Kitobni o'qish: «Михалковы и Кончаловские. Гнездо элиты»

Нелли Гореславская
Михалковы и Кончаловские. Гнездо элиты

© Гореславская Н.Б., 2008

© ООО «Алгоритм-Книга», 2008

* * *

Феномен Михалковых. Вместо предисловия

Трудно найти другую столь известную в нашей стране семью, которая сравнилась бы с этим старинным многочисленным родом в количестве одаренных личностей. К ним можно относиться по-разному – не любить их самих и их творчество, не разделять их взглядов, не соглашаться с их высказываниями по разным поводам, но нельзя отрицать их талантливость. Причем здесь, опровергая правило, природа на потомках не отдыхает. У Михалковых-Кончаловских талантливы все.

Талантливы по-разному, в разных областях искусства и культуры, но все ярки, даровиты, своеобразны. Для народа они – кумиры, для власти всегда, при разных правителях и даже при разных социальных устройствах, – любимцы, этой властью обласканные, неизменно находящиеся на вершине российского Парнаса. В непростом мире творческих личностей такое их положение вызывает многочисленные пересуды и сплетни, разумеется, недоброжелательные, но… тем не менее, всерьез никем не оспаривается.

Многие коллеги и критики видят в этом их счастливом качестве просто умение приспосабливаться, угождать власть имущим. Однако вряд ли кто из серьезных критиков усомнится, например, в таланте Сергея Владимировича, давно ставшего классиком детской литературы… Или в актерском и режиссерском даре Никиты Михалкова, тоже давно ставшего мэтром отечественного кино… Не столь единодушно оценивается режиссерский талант старшего брата – Андрея Михалкова-Кончаловского. Но количество призов международных кинофестивалей, которых были удостоены его фильмы, и тут говорит само за себя и представляет достойный ответ его недоброжелателям.

Талантливы, а некоторые из них уже отмечены разнообразными призами и наградами за их вклад в развитие российской культуры и искусства, и представители следующего, молодого поколения Михалковых-Кончаловских. Конечно, пока они не сравнятся по известности со своими отцами и дедами-прадедами, поэтому эта книжка не о них. Но все же следует отметить, что, например, Егор Кончаловский – уже достаточно широко известный кинорежиссер. Правда, пока он снимает не серьезное кино, а в основном боевики, и очень этим, по его словам, доволен, но, наверное, всему свое время. Думается, еще дозреет – фамилия заставит. В смысле – гены. Об остальных детях Андрея Сергеевича, к сожалению, или известно слишком мало, или они еще малы, поэтому и сказать о них пока нечего.

Зато на слуху имена детей Никиты Сергеевича. Так, его старший сын от брака с Анастасией Вертинской Степан Михалков не стал продолжать семейный кинобизнес и выбрал карьеру ресторатора. Впрочем, жизнь покажет, чему же он ее в конце концов посвятит. Ведь он еще и генеральный продюсер студии «Art pictures». Так что внимания со стороны прессы, модной тусовки и обычных граждан к нему не меньше, чем к любой кинозвезде. Что касается Анны Михалковой, то она, как пишут на ее сайте, «все время мечется в поисках себя, не удовлетворяясь ни принадлежностью к клану Михалковых, ни ролью хорошей актрисы, ни ролью популярной телеведущей, ни работой в российском Фонде культуры…». И то, и другое, и третье Анна уже испробовала на практике. И все получилось. Младший сын Никиты Сергеевича Артем тоже стал актером и, как повелось в звездном семействе, пробует себя в режиссуре. Наконец, папина любимица Надя учится в МГИМО на факультете международной журналистики и, как и все Михалковы, снимается в кино. Кинокартин за ее плечами пока немного, но ведь и она еще совсем молода. Сейчас Надя снимается в фильме Никиты Сергеевича «Утомленные солнцем-2».

То есть своим молодым поколением Михалковы и Кончаловские могут быть вполне довольны – их род растет, ширится и процветает. Уродов и паршивых овец не видно.

Возможно, разгадка такого чудесного феномена в древних и глубоких родовых корнях?

История древнего рода

Родословная

«Сергей Владимирович свою родословную стал собирать уже давно, к своим корням относится очень бережно. И нас к тому же приваживает», – написал Андрон Кончаловский в своей книге «Низкие истины». Беречь им и в самом деле есть что.

Дворянский род Михалковых известен еще с конца XV века, со времен Ивана Грозного. Пошел же он от некоего Михалки, от имени которого и образовалась фамилия его потомков. По одному из представителей династии получило свое название и подмосковное имение Михалково, ныне входящее в черту города.

Как известно, в те древние времена западные русские земли оказались под властью Великого княжества Литовского. В XV веке многие русские жители этого края, чтобы избежать притеснений со стороны литовских феодалов и не желая переходить в католичество, растворяться в чуждой им этнической среде, терять свою принадлежность к русскому народу, переселялись на Русь – в Москву, Тверь и другие города. Выехал в первой половине XV века из Литвы в Тверь, на службу к великому князю Ивану Михайловичу Тверскому, и некто Марк Демидович. От его потомков Киндыревых и «ответвились» Михалковы.

Наиболее ранний известный представитель рода Михалковых – это некий Гридица Михалков (упоминается под 1498 годом). Далее идет Тимофей (Тиша) Федорович Михалков – дьяк, сперва казенный, позже великокняжеский, а затем дворцовый. Упоминался он в завещании князя Дмитрия Углицкого, составленном в 1521 году, как заведующий его казною. Это, несомненно, свидетельствует о высокой степени доверия, оказанной Т.Ф.Михалкову, и о его близости к князю. В 1532 году Т.Ф. Михалков внес 50 рублей в Троице-Сергиев монастырь, тогда еще не бывший лаврой, на свое «вечное поминование». Впоследствии он был похоронен там на монастырском кладбище. Это подтверждает факт пожертвования в монастырь сыновьями Т.Ф. Михалкова Андреем и Полиевктом 100 рублей на поминание отцовской души.

Троице-Сергиева лавра стала одной из усыпальниц рода Михалковых. В списках погребенных в ней значатся и супруга Богдана Артамоновича Михалкова – Агриппина, скончавшаяся в 1631 году, и некий старец Арсений Михалков (возможно, ее муж), по-видимому, постриженный в монахи перед своей кончиной в 1633 году. Андрей Тимофеевич Михалков, сын упоминавшегося Тимофея Федоровича, при Иване Грозном был назначен наместником в Тулу, где и находился в 1580–1582 годах, впоследствии он стал воеводой в пограничном Смоленске. Его сын Андрей также был наместником в Туле (1582), а потом воеводой в Смоленске (1584).

Константин Иванович Михалков был первым постельничим молодого царя Михаила Федоровича и наместником трети московской (1614).

Так, в сборнике «Старина и новизна» (книга XVII, 1914) записано: «Михалковы в свойстве с Шестовыми, родом Великой Старицы Марфы Ивановны, матери Царя Михаила Федоровича. Первым «постельничим» вновь избранного Царя был человек ему не сторонний, а именно Михалков».

Среди предков Михалковых были и ратники, и служилые дворяне. В период Смутного времени известен был Федор Иванович Михалков, который служил воеводой в нескольких русских городах. Он не поддался соблазну поступить на службу ни к Лжедмитрию I, ни к Тушинскому вору. За верность и участие в боевых действиях против поляков Федор Михалков получил от князей Трубецкого и Пожарского вотчину.

Сын Федора Ивановича, Дмитрий Михалков, сорок лет нес ратную службу. Он участвовал в войнах с Польшей и Швецией, происходивших в XVII столетии. В 1659 году в бою под Конотопом получил тяжелую рану, но, несмотря на это, оставался в строю. Через несколько лет он был вновь ранен в бою с турецкими войсками под Чигирином, но и тогда военной службы не оставил.

Традиции семьи Михалковых

Славные традиции семьи Михалковых продолжили и последующие ее поколения – как в допетровские, так и в послепетровские времена. Так, прапрадед писателя, его полный тезка Сергей Владимирович Михалков (1789–1843), в составе знаменитого Семеновского полка дослужился от унтер-офицера до чина подпоручика, сумев отличиться в сражениях против Наполеона под Аустерлицем (1805 г.) и при Фридланде (1807 г.), был награжден несколькими боевыми орденами России.

А вот сын его, прадед поэта Владимир Сергеевич Михалков (1817–1903), открыл новую страничку в истории семьи – теперь уже не в военной сфере, а в области культуры. Блестяще окончив Дерптский университет (ныне г. Тарту), он посвятил себя деятельности на ниве народного образования: в течение долгих лет был почетным смотрителем Ярославской губернской гимназии, которой в 1855 году пожертвовал крупную коллекцию минералов и книги из личной библиотеки. Будучи страстным коллекционером, большую часть предметов старины – гравюры, посуду, одежду – передал Историко-художественному музею Рыбинска: они и по сей день составляют золотой фонд его экспозиции. В отставку Владимир Сергеевич вышел в чине действительного статского советника (в военной иерархии чинов соответствует генерал-майору), и, являясь владельцем одной из известнейших частных библиотек России, он, в лучших традициях дворянской интеллигенции, оставил завещательное распоряжение предоставить свое собрание «в общественное пользование». Выполнил волю своего покойного деда отец С.В.Михалкова, Владимир Александрович: в 1917 году уникальная родовая библиотека перешла в фонд Румянцевского музея, где и находится до сих пор.

Любопытно еще и то, что побочные ответвления генеалогического древа рода Михалковых ведут к близким родственным связям с Толстыми и к дальним – с Николаем Васильевичем Гоголем.

Примечательна и родословная С.В.Михалкова по материнской линии. Мать его, Ольга Михайловна (урожденная Глебова), происходила из семьи, представители которой также отличались как на военной, так и на государственной службе. Так, прапрадед писателя, Михаил Петрович Глебов, участник Отечественной войны 1812 года, в 1814 году был награжден золотой саблей с надписью «За храбрость» в знак особого отличия в сражении против французов при Гельзберге. Такую же награду за доблесть в войне 1812–1814 годов получил и другой прадед Ольги Михайловны – майор Григорий Михайлович Безобразов.

Что касается отца будущего поэта, Владимира Александровича Михалкова, то он окончил юридический факультет Московского университета, однако вдруг неожиданно для всех увлекся… птицеводством. Но неожиданностью это могло показаться лишь на первый взгляд. Дело в том, что Октябрьская революция, радикально изменив общественный строй в России, тем самым вольно или невольно «вытеснила» из страны многих образованных специалистов из числа представителей русской интеллигенции. Их место должны были занять те, кто решил служить своему народу независимо от формы власти в государстве. К таким людям и принадлежал Владимир Александрович Михалков.

