивались.

Административная реформа 1775 года, осуществленная здесь в 1781-м, способствовала привлечению башкир на русскую службу. От обширной Оренбургской губернии отделили новую, Уфимскую, в составе 12 уездов; обе находились под управлением генерал-губернатора. Как и в Европейской России, в Уфе и Оренбурге появились земские суды для элиты, судебные палаты по уголовным и гражданским делам, совестные суды. В них заседали жители башкирских деревень и представители других сообществ – как на высшем, так и на местном уровне. В десяти уездах создавались суды низшей инстанции (расправы) для башкир и других коренных народов, а также государственных крестьян. Основой для их деятельности служили шариат и местные обычаи. Одной из целей этого был подрыв могущества башкирских элит. Образованные в результате реформы полицейские и судебные органы обычно заполнялись офицерами, русскими и башкирами, так как русских землевладельцев в этих краях было немного (лишь в пяти уездах из 12 их оказалось достаточно, чтобы создать дворянские земские суды).

Еще одним инструментом привлечения местного населения на сторону России стало Оренбургское магометанское духовное собрание (1788), на самом деле находившееся в Уфе. Оно избирало главу всех мусульман России – муфтия и являлось посредником между российскими властями и мусульманским сообществом. Теоретически власть его распространялась на приверженцев ислама во всей империи – в Среднем Поволжье, на Урале, в Сибири, в степных областях и в Европейской России. Собрание и муфтий должны были наблюдать за брачными, разводными, наследственными делами, решать административные вопросы, содействовать формированию лояльности к государству и династии. Собрание издавало законы для мусульман, наблюдало за мусульманскими учебными заведениями, назначало мулл и религиозных учителей согласно единообразным процедурам; в свою очередь, государство финансировало строительство мечетей и медресе в Уфимской и Оренбургской губерниях. Благодаря этой реформе Россия получила административный доступ к башкирской общине и определила формы взаимодействия империи с проживавшими в ней мусульманами.

Наконец, Россия, как и везде, использовала военную администрацию для поиска и воспитания верных ей слуг. В 1798 году было создано Башкиро-мещерякское войско – воинское формирование казачьего типа, состоявшее в основном из мусульман. Для его комплектования образовывались башкирские и мещерякские кантоны. Как и оренбургские казаки, башкиры и мещеряки несли службу на укрепленных линиях и призывались на двухлетний срок. На Оренбургской линии выплачивалось ежегодное жалованье в размере 10–20 рублей, а на более подвижной Сибирской линии – 30–50. На 1767 год в Оренбургской провинции насчитывалось 195 тысяч башкир, 94 тысячи крестьян восточнославянского происхождения, 60 тысяч представителей аристократии, 10 тысяч отставных солдат и 49 тысяч казаков. Таким образом, хотя башкиры постепенно подвергались окружению и интеграции в общеимперскую жизнь, в XVIII веке они держались за свое традиционное занятие (военное дело) и за свои земли.

КАЛМЫКИ И КАЗАХИ

Оборонительные линии, протянувшиеся от места впадения Яика в Каспий до Усть-Каменогорска на Иртыше – это более 3000 километров, – стали границей между Россией и степными народами, с которыми она неустанно стремилась установить стабильные отношения, в перспективе подразумевавшие ее господство. Процесс шел, но в XVIII веке еще не завершился, так что граница стала, по сути, «срединной землей». Охранять ее помогали казачьи отряды, создававшие в то же время свои проблемы. Продвигаясь к Каспию, Россия преследовала те же цели, что и в предыдущем столетии, когда, приближаясь к причерноморским степям, строила укрепленные линии: защититься от набегов, добыть плодородные земли, подходящие для земледелия, предотвратить бегство крепостных.

Отношения с калмыками в XVIII веке были нестабильными и, более того, драматическими. Калмыки обитали на левом берегу Волги и с 1655 года состояли с Россией в неустойчивом союзе. Майкл Ходарковский прекрасно показывает, как Россия манипулировала этими отношениями и ужесточала свой контроль, невольно или намеренно ошибаясь в толковании условий договора. Калмыки, в свою очередь, оставляли за собой свободу действий и время от времени восставали, совершали набеги и даже объединялись с крымцами или ногайцами против России. К 1718 году русские закончили сооружать Царицынскую сторожевую линию, отрезав калмыков от их северных пастбищ: им оставили небольшой клочок степи, зажатый между земель, населенных донскими казаками (явными врагами), ногайцами и казахами. В 1720-е годы Россия употребила немалые военные силы для подчинения калмыков, раздувая к своей выгоде распри между ними. Кроме того, она стала открыто вмешиваться в их внутренние дела; в 1741 году калмыки приняли участие в составлении руководства по разрешению споров между калмыками и русскими, которое во многом основывалось на российских практиках и нормах.

Калмыцкие степи, как и Башкирия, активно заселялись русскими и украинскими крестьянами: в 1764 году калмыки составляли всего 67 % населения региона, в 1795-м – 48 %. В 1760-е годы Россия уже вмешивалась в их самоуправление, надзирая за избранием должностных лиц и повышая требования к военной службе; переселенцы из России захватывали пастбища. Поэтому, когда в январе 1771 года власти империи Цин предложили калмыкам обосноваться в Монголии, около двух третей народа тронулись с места. Русское военное командование, неспособное остановить этот массовый исход, стало подстрекать казахов к нападениям на калмыков; другие кочевнические племена тревожили их во время прохода по Средней Азии, так что тысячи человек скончались по пути. Ответ России был жестким: упразднение Калмыцкого ханства и помещение оставшихся калмыков под юрисдикцию астраханского губернатора. В 1780-е годы на этих территориях начала осуществляться административная реформа – в частности, создавались земские суды для калмыков. Численность и могущество волжских калмыков сократились, и они надолго сохранили кочевнический образ жизни, оставаясь ясачным народом на протяжении нескольких десятилетий XIX века.

Если говорить о подчинении казахов, Россия мало чего добилась на протяжении XVIII века. Между тем именно нападения казахов в первую очередь угрожали караванной торговле между русской Западной Сибирью и Средней Азией. Испытывая давление со стороны джунгар, в первой трети столетия две группы казахов двинулись из Средней Азии в прикаспийские степи. В 1731 году Малая Орда, занявшая степи по левому берегу Яика, между Каспием и Уралом, вступила в союз с Россией; в 1740 году ее примеру последовала Средняя Орда, обосновавшаяся в степях южнее Западной Сибири.

Во время своих первых контактов с Россией казахи являлись типичным среднеазиатским кочевым народом. Будучи тюркоязычными, они приняли ислам еще тогда, когда существовала Монгольская империя. Их религиозные обряды, однако, носили синкретический характер. У них не было ни мечетей, ни медресе, ни обучения арабскому языку, а исламские практики дополнялись шаманскими ритуалами, в основе которых лежали культ предков и анимистические представления. Казахи почитали духов солнца и луны, земли и животных, огня и воды. Как и все кочевые народы, они поддерживали устную традицию: клановая генеалогия и военные подвиги находили свое отражение в эпосе, прославлявшем опасности и традиции кочевой жизни. Циркуляция между летними и зимними пастбищами соответствовала описанной в главе 3. Казахи выращивали овец, коз, лошадей, на юге – верблюдов, питание было обычным в таких случаях: молочные продукты, баранина, конина. Кроме того, славились казахские соколы.

Договоры позволили привнести некоторую стабильность в казахско-русские отношения, хотя и непрочную: они нарушались чаще, чем соблюдались. Многие казахи присоединились к яицким казакам и башкирам во время Пугачевского восстания (1773–1775); в 1791–1794 годах вспыхнул уже чисто казахский мятеж, направленный против русских переселенцев, волнения продолжались и в XIX веке. России приходилось постоянно пересматривать отношения с казахами из-за отсутствия согласия между казахскими племенами, проживавшими на большой территории. Малая Орда подпала под влияние России раньше Средней. Когда в 1780-е годы в областях, граничивших со степью, начали осуществляться административные реформы Екатерины II, казахские земли еще не были частью империи. Но в 1784 году в Оренбурге появился суд для разрешения споров между русскими подданными и казахами Малой Орды, включавший по шесть представителей с каждой стороны. Он опирался на русские законы, но прислушивался к мнению местных народов. Россия также пыталась упразднить ханскую власть в Малой Орде, что встречало у казахов такое же сопротивление, как ранее у калмыков. Ей пришлось отступить и ограничиться усилением контроля. В начале XIX века Малая Орда все еще оставалась вне административных структур империи – например, таких, как генерал-губернаторства.

