Kitobni o'qish: «Пограничная личность. Видение и исцеление»

Посвящается моим родителям, Эндрю Д. Буа и Айле Дж. Финн.

Огромную благодарность также выражаю Россу Вудману, Дэрилу Шарпу, Кэтрин Энн Скиннер и всем, кто проходил у меня анализ

Nathan Schwartz-Salant

THE BORDERLINE PERSONALITY

Vision and Healing

В оформлении обложки использована картина Джексона Поллока, любезно предоставленная Джейн Смит.

Перевод с английского

Н. А. Серебренниковой

© «Когито-Центр», 2010

Предисловие к русскому изданию

Я очень рад тому, что вижу свою книгу о пограничных личностях искусно переведенной на русский язык¹. Я также с удовольствием хочу добавить некоторые соображения к тексту этой книги, впервые опубликованной в 1989 г. С тех пор я опубликовал и другие работы, которые продолжают тему, начатую в этом исследовании: одна из них – «Мистерия человеческих отношений» (1998), посвященная алхимии. В другой книге – «Черная ночная рубашка» (2008), которая также переведена на русский язык, – я представил концепцию комплекса слияния (fusional complex).

Здесь я хотел бы высказать свою точку зрения на структуру пограничной личности, которая защищает от невыносимых переживаний при воздействии комплекса слияния. Содержание моей работы по алхимии также имеет отношение к пограничным процессам, особенно там, где я говорю об алхимической стадии нигредо, амплифицируя многое из того, что описано в настоящей книге. Но в этом предисловии я сфокусирую свое внимание на том, как комплекс слияния усиливает страдания пограничной личности.

Термин «пограничная личность» является крайне полезным с клинической точки зрения. Диагностика определенного поведения как «пограничного» и, при необходимости, определение пациента как пограничной личности может помочь самости аналитика выжить под влиянием чрезвычайно сложных полей взаимодействия с пациентом в аффективной сфере и в области безумия. Здесь превалирует глубокое расщепление, проективная идентификация, защитная идеализация, гнев и агрессия, которые не только влияют на других людей, но часто разрушительны и для самого пациента, особенно при наличии мощной психотической части личности. Но в основе пограничной личности мы обнаруживаем еще одну структуру – комплекс слияния. Понимание его природы дает нам возможность более успешного проведения терапевтического процесса.

Комплекс слияния – это такие условия, в которых человек чувствует себя притянутым к объекту очень мучительным способом, когда близость ощущается хаотичной и ни в коей мере не является позитивным союзом или состоянием взаиморастворенности. Напротив, здесь имеет место самоуничижительная «прилипчивая» близость, магнетически притягательная, но существующая в условиях полной не-связанности. Эти противоположности являются карикатурой на здоровое слияние и межличностное дистанцирование, которые сосуществуют одновременно. При этом создаются условия, невыносимые для рационального мышления – быть связанным с кем-то запутанным и вязким образом и в то же время ощущать отсутствие связи (логически при этом состоянии A = – A). Мало того, при отделении от такого состояния слияния происходит очень резкое усиление тревоги, как будто человек оказывается на грани падения в бездну или близок к психозу.

Состояния, которые мы определяем как «психогенный аутизм» и «шизоидное расстройство личности», являются защитами от комплекса слияния, когда он становится фиксированным патологическим состоянием, препятствующим нормальному доступу в мир пространства-времени. При этих расстройствах проблемы «решаются» путем ухода от контактов. У пограничной личности, вероятно, есть опыт неких позитивных переживаний в ранних объектных отношениях, и этот опыт зачастую позволяет развить множество нормальных и даже выдающихся черт характера. Однако, когда возникает травмирующее состояние, связанное с угрозой быть покинутым, активируются более глубокие уровни комплекса слияния и связанного с ним безумия. На это пограничная личность реагирует иллюзорным расщеплением объекта на абсолютно хорошую и абсолютно плохую части. Реальность искажается ради безопасности. Неистовая ярость пограничной личности является дальнейшей реакцией противостояния втягиванию в состояние слияния; аналогичную роль играет ярость при психозе.

Поля взаимодействия, с которыми мы часто сталкиваемся при работе с пограничными личностями, обычно очень мощно влияют на терапевта, который, в свою очередь, как правило, не говорит и не делает ничего такого, что может активировать негативные проекции пациента. Перед терапевтом стоит задача осознать собственную тенденцию к расщеплению, преодолеть ее и пытаться переживать пациента целостно. Это оказывается очень трудным, поскольку пограничная личность страдает оттого, что в своей внутренней душевной жизни ощущает себя омертвевшей, и в то же время связанной с трансцендентным уровнем Самости. Из-за этого пограничный человек может на глубинном уровне воспринимать души другого таким образом, что это знание оказывается для него страшным, безжалостным и оскорбительным разоблачением того, кто рядом с ним.

Таким образом, «ви́дение» пограничного человека пугает, может быть, даже больше, чем его испепеляющий гнев, и задача терапевта – не позволить своей собственной душе «омертветь» в ходе контрпереносной реакции. Психотерапевт должен иметь мужество заботиться о своей собственной внутренней жизни и оставаться в контакте с ней перед лицом тех сил, что оживают внутри пациента, в частности, при активировании ранних травматических переживаний. Кроме того, принимая ответственность за свой внутренний мир, терапевт часто должен иметь смелость признать истинным то, что в нем «видит» пациент. Часто бывает, что внутренне отвергая эти ощущения как параноидные, терапевт говорит, например: «Да, возможно, нечто подобное имеет место, но все же я задаюсь вопросом: кто я сейчас для вас на самом деле?» Такая реакция разрушает доверие пациента, который часто видит больше, чем терапевт сам про себя знает, то есть часто пациент осознает моменты, когда терапевт, по сути, лжет.

Нелегко принимать «ви́дение» другого человека, ибо трудно поверить, что не станешь жертвой опасного состояния слияния, и, фактически, эта вера возможна только в том случае, если терапевт заботится о собственной душе больше, чем об исцелении пациента. В свою очередь, это означает, что в случае необходимости терапевт готов к потере пациента. Терапевт должен смотреть в лицо своему страху быть покинутым и, тем самым, контейнировать его. В определенном смысле это относится к глубинной психотерапии в целом, но именно с пограничным пациентом каждую сессию особенно необходимо воспринимать в некотором роде не только как первую, но и как, возможно, последнюю.

Осознание комплекса слияния как структуры, определяющей переживания человека, помогает терапевту в его способности видеть в пациенте прежде всего страдающую душу, а не только «трудного пациента». Нужно понимать природу этого страдания, особенно ужас существования человека, увязшего в слиянии, и быть способным замечать такие состояния в собственном бытии.

В клинической литературе состояние слияния, как правило, не обозначается как основной элемент пограничной личности. Но понимание глубины реакций на поля слияния также важно для постижения страдания пациента. Если мы не делаем этого, то будем в нашей клинической работе иметь дело лишь с тем, как эго искажает и отрицает реальность, и с тем, как отыгрывается депрессия покинутости. Это по-своему тоже необходимо и трудно, но такой подход вряд ли будет проявлением заботы о внутренней жизни души.

Натан Шварц-Салант

декабрь 2009 г.

Благодарности

Конечно, невежество никогда не будет приветствоваться, однако зачастую недостаточно самых глубоких знаний. Поэтому не должно проходить ни дня, чтобы психотерапевт со смирением не говорил себе, что он еще только стоит на пороге храма знаний.

C. G. Jung, 1946, par. 464.

Своим пониманием психологических особенностей «трудного пациента» я обязан многим людям, внесшим бесценный вклад в развитие моих представлений, и теперь для меня большое удовольствие – выразить признательность некоторым из них за помощь, заботу и знания.

Постоянным источником идей и вдохновения были для меня работы К. Г. Юнга. О юнгианском подходе к психике можно сказать многое, но все это будет бессмысленным, если не принимать во внимание ту установку, которой придерживался Юнг: психика не сводится к личному. Гений Юнга заключался в понимании того, что архетипические паттерны проявляются даже в тех событиях, которые кажутся совершенно обыденными. Умение обнаруживать дух в материальном очень важно при взаимодействии с пограничной личностью.

Мне очень приятно выразить признательность моему другу Майклу Эйджену за его вклад и его работы. Его понимание безумия и самости, так же как и трактовки идей Биона и Винникотта, были очень важны для меня. Есть и другие труды, которые оказались крайне полезны. Работы Мелани Кляйн обязательны для любого, кто пытается постичь пограничную личность. В числе тех, кто помог мне разобраться в тонкостях кляйнианской концепции депрессивной позиции, я хотел бы особо отметить моего друга, покойного Генри Элькина. Этому довольно экстравагантному человеку, всегда придерживавшемуся независимой позиции, я благодарен за дискуссии, которые направляли и питали меня.

В контексте понимания раннего детства я хотел бы упомянуть работы Майкла Фордхама и мои беседы с ним на конференции 1984 г. в «Ghost Ranch». Другие аналитики Лондонской школы аналитической психологии также давали мне пищу для рефлексии и вдохновляли на свои собственные изыскания. Я хотел бы подчеркнуть важность работы Розмари Гордон и Джудит Хаббак, и выразить особую признательность за сотрудничество и дружбу Эндрю Сэмюелсу, который всегда был открыт для общения и делился своими знаниями.

Важным и постоянным источником материалов и рефлексии для меня были ежегодные конференции в «Chost Ranch» в Абики, штат Нью-Мексико. На них я представил несколько докладов, которые в виде статей были опубликованы в «Chiron Clinical Series», содержащей материалы этих конференций. Эти статьи были дополнены в ходе обсуждений, всех участников, которых я хотел бы поблагодарить за ценный вклад, и усовершенствованы в результате дискуссий с Мюрреем Стайном, моим другом и соредактором «Chiron Clinical Series». Наша многолетняя совместная работа служила для меня источником вдохновения и очень повлияла на эту книгу. Я также хочу поблагодарить Лену Росс за помощь в работе над «Золотым ослом» Апулея, и особенно над историей Купидона и Психеи.

Я уделил особое внимание редактированию этой книги, чтобы сделать свои мысли более ясными и понятными. В этом мне помогали два редактора. Я чрезвычайно благодарен Флоренс Фальк за ее интерес к моей работе и те усилия, которые она приложила, чтобы побудить меня упорядочить ту путаницу, которая имела место в неотредактированном тексте. Затем книга прошла через то, что, как я думал, окажется просто подготовкой для сдачи рукописи в печать, а оказалось полноценным вторым редактированием, на сей раз силами Джиннин Брэдли. Ее редакторское мастерство, понимание и знание моей работы были чрезвычайно важны для меня.

Эта книга создавалась на протяжении пяти лет. Огромную помощь оказала мне моя жена Лидия, делясь своими впечатлениями и предлагая идеи. Я очень благодарен ей за любовь и поддержку.

Я в долгу у Джейн Смит, которая любезно позволила использовать картину Джексона Поллока для обложки этой книги. В работах Поллока запечатлена расщепленная самость, присутствующая в каждом из нас, и особенно точно отражено расщепление на структурном уровне, подрывающее пограничную личность. Я также хотел бы выразить благодарность Дугу Олсону, познакомившему меня с Джейн Смит и предложившему использовать «двойную голову» для обложки этой книги.

И в заключение я хочу выразить самую важную для меня благодарность: эту книгу невозможно было написать без помощи многих моих пациентов. Под «помощью» я подразумеваю не только разрешение использовать их материал, но и – что намного более важно – то, чему я научился в ходе работы с ними. Им я обязан всем, что я знаю о пограничном пациенте, и я надеюсь, что эта книга станет доказательством моего уважения к тайне и глубине их страдания.

Введение

Невроз теснейшим образом связан с проблемой эпохи и представляет собой, собственно, неудавшуюся попытку индивида в себе самом разрешить общую проблему.

C. G. Jung, 1942a, par. 18²

Термин «пограничное состояние» (borderline) описывает специфический психологический синдром. Общепризнано, что этот термин впервые введен в психоаналитическую литературу в статье Адольфа Стерна «Психоаналитическое исследование и терапия пограничной группы неврозов» (1938). В ней Стерн описал группу пациентов, демонстрировавших явное сопротивление психоаналитическому лечению, которых он рассматривал как крайне нарциссичных. Они страдали, по его словам, от «психического кровотечения». Кроме того, психическая травма вызвала у этих пациентов эмоциональный паралич, они демонстрировали ригидность разума и тела, неуверенность, часто мазохизм, и страдали от глубоко укорененного чувства неполноценности. В работе Стерна сформулировано понятие пограничного синдрома, который не является ни невротическим, ни психотическим, и вместе с тем несет в себе характерные черты и того, и другого. В процессе научного осмысления этого синдрома предлагались и другие термины для описания состояния таких «трудных пациентов», среди которых – «амбулаторная шизофрения» (Zilboorg, 1941), «скрытый психоз» (Bychowski, 1953) и «псевдоневротическая шизофрения» (Hoch, Cattell, 1959).

Психологическая литература (особенно за последние тридцать лет) переполнена описаниями пациентов, чьи симптомы и поведение варьируются от навязчивых или истерических состояний до психотических тревог и защит, но наряду с этим имеются и периоды рационального, «нормального» поведения. Действительно, состояния таких пациентов, по-видимому, столь переменчивы, что понятие «пограничный» можно легко применить к любому человеку, психический статус которого с трудом поддается классификации и не вписывается в установленные психиатрические категории неврозов или психозов. Это уязвимое место в использовании термина побудило Роберта Найта (Knight, 1953) к критике понятия «пограничное расстройство»: «диагноз – мусорное ведро». Даже теперь диагноз «пограничное расстройство» часто ставится «от противного», после того как другие возможности были исчерпаны. Однако эти трудности не отменяют того факта, что такая категория существует; пациенты с пограничным расстройством личности действительно демонстрируют специфические симптомы и поведение, которые особенно сильно воздействуют на психику терапевта. К настоящему времени термин «пограничное состояние» стал в психоаналитической литературе общепринятым.

Большинство пограничных пациентов живут так, чтобы избежать сильной психической боли вследствие покинутости, и для этого они используют такие психотические механизмы, как защитная идеализация, расщепление, отрицание и обсессивно-компульсивная активность или, напротив, становятся инертными. Эти психические механизмы заменяют им нормально функционирующую самость, которая является основным организатором психической жизни.

Самость – центр саморегуляции психики. Она гармонизирует противоположности, такие как порядок/беспорядок, слияние/сепарация, прогрессия/регрессия, любовь/ненависть, разум/тело. Юнг пишет:

Бессознательное действительно выдвигает сбивающее с толку обилие аналогий этой непонятной штуки, которую мы называем мандала или «Самость». Это аналогично тому, как если бы мы были готовы витать в бессознательном древнем алхимическом сне и нагромождать новые симптомы поверх старых, чтобы узнать, наконец, так же много или так же мало, как и сами древние. Я не буду преувеличивать значение lapis для наших праотцев, а также значение мандалы для ламаистов и тантристов, ацтеков и индейцев пуэбло, «золотого шарика» для даосов и «золотого семени» для индусов. Нам известен текст, который дает живое объяснение этому. Но что обозначает бессмысленная настойчивость бессознательного, являющего туманный символизм просвещенному европейцу? <…>

С этой точки зрения все может быть сгруппировано общей концепцией «мандалы», выражающей сущность некоторого рода позиции. Известные позиции сознания имеют определенные цели и устремления. Но отношение человека к Самости – единственное, не имеющее определенной цели и видимого стремления… Достаточно легко сказать «Самость», но что же это значит? Это продолжает скрываться в «метафизической» темноте. Я могу определить «Самость» как единство сознательных и бессознательных процессов, но это выше нашего понимания; это настоящий lapis invisibilitatis. Раз существует бессознательное, а его существование, по крайней мере, постулат, то никто не может предположить его возможное содержание. Всеобщность доступна изучению только частями, и лишь в той мере, в какой они являются содержаниями сознательного… Правда, эта концепция [самость] устойчиво проясняется с опытом – как показывают наши сны – впрочем, без какой-либо потери своей трансцендентности. Поскольку мы не можем знать границы чего-то неизвестного, мы, следовательно, не в состоянии устанавливать любые границы Самости. Эмпиричеческая манифестация бессознательного несет в себе признаки чего-то неограниченного, чего-то, не определяемого временем и пространством. Это нуминозное качество, и оно тревожит, особенно осторожный ум, который знает цену лишь точно ограниченным концепциям.