Могла ли семья Михалковых спрятаться от бед и невзгод послереволюционной России где-нибудь в Париже или в Берлине? Разумеется, могла. Почему же Владимир Александрович выбрал иной путь? Почему он решил, несмотря ни на что, терпеть все, что выпало на долю русскому народу? Как считает Сергей Владимирович, потому, что его отец знал себя, знал, что истинно русскому человеку трудно, почти невозможно прижиться в чужом, даже благодатном краю.

Владимир Александрович говорил:

– Россия выбрала себе другую власть. Я – русский человек, и я не буду бороться с этой властью, я буду работать, служить своему народу…

«Надо при этом учесть, что он был верующим человеком и понятия долга перед людьми, Отечеством были для него не пустым звуком. Поэтому он в числе других образованных людей услышал призыв о помощи, в которой нуждалось разрушенное хозяйство страны.

Да, призыв был от новой власти, от большевиков, от тех, кто разорил его семью. Но другой-то власти не было! И другого разумного призыва он не слыхал. Великий жизнелюб, энергичный, деятельный человек, отец мой не мог, как иные, сидеть где-нибудь в уголке и крыть «проклятых большевиков», вспоминая с надрывом свое светлое былое, чем занимались многие «бывшие» что в России, что в эмиграции. Воспитанный в уважении к простому народу, в сострадании к его бедам, он не посчитал доблестью саботаж, а пошел и стал работать там, где был нужнее».

Впрочем, в том, что в 1927 году семья Михалковых переехала из Москвы в Пятигорск (Владимиру Александровичу предложили работу в Терселькредсоюзе), Сергей Владимирович усматривает и еще один немаловажный аспект: «бывшим» лучше было в то смутное, тяжелое время находиться подальше от центра власти и глаз бдительных органов.

Ученый, изобретатель, энтузиаст и пропагандист своего дела, Владимир Александрович менее чем за десять лет опубликовал около тридцати работ по птицеводству. Его имя и по сей день занимает почетное место в ряду ветеранов отечественного птицеводства.

Мать Сергея Владимировича, Ольга Михайловна, всецело преданная семье, мягкая, сердечная женщина, некоторое время учительствовала, была сестрой милосердия, а затем полностью отдала себя мужу и детям. Детей было трое, и все сыновья – Сергей, Михаил и Александр. По рассказам Сергея Владимировича, вспоминая о матери, он прежде всего представляет ее склоненную голову в неярком свете керосиновой лампы: мама старательно распарывает какое-то старое пальтишко, прикидывая, какую полезную вещь можно из него выкроить для кого-то из членов семьи… Именно ей братья обязаны тем, что получили образование, выучили языки, умели прилично вести себя в обществе. А мужу она была верной соратницей в его изобретательстве, всегда поддерживая все его начинания, а иногда тактично подсказывая то или иное возможное решение возникших проблем. Неслучайно, говоря о высоких наградах, которых в разные времена были удостоены его предки, благодарный сын отмечает, что «мама моя тоже имела право на высокую награду» за самоотверженность, верность своему материнскому долгу и умение держаться достойно в самых тяжелых жизненных обстоятельствах…

Великий предок

Еще более известным в русской истории, хотя и менее знатным, был род жены Сергея Владимировича – Натальи Петровны Кончаловской, внучки великого русского художника Василия Ивановича Сурикова и дочери известного живописца Петра Петровича Кончаловского.

Знаменитый предок режиссеров Михалковых Василий Иванович Суриков был родом из казаков Суриковых, которые пришли в Сибирь с Дона вместе с Ермаком. После того как Ермак утонул в Иртыше, казаки пошли вверх по Енисею и основали в 1622 году Красноярские остроги, как назывались в то время поселения, укрепленные частоколом. Тогда и упоминается впервые имя Суриковых. Хотя первые точные указания о Суриковых относятся уже ко временам Петра Великого.

По словам Максимилиана Волошина, написавшего прекрасную книгу о великом русском художнике, «…в течение всего XVIII века Суриковы остаются простыми казаками и только в первой половине XIX века доходят до офицерских чинов – между ними появляются сотники, хорунжие, а один из них – Александр Степанович – становится полковым атаманом Енисейского казачьего полка, преобразованного в 1822 году из Енисейской и Красноярской дружин, существовавших в течение двухсот лет, со времен Ермака». Дед Василия Ивановича Сурикова, Александр Степанович, был первым полковым атаманом Енисейского полка. Суриков гордился своим происхождением и писал об этом: «Со всех сторон я природный казак… Мое казачество более, чем 200-летнее».

Отец Василия Ивановича – Иван Васильевич был сотником и умер молодым (в 1859 г.). Он был очень музыкален, обладал прекрасным голосом, и губернатор Енисейской губернии его возил всюду с собой как певца. Волошин приводит воспоминания самого Василия Ивановича о детстве: «В Сибири народ другой, чем в России: вольный, смелый, – рассказывал он. – И край-то у нас какой. Енисей течет на пять тысяч верст в длину, а шириною против Красноярска – верста. Берега у него глинистые, розово-красные. И имя отсюда – Красноярск. Про нас говорят: «Краснояры сердцем яры». Сибирь западная плоская, а за Енисеем у нас горы начинаются, к югу – тайга, а к северу – холмы. Горы у нас целиком из драгоценных камней: порфир и яшма, а на Енисее острова Татышев и Атаманский. Этот по деду назвали. И кладбище над Енисеем с могилой дедовой, красивую ему купец могилу сделал.

А за Енисеем над горой станица Торгошинская… Первое, что у меня в памяти осталось, – это наши поездки зимой в Торгошинскую станицу. Сани высокие, мать, как через Енисей едем, не позволяла выглядывать, и все-таки через край и посмотришь: глыбы ледяные столбами кругом стоймя стоят, точно долмены. Енисей на себе сильно лед ломает, друг на дружку их громоздит. Пока по льду едешь, то сани так с бугра на бугор так и кидает. А станут ровно идти – значит на берег выехали. Вот на том берегу я в первый раз видел, как «городок» брали. Мы от Торгошиных ехали. Толпа была. Городок снежный. И конь черный прямо мимо меня проскочил, помню. Это, верно, он-то у меня в картине и остался…

Мать моя из Торгошиных была. Торгошины были торговыми казаками, но торговлей не занимались: чай с китайской границы возили от Иркутска до Томска… Мать моя удивительная была. У нее художественность в определениях была: посмотрит на человека и одним словом определит. Рисовать она не умела. Но раз нужно было казацкую шапку старую объяснить, так она неуверенно карандашом нарисовала: я сейчас же ее увидал».

Прасковья Федоровна, как вспоминают современники, действительно была незаурядным человеком – сильная, смелая, проницательная. Она мастерски вышивала цветами и травами по своим рисункам, тонко чувствовала цвет, разбиралась в полутонах.

Первые уроки рисования Суриков получил у школьного учителя Н. В. Гребнева, который занимался с талантливым мальчиком отдельно. По окончании школы в 1868 г. юноша отправился в Петербург. Первая попытка поступить в Академию художеств была неудачной: провал на рисунке с гипса. Однако Суриков не пал духом, не растерялся. Он поступил в Рисовальную школу при Обществе поощрения художников, отучился в ней три месяца, осенью успешно сдал экзамен и был принят в Академию. Учился блестяще. Особенно увлекался составлением композиций, за что товарищи прозвали его «композитором».

После окончания Академии Суриков получил очень выгодный заказ на выполнение четырех росписей на тему истории Вселенских соборов для строящегося тогда в Москве храма Христа Спасителя. Эта работа давала художнику материальную независимость, к которой он всегда стремился.

Переезд в Москву сыграл в творческой судьбе художника решающую роль. Но перед тем, в 1878 году, Суриков женился на Елизавете Августовне Шарэ. Ее отец, француз Август Шарэ, уже много лет жил в Петербурге. Он приехал сюда из Парижа и открыл небольшое предприятие. У него была лучшая в Петербурге бумага, которую он выписывал из Англии, Голландии, Дании, и все богатые петербуржцы заказывали почтовую бумагу с вензелями только у Шарэ. Еще в Париже Август Шарэ встретил русскую девушку из семьи декабриста Свистунова, эмигрировавшей во Францию. Он так влюбился, что даже переменил католичество на православие, чтобы жениться на ней, а потом переехал с семьей в Россию. Сын и четыре дочери Шарэ родились и выросли в Петербурге, но прекрасно знали французский язык. Девушки одевались как парижанки, но при этом были скромны и обладали хорошими манерами. Молодой художник покорил предпринимателя-француза тем, что нисколько не интересовался приданым невесты. А приданого, собственно, и не было. В доме росли четыре дочери, поэтому, кроме прекрасного воспитания да сундука с платьями, отец ничего и не мог им дать. Но у Василия Ивановича и в мыслях не было думать о состоянии. Он глубоко презирал тех, кто женился на деньгах, и был уверен, что сам сумеет обеспечить свою семью. Женившись на любимой и любящей его девушке, он и так был абсолютно счастлив.

Счастливая семейная жизнь и относительная материальная обеспеченность позволили художнику «начать свое» – обратиться к образам русской истории. «Приехавши в Москву, попал в центр русской народной жизни, сразу стал на свой путь», – вспоминал он впоследствии.

По свидетельству самого Сурикова: «Началось здесь, в Москве, со мною что-то странное. Прежде всего, почувствовал я себя здесь гораздо уютнее, чем в Петербурге. Было в Москве что-то гораздо больше напоминавшее мне Красноярск, особенно зимой. Идешь, бывало, в сумерках по улице, свернешь в переулок, и вдруг что-то совсем знакомое, такое же, как и там, в Сибири. И, как забытые сны, стали все больше и больше вставать в памяти картины того, что видел и в детстве, а затем и в юности, стали припоминаться типы, костюмы, и потянуло ко всему этому, как к чему-то родному и несказанно дорогому.

Но больше всего захватил меня Кремль с его стенами и башнями. Сам не знаю почему, но почувствовал я в них что-то удивительно мне близкое, точно давно и хорошо знакомое. Как только начинало темнеть, я… отправлялся бродить по Москве и все больше к кремлевским стенам. Эти стены сделались любимым местом моих прогулок именно в сумерки. Спускавшаяся на землю темнота начинала скрадывать все очертания, все принимало какой-то незнакомый вид, и со мною стали твориться странные вещи. То вдруг покажется, что это не кусты растут около стены, а стоят какие-то люди в старинном русском одеянии, или почудится, что вот-вот из-за башни выйдут женщины в парчовых душегрейках и с киками на головах. Да так это ясно, что даже остановишься и ждешь: а вдруг и в самом деле выйдут… И вот однажды иду я по Красной площади, кругом ни души… И вдруг в воображении вспыхнула сцена стрелецкой казни, да так ясно, что даже сердце забилось. Почувствовал, что если напишу то, что мне представилось, то выйдет потрясающая картина».

