Kitobni o'qish: «Шелковая смерть», sahifa 2

Быстро пробежав глазами заметку о наложившем на себя руки молодце, граф вновь обратился к княгине:

– Не возьму в толк, как я могу здесь быть вам полезен? – Он с небрежным равнодушием пожал плечами. – Дело вполне ясное, у полиции, судя по размеру заметки, сомнения не вызвавшее. И, как я понимаю, сам Осминов об этом позаботился, оставил письмо. Да, способ оригинальный, спору нет, но современная молодёжь имеет склонность к разного рода театральщине, тут уж ничего не поделаешь. А что подруга ваша расстроилась и ждёт утешения, так это тоже не по моей части, а скорее по вашей, женской…

– Так-то оно так, конечно… Да, по словам Маши, сама она и стала причиной, из-за которой Фёдор покончил с собой. Видите ли, недостаточно уделяла ему внимания, изводила беспочвенными подозрениями. Теперь сильно об этом убивается, обвиняет себя. А я смотреть не могу, как она себя корит и изводит, сердце сжимается, так мне её, дуру, жалко. Только вы, граф, не думайте, что я выжившая из ума старуха, которая в истерике цепляется к вам и вашему таланту людей насквозь видеть. Я же не сразу сюда приехала. Навела я справочки об этом прохвосте наитщательнейшим образом. Ох и подлец же он оказался. Не с одной он Машей моей крутил, не от неё одной подарки получал…

Анна Павловна, выражая крайнюю степень неодобрения, поджала морщинистые губы и плавно покачала головой из стороны в сторону, произведя новые колыхания кружева на своём чепце.

– Думаю, здесь с высокими чувствами связи нет, уж слишком практичный был молодец. Здесь точно что-то другое. Иная причина в том, почему Осминов решил расстаться со своей сытой жизнью. И вот именно за этим я к вам, Николай Алексеевич, и пожаловала. Выяснить бы причину надо, чтобы Машеньке остаток жизни прожить в спокойствии. А лучше вас никто с этим, по моему уразумению, не справится…

Последние слова старой княгини потонули в гулком грохоте, который внезапно возник совсем рядом, за дверью соседнего зала. Сначала звук удалялся, но, неожиданно сменив направление, стал стремительно нарастать. Этот грохот, вне всякого сомнения, производился тяжёлыми каблуками сильно торопящегося субъекта. Оба – граф и княгиня – повернулись на звук и застыли. Граф с выражением неминуемой неприятности, которую избежать сейчас никак не удастся, старая княгиня же, напротив, вспыхнула любопытством.

Грохот оборвался, распахнулись двери, и в возникшую паузу на пороге комнаты материализовался невысокий плотный брюнет с круглой непропорционально большой для его роста и комплекции головой. На брюнете был надет элегантный дневной костюм и атласные туфли на удивительно высоком каблуке. То был барон Илья Адамович Штрефер, столичный знакомый графа Вислотского, с коим граф не общался вот уж три года. Барон приехал накануне поздно вечером, опередив письмо, в котором сообщал графу о своём намерении посетить Москву и повидать всех своих здешних друзей, среди которых Николай Алексеевич занимал наипервейшее положение, чем немало огорчил Вислотского, ибо граф даже в список своих приятелей барона никогда не вносил, хоть и был знаком с ним довольно давно. О жилье Илья Адамович ничуть не позаботился, уверенно полагая, что его «друг» не позволит ему проживать в чьём-либо доме, кроме как в своём собственном. Итак, свалившись как снег на голову, когда граф уже готовился отходить ко сну, барон Штрефер и явился причиной последующей бессонницы и текущего столь раздражённого состояния графа.

Барон шумно дышал от только что совершённой им пробежки, а до этого ещё одной по огромному графскому дому, где он поначалу запутался и никак не мог выбраться из дальнего крыла. Часть дверей там была заперта, а другая часть перегорожена зачехлённой мебелью. Мрачные холодные залы с опущенными портьерами, унылые тёмные галереи, было в них что-то отталкивающее и жутковатое. К счастью, встреченный бароном лакей оказался вполне расторопным вежливым малым и вывел барона к жилым комнатам. Услышав в одной из них голоса, Штрефер радостно кинулся к обществу, но сперва ненадолго задержался у двери. И только когда скрываться уже стало совсем неприлично, барон предъявил себя.