Все, что может быть выяснено о символизме мандалы³, отражает автономный психический факт, характеризуемый феноменологией, которая всегда повторяет себя и повсюду одинаково. Она, как понятие, должна представлять собой нечто вроде автономного ядра, о внутренней структуре и конечном значении которого мы ничего не знаем (Jung, 1953a, par. 247–249)⁴.

Очевидно, самость не может быть мертвой или полностью отсутствовать, но у пограничной личности она кажется таковой. Есть способы, при помощи которых мы можем обнаружить глубоко бессознательное функционирование самости: например, она проявляется в сновидениях, изображающих мучения пограничного пациента и в то же время – пути исцеления. Но при всей имманентности самости, т. е. существовании в пространственно-временных границах жизни эго, ее упорядочивающая сила оказывается подавлена мощными влечениями и навязчивыми состояниями, т. е. более темными аспектами бытия.

Имманентная самость пограничной личности инкапсулирована в психотическом процессе. Следовательно, существенно то, что такой человек страдает от глубоко укорененного страха быть покинутым, не находя материальных или духовных способов освободиться от него. По этой причине терапевт должен обнаруживать психотические и искажающие действительность фантазии и поведенческие модели пациента и противостоять им.

Связь между самостью как позитивной силой и темными разрушительными свойствами психики порождает важный вопрос. Если самость инкапсулирована внутрь темных аспектов бытия или захвачена ими, должны ли мы считать эти более темные аспекты частью самости? Ответ – важно подходить к этому именно так (Jung, 1953a, par. 25), поскольку сознательная установка врача по отношению к самости является решающей для ее потенциального возрождения в позитивной форме. Если мы недооцениваем психотические механизмы пограничного пациента и рассматриваем их как нечто, что должно быть подавлено или изменено, вместо того, чтобы признать и активно исследовать их вопреки множеству защит, отрицающих боль, то мы потеряем самость и, в лучшем случае, получим эго с развитой способностью к вытеснению. Религиозный вопрос также важен: воля самости, проявляющаяся через сновидения и фантазии, является слишком слабой, чтобы воплотиться в действии в реальном пространстве и времени. Акт веры со стороны терапевта необходим, если он хочет помочь человеку принять свое безумие, а не сбежать от него, поскольку пограничная личность может представить себе только опасности перемен, а не их плюсы, и переживает капитуляцию перед ними как падение в пустоту или безумие, откуда нет возврата.

Многие наблюдаемые особенности пограничной личности развиваются из-за недостаточного функционирования самости и вследствие психотического процесса, в котором самость инкапсулирована. Например, клиницист Л. Гринберг пишет:

Из ярких особенностей пограничных пациентов, описанных в психоаналитической литературе… лично я наблюдал следующие: господство «психотической части личности»; непереносимость фрустрации; преобладание агрессивных импульсов; использование патологического расщепления, нарциссических идентификаций, фантазий о всемогуществе и всеведении, а также идеализации в качестве центральных защитных процессов; нарушения идентичности; состояния диффузной тревоги; нарушение контакта с реальностью, хотя и без полной утраты связи с ней; временная потеря контроля над импульсами, с тенденцией к отыгрыванию вовне; преобладание примитивных объектных отношений; депрессия и крайне инфантильная зависимость от объектов; превалирование пре-генитальных конфликтов и тенденция к развитию психоза переноса, вплоть до угрозы кратковременных психотических срывов (1977, р. 123).

Конечно, я тоже наблюдал эти особенности; но важнее, я считаю, подчеркнуть другой фактор, ключевой для воплощения самости, обычно игнорируемый в психоаналитической литературе: пограничная личность отщеплена от имагинального восприятия и отрицает его – воображение оказывается для нее или недоступным, или преследующим. Множество клинических примеров в этой работе иллюстрируют различные проявления ви́дения пограничных пациентов, которое отщеплено от их нормального сознания; при помощи этого ви́дения пациент пристально изучает терапевта в ходе сессии, и страдает, если оно отсутствует. Оно берет свое начало в способности воображения точно воспринимать бессознательные процессы, и раскрытие этой способности – существенный элемент при восстановлении функционального значения самости. Способность терапевта видеть пациента через призму воображения – например, ощущать отщепленного и запуганного ребенка, исследующего окружение из-под прикрытия эго-защит – оказывается сосудом, контейнирующим психотический материал, который иначе мог бы привести к неуправляемому бредовому переносу.

Имагинальный процесс обеспечивает способность точно воспринимать эмоциональные состояния и установки других людей, – способность, присущую каждому человеку и, вероятно, функционирующую с рождения. Она присутствует как в психической, так и в физической жизни наряду с кинестетическим опытом, чувствами и мышлением. Этот способ восприятия включает в себя придание внутренним образам внешней формы (Corbin, 1969, р. 218 и далее) и дает возможность обнаружения того, о чем человек обычно предпочел бы не знать. Кроме того, клинически засвидетельствовано и бесспорно доказано, что пациент может бессознательно воспринимать сознательные и бессознательные установки терапевта. Широко известно, например, что сновидения пациента могут точно отображать определенные аспекты поведения и даже бессознательных фантазий терапевта о пациенте.

Один пациент вспомнил такой эпизод из своего раннего детства: «Я видел, как моя мать стоит в задумчивости, но я также заметил в ней еще чье-то присутствие – ушедшего в себя человека, полного ненависти. Как только я понял это, я осознал, что мать, которую я знал, была похожа на машину, разыгрывающую роль, от которой она была полностью отделена. Я увидел это и испугался, потому что знал, что не должен был этого видеть». Имагинальный мир ребенка – вселенная образов. Это мир ви́дения, когда-то высоко развитого в традиционных обществах и в шаманских практиках, и которое живо в детстве, потому что ребенок близок к миру архетипических образов. Но, как правило, ребенок скорее откажется от этого глубокого способа понимания, чем впустит в свое сознание то, как его или ее ненавидят за каждую попытку индивидуации. В таких условиях дар ви́дения превращается в демоническую форму восприятия, которая будет атаковать позитивные аспекты личности и тех, с кем он или она взаимодействует.

Терапевт, решивший вернуть пациенту имагинальный способ восприятия, не может позволить себе не обращать внимания на искажения действительности, от которых страдает пограничная личность. (Психоаналитическая литература на эту тему, а также дающая общее представление о пограничном пациента, неисчерпаема; см. например: Frosch, 1964; Giovacchini, 1979; Green, 1975, 1977; Grinberg, 1977; Grotstein, 1979; Kernberg, 1975, 1984; Masterson, 1976, 1981; Meissner, 1984; Kinsley, 1982; Winnicott, 1971). Когда мы имеем дело с пограничным пациентом, мир которого расщеплен (например, на иллюзорные «хорошие» и «плохие» объекты), наши попытки воссоединить его с имагинальной реальностью приведут лишь к скрытой инфляции и подкрепят бредовое восприятие реальности.

Психоаналитическая литература описывает пограничного пациента в терминах психотических и невротических механизмов. Такой подход полезен тем, что указывает нам на необходимость обратить внимание на беспомощную часть личности, запутавшуюся в психотических процессах – независимо от того, насколько успешны такие пациенты в повседневной жизни за счет своих обсессивных механизмов. В этой работе, однако, я утверждаю, что попыток понять феноменологию пограничной личности исключительно в терминах психотических и/или невротических механизмов недостаточно для полного осмысления этого расстройства. Французский психоаналитик Андре Грин предложил идею о том, что «пограничная» категория специфична (Green, 1977, p. 17), и что для ее определения может потребоваться модель, не основанная на психозе или неврозе. Я уверенно поддерживаю такую точку зрения.

Пограничные состояния существуют в пространстве или в поле взаимодействия, уникальные особенности которого трудно уловить. Это поле можно охарактеризовать через понятие лиминальности (liminality), которое антрополог Виктор Тернер (Turner, 1974) использовал для описания ритуальных практик. В ходе ритуала неофит переходит из привычного мира, существующего в пространстве и времени, через порог (limen) в сферу опыта, обычно вытесняемого и недоступного повседневному сознанию. Затем он или она возвращается к темпоральности (и нормальности), получив опыт взаимодействия с этой атемпоральной (вневременной) сферой. Лиминальные переживания несут в себе чрезвычайно мощные архетипические силы. Лиминальные ритуалы вращаются вокруг первичных символов и символических действий, «которые предназначены пробуждать gross quantum⁵ аффектов – в том числе недозволенных – чтобы в следующей фазе большого ритуала связать эти аффекты, лишенные моральных свойств, с приемлемыми и одобряемыми целями и ценностями» (Turner, 1974, p. 257).

Мы могли бы описать пограничную личность как «застрявшую» в лиминальном переходе, в состоянии, описанном Тернером как лиминоидное, в котором «gross quantum аффектов» высвобожден, но не прошел качественного обновления – создания «одобряемых целей и ценностей» не произошло. Обновляющие свойства лиминального ритуала объясняются тем, что они исходят из архетипического источника. Но в случае пограничного состояния архетипическое свойство обновления сочетается самым запутанным образом с индивидуально наработанными психическими структурами. Такое слияние происходит потому, что эго пациента колеблется между различными частями его психического материала: 1) отщепленными комплексами крайне негативных аффектов; 2) интроектами неосознаваемых родительских качеств и 3) чувственными состояниями не-присутствия, связанными с неудачами при переходе от одной стадии развития к другой. Эти колебания порождают ситуацию, когда ощущение всемогущества чередуется с глубоким ощущением неполноценности. Цель терапии пограничных пациентов состоит не в том, чтобы вытеснить эти психические состояния, но найти подход, который позволит задействовать обновляющий потенциал архетипов, лежащих в основе их общего состояния.

Если терапевт намерен задействовать обновляющий потенциал, заключенный в пограничных состояниях, нужно принять во внимание характер поля взаимодействия, возникающего при работе с пограничным пациентом. Такое стремление приводит нас на территорию алхимической мысли, возрожденной в замечательных исследованиях К. Г. Юнга, в частности, в работе «Психологии переноса» (Jung, 1946), входящей в корпус трудов, который завершает его opus magnum⁶ – Mysterium Coniunctionis (1955). Символические основания алхимии дают нам средства, с помощью которых мы начинаем понимать значение и суть пограничных переживаний. Подход Юнга к алхимической символике может быть сфокусирован на поле взаимодействия. Эта плодородная сфера, видимая только глазу воображения, констеллируется в процессе переноса и контрпереноса, и наблюдение за этим процессом – существенная часть моего подхода.

Ключевым является вопрос о локусе этих неуловимых энергетических полей; наша неспособность локализовать их в пределах нашего нормального пространственно-временного восприятия приводит к возрождению древнего понятия тонкого тела. Это понятие, являющееся основопологающим для алхимического мышления, относится к переживаниям, которые нельзя назвать ни физическими, ни ментальными, но принадлежащими к обеим этим сферам. Кроме того, концепция тонкого тела неразрывно связана с алхимическим представлением о воображении (лат. imaginatio), которое считалось имеющим и психическую, и материальную природу. Мы ощущаем на себе действенность воображения в процессе проективной идентификации, при котором бессознательные части одного человека ощущаются другим как проникающие и влияющие на него. Тонкое тело – сфера, через которую передаются и трансформируются проекции; эти процессы могут быть восприняты при помощи воображения, однако рациональным способом их обычно нельзя обнаружить.

Концепция тонкого тела во многом сходна с идеей Винникотта о переходном, или потенциальном, пространстве, но является более полной, так как описывает сферу, в которой протекают специфические процессы, становящиеся доступными для восприятия в воображении, когда приходит в действие процесс переноса-контрпереноса. В некотором смысле эти процессы раскрывают существование комплекса, который управляет бессознательным и терапевта, и пациента. Обнаружение бессознательных факторов взаимодействия является фокусом моего подхода к трансформированию структур и энергий, с которыми мы сталкиваемся при пограничных состояниях сознания.

Поскольку эти психические энергии могут вызывать сильную тревогу, неудивительно, что многие терапевты, работающие с пограничными пациентами, иногда начинают искать убежище в концептуальных схемах, обещающих безопасность при условии контроля над собственными аффектами. Терапевт пытается найти опору перед лицом интенсивных аффектов ненависти, гнева, голода и зависти, вместо того чтобы естественным образом пережить их. Кроме того, зачастую он будет избегать соприкосновения с хаосом и признания болезненного отсутствия эмоционального контакта с пациентом. Диагностирование клиницистом пациента как «пограничного» часто оказывается своего рода словесной магией, защитным средством, призванным лишить этого «трудного пациента» силы и подчинить его.

За прошедшие тридцать лет существенно увеличилось количество публикаций о пограничных пациентах, в которых предлагаются различные модели внутренней структуры этого личностного расстройства и причин, его вызывающих. Хотя подходы к работе с пограничным пациентом очень разнятся (Meissner, 1984), у терапевтов все еще сохраняется тенденция придерживаться «научной позиции» и пытаться упорядочить феноменологию состояния, которое мы называем пограничным. Эта «научная позиция» предполагает рационально-дискурсивный подход, согласно которому пограничная личность рассматривается как совокупность невротических и психотических механизмов, формирующихся вследствие блокировки процесса индивидуации в раннем детстве. Например, многие клиницисты придерживаются концепции индивидуации в младенчестве Маргарет Малер и рассматривают пограничное состояние как результат того, что не пройдена подфаза сепарации-воссоединения, которая соответствует возрасту примерно 15–22 месяцев (Mahler, 1980). Кляйниански ориентированные терапевты рассматривают пограничное состояние как следствие неудачного вступления в депрессивную позицию и непрохождения через эту фазу; они полагают, что человек, страдающий от этого состояния, постоянно подвержен влиянию преследующих аффектов, характерных для параноидно-шизоидной позиции (Segal, 1980). Отто Кернберг (Kernberg, 1975, 1984) комбинирует кляйнианский подход, теории развития и подход Эдит Якобсен (Jacobsen, 1964) к эго-психологии. Уильям Мейсснер, учитывая ограничения существующих моделей пограничной личности, комбинирует малеровскую концепцию с такими идеями, как семейные паттерны, генетические факторы и нарушения привязанностей на втором – третьем году жизни (Meissner, 1984). Правильное представление о последствиях дефицита привязанности в раннем возрасте, к которому привлекли внимание эти клиницисты, является ключевым для понимании пограничного состояния; и в самом деле, нужно внимательно рассматривать события первых месяцев жизни. Упомянутые выше подходы представляют определенную ценность и могут быть использованы, однако они ограничены в своих возможностях. Необходим другой, дополнительный подход – феноменология, столь четко сформулированная в рационально-дискурсивном ключе, должна быть помещена в контекст архетипического понимания, которое включает в себя символическое значение термина «пограничный».