К 1881 году картина «Утро стрелецкой казни» предстала перед публикой. Суриков был молод, полон творческих планов. К тому времени он уже имел двух дочерей: Ольгу (ставшую матерью Натальи Петровны), и Елену. Но счастье редко бывает долговременным. После того, как другую великую картину «Боярыня Морозова» у Сурикова вновь купил для своей галереи Павел Третьяков, семья решила поехать на лето 1887 года в Красноярск. Однако столь долгожданная для Василия Ивановича поездка на родину оказалась роковой для его жены. Тяжелая и неудобная дорога на перекладных и на пароходе подкосила и без того хрупкое здоровье Елизаветы Августовны, страдавшей пороком сердца. После приезда из Сибири ее лечили лучшие профессора Москвы, но все было тщетно. 8 апреля 1888 года ее не стало. Для Сурикова смерть любимой жены была тяжелейшим ударом. Он почти оставил искусство, предаваясь горю.

Однако через год, вняв советам родных, Суриков вместе с дочерьми снова решил поехать в Сибирь, в Красноярск. «И тогда от драм к большой жизнерадостности перешел, – вспоминал художник. – У меня всегда такие скачки к жизнерадостности бывали. Написал я тогда бытовую картину «Городок берут». К воспоминаниям детства вернулся…»

В картине «Взятие снежного городка» (1891, ГРМ), появившейся после трех исторических полотен, заметны прямые истоки огромного жизнелюбия художника, которое помогло победить горе и невзгоды. Этим жизнелюбием В. И. Суриков наделял и героев своих произведений. В 1891 году Суриков возвращается в Москву. «Необычайную силу духа я из Сибири привез», – отмечает он. Художник принимается за работу над новым полотном «Покорение Сибири Ермаком» (1895, ГРМ). «Две стихии встречаются» – эти слова Сурикова встают в памяти, когда видишь изображенную грандиозную сцену битвы.

В процессе работы над большими картинами, тщательно подбирая натуру, Суриков пишет массу замечательных портретов, пейзажей, натюрмортных и интерьерных композиций, имеющих и вполне самоценный эстетический смысл. Он также создает целый ряд самостоятельных портретов, простых по композиции, но чрезвычайно сильных и целостных по красочной лепке. Его замечательный дар колориста, который не красит, а строит форму цветом, пользуясь открытыми, звучными тонами, с особой непосредственностью проявляется в акварельных этюдах. Этапной в цветовых поисках художника явилась поездка в 1910 году в Испанию (вместе с зятем), откуда он привозит едва ли не лучшие свои акварели…

Кончаловские

Однако творчество В.И. Сурикова – это тема других работ и книг, здесь же речь о родословной Михалковых – Кончаловских, в которой переплелись судьбы личностей, составляющих непреходящую славу России. Зять Василия Ивановича Сурикова, отец Натальи Петровны Петр Петрович Кончаловский, как известно, тоже был художником, и художником большим. За свою творческую жизнь он создал огромное количество холстов – свыше полутора тысяч, кроме того, около пятисот акварелей и множество рисунков. Петр Петрович писал разные картины: пейзажи, портреты, натюрморты, жанровые сцены.

«Некоторым кажется, – говорил Кончаловский, – что я вообще спешу работать и пишу чересчур много в ущерб самому себе. Это неверно. Я пишу много просто потому, что у меня всегда есть много художественных замыслов, потому что они непрерывно рождаются и требуют реализации и потому еще, что ничем другим не занят, кроме живописи».

Родился Петр Петрович Кончаловский 21 февраля (9 февраля по старому стилю) в городе Славянск Харьковской губернии (теперь это Донецкая область). Когда Кончаловский был еще ребенком, семья переехала в Москву. В доме Кончаловских часто бывали Валентин Серов, Михаил Врубель, Константин Коровин. Его отцу, Петру Петровичу Кончаловскому-старшему, мы обязаны не только фактом издания сочинений великих русских поэтов и собиранием в этой связи вокруг себя выдающихся русских художников. По воспоминаниям брата художника, Максима Петровича Кончаловского, отец был натурой сильной, благородной, увлекающейся, отличался вольнодумством. Когда его выбрали мировым судьей, он не терпел никакой несправедливости, практически все судебные дела решая в пользу крестьян. За свое оппозиционное настроение к властям был дважды выслан. В конце 1880-х занялся литературной и издательской деятельностью. В его переводах вышли «Робинзон Крузо» Д. Дефо (первый полный перевод на русском языке) в 1897 году, «Новая Элоиза» Ж.-Ж. Руссо (второй русский перевод) в 1892-м, «Путешествие вокруг света» Ж. Араго, «Путешествия Гулливера» Дж. Свифта и другие.

Обладая прекрасным художественным вкусом, он безошибочно выбрал художника для иллюстрирования повести А.С. Пушкина «Египетские ночи». Им стал Михаил Врубель. В 1899 году, когда к столетию поэта готовилось к изданию собрание его сочинений, Врубель сделал обложку, иллюстрации к «Пророку», «Египетским ночам» и к «Сказке о царе Салтане». Кончаловский познакомился с Врубелем через В.А. Серова в 1890 году, когда пригласил его среди других выдающихся русских художников иллюстрировать издание сочинений М.Ю. Лермонтова. Врубель близко сошелся с большой и дружной семьей П.П. Кончаловского, жил рядом, снимал комнату то в одном с ними доме, то поблизости, участвовал в их домашних спектаклях, ежедневно бывал у них, принося каждый раз новые варианты рисунков к поэмам «Мцыри» и «Демон», к роману «Герой нашего времени».

В период работы над изданием сочинений Лермонтова в 1891 году Врубель и Серов исполнили портреты П.П. Кончаловского-старшего маслом, которые долгое время находились в семье. Незадолго до кончины П.П. Кончаловского в 1904 году его портрет из дерева создал и С.Т. Коненков, также друживший с давних пор с их семьей. Сейчас эти произведения хранятся в Третьяковской галерее и Екатеринбургском художественном музее. В семье было шестеро детей: Антонина (умершая в 18 лет), Елена, Петр, Дмитрий, Виктория и Максим. Все сыновья П.П. Кончаловского стали знаменитыми людьми: Петр – известным художником-новатором, Дмитрий – историком, специалистом по истории Древнего Рима, Максим – врачом-терапевтом, основоположником научной школы. В семье Кончаловских именно Максим был связан самыми большими дружескими узами с М.А. Врубелем, об этом он сам интересно пишет в своих воспоминаниях: о том, как в юности ходил к Врубелю в гости, как Врубель ждал его с горячим самоваром, как они гуляли по Москве.

Неудивительно, что среда художников стала столь близкой одному из сыновей Кончаловского. В гимназические годы Петр Кончаловский-младший посещал вечерние классы рисования Строгановского училища. Будущий тесть Кончаловского Василий Иванович Суриков положительно оценил – «за горячий колорит» – первые живописные опыты юного художника и отметил: «Краски и живопись – первое дело… Есть колорит – есть художник, нет – так нет и художника».

В 1897–1898 годах П.П. Кончаловский учился в Париже в Академии Жюльена. Вернувшись в Россию, в 1898–1905 годах продолжил занятия в Высшем художественном училище при Петербургской Академии художеств. Петр Кончаловский был одним из основателей объединения «Бубновый валет», созданного в 1910 году. «Бубновый валет» объединил молодых художников-новаторов, которые отрицали традиции академизма и реализма XIX века и осваивали творческое наследие Поля Сезанна, фовизм, кубизм и обращались к приемам русского лубка и народной игрушки.

Кончаловский много писал с натуры. «Когда я вижу интересующий меня кусок природы, – говорил художник, – я вижу уже всю вещь, вижу и чувствую, как надо устроить пейзаж. Просто брать то, что видишь, действовать, как фотограф, я не мог никогда. Без построения нет искусства, а есть голый натурализм, который я считаю заклятым врагом искусства, самой заразительной болезнью. В первичное восприятие природы неизбежно входят и мои соображения о том живописном впечатлении, которое должен давать настоящий пейзаж. В этот именно момент и начинается процесс преодоления действительности, осознания всего случайного, мешающего, происходит та концентрация видимого, которая и создает основу художественного произведения. Одновременно выясняются основные сочетания тонов, определяется ведущая нота колорита и сопровождающие ее мелодии».

Творческое наследие Кончаловского не ограничивается только пейзажами: за свою жизнь он написал неисчислимое множество натюрмортов с разными предметами. Один из самых известных натюрмортов художника – работа 1933 года «Сирень». Не менее известна его картина «Натюрморт. Мясо, дичь и овощи у окна», которую он создал в 1937 году.

Петр Петрович был также блистательным мастером портрета. 1925 годом датирован «Портрет О. В. Кончаловской с бусами». В том же году художник написал портрет Н. П. Кончаловской. Также в реалистической манере написаны портреты «Ночной сторож с собакой», «Виссарион – сапожник за работой», «Пианист В. В. Софроницкий», «Композитор С. С. Прокофьев», «Писатель А. А. Фадеев», «Арфистка В. Г. Дулова».

Многие работы П.П. Кончаловского посвящены семье. Среди них знаменитый «Семейный портрет» (1911, частная коллекция), написанный в Испании, где жил тогда художник с семьей, упомянутый портрет Ольги Васильевны Кончаловской, жены художника (в красном, с бусами) (1925, ГТГ). Ольга Васильевна была человеком глубоким, энергичным и веселым, а ее степенная красота напоминала лица повзрослевших (или постаревших) нарядных сибирячек с картины ее отца, Василия Ивановича Сурикова, «Взятие снежного городка». Не раз писал Петр Петрович и Наталью Петровну.

«Как-то я собиралась на один из танцевальных вечеров. Одела розовое шелковое платье и туфли с пряжками. Одна пряжка все время съезжала. Я нагнулась ее поправить. Именно так решил написать меня отец», – вспоминала позднее Наталья Петровна.

Много раз писал Петр Петрович Кончаловский и собственный автопортрет. Это и великолепный «Автопортрет» 1912 года (частная коллекция) периода расцвета «Бубнового валета» и увлечения творчеством французского художника Поля Сезанна; «Автопортрет с бритвой» (1926, ГТГ), «Автопортрет» (с больным ухом) (1926), «Автопортрет с собакой» (1933). Но по праву лучшим считается «Автопортрет» (в желтой рубашке) (1943, ГТГ), где 67-летний Кончаловский изобразил себя именно художником, с кистью в руке, а на круглом столике красного дерева – скульптурная фигура В.И. Сурикова, великого живописца и тестя Кончаловского, которого он боготворил и с которым очень дружил. Судьба подарила художнику долгую, 60-летнюю творческую жизнь, наполненную ежедневным трудом. Он был избран действительным членом Академии художеств, удостоен почетного звания «Народный художник РСФСР», стал лауреатом Государственной премии.