УРЕЗАНИЕ СРЕДИННЫХ ЗЕМЕЛЬ

Россия, как и в XVII веке, в своих многочисленных приграничных зонах зависела от казаков: последние играли роль посредников, отражали нападения кочевников и защищали русских поселенцев, укрепляя границы для преграждения потока беглецов из империи. Большие казачьи сообщества существовали на Днепре и Дону, в Причерноморье, на Северном Кавказе, в приграничной полосе вдоль калмыцких и казахских степей. Однако в XVIII веке Россия ужесточила свою политику в отношении казаков, начав систематически урезать их автономию и юридически закреплять их нахождение на русской службе. В 1721 году дела, касающиеся казаков, были переданы из Коллегии иностранных дел в Военную коллегию: символическое понижение статуса и знак долгосрочного стремления формализовать их службу. В разных местах этот процесс шел с различной скоростью. В 1774 году Екатерина II передала общее руководство всеми казачьими и другими иррегулярными частями своему блестящему сподвижнику Григорию Потемкину, генерал-губернатору Новороссии (только что завоеванных южных территорий); он приступил к реформам, затронувшим в первую очередь Запорожье, затем Гетманщину, Дон и Яик.

Яицкие казаки, охранявшие укрепленную линию, которая шла от Оренбурга до Каспия, находились на русской службе с конца XVII века. Во многом они претерпели ту же эволюцию, что их донские собратья в предыдущем столетии. По мере роста населения и перехода от рыболовства к экономически более выгодному разведению крупного рогатого скота и овец выделилась элита – казачье офицерство, в большей мере зависевшее от России. В 1730-е годы Россия уже постоянно вмешивалась в дела яицких казаков и в 1738-м сместила их атамана; в 1770-е годы атаман назначался русскими властями, а за казачьим кругом надзирал оренбургский генерал-губернатор. Но подобные действия вызывали раздражение, и в 1772 году, в ответ на попытки сделать казаков регулярным воинским формированием и борьбу с преобладавшим среди них старообрядчеством, вспыхнуло восстание: казаки перебили русский гарнизон, включая командующего. Мятеж был подавлен, но всего через год яицкие казаки подняли еще один, перешедший в Пугачевское восстание (1773–1775). После его поражения яицкое войско было распущено и заменено новым, находившимся под управлением оренбургского генерал-губернатора. Увеличилось число русских гарнизонов. Само войско было переименовано в Уральское (а река Яик, соответственно, в Урал) и реорганизовано по единому для всех казачьих войск образцу: действительная воинская служба в течение определенного срока (обычно трехлетнего) где-либо в пределах империи, 17 лет местной службы, еще пять лет нахождения в полицейских частях. Таким образом, уральские казаки были рассеяны по всей территории государства, а трехлетний срок действительной службы нередко удлинялся.

Россия создавала в калмыцких и казацких степях и другие казачьи войска, по мере того как граница отодвигалась все дальше. Сооружая укрепленные линии, о которых говорилось выше – от устья Яика до алтайских копей, – Россия перенаправляла торговлю со Средней Азией к таможням по ту сторону границы, в Оренбурге и Семипалатинске. Эти города сделались, наподобие Астрахани, оживленными мультикультурными центрами, где встречались русские, татарские и бухарские купцы, где можно было видеть церкви и мечети. Россия создала – исключительно для казаков – так называемую Линию, зону плодородных пастбищ шириной в 16 километров между Оренбургом и Алтаем, куда не было доступа казахам и русским крестьянам (см. карту 4). Казаков привлекали для службы на Линии, давая земельные пожалования и торговые привилегии; так возникло новое, многонациональное казачье сообщество, называвшееся по-разному – оренбургские, сибирские или иртышские казаки. Эти войска с самого начала находились под надзором России, хотя и сохраняли самоуправление и особый жизненный уклад. В эти плодородные земли устремлялись люди самого разного сорта: православные русские и украинцы, иностранцы-военнопленные (литовцы и шведы), представители коренных народов Сибири (анимисты или мусульмане), казахи-мусульмане и калмыки-буддисты.

С 1770-х годов Россия начала привлекать казахов Средней Орды для службы на Иртышской линии в качестве линейных казаков. Обедневших казахов также приглашали селиться в удаленных от границы областях, предлагая им пастбищные угодья в обмен на милицейскую службу. К 1819 году более 12 тысяч казахов переселились в Омскую область, где, взаимодействуя с русскими и украинскими крестьянами, усвоили кое-какие особенности жизненного уклада восточных славян: вместо овец стали разводить крупный рогатый скот, добавили в рацион овощи и супы. Некоторые батрачили на русских крестьян и казаков; были такие, кто обращался в православие. Культурный обмен не был односторонним, как указывает Юрий Маликов. Линейные казаки пользовались русским языком в качестве местного лингва-франка, но (как и члены окружавших их сообществ) говорили также по-казахски; формально православные, они примешивали к своей религии анимизм или склонялись к староверию. Некоторые усваивали казахскую культуру: занимались торговлей, переходили на казахскую пищу (конина, кумыс), разводили овец, носили казахскую одежду, оттачивали соответствующие военные навыки. Заключались смешанные браки; казаки покупали казахских детей в качестве работников, хотя это было противозаконно. В случае конфликтов с казахами казаки прибегали к степным обычаям, вплоть до конца столетия отказываясь обращаться в русские суды.

Это был максимум контроля над казаками, которого смогла добиться Россия. Казачьи войска считались официальными русскими частями и возглавлялись русскими генералами, но сохраняли свое полковое устройство и во многом – изначальную автономию. Контроль со стороны России не изменил сути казачьей культуры. В Запорожье, на Дону, Яике, Кубани, Тереке, на Иртышской линии казаки хвалились своими вольностями и своим самоуправлением. Эти воинские формирования, мультиэтничные и мультирелигиозные, сражались во славу своего рода и войска, а не России. С конца XVIII века русские власти предпринимали попытки изменить ситуацию и внушить казакам по всей империи чувство лояльности к России. Для этого на Дону и Урале создавались школы, внедрялось православие, вводились воинские почести и знаки отличия, чтобы отмечать казачьи части, верные России. В 1827 году цесаревич Александр (будущий Александр II) был провозглашен атаманом Донского, Уральского и Терского казачьих войск. По мере того как казачьи верхи богатели, становились более оседлыми и приближались по своему статусу к русскому дворянству, они принимали для себя эту идентичность. В середине XIX века их представители принялись создавать тексты, в которых казаки изображались русскими и православными с самого начала. К концу XIX столетия миф о казаках как самых верных сынах России и самых ревностных защитниках царя сформировался окончательно, но он никак не соотносился с происхождением казаков, имевшим намного более сложный характер.

СЕВЕРНЫЙ КАВКАЗ

Хотя в XVIII веке Россия имела виды на Северный Кавказ – богатые территории с плоским рельефом и черноземной почвой к северу от Кубани и Терека, – он, как и казахское степное приграничье, оставался срединной землей, где проживало множество местных этнических групп, а притязания России на господство поддерживали в лучшем случае только казаки. Уже в XVI веке степи севернее Терека и долина этой реки были местом обитания казаков, промышлявших воровством и грабежами и служивших России тогда, когда им было удобно. Среди них встречались турки, персы, беглые украинские и русские крестьяне, дагестанцы, калмыки, грузины, армяне, ингуши, осетины. Из верований в ходу были анимизм, ислам, православие (нового и старого обрядов, а также грузинского толка). Центром казачьих земель являлся основанный в 1588 году Терский город, который номинально считался русской крепостью и в конце XVI столетия насчитывал, вероятно, около 20 тысяч жителей – преимущественно представителей местных народностей; казаков и русских было намного меньше. В XVI веке Россия начала заключать союзы с кавказскими государствами – Иван IV в 1561 году вступил в брак с кабардинской княжной, – а царский титул с 1594 года содержал слова: «Государь Иверские земли, Грузинских Царей, и Кабардинския земли, Черкаских и Горских Князей». Однако номинальное русское присутствие в Терском городе мало что давало в смысле реального господства.