«Символ, – говорит Юнг, – представляет собой лучшую формулировку малоизведанного» (1920, par. 815):

Что есть символ, что нет, – это зависит прежде всего от установки рассматривающего сознания, например, рассудка, который рассматривает данное обстоятельство не просто как таковое, но, сверх того, и как выражение чего-то неизвестного. Поэтому весьма возможно, что кто-нибудь создает такое обстоятельство, которое для его воззрения совсем не кажется символическим, но может представиться таковым сознанию другого человека. Точно так же возможно и обратное (Jung, 1920, par. 818)⁷.

Когда терапевты говорят о пограничном состоянии, часто это понятие неявно используется как символ определенных иррациональных состояний бытия, которые не могут быть исчерпывающе оценены в терминах, известных сознанию. Рациональное понимание сильных трансферентных переживаний, часто возникающих у терапевта при работе с пограничными пациентами, не охватывает в достаточной мере истинную природу этого опыта. Динамику переноса-контрпереноса нельзя осмыслить без четкого понимания того, как тонкое тело переживается в поле взаимодействия. Терапевт должен быть в состоянии осознавать тонкие состояния сознания. Эти состояния не могут быть дифференцированы на ментальные и физические, но почти осязаемо содержат в себе оба компонента; переживания на уровне тонкого тела являются ядром пограничного процесса. В пределах полей взаимодействия, констеллирующихся в ходе психотерапии, можно выделить различные свойства тонкого тела. Эти свойства, проливающие свет на пограничное состояние, Юнг рассматривает в своих работах по алхимической символике.

Символический аспект термина «пограничный» происходит из того факта, что в работе с пограничной личностью возникают состояния, которые колеблются на границе между индивидуальным и архетипическим так, что аспекты того и другого переплетаются, и часто – причудливым образом. Итак, терапевту приходится иметь дело с иррациональными элементами, которые существуют не только в пациенте, но и в нем самом. Эти состояния сознания, казалось бы, можно объяснить в терминах комплексов пациента или терапевта, однако факт остается фактом: поле взаимодействия может вызывать состояния слияния или холодной отстраненности, препятствующие эмпатическому пониманию. Альтернативой этому могут быть состояния союза, которые выходят за пределы полярности процессов слияния/сепарации. Ни одно из этих психических состояний не может быть сведено только лишь к индивидуальным аспектам терапевта или пациента.

Это движение между индивидуальными и архетипическими уровнями является принципиально важным: пограничное расстройство может быть частично интерпретировано в терминах конструктов теорий развития и концепций внутренней структуры подходов объектных отношений, однако на самом деле состояния, которые вынужденно переживаются в общем поле взаимодействия, не могут быть исчерпывающим образом описаны с позиций этих подходов. Напротив, терапевт вступил в ту область, которая лучше всего воспринимается при символической установке. Психика пограничной личности индуцирует проникновение в области, которые нелегко распознать и которые обычно избегаются, – в сферы хаоса, без которого невозможно человеческое обновление.

«Граница» присутствует в мифах многих культур. Это область психики, где нарушается ориентация эго и констеллируются мощные силы, которые эго слабо контролирует. На древних картах иногда познанный мир изображается окруженным клубами тумана и морскими змеями. Эти символические образы – одновременно и выражение страха и трепета человечества перед встречей с неизвестным, и попытки очертить и определить известное. В древнем Египте Эфиопия считалась пограничной территорией, т. е. областью, населенной людьми, которые могли контролировать опасные силы и были адептами черной магии. Египтяне понимали важность демонических сущностей, которые бушевали в «пограничной зоне» и вызывали страх и замешательство. Фактически, они инициировали процессы на «границе» ради возрождения Осириса, несмотря на то, что именно эти «пограничные» процессы разрушали основы жизни и порядка. Поскольку в рамках переходного обряда человек сталкивается ради обновления с самыми опасными силами, разрушающими порядок, египтяне попытались вплести эти силы в ткань своей мифологии, таким образом признавая, что демоническое не должно быть полностью отделено от повседневной жизни.

В египетской мифологии центральная четверица богов включает позитивную мать – богиню Исиду, ее супруга – милостивого царя Осириса, ее сестру Нефтиду (ассоциирующуюся с эфиопской царицей Асо) с супругом Сетом – демоническим антагонистом Осириса. Египетская мифология может с успехом служить моделью пограничных состояний: параноидное Око бродит по вселенной; позитивная Великая Мать Исида становится партнером главного демона Сета в битве против собственного сына Гора; баталии между Гором и Сетом приводят к тому, что Сет вырывает око у Гора, а Гор лишает Сета тестикул. Мы можем сказать, что их битва символически отражает то, что часто происходит в терапевтической ситуации, когда внутри поля взаимодействия с пограничным пациентом под властью проективной идентификации способность терапевта к имагинальному ви́дению и эмпатии уменьшается; в результате происходит «атака» на пациента, его кастрация за то, что он «был столь негативным».

Наиболее впечатляющая фигура египетской мифологии, Осирис, является мертвым богом, но это не значит, что он – бог мертвых. Беспомощный и инертный, он лежит в Нижнем мире в ожидании искупления (Rundle Clark, 1959). Осирис кажется защищенным в своем мазохистском уединении; он лежит неподвижно, обвитый змеем, атакующим его, если он осмеливается приподняться. Этот образ отражает переживания пограничного пациента, само существование которого оказывается под угрозой при малейшей попытке индивидуации. Напряжение древнеегипетского ритуала искупления Осириса, его девятидневных мучительных страданий, отражает огромные затраты энергии терапевта при работе с пограничным пациентом⁸.

Но египтяне не создали бы одну из самых значительных цивилизаций в мировой истории, если бы были нацией пограничных личностей. Напротив, они обладали талантом интегрировать такие пограничные состояния в свое культурное сознание. Они были способны осознать парадоксальную обновляющую природу тех состояний сознания, которые выглядят наиболее разрушительными. В работе с пограничной личностью большинство терапевтических рычагов мы получаем благодаря реакциям контрпереноса – реакциям, которые влекут за границу, в прежде заблокированные области хаоса. Но исходное условие терапии состоит в способности видеть эти условия в более широком контексте, не только как симптомы неудачных попыток индивидуации, а скорее как фрагменты психической и мифологической структуры, которая не была реализована во всей полноте.

Юнг говорил, что невротическая личность страдает от основной проблемы своего времени (Jung, 1942a, par. 18). Возможно, что союз двоих людей и процессы, которые его сопровождают – на алхимическом языке, coniunctio – могут быть отражением новой архетипической формы, появляющейся в коллективном бессознательном. Пограничные пациенты – люди, которые страдают от мучительной неспособности воплотить этот принцип союза. Страдание пограничного пациента может быть понято в терминах архетипических процессов, которые были фрагментированы: пациент переживает темные, разрушительные аспекты coniunctio, а его упорядочивающие и живительные свойства оказываются исключены.

Во время египетского праздника Сед происходила борьба между силами порядка и беспорядка, представленными Сетом и Гором, после чего следовали торжества в честь hieros gamos, священного брака между фараоном и царицей, который символизировал брак Исиды и Осириса. Точно так же за внешне разрушительными пограничными состояниями сознания скрыт новый порядок; этот порядок появляется из хаоса и принимает форму coniunctio. Опыт coniunctio может быть получен в пределах имагинальной сферы тонкого тела. В то время как темные разрушительные аспекты, относящиеся к coniunctio, доминируют при пограничном состоянии и в процессе работы с ним, терапевтическое осознание того, что мы имеем дело с более масштабным архетипическим паттерном, является решающим в терапии пограничных пациентов. Дезорганизующие аффекты тревоги, гнева или паники и связанное с ними ощущение бессмысленности могут быть ослаблены, если терапевт займет героическую позицию, которая иногда необходима, но героический образ действий препятствует пониманию цели и смысла страдания пограничного пациента. Подход к пониманию пограничных состояний, при котором тело, воображение и состояние единения ценятся наравне с рационально-дискурсивными подходами или даже больше, может преобразовать это страдание в значимый паттерн.

Используя в этой работе термин «пограничный», я с благодарностью принимаю предшествующие психоаналитические разработки и исхожу из этих моделей. Но символическое понимание этого термина также необходимо; этот подход позволяет проникнуть в области, которые невозможно полностью охватить рациональными средствами. Следовательно, в этой работе понятие «пограничного» следует понимать как гибрид символических и рационально-дискурсивных подходов.

Архетипические содержания обладают характерным качеством, которое Юнг, вслед за Рудольфом Отто, назвал нуминозным. Numinosum⁹, как в своих позитивных, так и в негативных формах, создает исключительные трудности для пограничного пациента. Этот объект, обладающий качеством нуминозности, является ядром любого религиозного опыта, и для него характерны и возвышенные, и демонические свойства; он связан с динамикой, неподвластной сознательному волевому контролю. Numinosum захватывает любого, и хотя мы надеемся на всевозможные рациональные способы ослабления его влияния на нас, это не отменяет того факта, что он составляет ядро наиболее важных переживаний человека. Функция религиозных систем, как показал Г. Шолем (1946), состоит в том, чтобы отделять человечество от numinosum, энергия которого часто рассматривается как источник слишком большой опасности. Психоаналитическая концепция первичного процесса не дает возможности осознать истинную природу numinosum, которая часто проявляется через эмоциональное затопление и архаичные образы. В рамках концепции первичного процесса также не признается трансформирующая сила numinosum. Юнг, однако, говорил, что на numinosum основывается весь его подход к исцелению (Letter, 8 August, 1945). Он имел в виду, что энергии и структуры архетипов несут в себе мощный обновляющий потенциал, и что имагинативное вовлечение в работу этих «богов» и «богинь» открывает пути исцеления, которые вряд ли могут быть найдены иными способами. Роль numinosum в его позитивных и негативных формах обсуждается на протяжении всей этой книги. Пограничная личность охвачена страхом перед numinosum и чрезвычайно уязвима перед его подавляющей мощью.

Когда Фрейд ссылался на «океаническое переживание», он использовал этот термин для рефлексии очень ранних состояний слияния матери и младенца (Eigen, 1987, p. 8, n. 10). Пограничный пациент страдает от отсутствия подпитки и поддержки со стороны этого «Океана». Но, как правило, он знаком с мистической сферой, в которой Океан – это не его собственная мать, а numinosum. У пограничной личности особенно заметно, как numinosum переплетается с обыденным. Работа с пограничной личностью часто толкает терапевта в область, которая находится «в промежутке» – между обыденным сознанием и той уникальной таинственной сферой, которую до сих пор относят к сфере мистики.

Аффекты пограничного пациента, которые появляются в ходе работы с ним, трудно описать, поскольку они не являются чисто индивидуальными, и поэтому не способствуют проявлению эмпатии, как правило, основанной на собственном раннем опыте терапевта. Пограничный пациент запутался в психических уровнях экстремальной интенсивности, которые имеют непосредственное отношение ко многим великим архетипическим темам в истории – к битве между богом и дьяволом, между жизнью и смертью; к возрождению души; и особенно – к великой драме соединения, которая находит свое выражение в архетипе coniunctio.

В главе 1 обсуждаются переживания, которые часто возникают в ходе терапии пограничного пациента. В главе 2 сравнивается пограничный пациент и нарциссическая личность, а в главе 3 рассматриваются искажения реальности, характерные для пограничного пациента. Глава 4 сфокусирована на центральном значении проективной идентификации в терапии пограничной личности, а в главе 5 я продолжаю эту тему в связи с динамикой тонкого тела. Кроме того, в 4 и 5 главах развивается идея о том, что бессознательная пара структурирует поле взаимодействия между терапевтом и пациентом. В главе 6 исследуется расщепление личности пограничного пациента на нормальную/невротическую и психотическую части. Эта дуальность осмыслена в терминах numinosum и далее увязывается со специфической логикой пограничного пациента, так искусно описанной Андре Грином. В главе 7 роман Апулея «Золотой осел» используется как опора для дальнейшей рефлексии – исцеления пограничного состояния через имагинальное понимание и телесное осознавание, которое может привести к coniunctio.

Глава 1
Рядом с пограничной личностью

[Есть такие] переживания [которые] охватывают человека и изнутри, и извне, а потому рационально их перетолковывать, тем самым апотропеически ослабляя, не имеет смысла. Лучше признаться себе в наличии аффекта и отдаться под его власть, чем путем всякого рода интеллектуальных операций или бегства, продиктованного чувством, уйти от себя.

Jung, 1952, par. 562¹⁰

Введение

В последние годы термин «пограничное расстройство» оказался на слуху в клинической практике. В разговорах с коллегами терапевты говорят о том, как «с ними трудно», – это о пограничных пациентах, – и склонны сочувствовать друг другу. Характеристика пациента как «пограничного» может быть способом освободить терапевта от ответственности за любые серьезные ошибки. Тем не менее, пограничное расстройство личности существует и на самом деле создает исключительные проблемы в ходе психотерапии, не самая малая из которых – интенсивные негативные реакции терапевта.

В особенно трудные периоды лечения терапевт может со страхом ожидать прихода пограничного пациента на сессию и заранее переживать тревогу или испытывать своего рода фобию по отношению к пациенту. Нет ничего из ряда вон выходящего в том, чтобы задаваться вопросом «Насколько плохо будет на этот раз?» или «Что он скажет по поводу моей ошибки в прошлый раз?» Самым удручающим является ожидание нападения со стороны пациента, не столько словесного, сколько через энергию ненависти, которая, кажется, вызвана желанием, ни много ни мало, полностью уничтожить терапевта.

Как ни странно, пациент доносит до терапевта истину. Однако эта истина выражена в деструктивной форме. В египетском мифе Око Богини – символ архетипа Великой Матери на начальных стадиях творения – бродило по миру и разрушало все, что видело. Мы можем сказать, что Око олицетворяет собой имагинальный взгляд в деструктивной форме и соответствует «истине» пограничного пациента. Этот взгляд у пограничного пациента отщеплен и бессознателен. В ходе терапии мы сталкиваемся с ним, прежде всего, как с неопределенным требованием, эманацией, заставляющей терапевта быть начеку; он вызывает чувство вины, дискомфортное телесное напряжение и затруднения дыхания, и в дальнейшем – расщепление тела и разума. Очень часто возникает ощущение, что пациент сканирует терапевта бессознательным взглядом.

Под прессингом отщепленного взгляда пограничного пациента беседы часто перемежаются паузами, которые полны смысла, известного только пациенту; он, кажется, чего-то ожидает, как будто некоторые внутренние процессы пребывают в состоянии неопределенности до тех пор, пока на терапевта не снизойдет некое откровение. Такие моменты озадачивают, так как весомость пауз, кажется, не соответствует банальности предшествовавшей фразы. Таким образом, беседы в целом приобретают своего рода синкопированный ритм, в котором терапевт чувствует себя глупо – как человек, упустивший некий решающий подтекст во вполне рядовом разговоре. Фактически, часть пациента наблюдает за терапевтом в отчаянной надежде быть замеченной, и в то же время готова к яростному нападению, если ее проигнорируют.

В ходе лечения пограничной личности бессознательное око пациента наблюдает за терапевтом и оценивает его. Это око бдительно наблюдает за тем, какую сторону примет терапевт в сражении между базовыми потребностями человеческой природы и высшими запросами души. Таким образом, терапевт должен постоянно задаваться вопросом, остается ли он на «позиции души», пока пробирается через воздвигнутые пациентом эмоциональные контрольно-пропускные пункты. Действительно, особенно важно принимать во внимание душу пациента, когда поток повседневных мелочей затапливает и конкретизируется в проблемы, требующие решения. Поскольку эти «мелочи» – средство, при помощи которого душа должна быть обнаружена и встречена в подлинной связи «Я-Ты». Любое молчаливое соглашение о том, что между терапевтом и пациентом существует связь – когда, на самом деле, терапевт использует слова, чтобы вытеснить дискомфортное напряжение во взаимодействии – может оказаться катастрофическим для лечения. В этой драме бессознательный взгляд играет роль агрессивного защитника тяжелораненой души, которая была почти побеждена травмой ненависти и лжи длиною в жизнь. И все же эта душа обладает центральным, важнейшим смыслом в жизни и является сокровищем человека.