Скончался Петр Петрович Кончаловский 2 февраля 1956 года.

Петр Кончаловский – ныне один из самых дорогих русских художников. Рекорд на его живопись составляет полтора миллиона долларов, полученных на лондонском аукционе Sotheby's за портрет Юрия Петровича Юрьева (Денике) 1913 года. Причем цены на живопись Петра Кончаловского растут постоянно. И первым толчком для этого роста была выставка «Неизвестный Кончаловский» в Музее личных коллекций в 2002 году. Этот Кончаловский действительно был неизвестным, поскольку до тех пор коллекция хранилась в мастерской художника под бдительным надзором его сына Михаила Петровича Кончаловского.

Дом в Буграх

Атмосфера в доме Петра Петровича, который большую часть своей жизни прожил в бывшей барской усадьбе под названием Бугры, расположенной в Калужской области, в 110 километрах от Москвы, произвела неизгладимое впечатление на его внуков Андрона и Никиту. Ведь они проводили там все лето практически до самой смерти деда. Воспоминания об этом времени то и дело сквозят в их высказываниях, статьях, интервью, а А.С. Кончаловский даже посвятил своему знаменитому деду-художнику и описанию жизни в его доме целую главу в своей книге «Низкие истины». Хочется привести оттуда несколько отрывков – ведь именно дом деда во многом повлиял на формирование их с братом личностей, их мировоззрения. Хотя нельзя сказать, что мировоззрение у них всегда и во всем сходное. Но обратимся к воспоминаниям А. Кончаловского о доме деда.

«Дед мой, Петр Петрович Кончаловский, был человек глубоко русский, но без Европы не мог жить. В его доме все дышало Европой, не говорю уж о том, что в живописи он был сезаннистом. В первый раз он ездил в Испанию где-то в самом начале века вместе со своим тестем Василием Ивановичем Суриковым. Они писали эскизы по всей Европе.

Дед прекрасно говорил по-французски – жена Сурикова была полуфранцуженкой, так что для бабушки французский язык был как бы первым.

Я часто думаю: почему нашу семью не задели репрессии? Могли ведь и задеть уже в довоенные годы. В военные – всерьез не сажали, массовые посадки начались снова в 1947-м с началом кампании против космополитов. В этот разряд Петру Петровичу попасть было проще простого, он был насквозь профранцуженный. Хоть и был академиком, но портрет Сталина писать, между прочим, отказался.

Случилось это в 1937 году. К юбилею революции все академики должны были написать портреты вождя. Предложили и Петру Петровичу. Он не знал, как отвертеться, сказал, что портрет напишет, но только если Иосиф Виссарионович будет ему каждый день позировать.

– Вы соображаете? У товарища Сталина нет времени. Делайте по фотографии.

– Не могу. Я реалист. По фотографиям портретов не пишу.

Этого деду не забыли – вплоть до 1956 года ни одной персональной выставки у него не было». (Однако заметим в скобках, в 1943 году П.П. Кончаловский был удостоен Сталинской премии. Так что, видимо, все же не столь сурова была опала. Возможно также, что на ситуацию с выставками влияла не столько власть, сколько непростые отношения художников между собой, особенно академической верхушки к Кончаловскому со товарищи. Но внук считает по-другому. Ему кажется, что «дамоклов меч» репрессий всегда висел над семьей деда. Но почему же не обрушился?)

«Думаю, спасло нашу семью то, что в своей речи в начале войны Сталин среди великих имен, которые дала миру русская нация, назвал двух художников – Репина и Сурикова. Речь эта почиталась исторической, нас она внесла в разряд неприкасаемых. Потому бабушке моей, Ольге Васильевне, на язык нередко весьма несдержанной, сходило то, что другим бы никогда не простилось. Когда выступал министр культуры, она фыркала: «Боже, что он несет!» К советской власти относилась вполне недвусмысленно. Образ жизни, который они с дедом вели, ясно давал это понять…

В его доме я всегда чувствовал себя в особом дореволюционном европеизированном мире, взрослые при внуках говорили всегда по-французски, было полно испанцев.

Испанская колония вообще была важной частью нашей жизни. В конце 30-х, когда Франко разбил республиканцев, в СССР приехало несколько тысяч детей испанских коммунистов, сопровождаемых комсомольцами-испанцами. Их колония разместилась в нескольких километрах от дома нашего деда под Обнинском. Испанцы зачастили к нему – в его доме можно было петь, говорить по-испански, здесь была европейская атмосфера. Приходило их разом человек двадцать…

Во времена революции семья Кончаловских жила в мастерской Петра Петровича на Садовом кольце у Триумфальной площади, в том самом подъезде, где жил Булгаков. Мастерская, кстати, сохранилась и до сих пор принадлежит Кончаловским.

Здесь бывали Хлебников, Бурлюк. Сюда пришел Маяковский в своей желтой блузе, с морковкой, торчавшей вместо платка из кармана. Дед был из «Бубнового валета», к тому времени с футуристами бубновова-летчики поссорились. «Футуристам здесь делать нечего», – сказал дед и захлопнул дверь перед носом у Маяковского. Здесь писались картины. Здесь же жила семья. Было холодно. Топилась буржуйка. Мама на ней готовила…

Мама была из этого мира – художников, бунтарей. (Что, заметим еще раз, совсем не помешало ей написать самую свою известную патриотическую и весьма идеологизированную поэму «Наша древняя столица», а также долго уговаривать своего старшего сына не уезжать на Запад. «Нельзя жить без Родины», – повторяла она ему в письмах. То есть Наталья Петровна, происходящая из мира художников-бунтарей, была патриоткой своей страны, которая тогда называлась СССР. Как бы ни хотелось ее сыну сейчас думать по-другому).

Все, кто бывал в доме, знали ее с детства, для всех она была Наташенька. Гимназия Потоцкой, где она с 1910 года училась, помещалась на площади Пушкина, за кинотеатром «Россия», там, где теперь Комитет по печати. А на верхнем этаже дома жил Рахманинов. В перерывах между уроками девочки собирались на лестнице, слушали раскаты рояля. Иногда дверь открывалась, выходил высокий, худощавый, чуть сгорбленный господин в шляпе, в пальто; они знали, что это Рахманинов. Выходя, он всегда говорил: «Бонжур, мадмуазель». Девочки глазели, как удивительный музыкант спускается вниз по лестнице.

Потом, живя в Америке, мама видела его на концертах. Его слава гремела. Мама очень любила Рахманинова, даже больше, чем Скрябина. У нее было много пластинок с его записями… Кончаловские были знакомы с Шаляпиными, бывали у них на Капри. Тогда же там жил Горький. С сыном Шаляпина Федей, Федором Федоровичем, мама очень дружила. Потом с ним дружил и я, он снимался у меня в «Ближнем круге»…

…Жизнь в семье Кончаловских была трудовая. Дед работал с утра до вечера – если не писал, то мастерил подрамники, сам натягивал холсты, приколачивал маленькими обойными гвоздиками, сам грунтовал. Он был страстный охотник. Имел пойнтера, настоящую охотничью собаку, и не одну. Были борзые…

Кроме живописи и охоты, у деда было две страсти – можжевеловые палки и садовые ножи. И тех, и других наделал целую коллекцию. Палки делал из можжевельника, рукоятки вырезал из корня. Как замечательно они пахли! Рукоятки для ножей делались из кривого вишневого дерева, лезвия – из косы, остро затачивались, отделывались медью – очень красивые получались ножи.

Одевались все очень просто, на манер американских фермеров. Из дешевой голубой полотняной материи (джинсовой в ту пору у нас не знали) шились комбинезоны – для деда, для дяди. Художнику такая одежда очень удобна: карманы для инструментов, легко стирается, легко снимается. На ноги надевали американские солдатские ботинки из кожзаменителя, в первые послевоенные годы их присылали по ленд-лизу.

Помню страшный скандал, разыгравшийся на моих глазах где-то году в 48-м. Мама приехала на дачу в капроновых чулках, бабушку это страшно возмутило:

– Какое право ты имеешь носить капроновые чулки?! Ты куда приехала?! Это разврат! Мы живем скромно! Мы здесь рабочие люди.

Сама бабушка носила чулки нитяные, непрозрачные…

(Удивительно, конечно, читать об этом скандале после рассказа о борзых.)

Водопровода в доме не было, в каждой комнате на табуретке стоял фаянсовый таз с узорами и фаянсовый же кувшин для воды. При мытье или кто-то помогал, сливая воду из кувшина, или просто в таз наливалась водичка, ее зачерпывали ладонями. У бабушки был умывальник, обычный дачный, с металлическим стерженьком, по которому струйкой текла вода – вот и все достижения цивилизации.

Был медный барометр, по нему стучали – какая будет погода? Отбивали время стенные часы, горели керосиновые лампы. Провести электричество деду ничего не стоило – в полутора километрах была железнодорожная ветка. Но электричества он не хотел, не хотел слышать радио, знать, что вокруг происходит. Он предпочитал оставаться в другой эпохе, не хотел жить в двадцатом веке, хотя как художник, конечно же, жил в двадцатом: «Бубновый валет» был одной из самых революционных художественных групп.

Дед жил как русский мелкопоместный дворянин конца XIX века: разводил свиней, окапывал сирень и яблоки, брал мед. У нас была лошадь, Звездочка, я умел ее запрягать. Была телега. Были две коровы, бараны. Уклад жизни был суровый, но добротный, основательный. В людской топилась печь, хозяйничала Маша, наша няня. На Петров день приходили крестьяне, приносили деду в подарок гуся. В ответ выставлялась водка, начинались разговоры про старую, дореволюционную жизнь, когда имением владел Трояновский. С мужиками обычно приходил и председатель колхоза, он тоже был из местных.

…И «Сибириада», и «Дворянское гнездо», и «Дядя Ваня» полны воспоминаний детства. Утром просыпаешься – пахнет медом, кофе и сдобными булками, которые пекла мама. Запах матери. Запах деда – он рано завтракал, пил кофе, к кофе были сдобные булки, сливочное масло и рокфор, хороший рокфор, еще тех, сталинских времен. Запах детства…

На ночь вместе с дедом мы шли в туалет, один я ходить боялся: крапива, солнце заходит, сосны шумят…

Вся фанерная обшивка туалета была исписана автографами – какими автографами! Метнер, Прокофьев, Пастернак, Сергей Городецкий, Охлопков, граф Алексей Алексеевич Игнатьев, Мейерхольд…

Коллекция автографов на фанере сортира росла еще с конца 20-х. Были и рисунки, очень элегантные, без тени похабщины, этому роду настенного творчества свойственной. Были надписи на французском. Метнер написал: «Здесь падают в руины чудеса кухни». Если бы я в те годы понимал, какова истинная цена этой фанеры, я бы ее из стены вырезал, никому ни за что бы не отдал!