Серьезное внимание на Северный Кавказ Россия обратила во время Персидских походов Петра I, вступив в борьбу за влияние в этой области с крымскими татарами и Османской империей, и на протяжении большей части XVIII века стремилась закрепиться там. Были основаны Кизлярская и Моздокская крепости с гарнизонами, составленными из местных казаков и из разного рода пришлых. В 1720-е годы тысяче семей донских казаков было велено переселиться на Северный Кавказ (вероятно, последняя из мер такого рода, принятых после подавления Булавинского восстания 1707–1708 годов). Кизляр стал центром для нескольких групп, собирательно именовавшихся терскими казаками. В 1721 году они, как и все остальные казаки в империи, были переданы в ведение Военной коллегии, но в то время Россия еще не утвердилась здесь как следует.

Российское господство стало более ощутимым в 1760-е годы, после успехов в войнах с турками и сооружения укрепленных линий против набегов чеченцев и кабардинцев. В 1760–1780-е годы была построена Кавказская линия, протянувшаяся от Азова к юго-востоку – до Ставрополя и Моздока на Тереке, далее вдоль левого берега Терека к Кизляру, расположенному близ впадения реки в Каспий. В целом линия описывала полукруг, проходя через весь Северный Кавказ. В 1794 году появилась новая линия, параллельная Азовско-Кизлярской: от Екатеринограда близ Моздока (западнее него) к Керченскому проливу. Для охраны этих линий в 1790-е годы на Кавказ переместили часть казаков из распущенного Запорожского войска; так возникло Черноморское казачье войско, располагавшееся севернее реки Кубань. Ногайцы, рассеявшиеся по причерноморским степям, также вступали в казачьи отряды на Северном Кавказе и на Дону. Все эти казаки несли гарнизонную службу, защищали русские территории от нападения, использовались в качестве посыльных и конвойных, составляли карты, строили дороги и мосты.

Их присутствие давало стабильность, необходимую для притока крестьян, которые, в свою очередь, обеспечивали тыл для воинских частей и укрепляли позиции империи в этих краях. В 1760-х годах Россия стала привлекать сюда осетин, предоставив им налоговые льготы в случае обращения в православие, а в 1780-х переселила около 68 тысяч государственных крестьян, преимущественно однодворцев. Помимо насильственного переселения, происходило и добровольное: на Кавказ устремлялись беглые крестьяне, староверы и многочисленные представители северокавказских этнических групп: Томас Баррет назвал это «великой перетасовкой кавказских народностей». Армяне, грузины, ингуши, осетины, чеченцы поселялись за русскими укрепленными линиями, чтобы заниматься землепашеством, выращивать виноград и шелковицу, вести торговлю.

Российская экспансия на Кавказе была обусловлена его стратегическим положением с точки зрения экономики; однако этот регион постоянно создавал для России проблемы этического характера. Со времен Геродота Кавказ поставлял невольников, оживленная торговля людьми не прекращалась, несмотря на то что контроль над Причерноморьем и рынками рабов переходил от одной империи к другой – от Римской к Византийской, а затем к Османской. Воинственные племена Северного Кавказа, как и грузинские князья и знать, не имея достаточных ресурсов, получали за счет этого необходимые им средства. Соседи регулярно совершали набеги на соседей, добывая невольников и скот: все это немедленно отправлялось по путям, которые вели в Крым – крупнейший центр работорговли. Многие из этих рабов были христианами, и с началом продвижения на Кавказ Россия столкнулась с этической дилеммой. Губернаторам было приказано защищать христиан, спасающихся от работорговцев, выкупать или отбивать силой всех рабов-христиан, которые им встретятся. После занятия Крыма в 1770-х годах он перестал служить базой для торговли людьми, но рынки всего лишь переместились в другие места; что же касается Кавказа, там Россия вела борьбу с работорговлей в течение нескольких десятилетий XIX века.

Восточные славяне, в XVIII веке начавшие селиться на Северном Кавказе, увеличили и без того значительное разнообразие этносов, культур и экономических укладов. Так, в Кизляре (1770-е годы) 92 % жителей были нерусскими, мечетей и армянских церквей насчитывалось больше, чем православных храмов. Наблюдалась экономическая специализация по этническому признаку: грузины и армяне занимались виноградарством и шелководством, горцы (ингуши, чеченцы, осетины) – неквалифицированным трудом или ремесленным производством; некоторые из них практиковали степное скотоводство. В черноземной долине Кубани возникли богатые земледельческие хозяйства. Долина Терека в его верховьях также была плодородной, там выращивали виноград и овощи, в прикаспийских областях разводили домашний скот, а чуть западнее сеяли хлеб.

По мере роста численности казаков и невоенных поселенцев им требовалось все больше батраков, и они прибегали к местной практике договорного рабства, существовавшей здесь еще долго после ее официальной отмены петербургскими властями (1718). Взаимодействие казаков с местными народами напоминало то, которое установилось между линейными казаками и казахами: они пересекали укрепленные линии, чтобы вести торговлю, перенимали местные технологии в области земледелия и животноводства. Русские власти предпринимали усилия по обращению северокавказских казаков в православие и их русификации, но на протяжении XVIII века не достигли особых успехов. Многие казаки-христиане были старообрядцами, некоторые исповедовали ислам; частыми были браки с представительницами местных народностей. С конца XVIII и в течение XIX века Россия – как и в случае с линейными казаками – стремилась упрочить в их сознании связь с Россией, империей и царем, создавая знаки отличия, знамена, штандарты, особые имперские полки, но терское и черноморское казачество сохраняло прежний независимый дух. Казаки пели песни о восстании Степана Разина и староверии, каждый отождествлял себя скорее с родной станицей, чем с регионом в целом и тем более – с Российской империей.

Главным центром притяжения на Северном Кавказе, если говорить о российских владениях, оставалась Астрахань, через которую по-прежнему велась крупномасштабная торговля, хотя в середине XVIII века Шелковый путь изменил направление и стал проходить через Оренбург. Ее окружали земли полунезависимых народов – калмыков, ногайцев, казахов. Население самого города было разнообразным по составу: здесь проживали армянские, татарские, индийские купцы, которые вели международную торговлю. Каждая этническая группа обладала собственными правами, включая особое законодательство, отдельную судебную и налоговую систему, но при этом имела доступ к русским судам; все это подробно описал немецкий натуралист Самуил Готлиб Гмелин, посетивший Астрахань в 1770 году. Русские горожане, не принадлежавшие к верхам общества, платили налоги, татарские – нет; армянская и индийская общины вносили единовременные взносы, освобождая себя от налогов и повинностей. Вокруг Астрахани существовало семь татарских городков, пользовавшихся привилегиями в отношении налогов и службы. Все это административное разнообразием заметно сократилось после екатерининских реформ. Уже в 1760-е годы был введен единый суд для всех нерусских народностей, заменивший отдельные суды для армян, татар и индийцев, однако к каждой группе по-прежнему применялись ее собственные законы. В 1780-е годы в Астрахани была реализована реформа 1775 года, появились верхние и нижние земские суды. Подушная подать распространилась на более широкие слои нерусского населения, не относившиеся к аристократии, армяне и татары из близлежащих городов столкнулись с увеличением налогов и дополнительными повинностями. Вне Астрахани была создана упрощенная система местных судов, центром которой стал Екатеринбург; как и на казахской границе, был создан суд для дел с участием подданных Российской империи и тех, кто проживал за ее пределами. В нем заседали представители туземного населения и применялись местные обычаи; апелляционная инстанция в Екатеринбурге состояла из русских и туземцев и разбирала жалобы согласно русскому законодательству. Таким образом, государство учитывало местные особенности, введя в то же время новую, единую для всей империи, административную систему.