При работе с некоторыми пограничными пациентами бессознательный взгляд ощущается как почти автономное присутствие, которое вторгается во взаимодействие пациента и терапевта и порождает неясную тревогу, побуждающую обоих отщеплять от себя переживание встречи. Несмотря на то, что этот взгляд часто отрицают, именно он, будучи задействован, подталкивает субъекта к сражению не на жизнь, а на смерть, между истиной и заблуждением – в сущности, сосредоточенному на аутентичности связи между пациентом и терапевтом. С другими пограничными пациентами бессознательный взгляд, кажется, полностью отсутствует. В ходе лечения, однако, становится очевидным, что первоначальное восприятие терапевта было ошибочным. Напротив, этот орган бессознательного восприятия начинает проявляться в пассивном, инертном состоянии. Такие пациенты стараются быть послушными и часто проявляют мазохистические и истеричные черты характера. Но всегда, по мере того как продвигается трудный процесс помощи этим пациентам, сопряженный с интенсивными негативными аффектами, параллельно возникает и понимание терапевтом процессов бессознательного сканирования у таких пациентов.

В терапевтической работе с любым пограничным пациентом одна из главных задач состоит в том, чтобы обнаружить, контейнировать и трансформировать этот имагинальный взгляд, и часто это означает – замечать его и испытывать на себе его ярость, не избегая и не атакуя его за ту боль, которую выражает его правда. Через энергетическое поле, преследующее или милосердное, пациент передает имагинальное восприятие собственного бессознательного – как писал Юнг: «Бессознательный дух человека понимает правильно, даже когда сознающий разум ослеплен и бессилен» (Jung, 1952, par. 608)¹¹.

Пограничный пациент подавил способность видеть эмоциональную истину намного сильнее, чем большинство людей, поскольку на раннем этапе формирования его личности этот способ видеть был расценен им как чрезвычайно опасный. Как правило, пациент бессознательно вступал в тайный сговор с родителем, чтобы не видеть его ненависть и психотические качества. Молчаливое «соглашение» вести себя так, будто все нормально, создало внутреннюю «пятую колонну», темную тень ненависти и гнева, сопряженную с требованием быть слепым и к собственным деструктивным качествам, и к таковым в других людях. Следовательно, неспособность терапевта привлечь такого рода имагинальное ви́дение того, что другие предпочли бы оставить невидимым (часто включая собственные ошибки терапевта), становится повторным разыгрыванием истории предательства пациентом собственного ви́дения.

С психологической точки зрения постоянство объекта достигается в результате восстановления имагинального взгляда. В египетском мифе Гор преодолевает жгучие и деструктивные аффекты Ока. Трансформированное Око становится защитником Солнца, символа рационального сознания, и обеспечивает непрерывность своего существования через еженощный спуск к Апопу, демону хаоса. Но в терапевтической работе с этим потенциально трансформирующим процессом часто не справляются, поскольку разворачивается грустная история бегства терапевта от сознательного или бессознательного гнева пациента. Терапевт изобретательно использует обман или пытается «убить» взгляд пациента посредством вытеснения, расщепления и отрицания своих собственных ошибок.

Терапевт может думать: «Только бы он не явился сегодня… Но тогда он, наверное, так или иначе поймет, что мой подход к отменам сеансов порочен! Я потребую оплатить этот час. Я должен. Ну, может и нет, возможно, я просто не сделаю ничего и насчет оплаты доверюсь ему. Нет, я надеюсь, что он придет. Я просто буду спокоен, сосредоточен и готов иметь дело с тем, что он приносит». Возможно, я слегка утрирую, но, полагаю, этот монолог знаком многим терапевтам, лечащим пограничных пациентов. Терапевт теперь сам становится пограничным! Он ненавидит пациента и лечит его, не испытывая к нему ни малейшего участия. Терапевт начинает проявлять хитрость, чтобы получить плату. Пациент также защитно идеализируется, поскольку ненависть терапевта к нему впоследствии отщепляется последством уловки: терапевт решает быть «открытым, спокойным, и сосредоточенным». И в то же время терапевт испытывает ненависть по отношению к самому себе, так как чувствует себя беспомощным и трусливым.

Эти чувства, испытываемые терапевтом, дают ключ к тому, что чувствует пограничная личность – глубокую ненависть и презрение к себе из-за собственного бессилия, ощущаемого при попытках изменить свою жизнь в лучшую сторону. Пограничный пациент будет «трусливо» рассеивать энергию, чтобы избежать чувства ненависти и ощущения, что его ненавидят, существующих внутри него. Это бегство только усиливает его отвращение к себе и отчаяние. Но это еще не все: реакции избегания у терапевта и тем более бегство от аффектов пациента подкрепляют убежденность пациента в том, что нет никого, кто по-настоящему присутствовал бы в его жизни. Тенденция терапевта к уходу от контакта подталкивает пациента к уже знакомому ему ощущению покинутости.

И в самом деле, пограничных пациентов часто покидают, по крайней мере, в их фантазии, и они мучительно осознают этот факт. Пограничный пациент готов к ощущению пустоты и подозревает, что так называемого «хорошего объекта» вовсе не существует. На самом деле и пациенту, и терапевту нужно испытать это состояние отсутствия, чтобы мог проявиться хоть какой-нибудь фрагмент аутентичности пациента. Эта подлинная крупица бытия часто оказывается смешана с горестным чувством, которое становится привычным для того, кто был изолирован в течение очень долгого времени. Но отчаявшемуся пациенту кажется, что единственная его надежда в том, чтобы быть «хорошим», уступать, действуя так, будто его отношения с терапевтом подлинны. Терапевт, как правило, предлагает пациенту свою позицию «открытости и готовности». Эта игра в шарады продолжается снова и снова, поскольку пациент часто оказывается «хорошим», и терапевт по достоинству ценит это, постоянно надеясь, что «приятное настроение согласия» сохранится всю сессию. Терапевт часто вступает в этот тайный сговор, замалчивая осторожные упоминания пациентом «плохих чувств».

Аффекты, столь часто выводящие терапевта из равновесия, естественно, опустошают и внутренний мир пограничного пациента. В результате пациент ужасно уязвим перед тем, что может казаться лишь легкими погрешностями в эмпатии со стороны терапевта. Типичный сценарий: пациент приходит с мыслями о ненависти и мести. В ходе сессии терапевт может несколько заскучать, быть отстраненным и чувствовать себя скорее аутсайдером, а не эмпатичным Другим. Если бы терапевт рефлексировал, а не отыгрывал эту отстраненность вовне, то мог бы почувствовать фальшь, а возможно, и то, что сказанное пациентом не стоит принимать всерьез. В ходе дальнейшей рефлексии ему на ум могла бы прийти идея, что, возможно, гнев пациента в действительности нацелен на самого терапевта. Но аффекты, от которых страдает пограничная личность и которые констеллирует в своем окружении, могут быть настолько интенсивными, что терапевт быстро оказывается не в состоянии рефлексировать и использовать воображение, которое только и могло бы управлять взаимодействием. Однако такая неудача часто тайно свидетельствует о бессознательной враж дебности терапевта к пациенту.

Однажды один пациент описывал мне спор с другом, и его самодовольство и зависть произвели на меня гнетущее впечатление. Я временно утратил свою рефлексивную установку и спросил о его роли в споре. На следующей сессии он сказал: «Все, в чем я нуждался, – это толика чувств от Вас, просто внимание ко мне хоть раз в жизни». Стоило ему произнести это, как проявилось энергетическое поле, шокирующее своей способностью вызывать вину. Эта энергия разрушила мою способность к рефлексии и умение использовать воображение. Я чувствовал, будто он хотел ни больше ни меньше, как моего полного унижения и поражения. Это взаимодействие с очевидностью проявилось на последующих сессиях, когда пациент вел себя так, как будто меня вовсе не существовало: непрерывность наших отношений была нарушена, а вся их история сведена на нет, и мы чувствовали себя чужими друг другу. Вся наша предыдущая работа, казалось, аннулирована. Нам понадобилось несколько недель, чтобы восстановить хоть какое-то ощущение связи, и в течение этого периода мне было особенно трудно помнить о том, что этого пациента преследуют и атакуют мощные аффекты, которые он побудил меня почувствовать.

Следующий пример тридцатилетней женщины, которая пришла ко мне на прием по направлению, иллюстрирует превратности имагинального ви́дения в работе с пограничным пациентом. Расположившись, она начала говорить:

Я ненавижу себя. У меня лишний вес, я ничего не довожу до конца. У меня большой талант, но я не использую его. По крайней мере, так люди говорят мне. Я похожа на размазню, у меня нет идентичности.

Скажите мне что-нибудь, и я поверю этому, скажите противоположное – и я снова поверю. Почему я не способна быть нормальной? Я старею. Это пугает меня. Я думаю о самоубийстве, но я знаю, что это – только отговорка. Я реально не сделаю этого, по крайней мере, пока. Мой отец был депрессивен и недоступен для меня. Я уверена, что это моя проблема. Моя мать никогда не могла совладать с собой, она всегда была очень тревожной. Это тоже не помогало. Я всегда беспокоюсь. Я всегда была такой, и я всегда пыталась справиться с этим сама. Я никогда не беспокою никого. Я справляюсь. Я скрываю это. У меня был рак пять лет назад. Они говорят мне, что теперь со мной все в порядке. Я не работаю. Моя мать поддерживает меня. Она не знает, что я не работаю, от этого она только стала бы еще более беспокойной и мне было бы сложнее искать работу. В последнее время я пробовала макробиотику¹². Я испробовала все виды диет. Ничто, кажется, особо не помогает. Я даже не знаю, хочу ли я быть певицей. Они все говорят, что у меня талант. Я знаю, что я – дерьмо. Я знаю, что вся как на ладони. Извините, если я затопляю вас. Но это – то, какая я. Есть, однако, то, что действительно беспокоит меня, – я не могу прекратить красть. Если бы меня поймали, я знаю, что убила бы себя. Но я не могу остановиться. Все пытаются помочь мне, все мои друзья волнуются. Просто у меня нет идентичности. У меня вообще нет никакого ощущения себя.

Пока она говорила, я не мог найти никакого доступа к ней. Я смотрел на нее, и она вступала в минимальный зрительный контакт. Меня медленно затапливало, и я чувствовал себя так, как если бы воздух становился более влажным; моя основа становилась более и более аморфной. Затем я вспомнил юмористическую надпись, которую однажды видел: «Не станешь думать об осушении болота, когда к твоей заднице подбираются крокодилы». Я хотел что-нибудь сказать, но ничего не приходило на ум, кроме банальностей вроде: «Я думаю, можно найти выход из сложившегося положения» или «Возможно, ваши сновидения помогут». К счастью, я удержался от этого. Позднее, когда я ощущал меньшее внутреннее давление, я спросил женщину, были ли у нее сновидения в последнее время. Она ответила, что у нее были сны, но она забыла их содержание.

Я находился рядом с тонущим и абсолютно беспомощным, неспособным выбраться человеком. И не видел никакого способа помочь ей. Ничего полезного не приходило мне на ум, и я чувствовал отчаяние. Тогда каким-то образом вспомнив, что стоит вглядеться в нее, я попытался увидеть ее имагинально. В этом состоянии, решив для себя не понимать, а просто быть и видеть, я также больше укоренился в своем теле. Ощущение пребывания в нем постепенно усиливалось. Я ощутил себя свободным от всемогущего стремления интерпретировать – фактически, только тогда я осознал, насколько оно было выражено. Я начал переживать свое воображение в действии, и это было подобно сновидению наяву. Я увидел (и я использую этот термин для описания акта воображения) себя в мире, которым управляют образы сновидений. Кто-то говорит со мной, находясь за плотным барьером, и я видел, что моя собеседница очень закрыта и пребывает в панике.

«Своими глазами» я видел, что очень умный человек описывает свою неутешительную ситуацию. Но перед моим «проникающим взглядом» промелькнуло еще что-то – ви́дение безнадежного бегства и ужаса. Я полагал, что я видел, как эта фигура бросила на меня взгляд в тщетной попытке увидеть меня. Но я сосредоточился на этой вероятности и спросил, бывало ли у нее ощущение того, что она способна видеть людей насквозь. «Конечно, – ответила она, – постоянно». И очень осторожно она сказала мне, что она – экстрасенс. Я спросил ее, использовала ли она эту силу во благо самой себе, т. е. могла бы она поверить тому, что она видела, и доверять тому, что воспринимаемое таким образом содержит некоторую истину. Она ответила:

Я использую это только для других людей. Но я не доверяю этому применительно к себе. Иногда я захвачена этим. Я думала недавно о числе 114 и знала, что оно имеет особое значение. Затем я увидела, что это был номер дома, где расположен ресторан. Я вошла и увидела мужчину с девушкой. Я стала одержима мыслью узнать, как бы узнать, кто он. Вы были бы поражены тем, как я выслеживала его. Наконец я нашла его. У нас была короткая связь, но, как обычно бывает с мужчинами, он пытался причинить мне физический вред. Все мужчины, которых я встречаю, похожи. Это психическое ощущение может захватить меня целиком, и я становлюсь полностью одержимой им. Именно поэтому я избегаю использовать свой дар для себя самой. Но для других это отлично работает.

Во время этого подробного описания она стала более присутствующей, и на какой-то момент между нами возник эмоциональный контакт – мимолетный, но настоящий. Все остальное время она оставалась полностью недоступной для меня; не было никакого ощущения контакта и, конечно, никакого эмоционального взаимодействия. Ощущение существования возникло лишь однажды, когда я видел ее и она видела меня. В остальное время она была отрезана от связи с собственным ви́дением, и вместо этого полностью вовлечена в борьбу за то, чтобы не быть захваченной своим бессознательным. У меня, однако, было ощущение, что ее ви́дение, которое функционировало так причудливо, могло бы потенциально стать позитивным. Мое собственное вялое, тонущее чувство самости ожило с возвращением моего ви́дения, и я знал, что единственный путь установить с ней связь для меня состоит в том, чтобы пережить собственную беспомощность, т. е. уйти от позиции всемогущества, рискнуть не знать и стать воплощенным.

Пограничные аффекты и юнговский «Ответ Иову»

Архетипические энергетические бури, которые причиняют такие страдания пограничным личностям и через них и другим, были традиционно представлены мифами и религией как негативная сторона Бога. Здесь уже не так далеко до интерпретации этого терзающего опыта как ниспосланного богами, поскольку его масштаб монументален, всегда намного больше эго. В египетском мифе демон Сет, враг сил порядка, воплощает в себе невыносимые аффекты, включая ужасающую депрессию покинутости и расчлененности. Египетский ритуал во многом сфокусирован на создании устойчивого противовеса Сету через образы упорядочивающих принципов, представленных Гором, Осирисом или Исидой. Легионы негативных проявлений Великой Матери известны в истории каждой расы, главными примерами которых служат ужасная ведьма, угрожающая смертью и покинутостью, и, в другом ее аспекте, чарующая и соблазнительная ведьма, которая способствует расщеплению и созданию бредовых реальностей¹³. В современной западной культуре самое очевидное темное проявление бессознательного обнаруживается в библейском описании негативных атрибутов ветхозаветного Яхве. Юнг проанализировал этот аспект западного иудео-христианского Бога во многих своих сочинениях¹⁴, но наиболее убедительно – в «Ответе Иову». Эта работа – кладезь информации об аффектах, которые перереполняют пограничного пациента, и содержит глубокое исследование эмоционального затопления и тревоги преследования. Размышления Юнга о психологическом значении Яхве, его аффектов и поведения являются достоверным описанием того, что сегодня известно как пограничная личность.

