Kitobni o'qish: «Шелковая смерть», sahifa 3

Глава 4

Допрос учинили всем слугам разом. Громов с Фроловым собрали их в гостиной, рассадили по креслам и стульям. Сами тоже разместились на диване у окна. Поначалу ничего интересного узнать не удалось. Главный вопрос, волновавший их, был ли чем Осминов расстроен или встревожен в последние дни перед смертью, остался без ответа. Вернее, ответ был один у всех – хозяин вёл себя как обычно, был в обычном настроении и ничем своего поведения от обычного не отличал. Это было обидно – ни одного указания на причину самоубийства выяснить не удалось. Решили продолжить разговор и выяснить, кто и чем в тот день занимался.

Сидор, мужик в летах, с одутловатым испитым лицом, с большим трудом разбуженный и доставленный к господам, смог припомнить, что совершенно случайно утром в день происшествия нашёл давно позабытую им заначку – приличного размера кувшин с хлебным вином, которое он считал выпитым ещё месяц назад. На такой радости он и приложился сначала немного, но потом сам не заметил, как кувшин опустел, а он, придя в благодушное и весьма расслабленное состояние, захрапел на весь двор. Его показания были подтверждены кухаркой Аграфеной, она выливала помои и слышала его раскатистый храп. Было это как раз около полудня. После подобного угощения Сидор обычно спал до следующего утра, и поднять его раньше было совершенно невозможно.

– Это и Порфирий сказать может, – кухарка кивнула на лакея, – он во дворе тоже о ту пору был. За ледником нашим присматривал. Его тогда свежим льдом забивали.

А вот это уже было любопытно. Значит, в тот день к дому подвезли лёд. Василий с Иваном переглянулись.

Теперь допросу подвергся Порфирий, да только ничего толкового сказать он не смог. День был как день. Занимался лакей своими обычными делами, с утра чистил столовое серебро, далее два часа кряду промаялся на дворе, приглядывая за мужиками, что лёд привезли, после занялся гардеробом хозяина, с коим до вечера и провозился.

– Ушлые торгаши попались, – сердито заявил Порфирий. По манере держаться было видно, что считает он себя в доме вместо дворецкого и выше остальных слуг. – Хотели мне грязного льду сторговать и гнилой соломы. Да меня не обманешь. Не ожидали они, что стану я каждую глыбу осматривать, а я стал! Половина в отбросы ушла, но на наш ледник хватило. Всё теперь ладно там, любо-дорого посмотреть. Лёд прозрачный, гладкий, а солома душистая и сухая. Я своё дело знаю.

Слуга расправил плечи и горделиво выпятил грудь, отчего стал выглядеть комично, так как сидел в низком кресле и острые колени его сильно выпирали вперёд, придавая сходство с гусаком.

– А солома на что пошла? – Громов с силой потёр лоб, будто что-то не понимая. – Корову, что ли, здесь держите али козу какую?

Аграфена так и прыснула:

– Сразу видно, что вы, сударь, в хозяйстве ничегошеньки не понимаете. Солома ж для ледника надобна. На пол постелить погуще, потом ряд ледышек уложить, потом снова соломки покидать, а на неё снова лёд укладывать.

– Значит, окромя ледника в тот день пришлые никуда не ходили? – обратился Фролов сразу ко всей прислуге.

– Как же, господин хороший, ходили. Вот как раз в ванную комнату и ходили, – тут же откликнулся Порфирий, только теперь уж слегка оробев. Видать, полицейский его пугал больше адъютанта демона. – Хозяин велел крошёного льда в бочонок насыпать, что в углу там стоял. Но я мужиков из виду не упускал, следил строго за ними, пока они в доме были. Две ходки сделали-с, бочонок доверху наполнили. – Лакей поёрзал в кресле, как будто ещё что-то припоминая, и закончил: – Потом я с ними расплатился, а когда уехали они со двора, самолично ворота запер. Больше чужих в тот день в доме не было.

– В котором часу это было? – уточнил Иван.

– Так около двух, – отозвался Порфирий.

– Значит, с полудня до двух… – тихо протянул Фролов. – С этим ясно. А что, ваш хозяин часто ванны ледяные практиковал? – повысил он голос и уставился на Пашку.

Бедная горничная вжалась в кресло и испуганно заморгала.

– Ну, отвечай, кому говорю! – неожиданно рявкнул Громов.