ДОНСКИЕ КАЗАКИ

Донским казакам повезло больше, чем многим другим полуавтономным группам на периферии империи: они успешно избежали уничтожения, превращения в обычное провинциальное образование или растворения в русской регулярной армии (то, что происходило с запорожскими и яицкими казаками с 1770-х годов). На протяжении XVIII века донские казаки умело вели переговоры с Россией. В 1707–1708 годах Кондратий Булавин поднял их на восстание, в чем-то напоминавшее разинское (1670–1671). Обедневшие казаки на Верхнем Дону взбунтовались против казачьих верхов, которые содействовали русским властям, высылавшим бедняков с Дона или понижавшим их статус до крестьянского. Петр I, жестоко подавивший стрелецкий бунт в Москве (1698), десять лет спустя так же безжалостно расправился с булавинским восстанием. Как указывает Брайан Бек, он взял на вооружение политику выжженной земли – русские цари никогда не применяли ничего подобного по отношению к повстанцам-казакам. Более 90 % тех, кто проживал в верховьях Дона, погибли, их поселения были разорены, 2000 квадратных километров земли, принадлежавшей донским казакам, были конфискованы с расчетом на то, что туда прибудут русские. Однако с верными ей казаками Россия обращалась так же, как после измены Мазепы в 1708 году: награды и привилегии вместе с контролем Москвы над назначением атаманов и полковников. Петр назначил очередного донского атамана пожизненно (обычно эту должность занимали один-два года), и после этого Москва требовала представлять кандидатуру атамана ей на утверждение. С 1721 года донское казачество стало подчиняться Военной коллегии; кроме того, создавалось Собрание старшин для улучшения взаимодействия с Москвой и более активного привлечения казачьих верхов на русскую службу. В решающие моменты (1718, 1723) вожди донских казаков соглашались на требования России и низлагали избранных атаманов; в 1720 году они провели перепись для составления реестра и исключения новоприбывших из числа казаков, создав паспортную систему. Они действовали в русле внешней политики империи, не нарушая границу с Османской империей и не совершая набегов на ее территорию. Во время войн они действовали там, куда их послал царь: так было во время конфликтов с Польшей и Турцией и даже наполеоновского вторжения.

В обмен на это донские казаки сохранили важнейшие атрибуты независимости: самостоятельно действующие полки, местное самоуправление (под контролем России), свободу от тягла, исключительное право владения землей. Они превратились в замкнутую группу, привязанную к территории, которая уже в XVIII веке обозначала себя как «народ». Те, кто занимал самое высокое положение, стали богатыми землевладельцами и обращали в крепостную зависимость русских и украинских крестьян; право на занятие должности атамана фактически монополизировали представители нескольких семейств. Социальное неравенство между состоятельными верхами и несущими низами увеличивалось на протяжении всего столетия. В 1775 году, после того как донские казаки продемонстрировали свою лояльность во время Пугачевского восстания, вице-президент Военной коллегии Потемкин реорганизовал верховную власть на Дону: эти мероприятия отчасти воспроизводили административную реформу 1775 года, но содержали и отличия, которые обеспечивали Войску автономию. Потемкин создал Войсковое гражданское правительство, где дела обсуждались коллегиально, наподобие того, что существовало в российских губерниях. В него входили атаман и шесть казаков, получавших жалованье от государства и подчинявшихся генерал-губернатору, который фактически надзирал за военной организацией Войска, при том что номинальным главой числился атаман. Контроль со стороны Петербурга оставался достаточно сильным, но назначение выборных лиц из числа старшины позволило казакам сохранить некоторую самостоятельность. Потемкин разработал механизмы, призванные упорядочить доступ к должностям, и сделал шаги к уравнению казачьих верхов с русским дворянством – в духе реформы 1775 года, смысл которой состоял в опоре на местную знать. В 1796 году все представители казацкой старшины получили дворянское достоинство.

Донское казачье войско во многих отношениях добилось наибольшего успеха из всех, находившихся под контролем России: ему удалось сохранять свои культурные особенности и свою территорию на протяжении нескольких поколений. При Екатерине II был создан гвардейский казачий полк – средство вознаградить тех, кто остался верен ей во время Пугачевского восстания. Казаки следующего поколения уже слагали легенды про исконную верность Дона царю и империи. Оставаясь автономными в военном отношении, дончане храбро сражались на царской службе до самого конца империи, так что понятие «донские казаки» стало ассоциироваться с пламенным русским национализмом и преданностью царю. Но от изначальной самостоятельности и духа войскового товарищества мало что осталось. В течение XVIII века старшина богатела благодаря привилегиям, дарованным русскими властями, дворянскому статусу, земельным владениям, ее представители вели образ жизни, характерный для сельской аристократии. Рядовые же казаки нищали, становясь неспособными нести службу. Реформы 1830-х годов были нацелены на реорганизацию экономики Донской области и изменение порядка несения службы, что позволило сохранить войско как привилегированное воинское формирование, состоящее из иррегулярных частей.

Российская экспансия на восточном и степном направлениях требовала посредников на «срединных землях», осуществлявших контроль над этими территориями. Местные племена были подчинены и сориентированы на сотрудничество с Россией, казаки поставляли воинские контингенты и получили определенную автономию, туземные сообщества сохранили социальные и экономические привилегии. В XVIII веке государство стремилось усилить военный контроль над казаками, но казачьи части оставались иррегулярными и находились на особом положении. В то же время российские власти поощряли миграцию восточнославянского населения в эти окраинные земли и даже напрямую участвовали в данном процессе. В XVIII веке империя, как и прежде, удерживала господство над этими территориями при помощи разнообразных стратегий, но общей тенденцией было укрепление связей с ними.

* * *

Демографическая статистика: Mironov B., Eklof B. The Social History of Imperial Russia, 1700–1917. Boulder: Westview Press, 2000. В. М. Кабузан опубликовал на русском языке ряд демографических исследований, охватывающих период с XVIII по XX век, а в географическом плане – Новороссию, Дальний Восток, Крым, поселения немцев и молдаван. Его работы общего плана касаются всех народов империи: Народы России в XVIII веке: Численность и этнический состав. М.: Наука, 1990; Эмиграция и реэмиграция в России в XVIII – начале XX в. М.: Наука, 1998.

Общие труды, посвященные многонациональной русской империи: Kappeler A. The Russian Empire: A Multiethnic History. Trans. Alfred Clayton. Harlow: Longman, 2001; Slocum J. Who, and When, Were the Inorodtsy? The Evolution of the Category of «Aliens» in Imperial Russia // Russian Review. 1998. № 57. Р. 173–190; Pallot J., Shaw D. Landscape and Settlement in Romanov Russia, 1613–1917. Oxford: Clarendon Press, 1990.

О внешней политике и экспансии России: LeDonne J. The Russian Empire and the World, 1700–1917: The Geopolitics of Expansion and Containment. New York: Oxford University Press, 1997; The Grand Strategy of the Russian Empire, 1650–1831. New York: Oxford University Press, 2004.