…Дед очень ценил Прокофьева. Забавно, но в доме сдержанно относились к Шостаковичу. Казалось бы, сейчас обстоит наоборот: Шостакович возведен на пьедестал, Прокофьева считают конъюнктурщиком. Мне кажется, Прокофьев мировой музыкальной критикой недооценен.

Когда дед писал портрет Прокофьева, тот сочинял «Мимолетности», подходил к роялю, наигрывал куски. Однажды во время такого музицирования дед сказал:

– Сергей Сергеевич, вот тут бы подольше надо, продлить бы еще…

– В том-то и хитрость. Как раз потому, что вам хочется здесь подольше, я и меняю тональность.

Моя старшая сестра, от маминого первого брака, Катенька, тогда была еще совсем маленькая. Однажды, когда дед с Прокофьевым ушли обедать, она подошла к портрету и стала его пачкать – внизу, где могла дотянуться. Дед вернулся, увидел пачкотню, махнул рукой и нарисовал там, где она нагрязнила, сосновые шишки на земле. Этот портрет Прокофьева очень известен, тем более что живописных его портретов крайне немного…

К занятиям внуков и детей в доме относились несерьезно. Серьезным считалось только занятие деда. Нам запрещалось рисовать. Точно так же рисовать запрещалось маме и дяде Мише, когда они были маленькие. Дети часто копируют взрослых, дети художников становятся художниками просто из подражания, ни таланта, ни призвания не имея. Дяде Мише разрешили рисовать только после того, как нашли под его кроватью чемодан рисунков. Сказали: «Если ты, не испугавшись наказания, писал, может, у тебя и есть призвание». Большим художником он не стал, но писал, рисовал и был счастлив.

Своим главным и единственным судьей во всем, что касалось живописи, дед считал бабушку, Ольгу Васильевну. Если она говорила: «Здесь переделать», он переделывал. Ни одного холста не выпускал без ее одобрения. Если она говорила «нет», он мог спокойно взять нож и холст разрезать, выбросить. Чаще в таких случаях он просто перенатягивал его на другую сторону. Бабушкин вердикт был окончательный…

У деда был интересный характер. Он никогда не входил ни с кем в конфликт, обо всем говорил иронически, в первую очередь – о советской власти. Конечно, больной раной было, что у него ни одной его персональной выставки, а у Александра Герасимова – чуть не каждые полгода…

…Только потом я понял, каким редкостным счастьем было жить в этой среде, какой роскошью в те, сталинские годы было сидеть в русском художническом доме, где по вечерам горят свечи и из комнаты в комнату переносят керосиновые лампы, где подается на стол рокфор, кофе со сливками, красное вино, ведутся какие-то непонятные вдохновенные разговоры. Странно было бы, живя в этом мире, не впитать в себя из него что-то важное для будущей жизни, для профессии…»

Сергей Михалков

«…Воспитан я советской страной»

«Я родился в царской России», – написал в предисловии к одной из своих книг Сергей Михалков. «В четыре года я встретил революцию, наблюдал образование СССР, а в 78 лет – развал государства, которому верой и правдой служил всю жизнь». «…Воспитан я советской страной, советской школой, советской средой, советским обществом… То есть я человек той эпохи от начала до конца, человек сталинской эпохи, все это, конечно, отразилось на моей психологии, на моем творчестве».

Он говорит о том, что много пережил, причем «не как свидетель, а как активный участник всех событий», сразу расставляя своими признаниями все точки над «и», как бы говоря: «Вот такой была моя жизнь, вот так я ее прожил. Кто без греха – может бросить в меня камень». Надо сказать, желающие побросаться каменьями, а иногда и комьями грязи тут же нашлись. В 90-е годы сказать что-то в подобном тоне о советской эпохе, а уж тем более о сталинской, отнести себя к ее деятелям и участникам (как будто кто-то из обвинителей к ним не относился!) означало тут же вызвать на себя шквал обвинений, ненависти и клеветы со стороны так называемой «демократической» общественности. Что касается народа, то он, как ему и положено, угрюмо безмолвствовал.

Впрочем, об этом позже. А пока обратимся к началу.

Итак, дворянский сын Сергей Владимирович Михалков родился в 1913 году в Москве в доме № 6 по улице Волхонке, неподалеку от Кремля. Дом не принадлежал отцу Сергея Владимировича. То был доходный дом, которым владел его двоюродный дед, Сергей Владимирович Михалков, а строил его некто Маршак. Не тот, конечно, Маршак и вряд ли родственник, но сочетание фамилий многозначительное…

Няня водила маленького Сережу Михалкова гулять в Александровский сад и к храму Христа Спасителя, его крестным отцом был товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант В.Ф.Джунковский. Все, как и полагается в знатных дворянских семьях. Раннее детство Михалкова прошло в подмосковном имении Назарьево, принадлежавшем знакомым родителей. Поскольку ходить в школу было далеко, начальное образование трое братьев Михалковых получали дома: для этого была приглашена немка-гувернантка Эмма Ивановна Розенберг, заложившая в детей не только основы строжайшей самодисциплины, но и обучившая их немецкому языку на таком уровне, что уже в детстве они могли читать Шиллера и Гете в подлиннике. И даже спустя более полувека Сергей Владимирович Михалков блистательно выступал с докладами на немецком о детской литературе на различных международных форумах.

«…Воспитывали меня, – вспоминает писатель, – в заботе и ласке». Думается, именно эта атмосфера любви, заботы, внимания друг к другу, постоянного труда и помогла ему вырасти здоровым душевно и нравственно, стать таким успешным в жизни человеком, человеком без болезненных комплексов, которые, казалось бы, могли развиться у заикающегося мальчишки. Но откуда оно взялось, заикание? Увы, жизнь, как известно, полна неожиданностей. Однажды няня нечаянно упустила коляску с малышом, коляска покатилась, набирая скорость, и опрокинулась. Маленький Сережа после этого случая стал заикаться.

«Как сам я относился к собственному заиканию? – спрашивает себя Михалков. – Робел ли? Смущался? Старался отмолчаться?

Мне хотелось говорить, и я говорил, и товарищи мои действительно терпеливо ждали, когда я выскажусь до конца. И если кто-то из них пробовал поначалу подшучивать над этой моей бедой, я тотчас перехватывал инициативу и пускал в ход юмор, сам первым смеялся над своей «особенностью». В школе, помню, меня мое заикание не раз выручало. Например, вызывает меня учительница химии, я же не знаю, что отвечать, и начинаю с великим усердием заикаться… Сердобольная женщина ставит мне «удовлетворительно»… Товарищи мои тихо умирают от смеха…»

Вот так, еще в детстве, Сергей Михалков понял, что лучшим помощником в затруднительных ситуациях является юмор. Главная заслуга в том опять же семьи, в которой, заботясь и любя мальчика, не позволяли себе его жалеть, учили не пасовать перед трудностями, не придавать небольшому речевому недостатку слишком большого значения и при всех обстоятельствах всегда проявлять терпение и выдержку.

«Но кто меня одарил драгоценным чувством юмора? Кто обогатил мою душу ощущением вечной радости оттого, что я жив, живу, хожу по родной земле, вижу небо, солнце, дышу ароматом цветов, читаю книги, рисую синее море и белый пароход цветными карандашами?

Отец прежде всего – он, Владимир Александрович Михалков…»

Он, как уже говорилось в предыдущей главе, предпочел эмиграции жизнь в послереволюционной России и служение ее народу на нужном, но скромном и неярком поприще, тем самым предопределив и судьбу своих детей, на собственном примере показав им, что в этой жизни главное. И они, трое его сыновей, навсегда усвоили, что главное – Родина, что с Родиной надо быть вместе в любых испытаниях, что их долг – служение России при любых правительствах и режимах. И свято, как и их отец, этот долг исполняли. Общительный и веселый, энергичный, неутомимый труженик, отзывчивый к чужой нужде, Владимир Александрович везде приходился к месту, люди к нему тянулись, доверяли ему, дружили с ним. И эти свои черты он тоже передал детям.

«У нас был Лермонтов, теперь у нас Михалков»

Что касается тяги к стихотворчеству, то она обозначилась очень рано: стихи Сережа начал писать лет с девяти. Он даже издавал домашний «литературно-художественный» журнал, где был одновременно и редактором, и художником, и единственным автором. Читателями были домашние, ближайшие родственники и друзья. Подражательные, неумелые, первые поэтические опусы Сережи Михалкова, тем не менее, уже тогда говорили о его даровании. И отец однажды, ничего не сказав сыну, послал несколько его стихотворений известному поэту Александру Безыменскому. «У мальчика есть способности. Однако трудно сказать, будет ли он поэтом. Могу только посоветовать: пусть больше читает и продолжает писать стихи», – ответил тот.

Именно отец познакомил сына со стихами Маяковского, Есенина, Демьяна Бедного. Влияние этих поэтов наиболее сильно сказалось на первых детских поэтических опытах Сережи Михалкова. Но больше всего он все же любил сказки Пушкина, басни Крылова, стихи Лермонтова и Некрасова.

Домашним нравились стихи Сережи. Ободренный их похвалами, он, сочинив сказку «Про медведя», однажды переписал ее печатными буквами и отправился в частное издательство Мириманова, издававшее детские книжки. «С трепетом вошел я в помещение, в котором волнующе пахло типографской краской. Меня провели к «самому главному». Маленький щуплый старичок с козлиной бородкой, в толстовке, принял меня как настоящего автора. Он предложил мне сесть, мельком просмотрел рукопись и попросил оставить ее на несколько дней. На прощанье он протянул мне три рубля. Это был мой первый денежный аванс! Надо ли рассказывать, что я, выйдя за ворота, тут же оставил его у моссельпромщицы, торговавшей с лотка ирисками и соевыми батончиками. А спустя неделю я держал в дрожащих пальцах напечатанный на издательском бланке ответ, в краткой, но убедительной форме отклонявший мою рукопись как непригодную для издания».

Разочарование было велико, но длилось недолго и тяги к творчеству не охладило. Сережа Михалков продолжал писать обо всем, что видел вокруг. Писал даже «по заказу». Так, однажды отец предложил ему написать десяток четверостиший для сельскохозяйственных плакатов, посвященных птицеводству. С великим воодушевлением сын взялся за дело. Стихи оказались вполне «на уровне». «Четверостишия, прославлявшие колхозных птицеводов и агитирующие за современные методы птицеводства, были опубликованы. Отец крепко пожал мне руку, и это рукопожатие было для меня дороже всякого гонорара».