– Я… Я не знаю, не видела… но… – залепетала девка.

– Что «но»?

– Только слышала об том, – забормотала она. – А ещё, ещё хозяин грозился меня в такой ванне искупать, коли слушаться его не буду… Как свои обязанности в тот день исполнила, я к себе ушла, стыдно такое говорить, но уж сильно мне боязно от этого льда в бочке сделалось, вдруг, думаю, его по мою душу натаскали. Вот и решила у себя схорониться, чтоб господину на глаза не показываться лишний раз. И только уже в вечеру осмелилась выйти, приборку надо было делать…

– Это что же: как наказание, вместо порки он хотел тебя в лёд усадить? – усмехнулся Василий, но увидев, что Пашка вся затряслась, понял, что угроза была вполне реальной. Это следовало запомнить и графу доложить.

Далее время оказалось потрачено впустую. Вопросы пошли вновь Аграфене. Выяснилось, что поутру того дня она ходила на ближайший рынок, заглянула в мясную лавку, но поругалась с мясником. Негодяй пытался выдать престарелого быка за молодого телёнка, да у Аграфены-то глаз на это намётан, учинила она скандал и ничего у этого разбойника не взяла, пришлось ей за тридцать копеек купить живого курёнка.

– Ах, какой он был жирный, давно не видала таких, – возбуждённо кудахтала кухарка, в отличие от Пашки слова из неё сыпались в изобилии. – Из него ж такая похлёбка получилась наваристая да ароматная. А мясо нежное, Фёдор Аристархович такое очень любил, говорил, что для красоты надо только молоденьких петушков да бычков в пищу употреблять. Разборчивый он в еде был, ох разборчивый. И всё по правилам своим делал, всё в определённое время по часам. Хотел он свою красоту как можно дольше сохранить.

Громов, приняв серьёзный вид, потребовал от темы не отклоняться и рассказывать строго по делу.

– Ну, по делу так по делу, – продолжила тараторить баба. – Ещё я по рядам прошлась и купила репки пять штучек, это значит, всем нам по одной, – она обвела слуг взглядом, – и хозяину. Он мало ел, обжорство презирал, говорил, что грех это великий – обжорство…

– А после репы что было? – Громов чувствовал, что скоро его терпение лопнет.

– А после репы я за простоквашей в молочную лавку заглянула. Чего там только не было, и всё свежее! – Увидя недоброе во взгляде обоих господ, кухарка прикусила язык и испуганно продолжила короткими фразами: – Так ничего ж тогда необычного не было, в то утро. С рынка я домой воротилась. Стряпать принялась. Похлёбку хозяину к завтраку. Потом из остатков и нам сделала. Помои во двор вылила, там как раз ледник устраивали, да вы уж про это всё знаете. Больше в тот день из дому не выходила. И в своё время пошла спать.

Фролов тут же поинтересовался, когда это «своё время» наступает.

– Так часов в восемь, как водится, – ответила кухарка.

– И до утра проспали? – сразу же уточнил Громов.

– Как бы не так! Пашка меня своим воем подняла, я наскоро оделась и прибежала. Смотрю, в ванне хозяин лежит с синими губами. Жуть! Это она пришла комнату прибирать и нашла хозяина в ванне со льдом. – Кухарка вздрогнула и перешла на шёпот: – Хотели мы Сидора за будочником городовым отослать, да вспомнили, что дрыхнет он беспробудно. Порфирий побежал. А мы с Пашкой тут остались.

Неожиданно горничная громко охнула и открыла рот, но подумав, опять его закрыла.

– Что такое? – нахмурился Громов и уставился на Пашку.

Девка часто заморгала, выказывая крайний испуг, но рта не раскрыла. К ней тут же подался Фролов и потребовал:

– А ну-ка выкладывай всё, что знаешь, иначе придётся тебя в управление забрать.

– В управление это я не боюсь, – наконец заговорила Пашка, – вы только демону меня не отдавайте…

– Что за чепуху ты городишь? – Брови Фролова поползли вверх.

Тут раздался громкий раскатистый смех. Смеялся Василий Громов. Он ухватился за живот и никак не мог остановиться, переводя взгляд с Пашки на Фролова и обратно. Наконец, кое-как успокоившись, он наклонился к товарищу и зашептал ему на ухо:

– Это она так графа Николая Алексеевича Вислотского величает, я ненароком обмолвился, что служу у него. Теперь она от меня шарахаться вздумала, дурная голова.