«Книга Иова» показывает патриархальный образ бога в его самой негативной форме. Феномен Яхве в этом позднем разделе Ветхого Завета был особенно захватывающим для Юнга, и его «Ответ Иову» был единственной книгой, в работе над которой он обрел подлинное удовлетворение в излиянии мудрости своей души. «Как если бы дух схватил меня за шиворот – вот каким образом возникла эта книга» (Jung, 1975, p. 20). Хотя в этом исследовании немного прямых отсылок к клинической практике, в «Ответе Иову» многое рассказывает о психотерапии пограничного пациента, психика которого может быть в любой момент разрушена тем, что ощущается как истинная катастрофа. Эти «Яхве-подобные» аффекты оказываются во много раз сильнее сознательного контроля. Исцеление может начаться только после того, как этот ужасающий феномен так или иначе приручен:

«Книга Иова» играет лишь роль парадигмы, определяющей тот способ переживания Бога, который имеет для нашей эпохи столь специфическое значение. Подобного рода переживания охватывают человека и изнутри, и извне, а потому рационально их перетолковывать, тем самым апотропеически ослабляя, не имеет смысла. Лучше признаться себе в наличии аффекта и отдаться под его власть, чем путем всякого рода интеллектуальных операций или бегства, продиктованного чувством, уйти от себя. И хотя посредством аффекта человек копирует все дурные стороны насилия и, значит, берет на себя все свойственные тому пороки, все же целью такой коллизии является именно это: она должна проникнуть в него, а он должен претерпеть ее воздействие. Стало быть, он будет аффицирован, ибо иначе воздействие его не затронет. Однако ему следует знать или, точнее, познакомиться с тем, что его аффицировало, – ведь тем самым слепоту силы и аффекта он превратит в познание (Jung, 1952, par. 562)¹⁵.

Эти аффекты – проявление нуминозного, архетипического содержания, которое причиняет страдание пограничному пациенту. Юнг, как представляется, рекомендует своего рода отыгрывание переноса, советует «отдаться аффекту», «[копируя] все дурные стороны насилия», и «[беря] на себя вину за него пороки». Юнг настаивает, что только таким путем, испытав на себе влияние аффектов, можно их познать и трансформировать. Можно ли представить себе более полный рецепт «дикого анализа», в котором техника и ощущение процесса отходят на второй план ради сосредоточения на любых сильных аффектах и интуитивных ощущения, проявляющихся в ходе терапевтической встречи?

Если бы только все было так просто, так легко решаемо! Пограничная личность изнасилована Яхве-подобными аффектами, но в то же время не может учиться на собственном опыте. Эти аффекты опустошают душу человека и вынуждают ее существовать на краю небытия и в постоянном тумане отчаяния. В то же время, такой человек способен к крайним формам отрицания и отщепления внутренних эмоциональных состояний, так что они не переживаются в полной мере. Поэтому пограничную личность иногда называют «как будто» (as-if) пациентом. И терапевту зачастую приходится занимать позицию переживания и рефлексии Яхве-подобных аффектов за пациента. Возможно, ему и не хочется их отыгрывать, но в какой-то степени это всегда происходит. Даже если тщательно контейнировать эти разрушительные поля аффектов, то пациент будет, по крайней мере, бессознательно видеть, что они существуют как часть внутренней установки терапевта. Будучи не в состоянии регистрировать их сознательно, пациент будет отщеплять от себя переживания натиска интенсивных негативных чувств. В этом пациент вступает в тайный сговор с терапевтом, поскольку ни один из них не хочет переживаний этого уровня, вне зависимости от того, являются они результатом индукции или исходят из собственных пограничных областей.

Если пациенту помогают восстановить и сознательно задействовать ви́дение, бывшее бессознательным, часто оказывается, что терапевт действовал неверно, идентифицируясь с внутренним преследующим насилием. Люди часто поддаются соблазну отыгрывания или отщепления этих аффектов, но учит ли их чему-нибудь этот опыт? – это ключевой вопрос, который поднимает Юнг. Часто в пограничных пациентах удивляет то, что, независимо от того, насколько безжалостными они оказываются, они, как правило, способны ценить имагинальное понимание. Пограничный пациент может быть неумолим в фиксировании ошибок терапевта в эмпатии или установке, которые могут проявиться, например, через неуместные вмешательства и эмоции. Терапевт может расценивать такое упорство как еще одно проявление свойственной пациенту бессердечности и не распознать в нем бессознательную стратегию глубинной подстройки. Требуется большое мужество, чтобы осмелиться проявлять такую настойчивость по отношению к терапевту, склонному защищаться и обычно упускающему из вида главное.

Чтобы осознать ценность исследования Юнга для клинической практики, можно представить встречу Яхве и Иова как пару, которая структурирует бессознательный аспект переноса. Когда пара констеллируется, терапевт и пациент демонстрируют тенденцию бессознательно играть роли Иова и Яхве. Часто эти роли сменяют одна другую с неприятной частотой.

Яхве-подобные аффекты могут ослабевать по мере того, как они переживаются пациентом. Они также влияют на терапевта через проективную идентификацию, которую Юнг преимущественно называет participation mystique, «индукция» и т. д. Используемые Юнгом выражения призваны подчеркнуть, что эти аффекты тесно связаны с Единством¹⁶ (Oneness) бытия. Через проективную идентификацию они способны преодолевать пространственно-временные законы и влиять на психику того или другого участника взаимодействия. Эти аффекты, мучающие душу, порождают серьезную моральную проблему. Действительно ли они являются злом, или это только оценочное суждение объекта, испытывающего на себе их мощь?

Какой может быть наша моральная позиция относительно всего этого? И является ли моральная позиция достаточной? Сначала мы должны осознать природу переживаемого нами нападения. Это смесь Яхве-подобных аффектов и своего рода ви́дения, которое позволяет пациенту изучать терапевта, часто очень болезненными способами. Любой терапевт всегда в какой-то степени открыт для проникновения имагинального взгляда пациента, но какими бы деструктивными не были аффективные области, они всегда содержат некоторую истину о моральном дефекте. Этот дефект может проявиться или в форме праведности, подобной Иову, когда терапевт сокрушен тем, что кажется Яхве-подобными аффектами пациента («Это обо мне? Что я сделал неправильно?»), или в форме бессознательной идентификации с тираническим аспектом Яхве в бессознательной паре, маскирующей тайное равнодушие к пациенту. Пограничный пациент может обнаружить это посредством своего рода мстительного Ока.

Этот способ ви́дения высвечивает не только настоящие проявления несправедливости, но также и детали, которые имеют значение только для пациента. Например, пациент фиксируется на бессознательных изменениях настроения терапевта, которые могут проявляться в неуместных высказываниях или неосторожных действиях. Непограничный пациент может не обращать на такие события особого внимания, и в результате терапевт восстанавливает с ним контакт. Но пограничный пациент ощущает эти моменты взаимодействия с терапевтом как несущие в себе крайнюю угрозу. Если пациент отщепляется от этого ви́дения, его начинает изнутри терзать то, что им было замечено, но замечено в очень драматизированном и часто искаженном ключе. Таким образом, отталкиваясь от этого ви́дения, пациент нападает, не обращая внимания на крайне неприятные последствия.

Душа терапевта уязвима и не может хладнокровно противостоять разрушительной энергии, которая сопровождает имагинальное проникновение пограничного пациента. Мы можем мазохистично подчиниться, или просто заставить пациента прекратить атаковать нас, или обратиться к нарциссическим властным защитам, с помощью которых мы можем согласовать понимание пациента с нашим собственным. Но почти всегда пациент способен проникнуть сквозь сквозь эту убогую защиту. Мы можем, однако, решить позаботиться о себе и остановить эту схватку, размышляя следующим образом: «Неважно насколько я плох, неважно, что я сделал этому человеку в моем бессознательном, неважно, насколько он прав, моя душа подвергается нападению, и я не могу позволить этому происходить».

Во взаимодействии с пограничным пациентом атаки и контратаки происходят постоянно. При этом мы часто забываем, – и об этом трудно помнить в напряженных обстоятельствах, – что раненый стремится покинуть поле боя. Мы должны исходить из того факта, что детская часть нашей личности чувствует себя испуганной и незащищенной. Понимание этого внутреннего состояния может позволить нам стать союзником этой детской части и проявить эмпатию к ее ощущению покинутости. Через этот акт воображения терапевт принимает сторону своей души, и пациент перестает быть врагом. Пациент больше не рассматривается как громогласно проповедующий Яхве, преисполненый невыносимого гнева; напротив, пациент признается человеком, захваченным архетипом. Душа же самого пациента, измученная негативными аффектами, страшится, что терапевт не обратит внимания на это страдание и рассердится, вместо того чтобы понять.

Иов олицетворяет собой установку, центрированую на душе. Он озабочен состоянием своего внутреннего бытия, независимо от того, насколько могущественны и справедливы сокрушающие внешние силы. Здесь проявляется моральная позиция отстаивания интересов души – оберегающая мораль, которая осуждает жестокость как неприемлемую, даже если она исходит из мудрого и могущественного источника; даже если она «правильная», как в случае Яхве, который знал о теневом качестве Иова – его самодовольстве (Raine, 1982, р. 274).

Благодаря клиническому опыту мы учимся осознавать, что наше чувство затопленности часто индуцировано внутренними процессами пациента. Этот опыт помогает терапевту сочувствовать беспомощности самого пациента, которая может быть легко упущена ввиду Яхве-подобных состояний, которые делают пациента властным и сильным с виду. Позиция Юнга заключается в том, чтобы сохранять осознание архетипической природы убивающего душу бедствия – и особенно, понимание собственной беспомощности перед его лицом – не впадая в иллюзию силы через идентификацию с той же самой тиранией! В Средневековье люди осеняли себя крестным знамением, чтобы победить дьявола; это означало, что Сатана мог быть преодолен только через глубинную уязвимость, переживаемую при обращении с открытым сердцем к Эросу Христа. Эго остается в стороне, пока две архетипических силы ожесточенно сражаются.

В этом конфликтном состоянии терапевт распознает и добавляет третью компоненту – имагинальное понимание сокрушительной пары Иова-Яхве, и глубоко проникается заботой о душе. В юнговском анализе всеобъемлющая установка, которую представляет Иов, делает его предшественником Христа. Но понимание Яхве-подобных аффектов как убийственных для души не может появиться до тех пор, пока с этим содержанием мы идентифицируемся сами или идентифицируем пациента. Оно появится только после признания, что эти архетипические аффекты преследуют и пациента, и терапевта, поскольку такое признание открывает нас духовной любви. Ясно, что это акт веры, ведь не может быть никакой гарантии, что третье – а именно, Эрос – появится. Мы должны настойчиво держаться осознания, что без Эроса душа потеряна, и личность редуцирована до влечений к власти, которыми одержимо эго и которые создают иллюзию контроля.

В нашей работе мы никогда не можем быть уверены, что сохраним неповрежденную самость под губительным демоническим ви́дением, исходящем из пары Иов-Яхве. В своем исследовании веры, осуществленном на основе работ Винникотта, Биона и Лакана, Майкл Эйджен пишет: «Это пересечение глубинной уязвимости и спасительной нерушимости выводит парадокс веры на новый уровень» (Eigen, 1981, р. 416). Затем он цитирует то, что он называет «самым впечатляющим выражением веры» у Винникотта:

Субъект говорит объекту: «Я разрушил тебя», и объект должен принять это сообщение. И впредь субъект будет говорить: «Привет, объект! Я разрушил тебя. Я люблю тебя. Ты для меня что-то значишь, ведь ты выжил после того, как когда я разрушал тебя. Пока я люблю тебя, я постоянно крушу тебя в своей (бессознательной) фантазии» (Winnicott, 1971, p. 90)¹⁷.

«Объект» выживает после атак «субъекта», так же как Иов выживает после атаки Яхве. Согласно Юнгу, следует не только занимать позицию выживания перед лицом деструктивности другого человека, но также выдерживать деструктивность негативных нуминозных архетипических энергий. Можно действовать в этом отношении упреждающе, сводя такие энергии к фрустрациям стадии развития, в ходе которой пациент когда-то перенес покинутость матерью. Но такой подход, хотя его и важно принимать во внимание как существенную перспективу, вытесняет и уменьшает нуминозность объекта. «Яхве – феномен, а „не человек“, как говорит Иов» (Jung, 1952, par. 600).

Бессознательное Иова видело «двойственную натуру Яхве» (ibid.). Но сознательно удерживать такое восприятие трудно, поскольку его часто затуманивают или перевешивают другие силы, например, «утешители» Иова – те внутренние голоса, которые побуждают нас фокусироваться на наших собственных недостатках. Теневые черты «козла отпущения» в патриархальном образе бога проявляются примерно следующим образом: «Я, должно быть, сделал что-то не так, иначе как мое положение может быть настолько плохим?»

Юнг толкует ви́дение Иова: «Иов, – говорит Юнг, – умно соглашается с агрессивными словами Яхве и падает перед ним ниц, как если бы он действительно был побежденным противником» (Jung, 1952, par. 599). И добавляет: «…еще раз подтвердилась действенность терапевтической процедуры безропотного принятия» (ibid., par. 601). Для Юнга моральная победа Иова над аморальным аффективным полем, представленным Яхве, – решающий фактор трансформации, приводящий к психологическому воплощению обретенной внутренней структуры самости. Ценность же восстановленного сознательного имагинального ви́дения Иова не признана.

В отличие от Юнга, Кэтлин Рейне в своем иследовании блейковского «Иова» показывает, что Уильям Блейк делает акцент на активном привлечении Иовом имагинального мира. Он получает освобождение только тогда, когда видит Бога (Raine, 1982, p. 289).

 
Только слухом я слышал о Тебе,
Ныне же глаза мои видят Тебя, —
Сего ради отступаюсь
И раскаиваюсь во прахе и пепле! (Иов, 42)1.
 

Только после того, как Иов ощутил на себе трансцендентные энергии своего Бога, он может признать ошибочность своих «речей», сказанных ранее, «в которых разуменья нет» (Иов, 42). Он начинает осознавать свой нарциссизм и понимает, что был вынужден отрицать фальшь, которую с самого начала чувствовал. С точки зрения психологии конца ХХ в. могло бы показаться, что Иов вошел в мазохистическую регрессию, питаемую болезненным самоуничижением – «раскаиваюсь во прахе и пепле». Но такая интерпретация не объясняет того, как переживается Иовом чувство униженности на фоне радости от того, что он видел Бога. Видение Иова дает ему право вопрошать Яхве: «Теперь моя очередь спрашивать и твоя – отвечать мне». Вряд ли это регрессия.

Многих пограничных пациентов посещают трансцендентные ви́дения. Они могут принимать форму религиозного опыта, а также внетелесных или околосмертных ви́дений, или переживаться просто вследствие предрасположенности к ощущению numinosum, которая является результатом очень креативного бессознательного в сочетании со слабыми границами эго. Пограничные пациенты часто также знакомы с уровнем трансцендентной самости. Однако им неизвестно о ее имманентном присутствии, поскольку она никогда не обретала реальность в их опыте¹⁸¹⁹. Способность терапевта увидеть и прокомментировать этот свет в пациенте (через активное воображение в ходе терапевтической сессии) может иметь важный результат. Если долго отвергаемое пациентом ви́дение numinosum может быть возвращено, это часто дает тот же восстанавливающий эффект, как ви́дение Яхве Иовом. Как и у Иова, это ви́дение – также главный фактор воплощения numinosum. Это путь к связи Я и самости, которая является ключевым целительным аспектом для пограничного пациента (Beebe, 1988).