К тому времени семья Михалковых переехала из Москвы в Пятигорск. Глава семьи занимался промышленным птицеводством, а старший сын делал успехи в творчестве. Он даже стал одним из авторов краевой газеты «Терек», выходившей в Пятигорске. Первой его публикацией в этой газете была «Казачья песня»:

 
Качалась степь осокою,
Гармонь рвала бока…
…Казачка черноокая
Любила казака… –
 

писал юный поэт, которому было в ту пору всего 16 лет.

«Я был зачислен в актив при Терской ассоциации пролетарских писателей (ТАПП), которой руководил в те годы известный на Тереке драматург Алексей Славянский. Это была колоритная фигура. Он ходил в черкеске с газырями, затянутый серебряным наборным поясом, при кинжале, и от всего его облика так и веяло казачьей удалью и Гражданской войной», – вспоминает о тех годах Сергей Владимирович. Поэты встречались на литературных вечерах, читали свои произведения… Сережу хвалили, особенно его поддерживал школьный учитель русского языка и литературы А. Софроненко.

– У нас был Лермонтов, теперь у нас Михалков, – шутил он. Сравнение с Лермонтовым, даже в шутку, конечно, вдохновляло.

В следующем году, окончив школу, Сергей отправился покорять Москву. Отец поддержал его.

– Больше всего ты любишь писать стихи. Ну, что ж, пробуй свои силы. Учись дальше. Попробуй вылечиться от заикания. Работай над собой. Может быть, со временем из тебя что-нибудь и выйдет. Но главное, чтобы из тебя вышел человек! – напутствовал он сына, провожая того в Москву.

Очевидно, Владимир Александрович все же сильно переживал из-за этого, в сущности, небольшого речевого дефекта сына, боясь, что он может испортить парню жизнь. И, конечно же, мечтал о том, чтобы стал сын известным поэтом. Но вряд ли даже в самых смелых своих мечтах представлял отец, что выйдет из Сергея Михалкова лауреат многих и многих государственных премий, что будет он награжден самыми главными орденами страны, станет классиком детской литературы, книжки которого будут читать в каждом доме, где есть дети. Что, наконец, станет он автором государственного гимна своей страны.

К сожалению, Владимир Александрович Михалков умер рано от крупозного воспаления легких, не дожив даже до пятидесятилетия и не увидев первых успехов сына. В то время, когда еще не было антибиотиков, это заболевание лечить не умели.

Что же касается пресловутого дефекта речи, то он так и остался с Михалковым до сего дня. Но… «Но это ничуть не помешало мне в жизни, – писал Сергей Владимирович. – Потому что никто не приходит в это сложный, прекрасный и яростный мир совершенным, и тот, кто скорее всех поймет, что надо не сидеть и ждать милостей от него, а найти цель и работать, и добиваться совершенства на избранном пути, – тот познакомится с радостью побед».

«Меня всегда тянуло к себе детство…»

Нелегко было семнадцатилетнему Сергею Михалкову оказаться одному, без родителей и теплого родного дома, в Москве. Конечно, существовать на литературный заработок он еще не мог, поэтому за три года сменил три места работы: был разнорабочим на Москворецкой ткацко-отделочной фабрике, помощником топографа в геологической экспедиции, кочуя вместе с ней по Северному Казахстану, потом отправился на Волгу с изыскательской партией Московского управления воздушных линий. Жизнь в геологических экспедициях молодому поэту понравилась – романтика, приключения, дружные коллективы, где все трудности преодолеваются сообща. «Кругозор мой расширился, мне было хорошо в полевых коллективах, где все друг другу спешили помочь».

Но мечты о литературном поприще Михалков не оставлял. Печатали его не очень часто, но все же печатали, и уверенности в себе он никогда не терял. И не зря. Вдруг молнией сверкнула удача. Сначала журнал «Огонек» опубликовал песню Михалкова «Марш эскадрилий», тут же ее перепечатала «Правда». И молодого поэта приняли на внештатную работу в отдел писем «Известий».

«Все это было счастьем! – вспоминает Сергей Владимирович. – И границы его все расширялись, потому что теперь у меня появились совсем необыкновенные знакомые. И первый среди них – Лев Кассиль, который уже был популярным детским писателем и фельетонистом».

Потом он познакомился с молодыми и талантливыми актерами Риной Зеленой и Игорем Ильинским, которые стали читать со сцены его стихи.

Очень интересно вспоминает о своей первой встрече с Михалковым Рина Зеленая. «…Ко мне подошел очень длинный, очень молодой человек и, заикаясь, но без смущения сказал:

– Мне надо с вами поговорить.

– Ну, что вы мне будете говорить?

– Я ничего говорить не буду, – ответил он, сильно заикаясь. – Я хочу, чтобы вы со сцены читали мои стихи.

Он протянул мне тоненькую тетрадку со стихами. Я тогда только недавно стала рассказывать о детях, но уже получала много писем с сочинениями, написанными так плохо, так безвкусно, что было тошно читать. Но я всегда прочитывала все до последней точки, веря в чудеса. И тут я взяла листочки, отвернулась от него на скамейке и стала читать. И вдруг прочла прекрасные стихи настоящего поэта, современные, детские.

Я повернулась к нему, увидела симпатичное молодое лицо, вылезающие из коротких рукавов старенького пиджака длинные руки и сказала строго:

– Да, стихи хорошие. Я буду их читать».

Так вдруг, в очень короткий срок, Михалков стал известным детским поэтом. Его стихи звучали везде, где звенели детские голоса. Дети с удовольствием учили их наизусть. Вспоминая собственное детство, скажу, что их и учить не приходилось, они запоминались сами. В самом деле, кто из нас не помнит до сих пор, к примеру, эти строчки:

 
Мы едем, едем, едем
В далекие края,
Хорошие соседи,
Счастливые друзья.
 
 
Нам весело живется,
Мы песенку поем,
И в песенке поется
О том, как мы живем.
 
 
Красота! Красота!
Мы везем с собой кота,
Чижика, собаку,
Петьку-забияку,
Обезьяну, попугая –
Вот компания какая!
 

Как пишет Сергей Владимирович, для него самого его популярность стала неожиданностью. Тем более что писал он свои стихи легко, с радостью и удовольствием. Но почему все же детские, а не взрослые? Конечно же, писал Сергей Михалков и взрослые стихи – о челюскинцах, о перелете Чкалова, о событиях в Испании и Абиссинии – обо всем, чем жила тогда страна, чем жило его поколение, и их тоже печатали. Но…

«Но меня всегда тянуло к себе детство – пора самых чистых помыслов, искренних слов, неприхотливых желаний, забавных поступков. Не потому ли мне захотелось писать о детях и для детей?»

В 1935 году молодому (ему было всего 22 года), но уже известному поэту предложили принять участие в конкурсе на пионерскую песню. С комсомольской путевкой в кармане Сергей Михалков поехал в один из подмосковных пионерских лагерей, где около месяца вместе с ребятами он жил их жизнью, ходил с ними в походы, купался в речке, удил рыбу, разжигал костры. А когда вернулся, написал несколько пионерских песен и веселых детских стихов, которые отнес в журнал «Пионер». Редактором журнала был в то время талантливый писатель и журналист Борис Ивантер. Стихи ему понравились, и одно из них, «Три гражданина», он опубликовал в журнале. После такого успеха Михалков решил написать поэму для ребят. Так появился первый вариант знаменитого «Дяди Степы» – самой известной и любимой детьми поэмы Михалкова.

Дядя Степа Михалков

«Я писал первую часть как-то очень легко», – вспоминал впоследствии Сергей Владимирович о работе над поэмой о дяде Степе. Да, эти стихи действительно производят впечатление необыкновенной легкости, как будто и не стихи это, а просто веселый и остроумный рассказ об очень высоком, веселом и добром человеке…

 
В доме восемь дробь один
У заставы Ильича
Жил высокий гражданин,
По прозванью «Каланча»,
 
 
По фамилии Степанов
И по имени Степан,
Из районных великанов
Самый главный великан.
 
 
Уважали дядю Степу
За такую высоту.
Шел с работы дядя Степа –
Видно было за версту.
 
 
Лихо мерили шаги
Две огромные ноги:
Сорок пятого размера
Покупал он сапоги…
 

Наверно, писать Михалкову было легко потому, что дядя Степа очень походил на своего автора, который был почти таким же высоким, таким же веселым и доброжелательным. Дядя Степа был похож на сказочного героя, но героя современного:

 
Сидя книги брал со шкапа.
И не раз ему в кино
Говорили: – Сядьте на пол,
Вам, товарищ, все равно!
 
 
Но зато на стадион
Проходил бесплатно он:
Пропускали дядю Степу –
Думали, что чемпион.
 

Однако самая главная черта дяди Степы – его постоянная готовность помочь тем, кто в его помощи нуждается: остановить поезд, если заметил, что путь размыт дождем, спасти утопающего мальчика Васю Бородина, выпустить голубей из горящего дома. Ему до всего есть дело, ему весело и радостно помогать другим. При этом он, как замечает сам автор, «бескорыстен, прост и легок на очередной геройский поступок». Пожар в доме? Дядя Степа уже тут и готов прийти на помощь.

 
Что за дым над головой?
Что за гром по мостовой?
Дом пылает за углом,
Сто зевак стоят кругом.
 
 
Ставит лестницы команда,
От огня спасает дом.
Весь чердак уже в огне,
Бьются голуби в окне.
 
 
На дворе в толпе ребят
Дяде Степе говорят:
– Неужели вместе с домом
Наши голуби сгорят?
 
 
Дядя Степа с тротуара
Достает до чердака.
Сквозь огонь и дым пожара
Тянется его рука.
 
 
Он окошко открывает.
Из окошка вылетают
Восемнадцать голубей,
А за ними – воробей…
 

Ивантер, прочитав поэму, решил, что талантливого молодого автора надо познакомить с мэтром детской поэзии, и отправил его в командировку в Ленинград – на консультацию к Маршаку. Маршаку «Дядя Степа» тоже понравился, он сделал несколько точных, метких замечаний, а потом сказал слова, которые молодой поэт запомнил на всю жизнь:

– Никогда, голубчик, не забывайте, что по книгам детских писателей ребенок учится не только читать, но и говорить, мыслить, чувствовать…

«Дядя Степа» стал любимым героем многих поколений ребят. Его популярность была столь велика, что автору еще не раз приходилось продлевать жизнь доброго великана, делать его милиционером, потом, «по заказу» ребятишек из детсада, к которым автор пришел на встречу, подарить ему сына Егора, ставшего космонавтом, потом даже писать о нем как о ветеране. В самом деле, повторим вслед за Сергеем Владимировичем, «разве умный, добрый, «всеобщий» дедушка не нужен ребятам»? Причем дедушка активный, боевой, который всегда вместе с детьми:

 
Не сидит Степанов дома,
Не глядит весь день в окно,
И не ищет он знакомых,
Чтоб сразиться в домино.
 