– Те, кто демонам служит, сами демонами и становятся, – прошептала Пашка и начала мелко креститься, прижимая руку к рубашке, где, вероятно, у неё был нательный крестик.

– Ну хватит, – резко оборвал её Фролов и поднялся с дивана. – А теперь без промедления рассказывай!

Все присутствующие смотрели на горничную. Та робко начала:

– Признаюсь, видела я кое-кого в тот день. Да не хотела говорить, чтобы хозяина не порочить. – Пашка с силой стиснула крестик. – Много про него люди нехорошего толкуют, да только не знают, какой он на самом деле был. Красивый и благородный, вот какой. И в лёд посадить он меня грозился не просто так, было за что меня наказывать. А то, что женщины по нему разные сохли, и молодые и старухи, так чему здесь удивляться. – Пашка тряхнула головой и опустила руки на колени. – Многие искали с ним свиданий, и в тот день одна приходила сюда. Я как раз закончила воду таскать. Это обязанность моя каждодневная. К трём часам должна я приготовить хозяину горячую ванну с благовоньями. Любил он, чтоб хорошо пахло. Так и в тот день было. Воды принесла, парфюмерного масла в неё накапала…

– Значит, пришла эта гостья в три часа дня, – задумчиво протянул Иван. – А Осминов-то ждал её?

– Не знаю, – пожала плечами девка. – По договорённости с хозяином она приходила али нет, он меня в этот раз не предупреждал.

– А что, и другие разы бывали? – догадался Иван.

Пашка фыркнула. От разговора она осмелела и теперь уж замолкать не собиралась:

– Хозяин обычно велел мне встречать гостей у задней двери, провожать в его комнаты, чтобы не заблудились и не забрели случайно не туда.

– А в этот раз, значит, он тебе не велел?

– Нет, – говорившая отрицательно покачала головой, – в этот раз я ничего не знала. Да только всё равно я её углядела. Вернее, сначала услышала шелест. Мужчина бы на него внимания не обратил, но я в платьях хорошо разбираюсь, уж поверьте. – Глаза горничной разгорелись, щёки покрылись румянцем, было видно, что она крайне гордится этой своей способностью, а ещё, что Пашка – страсть какая любопытная до жизни своего хозяина служанка. – Я и решила поглядеть, кто это непрошеный такой по дому шастает. Заглянула я в комнату, ну ту, из которой в ванную проход, но гостья эта шибко расторопная оказалась, уже успела юркнуть за дверь.

– Выходит, гостья расторопнее тебя оказалась, – усмехнулся Иван.

– Ещё чего! – На лице горничной изобразилось превосходство. – Я всё-таки успела заметить юбку от её платья.

– Юбку? – воскликнул Громов, вскакивая, он весь разговор старался не вмешиваться, чтобы не пугать ещё больше горничную, но тут не удержался: лоскут ткани, снятый с ширмы, обжёг его ладонь. – Какого платья? Какого оно было цвета? Ты запомнила? Говори!

Пашка взглянула на полицейского, что стоял совсем от неё рядом, и, решив, что при нём ей бояться, скорее всего, нечего, ответила:

– То платье было из тафты, я по звуку это определила. А цвет у него был коралловый.

На лице Василия отразилась растерянность.

– Что за цвет такой? Ты по-русски сказать можешь?

– Коралловый, – терпеливо пояснила Пашка, – это такой бледно-розовый… Но немножко розовее, чем обычный.

Громов разжал кулак и ещё раз взглянул на свою находку.

Глава 5

День ещё не закончился, а барон Штрефер заполнил собой весь особняк графа. Как молодой спаниель, он носился по комнатам, совал свой нос везде, где только можно, и постоянно говорил. Он раздавал указания малочисленной прислуге, осведомлялся у кухарки, что она собирается подать к обеду, даже пытался организовать перестановку книг в библиотеке, однако вскоре бросил это дело, посчитав слишком скучным. Но больше всего барон докучал самому графу, преследуя его по пятам, поминутно тревожа и повергая Николая Алексеевича этим в тихое бешенство.