О продвижении на Урал и в прикаспийские степи: Ходарковский М. Степные рубежи России. Как создавалась колониальная империя. 1500–1800. М.: Новое литературное обозрение, 2019; Malikov Y. Tsars, Cossacks, and Nomads: The Formation of a Borderland Culture in Northern Kazakhstan in the 18th and 19th Centuries. Berlin: KS, Klaus Schwarz Verlag, 2011; Brill Olcott M. The Kazakhs. Stanford: Hoover Institution Press, Stanford University, 1986; Donnelly A. The Mobile Steppe Frontier: The Russian Conquest and Colonization of Bashkiria and Kazakhstan to 1850 // Russian Colonial Expansion to 1917 / Ed. by M. Rywkin. London: Mansell, 1988. Р. 189–207; Donnelly A. The Russian Conquest of Bashkiria, 1552–1740. New Haven and London: Yale University Press, 1968. A Russian account provides great detail on the conquest of Bashkiria. Труд на русском языке, содержащий много сведений о завоевании Башкирии: Петрухинцев Н. Н. Внутренняя политика Анны Иоанновны (1730–1740). Москва: РОССПЭН, 2014. Отчет натуралиста о путешествии в Астрахань: Gmelin S. Astrakhan Anno 1770: Its History, Geography, Population, Trade, Flora, Fauna and Fisheries, trans. and ed. Willem M. Floor. Washington, DC: Mage Publishers, 2013. О заселении русскими Башкирии: «Детские годы Багрова-внука» – вторая часть (1856–1858) автобиографической трилогии С. Т. Аксакова. Об исламском возрождении конца XVIII в.: Frank A. Russia and the Peoples of the Volga-Ural region: 1600–1850 // The Cambridge History of Inner Asia: The Chinggisid Age / Ed. by N. Di Cosmo, A. Frank, P. Golden. Cambridge: Cambridge University Press, 2009. Р. 380–391.

О донских и прочих казаках и Северном Кавказе: Barrett T. At the Edge of the Empire: The Terek Cossacks and the North Caucasus Frontier, 1700–1860. Boulder: Westview Press, 1999; Boeck B. Imperial Boundaries: Cossack Communities and Empire-Building in the Age of Peter the Great. Cambridge: Cambridge University Press, 2009; Menning B. The Emergence of a Military-Administrative Elite in the Don Cossack Land, 1708–1836 // Russian Officialdom: The Bureaucratization of Russian Society from the Seventeenth to the Twentieth Century / Ed. by W. McKenzie Pintner, D. K. Rowney. Chapel Hill: University of North Carolina Press, 1980. Р. 130–161; Longworth P. The Cossacks. New York: Holt, Rinehart, and Winston, 1970; Transformations in Cossackdom 1650–1850 // War and Society in East Central Europe. Vol. 1 / Ed. by B. Kiraly, G. Rothenberg. New York: Brooklyn College Press, 1979. Р. 393–407; Sunderland W. Taming the Wild Field: Colonization and Empire on the Russian Steppe. Ithaca, NY: Cornell University Press, 2004. О рабстве: Kurtynova-D’Herlugnan L. The Tsar’s Abolitionists: The Slave Trade in the Caucasus and its Suppression. Leiden: Brill, 2010; Eurasian Slavery, Ransom and Abolition in World History, 1200–1860 / Ed. by C. Witzenrath. Farnham: Ashgate, 2015.

О Сибири: Gentes A. Exile to Siberia, 1590–1822. Basingstoke: Palgrave Macmillan, 2008; Witzenrath C. Cossacks and the Russian Empire, 1598–1725: Manipulation, Rebellion and Expansion into Siberia. London and New York: Routledge, 2007; Sunderland W. Russians into Iakuts? «Going Native» and Problems of Russian National Identity in the Siberian North, 1870s–1914 // Slavic Review. 1996. № 55. Р. 806–825; Hartley J. Siberia: A History of the People. New Haven and London: Yale University Press, 2014; Forsyth J. A History of the Peoples of Siberia: Russia’s North Asian Colony, 1581–1990. Cambridge: Cambridge University Press, 1992; Li Narangoa, Cribb R. Historical Atlas of Northeast Asia, 1590–2010: Korea, Manchuria, Mongolia, Eastern Siberia. New York: Columbia University Press, 2014; Jones R. Empire of Extinction: Russians and the North Pacific’s Strange Beasts of the Sea, 1741–1867. Oxford and New York: Oxford University Press, 2014.

Глава 5
Западные окраины в XVIII веке

В 18-м столетии произошло головокружительное приращение территорий – на западе и на юге, в Причерноморье. Тем самым были достигнуты цели, которые давно преследовала империя. Петр I отодвинул российскую границу на Балтике, Екатерина II добилась приобретений за счет Османской империи и Речи Посполитой. Вдохновляясь идеями камерализма и Просвещения, императрица несколько упорядочила систему управления, но в целом XVIII век нельзя назвать столетием единообразия. Новоприсоединенные земли сохранили свою продуманную политическую систему, остались нетронутыми и общественные элиты. Несмотря на назначение русских чиновников, Ливония, Гетманщина, еврейские общины, города с магдебургским правом, герцогство Курляндское и Правобережная Украина заметно отличались от центра, если говорить о законодательстве, налогообложении, социальных благах и местной администрации. Экспансия на западном направлении больше чем на каком-либо другом показывает, насколько Россия была привержена политике учета местных особенностей.

К ЧЕРНОМУ МОРЮ

К середине XVIII века Российская империя набрала достаточно сил, чтобы претендовать на причерноморские степи (карта 5). Достигнув успехов в войне 1735–1739 годов – первой из трех, которые она вела в этом столетии против Османской империи и Крымского ханства, – Россия начала планомерную интеграцию этих территорий с остальной страной, урезая их автономию и заселяя их пришедшими извне колонистами, что давало военные и экономические выгоды.

Среди первых, кто понес крупные потери, оказались запорожские казаки. В 1709 году они связали свою судьбу с гетманом Иваном Мазепой, выступив против Петра I, и пострадали, когда тот потерпел поражение. Русские разрушили их хорошо укрепленную столицу Батурин, и казаки переместились в низовья Днепра, перейдя под покровительство османов. Однако накануне русско-турецкой войны 1735–1739 годов они добились от России возвращения своих территорий и полуавтономного статуса при общем контроле со стороны российских властей в Киеве (1734). Для защиты новой Запорожской Сечи Россия возвела третью укрепленную линию (1731–1740), от Орла до Северского Донца, протяженностью в 285 километров и с 20 крепостями. За этой линией началась активная колонизация, сюда устремились крестьяне и казаки как из Левобережной, так и из Правобережной Украины, а также русские однодворцы с востока. В 1762 году на обширном пространстве под властью запорожских казаков – от Южного Буга до Слобожанщины – проживали 33 700 казаков и более 150 тысяч крестьян. Здесь, как и в Гетманщине, ведущие позиции в земледелии, скотоводстве и торговле занимала казацкая старшина; трения между ней и рядовыми казаками непрерывно усиливались.

Как и башкиры, запорожские казаки стали жертвами политического маневра Российской империи, оказавшись в окружении новопоселенцев. В 1750-х годах Россия начала размещать военных колонистов в северной части земель, принадлежавших Сечи. Сербские, болгарские, молдавские и даже украинские крестьяне, сведенные в полки, занимались охраной границ и землепашеством: так возникли Новая Сербия (1752) и Славяно-Сербия (1754). Те, кто состоял в пограничных частях, не платили прямых налогов, а с государственных крестьян не брали подушную подать – только поземельную; крепостные же платили подушную подать в половинном размере. Правда, в 1776 году для всех крестьян была введена рекрутская повинность. В 1764 году Екатерина II лишила Новую Сербию и Славяно-Сербию большей части привилегий и подчинила их генерал-губернатору Новороссии. Приток украинцев, русских и иностранцев усилился. Запорожских казаков переиграли.

Карта 5. Административное деление Европейской России, завоевания в Причерноморье, разделы Польши. Около 1795 года. С карты, приведенной в книге: Matthews G. Ukraine: A Historical Atlas. Toronto: University of Toronto Press, 1985. Map 16

Победа в русско-турецкой войне 1768–1774 годов дала возможность уничтожить Запорожскую Сечь как административный центр казаков. Встревоженная проявлениями недовольства – волнениями в Правобережной Украине, Новороссии и Запорожье в конце 1760-х годов, бегством калмыков в 1771-м, мятежом яицких казаков в 1772-м, Пугачевским восстанием 1773–1775 годов, в котором участвовали башкиры, ногайцы, яицкие казаки и уральские крестьяне, – Россия решила разделаться с казачьими войсками. Несмотря на то что запорожцы преданно сражались на стороне России в войнах с Турцией, в июне 1775 года русские войска, возвращаясь с полей сражений в Причерноморье, сровняли сечевую крепость с землей. Немало представителей старшины подверглись аресту, многие оказались в Сибири. Запорожцы массово зачислялись в русские казачьи войска в качестве рядовых казаков, некоторые стали свободными крестьянами, около 5000 пошли на службу к турецкому султану и осели в дельте Дуная. Земли, принадлежавшие выселенным казакам, были розданы русским дворянам, а также поселенцам – украинцам, русским, сербам. Некоторые запорожцы вернулись на русскую службу после войны с Турцией 1787–1791 годов, обосновавшись в Очаковской степи близ Херсона, однако в 1792 году, после победы, Россия переместила их на Кубань, где было создано Черноморское казачье войско.