 
Чем же занят дядя Степа,
Детства нашего герой?
Как и прежде, дядя Степа
Крепко дружит с детворой.
 
 
И благодаря этой непреходящей, нестареющей дружбе происходит…
 
 
Удивительное дело:
День за днем, за годом год,
Столько весен пролетело,
А Степанов все живет!
 
 
Он и пенсию имеет,
И преклонные года,
Но уже не постареет
Ни за что и никогда!
 
 
Знают взрослые и дети,
Весь читающий народ,
Что, живя на белом свете,
Дядя Степа не умрет!
 

И это прекрасно. Значит, будем знакомить с дядей Степой новых и новых детей, значит, они, так же, как и мы, будут его любить, будут с ним дружить, им восхищаться, а он их – воспитывать.

А ведь сначала отнюдь не все критики приняли веселую поэму столь благосклонно, как Ивантер, Маршак или Корней Чуковский. Так, в 1936 году в «Ленинградской правде» появилась разгромная рецензия некоего Радищева, которая называлась просто и убийственно: «Плохая книга». В ней автор, ничтоже сумняшеся, писал: «Вялость, нерешительность, отсутствие подлинного юмора и веселья. Ни одна строка этого растянутого и невыразительного повествования не запомнится детям, не будет ими заучиваться, не обрадует их…»

Как видим, мрачные пророчества не оправдались ни в одном слове. Так почти не бывает, чтобы совсем молодые люди писали хорошие стихи для маленьких детей. «Дядя Степа» появился на свет в 1935 году. Михалкову было 22 года, и с этим объективным фактом не может поспорить никто.

Фадеев писал о первых детских стихах Михалкова: «…ясный свет человеческой молодости», называл их смелыми и был абсолютно прав, потому что легкие и лихие михалковские строчки самим звуком своим обещали победу. Много лет спустя в знаменитом стихотворении «Мой секрет» Сергей Владимирович Михалков весело объяснял, что другие взрослые не умеют вернуться в страну Детства, а он…

 
А я могу! Но свой секрет
Я не открою вам,
Как я уже десятки лет
Живу и тут и там.
 
 
Мне стоит лишь собрать багаж!
А долго ли собрать
Бумагу, ручку, карандаш
И общую тетрадь?
 
 
И вот уже я в той Стране,
Где я увидел свет,
И, как ни странно, снова мне
И пять, и десять лет.
 

Необыкновенный счастливчик

«То, что я необыкновенный счастливчик, – это на сегодня расхожая истина», – пишет о себе Сергей Владимирович. Пишет вроде бы с иронией. Но ведь это и в самом деле так. Судьба всегда его хранила и время от времени подбрасывала чудесные подарки. Вот лишь один из таких случаев. Работая в отделе писем «Известий», Сергей Михалков одновременно учился в Литературном институте. Там же училась симпатичная девушка с красивой русой косой, которая молодому поэту очень нравилась. А она на него внимания особого не обращала. Чтобы ее заинтересовать, он решил пойти на маленькую хитрость. Зная, что в завтрашнем номере газеты должно пойти его стихотворение, подошел к девушке, которую звали Светланой, и сказал:

– Хочешь, я посвящу тебе стихотворение и завтра оно появится в «Известиях»?

Девушка посмотрела на него большими глазами, засмеялась и ушла. «Ну, ясно, приняла за сумасшедшего», – понял он. Но дело решил довести до конца. Тут же поехал в газету, поставил к стихам другое название, переименовав «Колыбельную» в «Светлану», подправил еще несколько строк, чтобы имя упоминалось и в самом стихотворении. Назавтра оно в таком измененном виде появилось в газете.

 
Ты не спишь, подушка смята,
Одеяло на весу…
Носит ветер запах мяты,
Звезды падают в росу…
 
 
Я тебя будить не стану,
Ты до утренней зари
В темной комнате, Светлана,
Сны веселые смотри…
 

Увы, чувствами к автору русоголовая Светлана не прониклась даже после такого поэтического подарка. Но, как мы знаем, любимую дочь вождя звали тем же именем! И вождю стихотворение очень понравилось. Возможно, именно после того он и проникся к его автору непреходящей симпатией.

А потом, после в момент ставшего популярным «Дяди Степы», стали одна за другой выходить книжки Михалкова, в которых детские стихи занимали все большее место. В 1937 году Сергея Михалкова приняли в Союз советских писателей.

А через два года случилось еще более необыкновенное событие – Сергея Михалкова наградили орденом Ленина, высшей наградой страны! Среди награжденных были такие известные писатели, как Алексей Толстой, Михаил Шолохов, Александр Фадеев, Валентин Катаев, Сулейман Стальский… И среди них он – 26-летний Сергей Михалков.

«Сознаюсь, я был несказанно счастлив и уже больше не снимал с лацкана пиджака этот знак высшего отличия. А уж как радовалась моя мама, все Михалковы, сколько их ни было – об этом сказать не пересказать!»

Наверно, в то время многим казалось, что высокая награда получена молодым автором незаслуженно, что «виной» тому было вовремя появившееся стихотворение, названное именем дочери вождя. Однако Сталин, как известно, в отличие от последующих лидеров государства, читал очень много, прекрасно знал русскую классическую литературу, не хуже знал и советскую. Его на мякине и дешевом подхалимаже было не провести. Он прекрасно понимал, какое значение имеет детская литература, особенно поэзия, для воспитания детей. И с этой точки зрения Михалков получил свой орден вполне заслуженно. Он никогда не забывал слова Маршака, что по книгам детских писателей ребенок учится не только читать, но и говорить, мыслить, чувствовать… Его, казалось бы, такие легкие, забавные и незамысловатые стихи для детей на самом деле всегда несли в себе, помимо заряда оптимизма, еще и воспитательную задачу – учили ребят доброте, дружелюбию, совестливости, умению преодолевать себя, работать над собой, делать из себя человека, учили внимательному и благородному отношению к людям. Даже в таком вроде бы простеньком, рассчитанном на самых маленьких ребятишек стихотворении, как «Песенка друзей», он ненавязчиво учит:

 
Когда живется дружно,
Что может лучше быть!
И ссориться не нужно,
И можно всех любить.
 
 
Ты в дальнюю дорогу
Бери с собой друзей:
Они тебе помогут,
И с ними веселей.
 

Это стихи для маленьких. Те, кто постарше, читали другие: «Про мимозу», «Фома», «Прививка», «Всадник», «Три товарища»… Вместе с автором смеялись над неженками, хвастунами, упрямцами и незаметно постигали простые истины, накрепко усваивая, что такое дружба, честь, верность, что такое «хорошо» и что такое «плохо». Учили наизусть стихотворение «Мой друг». Учили с удовольствием, поскольку запоминалось легко и навсегда откладывалось в голове и сердце:

 
…Он честен и бесстрашен
На суше и воде –
Товарища и друга
Не бросит он в беде.
В трамвай войдет калека,
Старик войдет в вагон, –
И старцу и калеке
Уступит место он.
Он гнезд не разоряет,
Не курит и не врет,
Не виснет на подножках,
Чужого не берет…
 

Да, был этот образец поведения, конечно же, пионером. Но разве это означает, что образец плохой? Да, может быть, пионерская организация была слишком заидеологизирована. Но лучше ли улица, которой мы отдали своих детей, с ее культом силы и презрением к слабому и беззащитному?

«Я убежден, – пишет Сергей Михалков, – из любого ребенка можно вырастить благородного, трудолюбивого, мужественного и честного человека. Главное – не упустить время!.. И тут очень важно, чтобы подрастающий человек встретился с умной, хорошей книгой!»

Таким благородным целям воспитания маленького человека всегда служили книги Михалкова. За это он и получал свои ордена…

Самая обаятельная и привлекательная

Самая обаятельная и привлекательная женщина в его жизни встретилась Сергею Михалкову вскоре после выхода в свет его «Дяди Степы». И, конечно же, он на ней женился. Его женой стала Наталья Петровна Кончаловская, дочь замечательного художника Петра Петровича Кончаловского и внучка великого Василия Ивановича Сурикова. Произошло это знаменательное событие в 1936 году. Наталья Петровна Кончаловская, ставшая впоследствии автором прекрасных переводов из Шелли, Браунинга, Вордсворта, Мистраля, исторической поэмы «Наша древняя столица», до сих пор изучаемой в начальной школе, нескольких поэтических сборников для детей, книги о своем деде Василии Сурикове «Дар бесценный», монографии о творчестве Эдит Пиаф и мемуаров «Кладовая памяти», составила Сергею Владимировичу Михалкову прекрасную партию, всю совместную жизнь будучи для него не только женой, но и другом, советчиком, критиком…

«Наталья Кончаловская уже при первом взгляде на нее поражала воображение, – пишет о своей первой жене Сергей Владимирович, – она была мила и очень обаятельна, а обаяние – это такая сила, с которой не поспоришь. И дано обаяние редким людям, и объяснить, что это такое, сложно. Что-то вроде гипноза? Пожалуй. Но обаятельным может быть и очень даже некрасивый человек… А если и красота, и обаяние, и ум, и остроумие, и превосходная образованность, и воспитанность еще дореволюционная, когда понятие «интеллигентность» подразумевало доброжелательность, учтивость, радушие? Все это было присуще Наталье Кончаловской в высшей степени. С нее не хотелось спускать глаз… А если добавить к этому, что была она веселым, искристым человеком, то можно понять, почему вокруг нее всегда кружилось много людей, в том числе и поклонников.

…Надо признаться, Наташа не хотела выходить за меня замуж – ее, конечно же, сбивала с толку наша разница в возрасте. Но я ее любил, и она меня любила. Однако в обществе как-то легче принимался брак, если муж значительно старше жены, чем обратный вариант… Да и ее мать, Ольга Васильевна, дочь великого русского художника Василия Сурикова, не слишком одобряла сложившиеся отношения своей взрослой дочери с начинающим поэтом, ездившим по Москве на велосипеде. Зато сам Петр Петрович Кончаловский всегда весьма радушно принимал меня в своем доме и признавался, что ему нравятся мои стихи для детей. Я настаивал на регистрации брака, боясь потерять любимую, обаятельную, умную женщину, и в конце концов Наташа сдалась…»

Наталья Петровна Кончаловская была старше Сергея Владимировича на 10 лет. Когда они поженились, ему было двадцать три, ей – тридцать три.

Сейчас нам, насмотревшимся на всяческие мезальянсы, сомнения Натальи Петровны по поводу разницы их возрастов кажутся даже странными. Ведь что такое тридцать лет для красивой женщины?! Это же самый расцвет красоты, обаяния, всех лучших качеств!