– Послушайте, друг мой, здесь жить просто невозможно! Такой большой дом, и абсолютно недостаточное число прислуги! Ходишь, словно по кладбищу, тишина и холод. Вам бы дворецкого завести, чтобы распоряжался всем, порядок навёл да за прислугой приглядывал. А то у вас один только адъютант, и тот целый день где-то пропадает. – Илья Адамович нравоучительно выговаривал Вислотскому, которого нашёл в его собственной спальне, где граф хотел хоть немного побыть в одиночестве и успокоиться. – А эти ваши часы! Просто ума не приложу, что такое можно было с ними сделать, чтобы они начали столь отвратительно тикать. Вам, граф, обязательно надо вызвать часовщика. И не медлите с этим, это квакающее бренчание сводит меня с ума. Надеюсь, что из моей спальни то механическое чудовище уберут сегодня же.

– Так, может, дорогой барон, вам перестать мучить себя и съехать? Разместились бы в более подходящих для вашей персоны апартаментах. Зачем терпеть всё это тиканье? – с сарказмом, из-под которого проглядывала слабая надежда, спросил граф.

– Что вы, Николай Алексеевич, неужто обиделись? – Штрефер улыбнулся самой милой из своих улыбок. – Да и не такой я слабый и нежный, как можно судить по моей тонкой аристократичной внешности. Если брошу вас здесь одного, в этом пустом огромном доме, что же я после этого вам за товарищ буду?

– Но жил ведь я как-то без вас, – хмыкнул Вислотский, уже понимая всю тщетность своей попытки избавиться от назойливого гостя.

– Да, жили. Но теперь я здесь, и ваша жизнь, несомненно, изменится.

Граф на это заявление только горько усмехнулся, он уже начал жалеть, что отослал Громова. Адъютант мог бы оградить его от нападок Штрефера хоть на время, выдумав важное дело или сообщив, что граф спит, но Василий всё никак не возвращался.

– Так что вы думаете об этом? – барон вновь заговорил о самоубийстве Осминова. – Вы посмотрели бумаги, что оставила Анна Павловна?

Граф молча откинулся на подушки и прикрыл глаза. Как же хотелось, чтобы чересчур активный приятель занялся кем-то другим. Может, и вправду дворецкого завести и прислугу вернуть из деревень? В доме, где много народу, гораздо легче оказаться одному.

– Николай Алексеевич, вы стали ещё несознательнее с нашей последней встречи. Взгляните на меня! За эти годы я сделался утончённым и весьма желанным в светских кругах. Могу поддержать беседу на всякую тему, а уж коли речь пойдёт о красивой даме, то числу моих ей комплиментов не будет счёта. А вы? Как изменились вы за это время! Характер ваш испортился окончательно. Вы стали настоящим медведем-отшельником, замуровав себя заживо в этом доме. Поверьте мне, из этого ничего хорошего не выйдет. – Штрефер с лёгкостью перескакивал с темы на тему, не заботясь о собеседнике. – И ваша травма тут совершенно ни при чём. Не вздумайте ею передо мной прикрываться. Вам бы, наоборот, надлежало в теперешнем вашем положении взяться за ум. Коли в свет не хотите выходить, то организуйте приёмы или, к примеру, литературный салон у себя. В столице сейчас подобные собрания очень популярны. А не хотите гостей принимать, то займитесь хотя бы хозяйством…

Как это ни удивительно, но хромота Вислотского, которую сам Николай Алексеевич считал своим главным недостатком (из-за неё он боялся показываться в свете и вообще сторонился людей, избрав уединение своим образом жизни), для Ильи Адамовича никакой проблемой не казалась вовсе. То, что большинство людей отталкивало и пугало в графе, осталось для барона незаметным, мимолётным и незначительным. Будто попал недуг Вислотского в некую его слепую зону. Приятель обращался с графом легко и непринуждённо, будто не было этих трёх лет перерыва в их знакомстве, будто не падал Вислотский с коня и не стал после калекой. Размышляя об этом и удивляясь, граф решил временно считать барона слабоумным, из-за чего не способным к объективной оценке реальности. Но на отношение Николая Алексеевича к Штреферу это сильно не повлияло, он по-прежнему был нежелательным гостем, отвязаться от которого граф принял бы за счастье. А пока Вислотскому придётся терпеть этого шумного и слишком говорливого барона в своём доме. Но всякому терпению есть предел.

Отвлёкшись на эти мысли, Николай Алексеевич упустил нить вновь переменившейся темы разговора.