После присоединения Крымского ханства его территория вошла в состав чрезвычайно обширного генерал-губернаторства, раскинувшегося от Днестра до Северного Кавказа и Саратова и включавшего три губернии – Екатеринославскую, Вознесенскую и Саратовскую, – а также Крым в качестве отдельной области. Донские казаки удержали за собой свои земли, находясь под контролем Потемкина, доверенного лица Екатерины II и умелого строителя империи. Во всех трех губерниях на протяжении 1783–1784 годов была осуществлена административная реформа 1775 года, появились нижние земские суды с избираемыми на местах членами, так как русских дворян в этих краях было немного. В 1796 году население Екатеринославской и Вознесенской губерний было на 80 % русским и украинским. Рабочей силы не хватало, поэтому землевладельцы не могли принудительно вводить здесь крепостное право, а повинности крестьян были более легкими, чем в центре.

Слободская Украина была интегрирована в течение XVIII века аналогичным образом. Ранее здесь существовало традиционное казачье самоуправление – пять территориальных полков, в которых все пользовались обычными для казаков правами (отсутствие подушной подати, свобода винокурения и торговли). Слободские казаки верно служили России, принимая участие в военных кампаниях против Персии, Речи Посполитой и Османской империи. Тем не менее, с 1730-х годов Россия начала ограничивать численность реестровых казаков в этой области, переводить рядовых казаков в разряд налогоплательщиков, размещать на Слобожанщине регулярные части. Параллельно с этим шел тот же процесс, что в Запорожье и Башкирии: пришлых становилось больше, чем слободских казаков. В конце XVII столетия там проживало 120 тысяч человек, а в 1773 году – уже 660 тысяч; прирост достигался в основном за счет крестьянской колонизации.

В 1763 году на Слобожанщине была введена подушная подать для крестьян, не принадлежавших к числу казаков, а в 1765-м Россия упразднила ее автономию. Вместо Слободской Украины возникла Харьковская губерния, в 45 уездах которой действовали российские законы и была введена российская судебная система: прокуроры, суды различных инстанций, четыре гражданские и уголовные палаты в качестве верхней инстанции. Города получили управление по российскому образцу. В 1770-е годы пять слободских полков были включены в регулярную армию, представителям старшины даровали русское дворянство, а 60 тысяч рядовых казаков и землепашцев стали солдатами или податными государственными крестьянами. В 1780-е годы здесь прошла административная реформа, стали действовать жалованные грамоты городам и дворянству. В 1783-м для всех крестьян ввели подушную подать, а для государственных крестьян и казаков – оброк. Фактически это означало закрепощение украинских крестьян, которые были прикреплены к своему месту жительства.

Совершенно другой была социально-экономическая история на правом берегу Днепра и на западе Украины: до 1790-х годов эти земли, от Галиции и Волынии до Днепра, входили в состав Речи Посполитой. В них происходили существенные изменения, политические и социальные. Казачье управление и землевладение было упразднено в интересах польских магнатов, выращивавших пшеницу и разводивших скот на экспорт. К середине столетия четыре польских аристократических семейства владели 80 % всех земель Правобережья и поощряли переселение туда украинских крестьян из Галиции и даже с левого берега, предлагая выгодные условия. Однако среди народа ширилось недовольство, вызванное религиозным, политическим и социальным угнетением. По истечении 10 или 20 лет новопоселенцы переставали получать налоговые льготы и займы, оказываясь в тяжелой крепостной зависимости – барщина отнимала до четырех дней в неделю. Кроме того, если в Гетманщине существовала система начальных школ, то в Правобережье польские магнаты старались не давать образования крестьянам. Позиции православной церкви систематически ослаблялись, приходы в Галиции и Волыни (Львовское, Перемышльское, Луцкое епископства) в 1690–1720-е годы были переведены в унию. Львовское братство, когда-то ревностно защищавшее православие, в 1708 году стало униатским. К 1760-м годам в Правобережье осталось лишь двадцать православных приходов и несколько монастырей. Недовольство, вызванное всем этим, вылилось в три крупных крестьянских восстания, участников которых называли гайдамаками: они расправлялись с униатами, евреями и поляками. В 1768 году весь регион погрузился в хаос из-за борьбы «русской» и «польской» партий. В самый разгар войны с Турцией русские войска в Гетманщине перешли на правый берег, чтобы подавить мятеж; это привело к первому разделу Польши.

Львов, главный город Галиции, был, как и Вильно на севере, оживленным центром, где смешивались различные культуры: польская, украинская, еврейская. Здесь процветали украинское образование и украинское искусство, особенно возникшая под польским влиянием барочная архитектура: в этом стиле строились соборы, магистраты, дома знати. Униатская верхушка развивала украинский язык и культуру, особенно после того, как Галиция отошла к империи Габсбургов в результате первого раздела.

Гетманщина на протяжении XVIII века оставалась автономным политическим образованием в составе Российской империи, несмотря на роковое решение гетмана Мазепы поддержать Карла XII во время Северной войны (1708). Обеспокоенный тем, как бесцеремонно Петр I обращался с казачьими полками за пределами Украины, Мазепа решил искать защиты у шведов и после их поражения под Полтавой (1709) едва не расстался с жизнью. Взбешенный этим «предательством», Петр назначил особого чиновника, который должен был наблюдать за гетманом и его окружением. Тысячи казаков были отправлены на каторжные работы, а остальные – обложены высокими пошлинами и податями, гетманское окружение подверглось чистке, Россия установила контроль над финансами и судебной системой Гетманщины. По окончании Северной войны (1721) Петр I навел порядок в отношениях России с различными казачьими войсками. В частности, Гетманщина была передана из Коллегии иностранных дел в новосозданную Малороссийскую коллегию – символический шаг, говоривший о намерении России теснее интегрировать Украину.

Но вскоре стало ясно, что осуществлять прямое господство над казаками с их особой системой управления нелегко, и так как эти пограничные области имели большое значение для войн с Османской империей, Россия в течение столетия колебалась между различными стратегиями. Как указывает Зенон Когут, «с 1727-го по 1760-е годы органы местного управления и судебная система Гетманщины функционировали без вмешательства со стороны Петербурга». Контроль над назначением гетмана в 1730–1750-е годы ослаб; императрица Елизавета (1741–1761) лично благоволила Гетманщине, и 1750-е годы стали «золотой осенью» ее автономии. Примером может служить налогообложение. Вплоть до конца XVIII века здесь не вводились российские прямые налоги и повинности, в первую очередь подушная подать и рекрутская повинность. Продолжала действовать прежняя – довольно запутанная – налоговая система. Различные корпоративные институты – гетманская администрация, монастыри, землевладельцы – взимали собственные налоги. Кое-какие налоги платили крестьяне и казаки, продававшие свой труд (фактически батраки) – один шел на содержание казачьего войска, другой – на содержание русских частей, размещенных в Гетманщине. Но все они взымались силами местных сборщиков.