Нам необходимо осознавать, что многие люди познали этот уровень, но отщеплены от него. Наша задача тогда – помочь пограничному пациенту восстановить сознательное ви́дение. Таким образом, имагинальное ви́дение необходимо освободить от навязчивой тенденции к сканированию других людей, а у некоторых пограничных пациентов – пробудить из состояния рассеянности и инертности.

Фрагментация, «как будто»-поведение, замешательство и расщепление

Пограничные состояния часто характеризуются психической фрагментацией. Терапевт здесь имеет дело с расщеплением эго и объекта на абсолютно хорошие и абсолютно плохие компоненты. Но эти отдельные компоненты в действительности представляют собой множество психических центров; каждый, по-видимому, обусловливает тяжелое положение пациента, пока внезапный сдвиг к другому центру не приводит к совершенно иной картине. Любой терапевт, взаимодействующий с пограничной личностью, знаком с этим опытом: по словам Гарольда Сирлза, «я чувствую себя не просто запуганным или ошеломленным этим напором со стороны пациента, но, что любопытно и довольно характерно, я ощущаю его численное превосходство» (Searles, 1977, p. 448).

Эта множественность центров пациента – структурная реакция на затопляющие аффекты, которая служит притуплению боли. Но она нацелена и на другое. Например, фрагментация может доминировать в ходе сессии, когда, например, терапевт не чувствует серьезность состояния пограничного пациента. Фрагментация, которая за этим следует, призвана предотвратить чрезмерный оптимизм терапевта. Или в конце сеанса терапевт может ощущать чрезмерную уверенность в правильности своего понимания, и просто упустить определенные нюансы или состояния чувств, которые не вписываются в его интерпретацию ситуации пациента. Фрагментация, которая внезапно может за этим последовать, не только аннулирует достигнутое понимание, но и лишает терапевта самодовольства.

В следующем примере описывается, что происходило на «неправильной сессии», в течение которой я не мог задействовать свое воображение и вместо этого лишь следовал за жалобами, которые высказывал пациент. Он начал говорить мне, как ужасна его жизнь и добавил, что у него выпадают волосы и он теряет внешнюю привлекательность. Исходя из внутреннего требования что-нибудь сказать я ответил: «Да, – согласился я, – вы теряете волосы, хотя ваш внешний вид кажется мне неизменным. Но вообще я думаю, что вы должны осознать, что у вас наступает очень трудный период признания собственного старения. Вам сорок лет, и вы больше не подросток. На самом деле, других людей восхищают ваши обширные знания и опыт». Затем я рассказал ему о паттерне puer aeternus²⁰, и с позиции «мифологического авторитета» описал опасности, подстерегающие его психику; смерть и даже суицид, которые ему грозят, если он не примирится с тем, что он взрослый. Закончив эту речь, я был вполне доволен собой. Но пациент просто немного помолчал и продолжил жаловаться на отсутствие денег. Потрясенный отсутствием реакции на мою разумность и эрудицию, я почувствовал ненависть к нему, но подавил ее и вместо этого продолжил свою песню: «У вас больше денег, чем когда-либо. Ваше ощущение нехватки денег – символическое выражение депрессии покинутости, от которой вы страдаете». Снова последовала пауза, и затем без видимой связи всплыла еще одна проблема: «Я не знаю, что мне делать в отпуске, – сказал пациент. – Стоит ли видеться с моей бывшей женой?» И так далее. Послание, которое он пытался донести, было несомненным: «Даже не смейте искать в этом смысл. Здесь нет и не будет никакого смысла». Это еще один способ выразить мотив отчаяния: «Моя жизнь плоха, и не смейте видеть ее никак иначе».

Другой пациент сказал: «Я не верю в позитивное. Я ненавижу вас, когда вы об этом упоминаете. Вы – пустозвон. Вы действительно не видите меня в эти моменты. Вы не видите, как ужасно то, что я чувствую, насколько я недоверчив, и насколько реальны эти чувства для меня. Меня ужасает все позитивное. Если я признаю его, то буду убит. Очень важно жить с негативом. Я не доверяю ни малейшему движению к чему бы то ни было позитивному». Я пытался показать этому пациенту положительные стороны его жизни. Когда это не сработало, я решил остановиться на том, как все плохо, и эмпатически почувствовать его боль. В ответ он сказал: «Так что мне делать, покончить с собой? Если нет никакой надежды, какой смысл продолжать?» Затем я обратил его внимание на то, как он отвергал все позитивное, любую надежду. На это пациент (справедливо) заметил, что он почувствовал себя атакованным и таким отчаявшимся, как никогда раньше. Я остался с чувством, что ничто из сделанного мной не было верным.

Моя «эмпатия» в этом случае была ложной, потому что была защитной. Только позже стало ясно, что мои вмешательства были попытками сдерживать нападки пациента, вызванные мучительностью его чувств по поводу собственной жизни. Я хватался за соломинку, чтобы остановить болезненный процесс, в который был вовлечен. Хотя ошибки такого типа чаще случаются с терапевтами, незнакомыми с лечением пограничных пациентов, тенденции к таким ошибкам присутствуют у всех терапевтов. Никогда нельзя быть полностью застрахованным от такого вопиющего поведения, и пациент будет ощущать ошибки терапевта как что-то опасное и преследующее.

Определение Хелен Дойч – «как будто»-пациент – часто характеризует пограничного пациента. Но и любая терапевтическая сессия может легко приобрести качество «как будто», если терапевт защищается от переживания пограничных аффектов и их способности дестабилизировать его мышление и имагинальные процессов. Одна пациентка, описывая спор с подругой, сказала: «Я ушла, я не вернусь к ней, я слишком сердита и слишком разочарована». Слово «слишком» было произнесено так, будто имело вес абсолютной истины, как будто существование этой женщины как жизнеспособного существа зависело от правильности ее оценки. Я был эмоционально парализован и не мог ничего сказать. Я находился вне этой самодостаточной и закрытой системы. Если бы я сказал: «Да, ваша подруга вас ужасно расстроила, и я понимаю, что вы чувствуете», я бы солгал. Если бы я ничего не сказал, оказалось бы, что я садистически покинул пациентку в ее страдании. Я чувствовал себя полностью исключенным из того процесса, который якобы был обменом между нами. Однако исключен я был не путем шизоидного отвержения или нарциссического требования «заткнись и слушай» – я был исключен способом, заставившим меня почувствовать себя бессильным сделать хоть что-нибудь, поскольку она отгородилась от меня убеждением, что мир и все его обитатели ужасны. Все же в этом убеждении было что-то поверхостное и корыстное, «как будто» бы пациентка верила в это.

Но кое-что большее было на подходе. Истина, встроенная в эту ложную оценку мира, вовлекала меня в соблазн, побуждала меня понимать, но все же не пытаться ничего изменить. Время от времени все усилия казались мне безнадежными – я чувствовал невозможность как преодоления этой глубоко укорененной веры в то, что все в мире было неправильно, так и принятия ее. Я осознавал, что под давлением столь негативного опыта, особенно при проникающем ощущении фальши, часто уходил от контакта, и это вынудило меня задаться вопросом, почему я старался вложить так много энергии во что-то не совсем настоящее. Имея дело с «как будто»-личностью, явно имеющей «как будто»-убеждения, я становился «как бы»-терапевтом – вплоть до того, что однажды я почти предложил пациентке проконсультироваться по какому-то вопросу с ее (подлинным) терапевтом!

Кто был «подлинным» терапевтом? Я точно не был им в тот момент. Я думаю, что я стал им только тогда, когда сумел преодолеть аффект «как будто» и начал видеть эту пациентку. Прежде всего, я должен был быть в состоянии чувствовать ее без избегания контакта, что означает быть воплощенным в настоящем. Я был обязан переживать свое замешательство, отчаяние и гнев из-за того, что меня исключили и заставили ощущать собственную беспомощность относительно возможного улучшения. Я также должен был осознать собственные садистические и мазохистические тенденции, выраженные в уходе от контакта.

Хотя я часто оказывался в замешательстве, я постепенно осознал, что эти ощущения относятся к той стадии, которая может стать основой гештальта, из которого может появиться ви́дение. Только когда я мог видеть процесс пациента, я мог быть подлинным. С помощью воображения стало возможным распознать маленького ребенка – часть пациентки, которой было ужасно больно, чувствующей глубокое отчаяние, о котором пациентка могла говорить через качество «как будто». То, что сначала казалось «как будто»-поведением, стало подлинным в свете воображения.

Здесь должен быть упомянут важный феномен: когда моя пациентка сказала «я слишком сердита», слово «слишком» обладало большой весомостью. Пациенты могут сказать что-то вроде: «Я не возьмусь за ту работу». Слово «не» может прозвучать поразительно весомо, хотя относится к какой-то весьма банальной проблеме, такой как работа, за которую фактически совсем необязательно браться. Простое слово может вовлечь терапевта в муки переживания сбивающей с толку игры архетипических сил. Существование пациента, кажется, зависит от того, согласитесь ли вы с ним во всем, и любой сдвиг с этой позиции несет в себе угрозу разрушения мира пациента. И все же, если терапевт решит спросить пациента, почему абсолютная уверенность столь важна для него, в ответ он вероятнее всего услышит отрицание этой значимости. Затем мы можем попытаться обосновать наши реакции (например, указывая на тонкие аффективные акценты и стиль высказывания пациента), но эти попытки обычно переживаются пациентом как атака. Наша следующая реакция – задаться вопросом, не совершили ли мы грубый промах; у нас может возникнуть побуждение переоценить утверждение пациента в позитивном ключе и осудить свою первоначальную реакцию. Однако, если мы вспомним чувство, которое ее породило, то станет ясно, что пациент строил общение таким образом, чтобы полностью избегать нас, и что мы неумело справились с ситуацией, реагируя на предъявляемом уровне. Мы можем спросить себя, почему же пациент требует абсолютного согласия со своей точкой зрения. И тогда мы поймем, что в такие моменты, как этот, нам ничего не следует делать – просто позволить себе испытывать неприятные чувства, которые существуют между нами и пациентом. Но сейчас коммуникация нарушена, поскольку пациент больше не находится в своем предыдущем состоянии, когда он во что бы то ни стало стремился настоять на своем – вместо этого он может обрести способность к внимательному, спокойному дифференцированию. Искать оправдания своим реакциям вместо их принятия означает для терапевта изолировать себя от пациента и занять позицию, основанную на власти, препятствующую сколь-либо верному пониманию сути архетипической основы, которая присутствует в словах и поведении пациента.

В данном случае акцент пациентки на том, что она слишком расстроена, мог на самом деле (как я увидел позднее в ходе терапии) быть понят как жизненно важная проблема со мной. Если бы пациентка могла быть последовательна в своем восприятии, она настаивала бы, что между нами не было абсолютно никакого контакта. Но я вел себя так, как будто основа нашего отношения друг к другу все еще существует. Такая ложь чрезвычайно опасна для пограничного пациента, она может втянуть его в архетипическую драму сражения между истиной и ложью, подобно изображенным в очень многих мифологемах.

Часто тот факт, что архетипический и обыденный уровни сосуществуют в одной и той же фразе, ведет к определенному замалчиванию, нежеланию говорить с пациентом откровенно. Часто терапевт будет искать глубокий смысл там, где его может не быть, или давать многословный ответ, когда нужно сказать просто «да» или «нет». Однажды, когда в ходе первичного интервью пациент спросил, беру ли я оплату за отмененные сессии, меня стала переполнять тревога. Мне потребовалось около десяти минут, чтобы определить, действительно ли происходит что-то очень глубокое. Тем временем пациент становился все более раздосадованным и тревожным. Когда я внимательнее прислушался к себе и смог, наконец, сказать, что на самом деле беру оплату за отмененные встречи, беспокойство пациента, да и мое собственное, сразу исчезло. В последующие три года работы у этого пациента доминировали обсессивные механизмы, идеализация и нарциссические защиты; и за все это время я не испытал ничего подобного тому беспокойству на первой сессии. Только когда впоследствии между нами сложился терапевтический альянс, пациент смог осознать и проработать в переносе свой страх преследования, связанный с чувством покинутости.

Отношения пограничной личности к numinosum

Вдохновленный исследованием Отто «Идея Священного», Юнг описывал numinosum как

динамическое существование или действие, вызванное непроизвольным актом веры. Напротив, оно охватывает человека и ставит его под свой контроль; он тут всегда скорее жертва, нежели творец нуминозного… numinosum – это либо качество видимого объекта, либо невидимое присутствие чего-то, вызывающее особого рода изменение сознания (Jung, 1937, par. 6)²¹.

У Юнга личные и клинические примеры качеств numinosum – затапливающего, внушающего страх, священного или демонического – основаны на убежденности в том, что они занимают центральное место во всех религиозных верованиях (ibid., par. 9). Он писал:

Главный интерес моей работы связан не с лечением неврозов, а скорее, с подходом к нуминозному. На самом деле подход к нуминозному и является реальной терапией, и в той степени, в какой вы достигаете переживания нуминозного, настолько вы освобождаетесь от проклятия патологии. Даже самая болезнь принимает нуминозный характер (письмо от 8 августа 1945).

Пограничный пациент как подавлен негативным numinosum, так и испуган задействованием его позитивных форм. Следующий материал иллюстрирует этот страх позитивного numinosum.

Пациентка вспомнила переживание, которое доминировало в ее жизни. Когда ей было три года, она увидела в воображении светящийся шар, который постепенно увеличивался. В какие-то моменты это переживание света было очень приятным, и она помнила, как ее окутывала его энергия. Но иногда шар начинал расти, становился все больше и больше, и тогда она боялась, что будет поглощена им. В этих случаях она ждала в отчаянии кого-то, кто спас бы ее, но никогда никто не появлялся. В течение детства это переживание повторялось несколько раз. Пациентка умела подавлять этот образ, и все же он всегда подспудно воспринимался ею как что-то чрезвычайно важное и опасное.

В ее взрослой жизни светящийся шар также играл важную роль, хоть она и делала все возможное, чтобы скрыть свою тайну. Когда она смотрела на маленький огонек, как, например, на радиоприемнике, он становился ярче и больше, и она чувствовала снова угрозу потерять себя и быть втянутой в него. Тогда она прекращала это, отворачиваясь или широко открывая глаза. Ребенком она не могла легко «выключить» этот свет, и даже когда повзрослела, избавлялась от него с трудом. Время от времени поле энергии приходило к ней, когда она была одна, и даже без светового стимула, который она могла бы «отключить». Когда это случалось, ее тянуло выкурить сигарету, которая, как правило, помогала ослабить воздействие света.

В моей работе с вышеупомянутой пациенткой это поле энергии возникло в переносе. Кроме того, те же самые страхи поглощения прорывались, когда она чувствовала, что поле энергии между нами усиливается. Ее единственный способ совладать с этим, казалось, был связан с сексуальностью, поскольку, по ее словам, она могла направить энергию вниз к своим гениталиям, таким образом сексуализируя встречу и контролируя переживание. Пока она не перемещала эту энергию таким образом, она распространялась горизонтально, становясь мощнее и приближая пациентку к ужасающему опыту numinosum.