– Как можно так наплевательски относиться к просьбе почтенной дамы? – бушевал Штрефер. Он нарочно громко зашуршал, разворачивая свёрток бумаг, который всё время носил с собой в надежде всучить его графу. – Прекратите притворяться. Я знаю, что вы не спите.

– Что я должен сделать, чтобы вы от меня отстали? – простонал Вислотский.

– Вот так-то лучше, – возликовал барон. – Для начала посмотрите бумаги. – Энергичным движением он протянул их графу.

– Я их уже видел, – рыкнул в ответ Николай Алексеевич.

– Этого мало! Я прошу, нет, я категорически настаиваю, чтобы вы внимательно их изучили. Потом мы куда-нибудь отправимся, с кем-нибудь побеседуем, найдём важную улику и сообщим княгине Рагозиной причину самоубийства этого развратника. По-моему, план неплохой.

– План отвратительный, – безжалостно отрезал граф, даже не взглянув на побледневшего барона. – Всё, что вы тут перечислили, никакого касательства к настоящему расследованию не имеет. Но самая большая ваша ошибка заключается в том, что вы, как и все остальные, собираетесь выяснять причину самоубийства.

– А вы считаете, что она ясна и без расследования? – обиженно выпятив нижнюю губу, спросил Штрефер, его спина неестественно выпрямилась.

– Я считаю, что надо искать не причину самоубийства, а выяснить, зачем кому-то вздумалось совершить убийство и выдать его за самоубийство, – раздражённо ответил граф.

В комнате наступила долгожданная тишина, только часы на каминной полке мягко постукивали шестерёнками, ещё больше оттеняя воцарившийся покой. Граф с трудом поднялся с кровати, взял из рук Штрефера стопку бумаг и, приблизившись к горевшим на столике свечам, стал рассматривать документы.

– Хм, до полной картины здесь много чего не хватает… – Николай Алексеевич неожиданно для себя нарушил тишину и заговорил. – Так, посмотрим, посмотрим…

Вислотский, балансируя практически на одной ноге, принялся раскладывать полицейские зарисовки на круглом столе, что служил местом для флаконов с лекарствами.

– Это вид от окна. А этот – от двери. Эти два… Позвольте, позвольте… Сюда, а этот – вот сюда. – Наконец он выпрямился, одним лишь пальцем подцепил свою трость, что была прислонена рядом, и, сделав пару шагов назад, уставился на рисунки.

Илья Адамович, уже позабыв про обидные слова графа, с восхищением наблюдал за его действиями. Для себя Штрефер отметил, что по возвращении в Петербург непременно сыщет Бориса Антоновича Добронравова и выразит ему многословную свою благодарность, ведь это именно он рассказал ему про удивительные способности графа.

– С этим пока не всё ясно, – бормотал Вислотский себе под нос, то наклоняясь к картинкам, то вновь отстраняясь от них. – Так, теперь эти. – Граф взял два оставшихся листа, они были исписаны, один чернилами, второй карандашом.

– Это досье на Фёдора Аристарховича и его предсмертное письмо. – Стараясь говорить как можно тише, чтобы не помешать мыслительному процессу, напомнил Штрефер и через некоторую паузу, не выдержав, продолжил: – Но почему, граф, почему вы решили, что это убийство? Что здесь есть такого, – барон порывистым движением указал на хаотично разложенные бумаги, – чего никто не заметил, ни слуги, ни полиция? Что навело вас на такую страшную мысль?

– Отчего же она страшная? – Николай Алексеевич пожал плечами. – По мне так очень обычная…

Вислотский вновь наклонился над зарисовками и довольно кивнул.

– Так и есть.

– Вы что-то нашли? – Барон тоже подошёл к столику.

– Смотрите, вот здесь. – Николай Алексеевич указал на изображённый на картинке стул возле окна.

– Ах. – Барон от нервного возбуждения вздрогнул. – На стуле лежит это письмо.

– Скорее всего, да, это самое очевидное место, чтобы сразу попалось на глаза тому, кто найдёт покойного. Хотя стоит уточнить этот момент у Горохова.

– Г-Горохова? – запинаясь от удивления, переспросил барон. – Кто это?

– Будочник, что прибыл первым на место происшествия. Вероятнее всего, он и прочитал это письмо. Но надо уточнить…

От происходящего действия у барона Штрефера пересохло во рту. Оглядевшись вокруг, он заметил хрустальный графин с вином.