Сохранялась и особая судебная система: имелись уголовные суды, которыми заведовала гетманская администрация, но кроме того, казаки из числа землевладельцев обладали широкими судебными полномочиями в отношении гражданских и мелких уголовных дел. Города и церковь располагали своими судами. Применялось различное законодательство: церковное право – для дел, рассматривавшихся церковными судами, Магдебурского право – для городов, которые обладали соответствующими грамотами, литовские статуты 1566 и 1588 годов, казачье и украинское обычное право, с 1648 года – также гетманские универсалы (указы). Когда Сенат в Петербурге рассматривал какие-либо вопросы, Россия, как правило, подтверждала местные нормы и законы. В 1743 году Гетманщина обзавелась обширным сводом законов, который, хотя и не был официально утвержден Сенатом, широко использовался: это резко контрастировало с неспособностью самой Российской империи кодифицировать свое законодательство, несмотря на попытки, предпринятые Петром, Елизаветой и Екатериной.

В XVIII веке неравенство среди казачества, обозначившееся уже в предыдущем столетии, усилилось. В основе административной структуры Гетманщины лежало традиционное казачье деление на полки, и казацкая старшина накапливала богатства благодаря доступу к власти. Возникло Значковое войсковое товарищество, сплоченное сословие привилегированных землевладельцев, делившееся на три социальные категории, в зависимости от занимаемой должности – в гетманской, центральной или полковой (провинциальной) администрации. Численность его составляла приблизительно 2000 человек. Товарищество принимало действенные меры, чтобы лишить рядовых казаков привилегий, связанных со статусом казака, а также монополизировало экономику: к 1735 году под его контролем оказалось около половины всех обрабатываемых земель Гетманщины. В культурном отношении украинская знать заметно европеизировалась на протяжении этого столетия и пользовалась почти дворянскими привилегиями: свобода от податей, торговые привилегии, право владеть поместьями и налагать на крестьян трудовые повинности, право производить алкогольные напитки, торговать определенными видами товаров, заседать в различных советах и учреждениях. Но в учреждениях Гетманщины не применялась Табель о рангах, а следовательно, представители местной знати не могли этим путем получить наследственное дворянство, как в России.

Параллельно подъему семейств, входивших в Товарищество, происходило разорение остальных казаков. Рядовые казаки беднели, так как были вынуждены нести службу и одновременно кормиться от земли; им не удавалось обеспечить себе военную экипировку. Число казаков, способных вести военные действия, снижалось: с 60 000 в 1650 году до 30 000 в 1669-м и 20 000 в 1730-м. Рассчитывая на помощь казаков в защите границ и войнах с Османской империей, Россия попыталась в 1720-х годах замедлить этот упадок, запретив казакам переходить в разряд крестьян, а представителям старшины – покупать усадьбы рядовых казаков. Масштабная реформа 1735 года была призвана облегчить бремя, возложенное на бедных казаков, малоземельных и безземельных: создавались категории казаков-«подпомощников» и казаков-батраков, которые сохраняли казачьи привилегии и статус, но постепенно обкладывались податями. В 1760-е годы казаки составляли 45 % населения Гетманщины, но большинство их принадлежало к одной из этих двух категорий. Значковое войсковое товарищество становилось сословием привилегированных землевладельцев, остальные же казаки беднели до того, что не могли нести службу – и, по словам Ореста Субтельного, к 1760-м годам казачество «перестало существовать на Украине», как в военном, так и в экономическом смысле.

Эти времена оказались трудными и для податного населения. Положение крестьян ухудшилось: старшина, церковные предстоятели и монастыри увеличивали свои владения за их счет, так что к 1760-м годам 90 % крестьян проживали на частновладельческих землях и были обязаны отрабатывать двухдневную барщину и нести другие повинности в пользу господ. Но имелись и различия по сравнению с русским центром. Позиции крестьян как землевладельцев были более устойчивыми. В России земля, обрабатываемая крестьянами, считалась находящейся в собственности либо общины, либо помещика; участки регулярно перекраивались, чтобы общине было легче выплачивать коллективные налоги. В Гетманщине и на землях бывшего Великого княжества Литовского нормой оставалось индивидуальное – семейное – землевладение, сложившееся под влиянием польских законов о собственности. Доступ к общим ресурсам (пастбищам, рыболовным участкам, лесу) и общественная жизнь в деревне регулировались общинными институтами. Кроме того, крестьяне Гетманщины не подверглись закрепощению. Они могли переселяться с места на место, хотя свобода перемещения была ограниченной. В 1721 году было установлено, что крестьяне, оставившие своего господина, лишаются земельного участка; с 1760 года для ухода требовалось разрешение землевладельца. В 1766 году представителям старшины разрешили приобретать деревни с крепостными. Но многие крестьяне бежали к южным рубежам, непрерывно отодвигавшимся.

Наблюдалась картина, типичная для Восточной Европы того времени: города отступали перед поместной экономикой. Землевладельцы из числа казаков и монастырей, не платившие налогов, имели преимущество перед купцами и горожанами; у них имелись собственные города, где они контролировали суд и администрацию. Лишь 12 городов в Гетманщине обладали муниципальной автономией согласно Магдебургскому праву, но и ее постепенно урезала местная казачья администрация. Чем больше процветала поместная экономика, тем меньше становилось городов: 200 в 1723 году, около 120 – в 1783-м. Горожане составляли ничтожное меньшинство населения Гетманщины (3,3 % в 1760-е годы), в Слободской Украине и Запорожье их было еще меньше (на Слобожанщине – 2,5 % в это же десятилетие). В 1767–1768 годах, когда Екатерина принимала наказы от жителей империи для подготовки нового Уложения, все эти проблемы отразились в выступлениях представителей городов Гетманщины. Они требовали подтверждения своих муниципальных и экономических прав, защиты от вмешательства казачьей администрации, обложения налогами всех, кто торгует в городах, не будучи горожанами.

Экономика Гетманщины в XVIII веке бурно развивалась. Выращивались разнообразные сельскохозяйственные культуры – пшеница, ячмень, овес, просо, табак, конопля, хмель. Производились крепкие напитки, пиво, табак, поташ, деготь, ткани и кожи. На экспорт шли зерно, скот, табак, алкоголь, ткани. Однако Россия стремилась переориентировать торговлю Гетманщины на Москву, Петербург и волжские порты вместо Балтики, между тем сеть дорог, рек и каналов, что вели в этих направлениях, была редкой. Поэтому зерно часто направляли на перегонку – Украина, Левобережная и Правобережная, стала основным поставщиком водки внутри империи. В конце столетия, с приобретением побережья Черного моря, где имелись торговые порты и основывались новые, в частности, Одесса (1794), Украина, как и начавшие заселяться причерноморские степи, стала крупнейшим экспортером пшеницы.

Экономический рост принес процветание казачьей элите и богатым церковным учреждениям; знать и церковные иерархи получали хорошее воспитание и образование, покровительствовали искусствам. Гетманщина вела оживленный культурный обмен с европейскими столицами. Культура здесь во многих отношениях была развита лучше, чем в России. Во многих крупных городах имелись средние школы и семинарии, в большинстве приходов – начальные школы; начальное образование было поставлено намного лучше, чем в России, даже после реформ Екатерины II. Киево-Могилянская академия оставалась ведущим образовательным учреждением Российской империи. Предлагая передовые для того времени программы, она выпустила в первой половине XVIII века несколько поколений светских лидеров, в том числе ученых-интеллектуалов: некоторые из них потом находились на службе в Петербурге. Левобережная Украина дала множество прекрасных писателей, драматургов и историков, включая поэта и философа Григория Сковороду (1722–1794). Возникла целая школа драматургов, выходцев из Киево-Могилянской академии, создававших произведения на религиозные и национальные темы. Во «Владимире» Феофана Прокоповича (1705) князь Владимир прославлялся как креститель Руси; драма заканчивалась панегириком гетману Ивану Мазепе, покровителю искусств. Во второй половине XVIII века курс академии стал больше напоминать семинарский, вобрав идеи Просвещения, чтобы выпускать современную церковную элиту. Большинство православных епископов империи в этом столетии (70 из 117) были украинцами или белорусами по происхождению, получившими образование в Киеве и других региональных центрах. Черниговский и Переяславский коллегиумы давали светское образование представителям украинской знати, готовя их к занятию административных должностей, в то время как русское дворянство гнушалось невоенной службой.