Этот страх numinosum характерен для многих пограничных пациентов, которые ожидают, что оно затопит и их самих, и других людей. Кроме того, существует стойкое верование, что если позитивное numinosum присваивается сознанием в своих собственных целях, то это присвоение происходит за счет изъятия numinosum у другого человека. Например, моя пациентка вспомнила свое желание сделать все возможное, чтобы создать гармонию между ее родителями. Она полагала, что, позволяя себе связь с numinosum для себя, она предавала их. Как будто количество энергии вокруг ограничено, и взять что-то для себя – например, для некоторой творческой работы – означает истощить имеющийся запас.

То, что эта пациентка была одержима бессознательными аспектами своих родителей (в этом случае – их завистью), отражалось в веровании, что независимо от того, что и сколько она взяла бы для себя, это было бы за их счет. Зависть – ужасное чувство. Чтобы его избежать, ребенок или пограничный взрослый будут непрерывно жертвовать связью с numinosum в надежде, что позитивное чувство займет его место. Концепция захваченности разрушительными комплексами помогает прояснять понимание пограничных состояний души. Человек не знает, что он одержим; напротив, разрушительные мысли и поведение, которые отрицают numinosum, являются эгосинтонными. Кроме того, переживание усиления numinosum пограничные пациенты считают неизбежным путем к отвержению: они полагают, что присутствующие в них божественные и демонические энергии отвратят от них любого человека.

Творчество, психическое расстройство и пограничные состояния разума

Опыт пограничного пациента часто содержит мотив, который является широко распространенным в мифах о творчестве: когда герой берет священную субстанцию богов, они атакуют его. Герою, однако, удается сохранить часть украденного, часть огня или зерна, и принести это человечеству. Вообще, творческий акт привнесения бессознательных восприятий в пространственно-временную реальность идет рука об руку с беспорядком, который эго переживает как тревогу. Следовательно, в дополнение к дефицитам развития, терапевт также имеет дело с трансперсональными энергиями и архетипическими паттернами. Сама подфаза сепарации-воссоединения в процессе индивидуации (Mahler, 1980) – это творческий акт, версия героической задачи обнаружения нуминозного и привнесения этого в бытие в границах пространства и времени. Действительно, усилия малыша по сепарации и воссоединению берут свое начало в архетипическом процессе, и специфическая функция материнской фигуры – помогать справляться с беспорядком, который порождается этим процессом. Героя делает героем его способность противостоять контратаке бессознательного, которая является неизбежным результатом изъятия его драгоценных энергий для человеческих проектов. Молодое эго не может противостоять беспорядку и нуждается в помощи. Таким образом, материнская фигура играет мощную роль посредника в архетипическом процессе, и она может или использовать эти свои способности для поддержки дальнейшей индивидуации ребенка, или серьезно подорвать ее.

Во взрослой жизни содержание творческого акта может варьировать; творческим актом может быть новая художественная форма, удачное использование перемены в жизненной ситуации, структурный синтез идей или выражение любви. Но пограничная личность быстро отстраняется от созидания, какую бы форму оно не приняло, и это резкое отвержение творческого акта может быть очень дестабилизирующим.

Следующие сновидения иллюстрируют, как пациентка была атакована изнутри, когда попыталась удержать контакт с собственной творческой энергией. Она связала реальную ситуацию, предшествовавшую первому сновидению, со следующим образом: «Я выбирала подарок для моей матери (поэтому у меня было особенно хорошо на душе) и провела некоторое время в раздумьях, что бы ее могло обрадовать. За день до этого мы с другом размышляли о книгах, которые могли бы понравиться моей матери, и потом чувствовала какую-то неудовлетворенность. Позже, поразмыслив об этом, я поняла, что хотела бы большей близости, более личных взаимоотношений с ней». Той ночью пациентка увидела следующий сон:

Моя мать дала мне большой букет из разных цветов. Я начала подрезать стебли, перед тем как поставить их в воду, а моя мать вдруг очень расстроилась. У нее не было причин для этого, но она сказала, что если я буду и дальше это делать, это «все разрушит». Я все-таки настаивала, объясняя ей, что так цветы простоят дольше. Но она по-прежнему была ужасно расстроена.

На следующую ночь пациентка увидела еще одно сновидение:

Я что-то делаю вместе с моей матерью. Я ощущаю, что эмоции, исходящие от меня, очень ее тревожат. Ей вообще не нужны какие-либо чувства с моей стороны. Переживая это, я очень расстраиваюсь и просыпаюсь в тревоге, как после кошмара.

Букет цветов может находиться в распоряжении у дочери, пока она не пытается переделать его по-своему; то есть пока она повинуется желаниям матери и позволяет букету быть частью материнской сферы компетенции. Эта пациентка вовлечена в процесс обретения фундаментально новой установки сознания, которая опирается на ощущение родственной связи, глубоко укоренена в ее женской природе и резко контрастирует с пожизненной модальностью «быть эффективной, рациональной, высоко компетентной во внешнем мире»; она всегда делала и редко была.

В первом сновидении атака бессознательного выражается в форме нарастающей тревоги матери и ее очень плохого настроения. В прошлом, когда в жизненных ситуациях пациентка сталкивалась с материнскими аффектами, она отступалась от своих интересов и потребностей. Она чувствовала, что ее задачей было лелеять мать, создавая безопасное окружение, которое защищало бы мать от страха отвержения и паранойяльной тревоги. Материнская атака усугубляется во втором сновидении: мать вообще не хочет воспринимать чувства сновидицы. Первый сон касается сепарации; второй – воссоединения, возвращения к матери с собственными энергиями. Но пациентка чувствует, что ее уязвляет и даже мучает отказ матери принять ее истинную природу. Мать в этих сновидениях, определенно, репрезентирует не только чувства пациентки по отношению к реальной матери, но и вообще переживание бессознательного, особенно ту его констелляцию, которая образуется при каждой творческой попытке пациентки. В общем, пограничный пациент страдает от последствий того, что ему очень не хватало позитивных реакций реальной матери, особенно когда он осмеливался иметь и реализовывать творческие импульсы. В сновидении этой пациентки ее творческая сторона представлена цветами; бессознательное предъявляет пациентке образ, где нуминозное проявляется через красоту, и уводит ее от предыдущего сознательного образа книги-подарка.

Coniunctio и дилемма слияния-дистанцирования

Для пограничных состояний сознания характерно, что взаимодействие слияния²² и дистанцированности доминирует над остальными процессами. Пограничный человек может, например, слиться с человеком или группой до такой степени, что теряется всякое ощущение индивидуальной идентичности. То, что человек думает и чувствует, сильно зависит от хода мыслей других людей, и весьма характерно, что он вынужден участвовать в своего рода мучительной игре догадок. Например, пациент – юноша, который боялся остракизма, всегда гадал, отвергнут его друзья или нет. Если его не высмеивали, это выглядело случайностью, как будто он был вовлечен в игру, правил которой не знал. Все остальные, казалось, знали их, и он отчаянно искал связь с мальчиками в группе, пытаясь ощутить, «где же они сейчас». Но эти многократные попытки всегда наталкивались на его тревогу, так что его способность к эмпатии оказывалась подорванной. Эти усилия и его болезненные попытки «вписаться», сливаясь с людьми в группе, тут же сводились на нет ощущением, что он совершенно иной по сравнению с ними. Сегодняшний успех не давал никаких гарантий, что на другой день остракизма удастся избежать.

Таким образом, в то время как человек находится в состоянии слияния с бессознательным другого, одновременно имеет место и состояние психической дистанцированности, вообще отвергающее всякую связь. Эти несовместимые состояния являются, по-видимому, бессознательной стратегией пограничной личности поддерживать как отделенность, так и симбиоз. При таких обстоятельствах пограничный человек часто является аутсайдером и, следовательно, страдает от судьбы «козла отпущения».

Слияние и союз

Необходимо различать состояния слияния (fusion) и состояния союза (union), чтобы понять пограничное расстройство. Опыт союза значительно отличается от переживания слияния. Слово «союз» описывает взаимодействие между двумя людьми, в котором оба переживают частичные изменения энергии, текущей между ними, особым образом распознавая это как родство (Jung, 1946, par. 445), или, по определению Виктора Тернера, ощущение communitas²³ (Turner, 1974, р. 286). Это качество также неявно присутствует в буберовской концепции отношений «Я-Ты».

Состояния союза варьируются по интенсивности и качеству. Некоторые процессы, характерные для состояния союза, являются по большей части бессознательными, когда ни один из участников не замечает, что происходит что-то значительное, кроме возможных инсайтов, полученных из сновидений. Другие процессы, однако, весьма интенсивны и могут принимать форму общего для двоих имагинального ви́дения.

Латинский термин для обозначения состояния союза – coniunctio – выражает его архетипическую природу. Coniunctio – энергетический паттерн, предполагающий соединение противоположностей, а именно слияния и дистанцированности, в совершенной гармонии. Скрытое и таинственное coniunctio – это, в некотором смысле, хорошо охраняемая тайна, и только когда оно может быть увидено во взаимодействии с другим, человек осознает то, что всегда знал.

Слияние, напротив, характеризуется недифференцированными процессами, происходящими между двумя людьми. Например, психическое содержание, которое принадлежит пациенту, может войти в терапевта (и наоборот), и он станет вести себя так, будто психическое состояние пациента стало его собственным. В таких случаях мы можем упустить из виду различие между нашим процессом и процессом пациента, и наша идентичность может стать расплывчатой. Или мы можем обнаружить, что состояние слияния возникло между нашим бессознательным и бессознательным пациента. Такое осознание является решающим, чтобы состояние слияния имело творческий исход.

Следующий пример указывает на утонченность многих состояний слияния. Пациент вошел в кабинет и пожаловался на то, что наступил на жевательную резинку, которую ему очень трудно отчистить с обуви. На протяжении следующего часа я обнаружил, что думаю о том, что не хочу касаться своей обуви. Обычно я не касаюсь своей обуви, не чувствую потребности делать это, но в течение той сессии, даже при том, что моя обувь была далеко от моей руки, я все же чувствовал стойкое нежелание ее касаться. Только спустя некоторое время до меня дошло, что пациент говорил о своей обуви и резинке. Но даже после этого осознания озабоченность сохранилась. Тогда я понял, что так проявилось состояние слияния между нами. Психика пациента вошла в меня, и я был буквально захвачен ею, особенно до того момента, как осознал, что наше взаимодействие приобрело черты слияния.

Скрытым содержанием этого взаимодействия была озабоченность пациента мастурбацией. Спустя несколько недель после этого переживания слияния впервые была поднята тема навязчивых позывов пациента мастурбировать, и их стало возможным обсуждать. Результат был значимым – его навязчивая мастурбация прекратилась. В описанном взаимодействии это происходило так, как если бы он вошел в меня во время мастурбации, и затем происходило творческое смешение и отзеркаливание, происходящее между моей психикой и психикой пациента. Я не чувствовал в это время ни принуждения, ни потребности делать что-либо – или не делать ничего. Отсутствие принуждения, когда два человека находятся в состоянии слияния, часто указывает на креативную путаницу границ. Этот конкретный опыт слияния сопровождался у меня ощущением, что я контейнирую пациента.

Состояния слияния могут использоваться пограничным пациентом, чтобы контролировать другого – особенно, чтобы отрицать потерю, сепарацию или преследующие аффекты. Пациент может, например, жаловаться, что незнание частной жизни терапевта лишает его возможности ощущать доверие. В этом случае терапевт может переживать одну из двух распространенных реакций на требование слияния: или избегать, или делиться личным материалом. Понимание терапевтом конфликтной природы этого состояния помогает избегать отыгрывания вовне; в этом случае он может занять позицию понимания потребности пациента в слиянии, которое может быть понято как защита против отвержения.

Но состояния слияния могут быть навязчивыми и намного более сложными, как будет показано на следующем примере. Я написал статью, а впоследствии с удивлением обнаружил, что человек, с которым мы обсудили в ходе работы над ней несколько незначительных пунктов, был разгневан на меня. Он настаивал, что я украл его идеи и что статья должна быть опубликована в соавторстве. Я чувствовал изумление и не знал, шутит он или говорит серьезно. Но когда он начал уточнять, какой именно вклад он внес в статью, вскоре стало ясно, что он весьма серьезно настроен. Затем я осознал, что использовал речевой оборот писателя, которым восхищается этот человек. Я тут же напрягся и занял оборонительную позицию, испугавшись, что он прав. В итоге, я оказался вором! Но этот человек продолжал говорить, и его аргументы начали терять свою силу; он объяснил, что он долго интересовался этой темой, но никогда не публиковал свои идеи. Мне стало ясно, – хотя ему, определенно, нет, – что он обвинял меня в краже идей, которых никогда не высказывал. Для него я был просто писарем, который добавил немного ясности к его мыслям. Но на мгновение он проник в меня и наполнил меня иллюзией, что я просто находил слова для идей, исходящих от него!

Это была очень неприятная встреча. Я чувствовал себя разрушенным, и мое чувство Я было временно утеряно. В этот период диффузии моей собственной идентичности мне также казалось, что выживание этого человека было полностью в моих руках, и если я каким-то образом его не успокою, он развалился бы на куски. Даже когда прорывались моменты ясности, стремление к слиянию оставалось. Эти моменты ясности появлялись и исчезали, и были слишком неуловимыми, чтобы их удержать. Все это было сродни безумию, но постепенно я вернул себе способность мыслить здраво в достаточной степени, чтобы предложить ему поговорить о проблеме позже. Я готовился к новому мучительному сражению, которое я намеревался встретить во всеоружии и не проиграть. Однако к следующей встрече он полностью забыл об этом инциденте. Он вел себя в типично пограничной манере, как будто между нами возникли всего лишь мелкие разногласия, причем давным-давно!

Другая пациентка жаловалась, что я эмоционально не поддерживал ее и что мне не удается видеть ее такой, какая она есть на самом деле. Сколько бы мы ни работали с этой темой, ее продолжали переполнять гнев и отчаяние из-за нехватки связи между нами. Она также жаловалась, что ощущает себя пустой, и добавляла, что сколько бы она ни съела, она не может почувствовать себя наполненной. С начала терапии со мной она прибавила двадцать фунтов и не могла похудеть. И продолжала набирать вес. Я осознал, что всегда чувствовал себя виноватым, когда она говорила о своем весе и давала место фантазии о том, что если бы я делал что-то по-другому (было неясно, что), она не стала бы настолько толстой. Позже появилась фантазия о том, что если бы я больше ее любил, чувствовал что-то больше, она не оставалась бы пустой. Я осознал, что пребывал в бессознательном убеждении, что моя вина состоит в том, что она эмоционально не наполнена и поэтому не стройна физически.

Кроме всего прочего, эта пациентка упомянула прежнего терапевта, которого она любила и который заботился о ней, хотя она в конечном счете решила прекратить работу с ним. Но он заботился. Я чувствовал присутствие его заботливого призрака и свою неадекватность. Наконец, мы осознали природу задействованной ею идеализации, которая покрывала ненависть к нему за то, что он истощал пациентку как вампир, крал ее энергию, и за счет этого поддерживал их эмоциональный контакт. По крайней мере, эта пациентка считала, что я не делаю этого! Только когда идеализация рассеялась, я осознал, как сильно верил в то, что был виноват в увеличении ее веса. И понял, насколько я ненавидел ее за то, что я переживал как ее требование сделать с этим что-нибудь. В итоге я сказал ей об этом чувстве, и она поняла, что в той или иной форме действительно могла выдвигать это требование. Кроме того, она осознала, что придерживалась глубоко засевшего в ней убеждения – «во всем, что было не так в терапии (и в жизни вообще), она сама виновата». Мы были соединены; мы были двумя мазохистами, пребывающими в бессознательном слиянии, и в этом состоянии мы мучили друг друга. Контакт между нашими разумами был слаб, а наши тела были заполнены напряжением, невыразимым образно.