– Вы позволите, граф? – почти взмолился он, жажда нестерпимо охватила его.

Вислотский молча кивнул, не отрываясь от бумаг.

– Благодарю. – Штрефер метнулся к графину, плеснул неприлично много вина в бокал и залпом его осушил.

– Но если вы считаете, что Осминова убили, как на стуле оказалось его предсмертное письмо? – срывающимся от волнения голосом спросил барон.

– Это тоже нам предстоит выяснить, – холодно ответил граф.

– А может, убийца и подложил это письмо, чтобы выдать убийство за самоубийство? – Барон от накрывшего его возбуждения запустил пальцы в свою шевелюру и порядком её растрепал. – Это просто не укладывается в моей голове!

– Вполне допускаю, но пока помолчим об этом, пусть для всех это остаётся самоубийством… – Граф, продолжая хмуриться, просматривал полицейское досье на Фёдора Осминова. – Для начала следует дождаться и выслушать моего адъютанта. И, пожалуй, проверить кое-что на практике, проведя натурный эксперимент. Вот тогда я смогу сказать точно.

– Ох, ох, да как же это, – в сердцах запричитал барон. – Убийство, вы говорите. И по всему хладнокровное и спланированное заранее, раз письмо подложили. Страшное, страшное дело получается. Теперь уж я совсем ясно вижу, что двум слабым женщинам без нашей помощи не справиться.

Отложив одну из бумаг в сторону, граф с изумлением посмотрел на Илью Адамовича. Щёки и уши его пылали, глаза отражали безумный порыв.

– Знать, сам бог послал меня в Москву, – в волнении заявил Штрефер. – И вот что я теперь твёрдо решил, друг мой: пока мы с вами не дознаемся всей правды по этому скорбному делу, никуда я отсюда не уеду. А если вы откажетесь, то придётся мне делать всё самому. Но слово моё крепко. Пока убийца не найден, остаюсь здесь.

Этого ещё не хватало. Вислотский нервно хмыкнул. Того и гляди, взаправду барон останется здесь, и тогда со спокойной жизнью можно будет проститься навек. Зря он поделился своими мыслями с гостем, но теперь уж слов назад не заберёшь. Решив сменить тему, граф взял в руки предсмертное письмо Фёдора Осминова.

– А вот это любопытно. – Лицо графа приняло озабоченный вид. – Формулировка совсем расплывчатая, но прислуга узнала руку Осминова, что указано в полицейском досье, без сомнения, письмо написано покойным лично… Итак, исходя из полицейской характеристики, господин Осминов был из обедневшего дворянского рода, однако получил неплохое образование благодаря щедрости своего дальнего родственника. И в отзыве с места учёбы Осминов охарактеризован как весьма практичный и любящий точность молодой человек. Хм. Надо бы выяснить, кто его наследники…

От второго бокала вина, который барон выпил столь же стремительно, что и первый, ему сделалось лучше и захотелось ответить графу что-нибудь особенно умное, но вышло невпопад.

– В семнадцать лет Осминов перебрался в Москву и стал жить за счёт неизвестных пожертвований, – вспомнил он выдержку из полицейского досье и, довольный демонстрацией своей памяти, нервно хихикнул. – Но в этом нет ничего криминального, – Штрефер пожал плечами, – за что можно было бы его убить. Если хорошенько присмотреться к современной молодёжи, там каждый десятый так живёт и рук на себя не накладывает… Несомненное убийство! Что скажет на это княгиня…

– Для Анны Павловны и её подруги это должно до поры оставаться самоубийством. Нечего их раньше времени волновать, – сердито напомнил Николай Алексеевич. – Но, если уж мы занялись бумагами, давайте не будем отвлекаться. – Граф холодно взглянул на барона и вновь вернулся к предсмертному письму.

По несчастному лицу Ильи Адамовича было видно, что день у него выдался слишком насыщенным на разного рода нетипичные для него размышления, что в обычной жизни ему были не свойственны и поэтому давались с большим трудом.

– Вы не напомните мне содержание? – попросил он графа, вновь потянувшись к графину, но передумал. – Я читал его, да слегка подзабыл. Память моя, признаюсь вам, не шибко сильная.