Продолжало развиваться – в различных направлениях – украинское национальное самосознание. Были те, кого волновали казачьи вольности: сразу после падения Мазепы Григорий Грабянка создал историческое сочинение «Действия презельной и от начала поляков кровавшой небывалой брани Богдана Хмельницкого гетмана Запорожского с поляки» (1710), положив начало культу Хмельницкого как верного слуги царя: это было попыткой отстоять традиционную автономию казаков в то время, когда Петр I гневался на Мазепу. Другие избрали более широкий подход: в «Сказании о войне козацкой з поляками» Самуила Величко (1720) еще сильнее отразилось «этнонациональное» представление о Руси как о сердце восточнославянской христианской цивилизации, противостоящей ныне антиправославным силам в Речи Посполитой. Даже Феофан Прокопович в Петербурге создал драму (1728), в которой превозносил Богдана Хмельницкого и, неявно, украинскую автономию, оставаясь при этом полностью лояльным к империи. Исследовательница Фейт Хиллис назвала это «малороссийской идеей» – идеализированной версией автономии Руси и православного, восточнославянского единства, которая существовала до конца столетия. В 1767–1768 годах, когда Екатерина II собирала наказы для Уложения, казачьи делегаты Левобережья потребовали подтвердить традиционные политические и экономические права казаков, приравнять их к русским дворянам, защитить их владения, отменить введенные центром налоги: все это явно отражало идею автономного государства и особого этноса внутри имперской системы. Писатели из числа казаков развивали «малороссийскую» тему, примером чему может служить стихотворение (1762) Семена Дивовича «Разговор Великороссии с Малороссией», где «Малороссия» заявляет о своем братстве и равенстве с «Великороссией».

Процветало и изобразительное искусство. Как и в XVII веке, школы (одна в Глухове, гетманской столице, другая в Новороссии) являлись центрами, где создавалась религиозная музыка. Музыканты, получившие образование в Украине, занимали ведущие позиции при петербургском дворе, украинские художники также пользовались большим успехом в России. Так, портретист Дмитро Левицкий, родившийся и учившийся в Киеве, переехал в Петербург и заполнил целый зал в Царскосельском дворце своими сентиментальными картинами; кроме того, он стал автором великолепных портретов представителей русской знати. Странствующие бандуристы скитались по деревням, исполняя религиозные и народные песни, а также сочинения на исторические мотивы. Архитекторы, которым покровительствовали представители казачьей старшины, русские дворяне-эмигранты и религиозные учреждения, продолжали творить в стиле барокко, популярном при Мазепе; с течением времени он обогатился элементами рококо и неоклассики. Итальянские, немецкие, русские и украинские зодчие становились частью пестрого имперского мира.

Не следует, однако, сбрасывать со счетов и русское присутствие. В Левобережной Украине было расквартировано от 50 до 75 русских полков, поглощавших значительное количество местных ресурсов. Тысячи казаков посылались на театры военных действий. В 1755 году министр Петр Шувалов осуществил ряд камералистских реформ, включая упразднение внутренних тарифов и таможен во всей империи – в частности, на границе России и Гетманщины. Это снизило доходы последней, тогда как русские купцы оказались в выигрыше. Книгоиздание на украинском языке не запретили, но поставили под контроль. В наибольшей степени русское влияние испытала православная церковь, не желавшая, чтобы западные нововведения влияли на украинскую религиозную живопись, архитектуру, другие виды искусства.

В 1760-е годы энергичный гетман Кирилл Разумовский приступил к масштабной реформе судебной системы, стремясь приблизить ее к той, что существовала в Речи Посполитой – в частности, упорядочить иерархию судебных округов, упростить процедуры в соответствии с Литовским статутом, четче разграничить полномочия гражданских и уголовных судов. И гетман, и казацкая старшина были воодушевлены перспективой реформ армии и системы образования. Однако взошедшая на престол Екатерина II совершенно по-другому смотрела на империю и на данный регион. В ходе двух последовательных реформ она упразднила автономию Гетманщины: это был не акт возмездия за оппозиционные действия, а попытка упорядочить устройство империи в камералистском духе. В 1764 году была упразднена должность гетмана: его обязанности стала исполнять Малороссийская коллегия во главе с генерал-губернатором Петром Румянцевым. В следующее десятилетие, несмотря на то что России приходилось подавлять восстания в Правобережье и вести войну с Турцией (1768–1774), Румянцев все теснее привязывал Гетманщину к империи и все больше уподоблял казаков регулярным войскам. Он ввел единый для всех рублевый оклад, шедший на содержание русских войск, улучшил сбор налогов и установил бюджетные процедуры, завязанные на общеимперское казначейство, создал особые гвардейские подразделения и реформировал военную организацию казаков по русскому образцу.

Вторая стадия упразднения украинской автономии совпала с административными реформами Екатерины II; дополнительным толчком послужили волнения в приграничье в связи с ликвидацией Запорожской Сечи, о которых говорилось выше. Реформы были нацелены на усиление контроля со стороны властей: число губерний удвоилось, местных учреждений стало больше. В Гетманщине к реформе приступили в 1779 году, опираясь на результаты инициированной Румянцевым описи края (закончена в 1781 году). Вместо десяти полков создавались три территориальные единицы, названные не губерниями, как в России, а наместничествами (Киевское, Черниговское, Новгород-Северское); они делились на уезды, границы которых в большинстве случаев совпадали с границами старых единиц – повитов. Однако в них создавались финансовые, административные и судебные органы, предусмотренные реформой. Давняя украинская традиция выбирать должностных лиц посредством местных собраний была пресечена – отныне они назначались из центра или выбирались внутри какой-либо одной социальной группы.

Россия продолжала добиваться единообразия в военной и церковной сферах. В 1783 году казачьи полки были упразднены, рядовые казаки влились в регулярную армию. После начала войн с Турцией (1787) и Швецией (1788) в Гетманщине впервые была введена рекрутская повинность для всего податного населения – крестьян, горожан, рядовых казаков (1789). Принцип, согласно которому местные жители служили только в пределах Украины, пересмотрели – теперь их могли посылать в любую область империи. В 1786 году подверглись секуляризации обширные владения церкви – мера, принятая в России еще в 1764 году. Сорок два монастыря примерно с тысячью насельников были закрыты – осталось всего 19 с четырьмя сотнями монахов и монахинь. Церковные крестьяне стали государственными, взимаемый с них оброк отныне пополнял имперскую казну. Границы епархий были скорректированы в соответствии с новым административным делением. В результате всех этих реформ духовенство сделалось замкнутым сословием, как в России: в него могли вливаться только представители неподатного населения. Семинарское образование стало доступным только для сыновей священников, число приходских служителей алтаря жестко контролировалось. Получая образование в русских семинариях, украинское священство становилось не только более сплоченным, но и более подверженным русскому влиянию.

Помимо административных реформ, происходила перестройка сословной системы. Мелкие землевладельцы из числа казаков были понижены в статусе до податных крестьян, а согласно закону от мая 1783 года, всем налогоплательщикам следовало вносить подушную подать. Этот же акт вводил крепостное право, запрещая крестьянам уходить от своих господ. Изменились и городские институты – в результате административных реформ (1779) и появления Жалованной грамоты городам (1785). Ранее существовало десять магистратов (судов первой инстанции) и отдельный суд для влиятельной колонии греческих торговцев в Нежине. Последний был сохранен, но магистраты подверглись преобразованию по русскому образцу, в результате чего выиграло городское сословие Гетманщины: его статус был закреплен, уже существовавшая гильдейская организация без труда вписывалась в пореформенные институты, города продолжали использовать комбинацию русского права и Литовского статута, ставшую общепринятой в Гетманщине, даже там, где действовало магдебургское право. Реформа облегчила доступ в города Левобережья для иностранных купцов, включая евреев и русских, которые отныне оказались включены в те же социальные категории, что и местные горожане и торговцы: определяющим фактором теперь служило состояние, а не этническое происхождение. Русский постепенно становился языком городов и торговли, украинские горожане и купцы вливались в общеимперское городское сословие.