«Все яркое, талантливое, совершенное моя Наташа принимала близко к сердцу, – пишет Сергей Владимирович в своих воспоминаниях. – И если мое новое стихотворение казалось ей удачным, она могла радоваться до слез… И ее мнение было для меня годы и годы решающим…

Мы с Наташей прожили вместе пятьдесят три года… Отметили золотую свадьбу. Что нас всегда сближало, не считая увлечения поэзией, искусством, готовности работать, действовать? Думаю, что чувство юмора. Ни она, ни я не отдавали предпочтения суровости, угрюмости, старались по мере сил видеть в жизни хорошее, а то и забавное…

Все менялось – моды, настроения масс, состав правительства, законы-постановления, но для меня одно оставалось неизменным – чувство глубокого уважения к жене, вечное изумление перед ее талантами и энергией…»

Согласитесь, таких слов, такого отношения от своего мужа заслуживает редкая женщина. И хотя последние годы жизни Натальи Петровны Сергей Владимирович жил от нее отдельно – он в Москве, она почти безвылазно на даче, и другие женщины у него тогда были, все же именно о ней он написал в своей книге воспоминаний:

«Когда я бываю на кладбище – мне есть что сказать своей незабвенной, ни на одну земную женщину не похожей жене… стихами И. Северянина:

 
Любите глубже и верней –
Как любят вас, не рассуждая,
Своим порывом побуждая
Гнать сонмы мертвенных теней…
Бессмертен, кто любил, страдая, –
Любите глубже и верней!
 

Война

 
Летней ночью, на рассвете,
Гитлер дал войскам приказ
И послал солдат немецких
Против всех людей советских –
Это значит – против нас.
 

1937 год, который теперь в наших СМИ называется не иначе, как год сталинского террора, был для Сергея Михалкова на удивление удачным: он становится членом Союза писателей СССР, поступает в Литературный институт им. А.М.Горького, и – самое главное! – у него рождается сын Андрей, ныне кинорежиссер с мировым именем, народный артист России. В 1939 году поэт, как уже говорилось, получает первый орден Ленина. В тот же 1939 год он был призван в армию и участвовал в походе наших войск на Западную Украину. Это стало началом его литературной деятельности военного писателя-корреспондента.

А потом началась война. Сергей Михалков вспоминает: «22 июня 1941 года я с группой литераторов находился в Риге. Услышав рано утром сообщение о том, что нужно ждать важных известий – выступления Молотова, я тут же поездом уехал в Москву. Я понял: вот-вот начнется война, если уже не началась, потому что услышал по радио на немецком языке фразу: «Всем судам немедленно вернуться в порты своей приписки». Случилось неотвратимое. Бомбили станцию Даугавпилс, но наш состав благополучно ее проскочил. 27 июня по предписанию ГЛАВПУРа я выехал на Южный фронт… Мне выпало видеть весь первоначальный хаос и смятение, людское столпотворение на вокзалах Харькова, Киева и других городов…» В годы войны Сергей Михалков был военным корреспондентом газеты «Во славу Родины», а затем – центральной газеты Военно-воздушных сил Красной Армии «Сталинский сокол». В Одессе, во время налета немецкой авиации, был контужен, отступал до Сталинграда вместе с действующей армией. Он побывал почти на всех фронтах, писал очерки, заметки, стихи, юмористические рассказы, тексты к политическим карикатурам, листовки и прокламации.

«Что я только не писал в войну! – вспоминает он о том страшном времени. – Как многие фронтовые журналисты и писатели в шинелях, откликался на требования боевой обстановки то стихами, то юмористическими рассказами, то сочинял тексты к карикатурам на злобу дня». Однажды на полевом аэродроме он провожал на боевое задание своих друзей-летчиков СевероЗападного фронта, вылетавших в партизанский край. А на борт самолета, вместе с другими необходимыми партизанам грузами, поднимали пачки листовок, сочиненных им: «Пусть не дрогнет твоя рука!», «Ты победишь!», «Не быть России покоренной!»

 
Нам очи жгла зола пожарищ,
Дым пепелищ слепил глаза,
Но не от дыма мне, товарищ,
Зрачок туманила слеза.
И нам с тобой забыть едва ли,
Как на асфальте площадей
Мы жертвы с виселиц снимали
И в детских лицах узнавали
Черты родных своих детей.
Вот почему мы твердо знаем,
За что деремся на фронтах,
За что ночей недосыпаем
В сырых, холодных блиндажах,
Шагами меряем болота,
Седеем, мерзнем, устаем
И неприступные высоты
Своими жизнями берем…
 

Так писал в те годы Сергей Михалков. О таких стихах говорят, что они писаны кровью. Это правда, потому что военные корреспонденты, находясь практически всегда на передовой, делили все тяготы войны наравне с боевыми частями. Поэтому почти треть Московской писательской организации так и не вернулась с фронта. Поэтому именно Михалков смог так кратко и так емко сказать в память о Неизвестном солдате, который лежит у Кремлевской стены, слова, известные сегодня каждому: «Имя твое неизвестно, подвиг твой бессмертен»…

За свою деятельность во время Великой Отечественной войны Сергей Михалков был награжден орденами Красной Звезды, Красного Знамени и несколькими медалями.

История Гимна

Когда летом 1943 года правительство приняло решение о создании нового Гимна Советского Союза, решив оставить «Интернационал» гимном коммунистической партии, Михалкова к участию в конкурсе не пригласили, посчитав, что он поэт детский, а сочинение Гимна – дело поэтов-песенников. Когда он в очередной приезд в Москву с фронта об этом узнал, то даже обиделся.

– Но ты же сам говоришь, что там участвуют только поэты-песенники, – утешал его верный друг и фронтовой товарищ Габо (Габриэль Аркадьевич Уреклян, писавший под псевдонимом Г. Эль-Регистан).

– Все же могли бы пригласить. Я все-таки сочинил несколько песен, – продолжал сокрушаться Михалков.

На другое утро, в несусветную рань, его разбудил настойчивый звонок в дверь. На пороге стоял Габо. Михалков тогда, приезжая с фронта, ночевал дома, в своей квартире, а Регистан – в гостинице «Москва».

– Мне приснился сон, что мы с тобой стали авторами Гимна, – заявил он ошеломленному другу. – Я даже записал несколько слов.

И протянул Михалкову гостиничный счет, на котором тот прочитал: «Великая Русь», «Дружба народов», «Ленин»…

«Маловато, но почему бы и не попробовать», – подумал тот. И друзья взялись за дело. Как пишутся гимны, они не знали, и потому первым делом открыли энциклопедию. Прочли: «Гимн – торжественная песнь… Гражданская молитва народа…»

Но каким должно быть содержание? Очевидно, надо вспомнить основные положения Конституции СССР… Размер решили взять тот же, что у «Гимна партии большевиков» со словами Лебедева-Кумача на музыку Александрова. Определившись с основными вопросами, сели за работу. Михалков сочинял, Эль-Регистан вносил предложения, редактировал формулировки. Наконец в последний раз прочитали свое произведение вслух.

Авторам оно понравилось. Решили отправить текст Д.Д.Шостаковичу, а сами снова, по заданию редакции, вылетели на фронт. Вернувшись из очередной командировки, друзья узнали, что Шостакович написал на их слова музыку, и все варианты Гимна прослушивает правительственная комиссия во главе с Ворошиловым. Михалков и Регистан снова улетели на фронт.

«И вдруг получаем приказ срочно вернуться в Москву, – вспоминает Михалков. – Нас вызывают в Кремль, к Ворошилову, который стоял во главе правительственной комиссии.

– Товарищ Сталин обратил внимание на ваш вариант текста, – говорит, обращаясь к нам, Ворошилов. Очень не зазнавайтесь! Будем работать с вами…

Выходит… мы с Габо выиграли конкурс! Победили! Переглянулись, еще изумленные, но уже счастливые…

Я и сегодня не скажу, что мы с Габо сочинили нечто вровень, к примеру, с Блоком, даже после всех доработок-переработок. Но следует учесть – требования к тексту будущего Гимна были весьма жестки, во многом диктовались политическими, военными соображениями того нелегкого противоречивого времени и, конечно же, Сталиным, за которым оставалось последнее слово.

Но так или иначе – конкурс был объявлен не для показухи. Всем желающим написать слова Гимна была предоставлена такая возможность. Требование было одно: «Гимн должен быть таким, чтобы смысл его слов и энергия мелодии сливались воедино и способны были заражать советского человека оптимизмом, верой в свои силы, будить чувство патриотизма, гордости за свою Родину».

Потом соавторам пришлось еще немало поработать, в частности, исправлять текст в соответствии с пометками Сталина. Какими они были? Например, авторы писали: «Свободных народов союз благородный…» Сталин помечал на полях: «Ваше благородие?» Или: «Созданный волей народной…» Сталин снова помечал на полях: «Народная воля»? Как мы помним, в царской России была такая организация… То есть он обращал внимание на так называемые нежелательные ассоциации, которые могли бы возникнуть у исполнителей и слушателей. А однажды Сталин сам позвонил и сказал, что нужно добавить еще один куплет об армии. Потом авторов неожиданно вызвали в Кремль, где им пришлось сочинять еще один вариант одного из куплетов в комнате рядом с кабинетом Сталина, где в то же время проходило совещание Политбюро.

Ну и, наконец, после завершения работы Михалков с Эль-Регистаном были приглашены на банкет в честь нового Гимна страны с первыми лицами государства, где авторы, находясь в понятной эйфории от происшедшего, так разошлись, что исполнили перед присутствовавшими весьма рискованную сценку. В ней трусливый офицер противовоздушной обороны, которого изображал Михалков, надевший для этого фуражку Сталина, боится подойти к неразорвавшейся бомбе, упавшей на одну из подмосковных дач, и пытается послать посмотреть на бомбу маленькую девочку.

– Как можно! Ребенок же! Вдруг бомба взорвется! И девочка погибнет! – удивляется гражданское население в лице Эль-Регистана.

– Ну и что? Война без жертв не бывает! – отвечает трусливый офицер.

Сталин смеялся до слез. Остальные реагировали более сдержанно.

«…Я и до сих пор не могу понять, как мы с Габо решились так шутить? – удивляется Сергей Владимирович, рассказывая о том случае. – И почему потом нам это никак не аукнулось?»

Так описывает Сергей Владимирович в книге «От и до» историю сочинения Гимна страны. Описывает, как бы оправдываясь – слишком много нападок пришлось ему перенести за это, величайшее по значению, сочинение в его жизни. Ну, что ж… Нападки нападками. Без них талантливые и успешные люди не живут. А Гимн страны, пусть и немного измененный, но измененный не кем-нибудь, а самим автором, звучит и поныне.