– Николай Алексеевич, у вас гость? – Княгиня укоризненно посмотрела на Вислотского. – Что же вы мне о нём сразу не сказали? – И, протянув руку в короткой кружевной перчатке, поманила брюнета к себе.

– Распорядитесь же принести ещё один стул и приборы, – Анна Павловна попеняла графу. – Негоже заставлять гостя ждать.

Барон, резво подскочив к княгине, отвесил низкий поклон, при этом так изящно подёргав ножкой, что старуха улыбнулась и вопросительно взглянула на Вислотского.

– Анна Павловна, прошу любить и жаловать, мой… м-м-м… приятель, барон Штрефер Илья Адамович, – неохотно отозвался хозяин дома. – Только вчера прибыл из Петербурга.

Княгиню Рагозину граф представлять не стал, чтобы не обидеть этим княгиню: её в старой и новой столицах знали все без исключения, кто хоть день обращался в высшем свете.

– Ваше сиятельство, Анна Павловна, как я рад. – Круглое лицо барона лучилось восторгом от встречи, он галантно припал к руке старушки. – Хочу вас заверить, что мы с моим другом непременно возьмёмся за ваше дело и, несомненно, всё разузнаем.

– Он ещё и подслушивает чужие разговоры, – ядовито прошипел граф, слегка подавшись вперёд. – Кого я впустил к себе в дом?

Тут барон слегка порозовел, виновато опустил глаза и поспешно продолжил:

– Вы уж простите мне мою бестактность, грешен я, но совершенно ненамеренно! – Он вновь низко поклонился, гулко отбив каблуками дробь на паркете. – Случайно я оказался рядом и услышал рассказ о несчастной вашей подруге. Будьте уверены, я никому, ни единой душе не расскажу!

Наконец к столу приставили третий стул и сервировали место к завтраку.

– Благодарю, теперь, можно сказать, мы на равных, – сообщил Илья Адамович, усаживаясь между графом и княгиней. – Дорогая Анна Павловна, а я ведь совсем недавно обедал с вашим внуком Борисом Антоновичем так же просто, как вот мы с вами сейчас.

Презрительно наморщив нос, граф занялся изучением бисквитного печенья на позолоченной тарелочке, подле которой лежал свёрток бумаг из ридикюля княгини. Если бы он был в чужом доме, то немедленно бы раскланялся и покинул это общество. А теперь приходилось терпеть болтовню барона и старой княгини. Ситуация была противная.

– И как он? – Лицо Рагозиной сделалось строгим.

– Очень, очень хорошо, – зажурчал барон. – Сколько он мне про ваши знаменитые приёмы порассказал, аж зависть взяла, в столице нынче нет такого веселья, как в Москве. Вот я и подумал, а не поехать ли мне в этот славный старинный город? – Тут, будто спохватившись, добавил: – Борис Антонович ужасно по вам скучает…

– Так скучает, что пишет мне не больше двух дюжин строчек в письме? Да и письма всё реже и реже доставляют. – Княгиня резко хмыкнула и вскинула голову. – Ох, молодость, что она с людьми делает…

Прищурившись и, видно, о чём-то вспомнив, барон подался вперёд и доверительно продолжил:

– Так молодость на то и молодость, чтобы терять голову и ни о чём не думать. Тем более когда такая барышня на Бориса Антоновича обратила своё внимание.

– Как? Кто такая? – оживилась княгиня. – Неужто Боря за голову взялся?

Илья Адамович лишь молча опустил глаза, прикрывая ладонью рот, изо всех сил показывая, что чужих тайн он ни за что не выдаёт. Игра его была так ловка, что и княгиня без ответа осталась, и репутация барона в её глазах выросла, стало быть, можно с этим человеком секретами делиться, сплетни он распускать не будет. Именно этого и опасался граф Вислотский, вот такого поведения, втирания в доверие и расположения к себе. Именно так и действовал барон, всё ниже и ниже опускаясь в глазах хозяина дома, читавшего его как раскрытую книгу. И от этого Николаю Алексеевичу сделалось брезгливо и невыразимо тошно рядом с ним.

Благосклонно покивав, Анна Павловна спросила:

– Что ещё вам Боря рассказывал?

– Да вот хоть одну удивительную историю, – оживился барон и от большой своей эмоциональности всплеснул руками, чем вызвал очередной приступ неудовольствия графа, как восковая фигура теперь замершего в своём кресле. – Правда, она настолько захватывающая и страшная, что поверить в такое мне стоило большого труда, – Илья Адамович понизил голос, – но Борис меня убеждал, что именно так всё и было, ведь он был свидетелем.