Наконец, появилась хоть какая-то ясность: «Я виноват вообще во всем». Нас обоих бессознательно и жадно поглощала «вина вообще»! Неудивительно, что мы все сильнее ненавидели один другого. Нам недоставало союза, а вместо него имело место избыточное бессознательное слияние и сознательное дистанцирование. Нашу взаимосвязь можно было бы изобразить в образе гермафродита с одним телом и двумя головами. Наши тела выражали наше бессознательное слияние через комплекс: «Это моя вина». Таким образом, между нами существовала чрезвычайно вязкая связь и в то же самое время между нами было огромное расстояние. К счастью, у нас был достаточно крепкий альянс, чтобы мы смогли проработать эту дилемму и увидеть, как мы были слиты под воздействием одного и того же комплекса.

Как показывает следующий пример, состояние союза, coniunctio, не предполагает ни слияния, ни бездушной дистанции. Мы встречались с «Шарлоттой» четыре года, причем лишь через несколько лет я смог осознать ее духовную природу. В значительной степени она определялась тайными отношениями между ее эго и шизоидным сектором ее личности. В ходе сессий я проводил много времени в состоянии расщепленности – это была реакция на ее собственный процесс расщепления, мой контрперенос. Я последовательно обращал ее внимание на подобное поведение, и постепенно Шарлотта и я стали полнее присутствовать в кабинете.

В повседневной жизни Шарлотта была вполне успешна, но жаловалась на бедность взаимоотношений и нехватку профессионального признания. За несколько месяцев до тех сессий, которые я буду описывать, она смогла начать выражать испытываемые ею чувства, которые оказались крайне негативными – она заявила: «Мне нет никакого дела до ваших чувств; мне на них наплевать!» Она никогда прежде не говорила такого никому. Ранее я мучался, переживая ее расщепление и уход от контакта, и это часто вызывало во мне гнев. Я воспринял ее кажущуюся атаку с облегчением, потому что теперь она была более присутствующей, чем раньше.

Далее я вспоминаю сессию перед той, когда был испытан coniunctio. На этот раз я ощущал отсутствие интереса к Шарлотте, скорее, скучал и был склонен терять сосредоточенность и диссоциировать. Когда я рассказал ей об этих переживаниях, она осознала, что тоже расщеплялась²⁴. Она сказала, что могла бы понять, как мое расщепление соответствует ее ожиданиям, но чувствовала, что это было лишь частичным объяснением. Она добавила, что проблема была и во мне, настаивая, что была вполне присутствующей в начале часа, когда мне было труднее всего не расщепляться. Мы пробовали прояснить это, хотя я упрямился, и она тоже.

Следующую сессию Шарлотта начала с сообщения о том, что сердилась на меня всю неделю после нашей последней сессии. Она снова повторила, что не ожидала отвержения и что мое расщепление происходит из моей незаинтересованности. В отличие от предыдущей сессии, теперь она была необычайно присутствующей.

Затем Шарлотта рассказала о своем брате, который, по ее словам, «всегда ее подавлял, всегда унижал». Постепенно становилось ясным, как именно расщеплено ее эго. Существовала связь между одной частью ее эго и духом; обе части состояли в дистанцированных отношениях, далеких от реальности «здесь-и-теперь», о которых было известно только по глубинным интровертированным признакам. Была еще и другая связь, также отщепленная, между частью ее эго и образом брата, репрезентирующим внутреннюю преследующую силу²⁵. Я высказал эту интерпретацию, она подтвердила верность моих слов и продолжила, сказав, что брат считал ее «неинтересной», а я, как и он, отвергаю таких людей, как она. «Я также теряю интерес к общению с вами, и склонна отделываться от вас». Я напомнил ей, что на последней сессии, когда я являлся носителем интроекта ее брата, я тяжело реагировал на ее сопротивление общению со мной через избегание и переживал как наказание такое противостояние и уход от меня. По мере обсуждения этих проекций она вспомнила, что, когда сердилась несколько месяцев назад, то ей было очень приятно почувствовать, что она не должна беспокоиться о моих переживаниях. Я ответил, что, когда она была сердита, я лучше чувствовал ее присутствие. «В прошлый раз, – сказала она, – я воспринимала вас как судью, подобного Гадесу». Шарлотта объяснила, что, когда внутренне стала чувствовать себя юной и переживала опыт своего внутреннего ребенка, то я был критичен к этому ребенку, особенно когда она рассказывала о трудностях в отношениях. Я подумал, что понял метафору Гадеса, так как часто ощущал подъем внутренних энергий, проникающих в нее, «пропихивающих интерпретацию через ее горло».

Мы продолжили обсуждение в том же ключе, пытаясь идентифицировать наши взаимные проекции. Шарлотта стала говорить о своем брате. Она сказала, что иногда чувствовала сексуальное влечение к нему, и это было для нее новым переживанием. Затем она упомянула о человеке, который ей не нравился, и отметила, что в нем не было никакой сексуальности, только бесстрастный садизм. Я воспринял этот комментарий как особое предписание не избегать контакта.

Когда я услышал об эротической связи Шарлотты с ее братом, то почувствовал появление поля эротической энергии. Шарлотта тоже ощутила это. Поскольку мы разделяли эту энергию, мое сознание стало более воплощенным и я имагинативно воспринимал мерцающий образ, в котором было что-то от нас обоих, двигавшийся снизу вверх. Я сказал Шарлотте о том, что я вижу. Она ответила, «Да, я тоже вижу это, но я этого боюсь». Я продолжал делиться тем, что видел и переживал. Я видел образ между нами белым; она говорила о нем как о какой-то жидкости с водоворотом в центре, и добавила, что боялась той мощи, которую он может обрести, если она погрузится в свое тело глубже. Страх начал одолевать ее, и она сказала, что ей хотелось бы сбежать. Я ответил, что ей нужно просто верить в то, что ей удастся стать более воплощенной и обрести ви́дение.

Чувство безвременья пронизывало нас; я не знал, прошла одна минута или двадцать. Шарлотта волновалась, что будет в следующий раз. Что ей делать, если этот опыт не повторится? Ощущение родства, братско-сестринских чувств было очевидно нам обоим. Мы чувствовали сексуальное возбуждение и тягу к физическому союзу, но это стремление сдерживало само себя, как будто область энергии между нами колебалась, отделяясь и вновь сливаясь с нами в некоем волнообразном ритме. Это состояние стало наиболее отчетливым, когда мы оба позволили своему воображению видеть другого.

Час завершался, а чувство родства, которое высвободилось в этом союзе, оставалось очень сильным. Это не только сблизило нас, но еще и привело к примечательной трансформации внутренней жизни Шарлотты. На следующей сессии она рассказала о сновидении, в котором впервые ее брат появился как позитивная фигура – он помог ей учить предмет, который всегда давался ей с трудом. Я много раз видел итог такого рода: после опыта coniunctio происходит трансформация внутренней садистической фигуры анимы или анимуса. Нехватка позитивных внутренних фигур у пограничной личности подчеркивает важность опыта coniunctio для преобразования мертвенного и преследующего внутреннего мира в такое место, где есть любовь и поддержка.

На сессиях после этого переживания Шарлотта была подавлена. Депрессия часто следует за опытом coniunctio. Но возникающая депрессия, или состояние nigredo, – это не регрессия к более ранним этапам терапии. Напротив, и пациент, и терапевт начинают ощущать цель или telos²⁶ процесса, начатого coniunctio. Шарлотта рассказала о давнем ужасном переживании, связанном с ее дядей. Раньше мы проанализировали бы этот опыт или соотнесли бы его с переносом. Теперь было необходимо только помнить то, что витало в воздухе между нами и исследовать архетипическую природу процесса. Нам не хватало ощущения контакта между нами на этой сессии; Юнг описывает такие состояния как «потерю души» (Jung, 1946, par. 477). Своего рода апатия охватила нас, и это резко контрастировало с опытом coniunctio.

Терапевт может задаться вопросом, мог ли опыт coniunctio быть формой сговора или соблазнения, то есть избеганием негативного переноса. На самом деле интенсивные негативные переносы часто происходят как раз после такого переживания. Кажется, что coniunctio и высвобожденное чувство глубокого родства формируют архетипическую репрезентацию терапевтического альянса. Опираясь на большое доверие и контейнирование, которые исходят от coniunctio, и пациент, и терапевт могут рискнуть быть более открытыми. Например, в терапии могут проявиться и быть проработаны состояния сильной ненависти и гнева.

Сознательный опыт coniunctio – необычайное и примечательное событие. Оно, безусловно, существенно отличается от всего того, что, как правило, происходит в терапевтическом процессе, и все же действительно случается. Когда это происходит, то может оказать целительное, интегративное воздействие на очень старые раны, которые так часто обнаруживаются у пограничной личности. Инцестуозные раны нужно упомянуть особо, также как и мучительные психические атаки, происходящие из родительского бессознательного, которые ребенок может ощущать в процессе проявления своей сексуальности. Такие травмы воспринимаются как божья кара.

Coniunctio может быть пережито и без непосредственной встречи лицом к лицу. Даже в течение часового телефонного разговора два человека могут переживать поток, текущий между ними, поток с более чем эротической энергией. Однажды пациентка рассказала мне сон об андрогинном молодом человеке, достигшем оргазма и распылявшем золотую жидкость по ней; эта жидкость двигалась по кругу, который, казалось, самовозобновлялся. В то время как она пересказывала сновидение, мы смогли почувствовать coniunctio между нами; мы делили друг с другом имагинативные переживания, «возникающие в пространстве между нами», как это происходило и в случае Шарлотты. Это coniunctio воспринималось совсем иначе по сравнению со сложным переплетением переноса и контрпереноса, которое доминировало в нашей работе в течение многих месяцев и фокусировалось преимущественно на эдиповом комплексе этой пациентки. Теперь имело место качественное отличие, происходящее от архетипического элемента, который до этого момента не был констеллирован. Как обычно, на другой сессии за этим coniunctio последовала, казалось бы, необъяснимая депрессия, складывавшаяся из прежде разрозненных личных комплексов. В этом случае комплексы содержали враждебные аспекты, происходящие из игнорирования отцом пациентки ее сексуальности и из ее неизменной убежденности в том, что я отреагирую так же, как он. Но редуктивный анализ на этом этапе не требовался. Был удачно констеллирован процесс, имеющий свою собственную цель, и воспоминания об опыте coniunctio, и амплификации этого процесса – то есть объяснения пациентке, что депрессия обычно следует за опытом союза как часть воплощения coniunctio – было достаточно, чтобы контейнировать депрессию и восстановить ощущение связи между нами. В рамках этого процесса пациентка была готова принять личный теневой материал, который был содержанием ее депрессии, смогла сделать это, и депрессия впоследствии прекратилась.

В ходе следующей телефонной сессии преобладало чувство апатии. Это состояние несло в себе до сих пор не интегрированные, доэдипальные элементы нарциссического свойства (их явным содержанием было сильное беспокойство пациентки о том, какую одежду ей следует купить для вечеринки). Но в этом случае требовался фокус на процессах, происходящих между нами здесь и сейчас, а не редуктивный анализ. Основная задача терапевта на данном этапе – помнить, но эта задача часто осложнена депрессивными аффектами и проективной идентификацией. Следует также отметить, что временами контрперенос терапевта, а не перенос пациента отражает «потерю души», о которой говорит Юнг. Иногда пациент после опыта coniunctio может возвращаться, чувствуя себя очень присутствующим и вовлеченным, тогда как терапевт оказывается избегающим и не хочет участвовать во взаимодействи. Такое поведение может быть чрезвычайно болезненным для пациента. В результате coniunctio, однако, пациенты часто оказываются способны постоять за себя и обращают внимание терапевта на проблемы с только что приобретенным доверием.

Терапевту чрезвычайно важно замечать краткие моменты истинного контакта, поскольку если мы не концентрируемся на них, – и это порождает очень сильную боль потери и унижения у пациента, – мы будем склонны обращать слишком много внимания на деструктивные состояния, и без того преследующие пограничного пациента. Эти демонические состояния следует фиксировать и упоминать о них, но не амплифицировать через излишние интерпретации, и подспудно не преувеличивать их через избегание истинного контакта.

У пограничных пациентов психическая структура расщеплена на состояние слияния и экстремальное дистанцирование так, чтобы был возможен лишь небольшой реальный контакт или чтобы никакого контакта не было вовсе. Опыт союза, coniunctio, является жизненно важным просто потому, что он может соединить эти противоположности. Ключевыми для пограничных личностей являются проблемы слияния, сепарации, союза и разъединенности различной интенсивности. Например, в то время как на первый взгляд может показаться, что между двумя людьми нет абсолютно никакого контакта, в бессознательном они могут быть глубоко слиты друг с другом. В работе с пограничными пациентами доминируют крайности этих состояний слияния и бездушной дистанции.

Процесс, в ходе которого coniunctio создается и исчезает, характеризуется определенным паттерном; он был прочувствован и представлен средневековыми алхимиками в их многочисленных работах, особенно в Rosarium Philosophorum (1550). Юнг использовал этот текст при исследовании переноса (Jung, 1946). Rosarium предлагает серию символических образов, каждый из которых репрезентирует одно из состояний, являющихся аспектами созидания coniunctio. Основной паттерн проявляется в том, что за первоначальными инцестуозными условиями следует союз (coniunctio), за которым, в свою очередь, следует аннигиляция этого союза и постепенно происходит радикальная диссоциация.

После этого возникает уже более стабильная форма союза. Эти последовательные состояния представлены гравюрами Rosarium’a. Первые десять (из двадцати иллюстраций) были частью алхимического albedo, за ними следовали вторые десять, rubedo, соединяющие энергии союза на более глубоком уровне, чем могли бы позволить условия первых десяти. В интервью Юнга Мирче Элиаде предлагается краткое резюме этих алхимических понятий:

На языке алхимиков материя страдает, пока nigredo не исчезнет, пока «рассвет» (aurora) не ознаменуется павлиньим хвостом (cauda pavonis), пока не наступит новый день, leukosis или albedo. Но в этом состоянии «белизны» никто не жив в истинном смысле этого слова, это какая-то абстракция, идеальное состояние. Чтобы оживить его, следует иметь «кровь», нужно то, что алхимики называли rubedo, «краснота» жизни. Только полный опыт бытия может трансформировать это идеальное состояние albedo в подлинно человеческий способ существования. Одна только кровь может реанимировать великолепное состояние сознания, в котором нет ни тени тьмы, в котором у дьявола больше нет автономного существования, но он воссоединяется с глубинным единством психики. Тогда opus magnum²⁷ закончено: человеческая душа полностью интегрирована (Eliade, 1977, p. 227).

С помощью образов Rosarium’а мы обретаем знание о том, что вся жизнь архетипа coniunctio является динамическим процессом, в котором соединение и разделение противоположностей чередуются с конечной целью создания композиционной формы, которая превосходит первоначальные объекты. Архетип coniunctio несет в себе значение и цель, которые охватывают и разум, и тело.

Пограничный пациент страдает от искажения этого архетипического процесса. Для такого человека опыт союза деградировал к состоянию слияния и апатии; остается лишь бездушная отстраненность между людьми, как в паре «Я-Оно». Это состояние, в котором самость как внутренний союз мужского и женского, или как «третье», которое может объединить двух человек, является безжизненным; эта апатия приводит к хроническому чувству беспомощности пограничного пациента. В таких условиях самость не может создавать порядок, идентичность или цель. Все же, если это состояние апатии верно понято как результат блокировки какой-то одной составляющей целостного процесса, становится возможным фокусирование на других его аспектах и повышается готовность человека к возможному переживанию центральной мистерии – coniunctio.