– Извольте. – Вислотский прислонился к каминной полке спиной. Свечи, что там стояли, осветили лист бумаги в его руках. Блики от языков пламени заплясали в тёмных растрёпанных волосах, придавая таинственность и некоторую потусторонность образу. Высокий лоб, широкие соболиные брови, а под ними ярко-зелёные, словно у кота во время охоты, глаза. Граф медленно прочёл:

 
Душа моя, прогнившая насквозь,
Любви твоей отчаянно желает,
Но не судьба…
Засим откланяться пора мне, господа…
 

Граф отложил письмо и задумчиво посмотрел на мерцающие свечи.

– Пустые слова, нет ничего конкретного. Но вопрос сейчас не в том, что здесь написано, а как письмо попало в ванную комнату? Кто его положил на тот стул? Хотя выяснить, по какому поводу оно было написано, тоже не будет лишним. Ваше благородие, – вдруг Вислотский развернулся к барону, – не сочтите за дерзость, но мне невыносимо видеть вас в столь высоком напряжении. Вы очень утомлены и, пожалуй что, голодны.

– Ох, ваше сиятельство, от вас ничего не укроешь. Но как же тут оставаться спокойным, когда такие события меня окружают? А когда наваливаются переживания, ужасно разгорается аппетит. – Штрефер в извиняющемся жесте развёл руки. – Но вы не переживайте, я очень всем доволен.

– Нет, нет, не говорите так, иначе я перестану считать себя хорошим хозяином. – Граф почтительно склонил голову, недобро при этом сверкнув глазами. – Только не вздумайте мне отказать.

Удивление и радость отразились на лице барона.

– Не забывайте, что в Москву вы приехали не только чтобы преступления раскрывать, но и чтобы развеяться, отвлечься от скуки семейной жизни. – Николай Алексеевич, сильно хромая, подошёл к барону и, взяв его под руку, мягко потянул из комнаты. – Возьму-ка я на себя смелость организовать для вас небольшое развлечение.

– Ах, граф, право же, не стоит! – не сильно протестуя, залепетал Штрефер. – Мне и здесь с вами ужасно интересно.

– Вот ещё что, я подумал и беру свои слова назад: в вашем плане есть некое зерно. – Граф доверительно склонился к барону, продолжая направлять его вон из своей спальни. – Вы говорили, что нам придётся куда-то поехать, с кем-то поговорить. Правильно ли я запомнил?

– Да, да. – Штрефер энергично закивал, вновь приходя в возбуждение. – Именно это я и предлагал, но вы…

– Хорошая мысль, – уверенно сказал граф, остановился и с сожалением взглянул сначала на свою левую ногу, потом на зажатую в руке изящную трость и вздохнул. – Только я не смогу составить вам сегодня компанию. Очень устал и нуждаюсь в отдыхе. Но я просто запрещаю вам, – не дав барону и рта раскрыть, а было ясно, что Штрефер хочет выразить свой протест, слегка повысил голос Вислотский, – хоронить себя в моём обществе и лишать остальной московский свет такого блестящего гостя из столицы.

Барон в силу своего характера не мог долго пребывать в заточении и всегда стремился попасть в гущу людей и событий. Здесь же событий происходила масса, но людей катастрофически не хватало. А где лучше всего развеять свою усталость, как не в весёлой шумной компании?

– Тогда я, пожалуй, поеду куда-нибудь, – радостно уточнил Илья Адамович. – Но и про дело наше не забуду. Постараюсь разузнать про этого Осминова, наверняка он известная здесь персона.

– Только помните: о расследовании никому ни слова. Не стоит давать нашей публике ещё один повод для сплетен.

– Это уж непременно. Но вы, граф, взамен пообещаете мне весь сегодняшний вечер отдыхать, иначе я себе не прощу, что оставил вас одного в таком состоянии.

Граф наконец добрался до серебряного колокольчика и что есть силы затряс его. Оглушительный звон разнёсся по дому. Через минуту в комнату с поклоном зашёл Саид, свою косматую папаху он держал в руках:

– Карета готова, ваше сиятельство.

– Прекрасно! – Граф свободной от трости рукой похлопал барона по плечу. – Вас ждёт приятный вечер. Саид об этом позаботится. – И, кивнув кучеру, велел: – сначала в Трактирный дом, там подают лучшие в Москве кулебяки с мясом и рыбой, ведь на пустой живот веселье не впрок, а далее – куда Илья Адамович прикажет. – И, вновь повернувшись к барону, добавил: – О расходах можете не беспокоиться, сегодня угощаю я.