– А что за история? Про кого? – княгиня была заинтригована.

– Про Николая Алексеевича, – с открытой улыбкой сообщил барон, – и про его способности к раскрытию разного рода преступлений. – Илья Адамович внезапно смолк, испуганно взглянув на княгиню, и невольным жестом вновь коснулся пальцами своих губ. – Ох, простите меня, что-то я совсем разболтался…

– Что так вам не свойственно, – сквозь зубы процедил граф.

– Я, кажется, понимаю, о чём идёт речь, – с невозмутимым спокойствием сказала Рагозина. – Не переживайте, Илья Адамович, я не хлопнусь здесь в обморок, не по возрасту уж мне такие проявления слабости. Страшная история тогда приключилась, не будем вспоминать. Тем более, как вижу, не только вся Москва, но и весь Петербург уже в курсе моего горя. Ох, Борис, Борис… – Анна Павловна глубоко вздохнула.

– Ваше сиятельство, дорогая Анна Павловна, не вините Бориса Антоновича, он замечательный и чуткий молодой человек, – смущённо затараторил барон, прижимая руки к груди. – Здесь лишь моя вина! Страх как я всякие расследования люблю. Есть такой за мной грешок, каюсь. Все газетные статейки про подобное прочитываю от начала и до конца. А кого ни встречу, так начинаю выспрашивать всякие истории, кто что знает. – Тут барон поднял глаза на графа, чего до этого старательно избегал. – И вы, мой друг, простите меня, но не смог усидеть я на месте, хоть и взялась моя благоверная бранить меня, ведь она ждёт первенца, говорят, совсем скоро случится! Но и это меня не удержало подле неё. Всей душой я к вам рвался, чтобы окунуться в бурление жизни, коей в столице совсем не ощущал. – Барон оживлённо заёрзал на стуле, еле сдерживая радость. – И вот ведь как удачно приехал! Как раз дело подвернулось.

Граф отрывистым движением вернул княгине газетную страницу с прочитанной заметкой и так и не раскрытый им свёрток, резко поднялся с кресла, коротко поклонился Анне Павловне, смерил долгим презрительным взглядом барона и, вцепившись в трость, заковылял из гостиной.

– Всё это вздор. Никакого дела нет, – сухо буркнул Вислотский от самых дверей. – И не будет.

Глава 3

В длинных узких коридорах полицейского управления было не протолкнуться. Кого здесь только не встретишь, люди всех сословий и рангов перемешались и существовали довольно мирно, что в другом месте было бы совершенно невозможно. У каждого здесь имелось своё дело, и каждый им занимался, не оглядываясь на окружавших его персонажей.

Каждый раз, попадая сюда, Василий Громов превращался в мальчишку, сбежавшего на волю от строгой нянюшки. Мысли в голове начинали летать, хотелось узнать сразу обо всём, что творилось вокруг. Жизнь здесь бурлила каким-то особенным темпом, всё происходящее казалось важным и интересным. Даже вонючий оборванный мужичонка, подле которого крутились сразу трое полицейских, пытаясь унять крикливого буяна, представлялся Василию настоящим криминальным элементом, уж если его сюда доставили, значит, натворил он действительно серьёзных дел.

Наконец удалось заприметить в толпе высокого молодца с чёрной вихрастой головой. Это был приятель Громова – Иван Фролов. Тот удивился встрече.

– Вот, посмотри-ка, – протянул ему газетный листок Василий. – Слышал что по этому делу?

Иван бегло ознакомился с заметкой и сказал, пожимая плечами:

– Никакого дела здесь и нет, самоубийство как самоубийство. Слышал о нём от наших, странный способ выбрал этот господин, да только у богатых свои причуды, нам неведомые. – Полицейский внимательно посмотрел на товарища. – А тебе это зачем?

Громов, уже не скрывая возбуждения, клокотавшего у него внутри, не шутка же, начальник наконец дал ему важное поручение, а то всё курьером его посылал с письмом али мелкой передачей, наклонился к уху Ивана и зашептал. Вокруг по-прежнему было людно, а дело как-никак конфиденциальное.

– От Николая Алексеевича приказ, – загадочно сообщил Василий. – И тебя велено привлечь, коли согласишься…

Добраться до адреса, по которому проживал Фёдор Осминов, удалось только к началу десятого часа вечера. Иван старался покончить с текущими делами побыстрее, а не засиживаться, как это обычно бывало, за полночь, но всё равно вышло не скоро. Громов и Фролов прибежали на своих двоих. Дом покойного оказался недалеко от полицейского управления, а извозчика в такое время не найти, да и цену придётся платить двойную. Молодые ноги донесли приятелей быстро и совершенно бесплатно.

Отдышавшись, зашли в переднюю. Оба высокие и стройные, с розовыми с мартовского морозца носами и щеками. Оба с горящими азартом глазами. Встретили их девка Пашка, что служила здесь горничной, и лакей Порфирий.

– А мы уж заждались вас, господа хорошие, – широко зевая и старательно прикрывая рот растопыренной ладонью, сказала круглолицая Пашка. – Нам об вас ещё днём повеление от хозяйки вышло.

– Ну, коли так, то приступим без промедления, – взглянув на приятеля и оживлённо потирая руки, воскликнул Василий. Он утомился от скучного ожидания в коридоре полицейского управления и сейчас был готов выплеснуть всю накопившуюся в нём энергию и старание.

Получив от лакея по массивному латунному канделябру, каждый о пяти свечах, приятели начали осмотр, занявший не больше получаса. В хозяйской части дома было всего пять комнат, в том числе та самая злополучная ванная. Всё это время Громов и Фролов тихо о чём-то переговаривались и делали друг другу знаки. Горничная с лакеем следовали за ними по пятам, зорко приглядываясь и прислушиваясь. Пашка хоть и зевала через каждые пять минут, но рта не закрывала и то и дело давала свои комментарии про то, какой их покойный господин был красавец, как он умел изъясняться да как ухаживал за собой.

– Иные барышни так за своей красотой не следят, как Фёдор Аристархович наш. Ох и требовательный он был, прямо хенерал настоящий. И всё по часам делал! Вставал по часам. Обедал по часам. А уж коли ванну не успею я к трём ударам натаскать, так сразу грозится меня розгами высечь. Сурьёзный был господин. – Тут горничная опять зевнула и ненадолго замолкла.

– Сколько прислуги в доме? – задал вопрос Фролов.

– Мы двое, – девка мотнула головой в сторону Порфирия. – Ещё Сидор – он у нас и за дворника, и за сторожа, и по хозяйству на все руки мастер, а ещё Аграфена стряпает. Вот и всё.

Посовещавшись, Громов и Фролов решили разойтись. Василий направился в комнату с ванной, в которой, собственно, и произошло самоубийство господина Осминова. Иван, следуя своему полицейскому нюху, ещё раз захотел осмотреть хозяйскую спальню, но уже со всеми своими сыскными хитростями ведения обысков. Слугам тоже пришлось разделиться. Порфирий увязался за полицейским, девка же – за адъютантом графа Вислотского.

Остановившись в дверном проёме, Громов с жадностью обвёл комнату взглядом. Предстояло осмотреть каждый квадратный аршин помещения и изучить каждую находящуюся здесь вещь. Начать он решил с бронзовой ванны. Размер её впечатлял – даже больше, чем у самого графа Вислотского. Чаша стояла на гнутых литых ногах и являла собой поистине монументальное строение. Наклонившись к самому полу и осветив его ярким пламенем свечей, Громов заглянул под чашу. Пол здесь, как и во всей комнате, сверкал девственной чистотой, то же на первый взгляд было и со всей мебелью, что здесь находилась.

– Ах, как это нехорошо, – воскликнул Громов в отчаянии. – Зачем же так старательно прибирать?

– Это ж работа моя-с, – пожала плечами и вновь широко зевнула Пашка.

– Но вы уничтожили все улики! – растерянно запричитал Василий. – Что мне прикажете теперь делать? Что графу докладывать?

– Какому ещё графу? – Пашка сощурила глаза и теперь с подозрением смотрела на офицера. – Вы же у Марьи Юрьевны служите?

– Не говорил я такого, – огрызнулся Громов, он стоял у окна и крутил головой из стороны в сторону, пытаясь найти хоть что-то примечательное. Настроение его было ужасным, наконец выпал шанс проявить себя, и такой конфуз. – Чего ж вам не отдыхалось, раз такое несчастье произошло? Зачем всё надраивать и намывать?

– Ничего я в вашей претензии не понимаю-с. Не убрано – плохо, а приберёшь всё – ещё хуже выходит. – Пашка сверкала глазами. – Вы, сударь, так и не сказали, у кого служите. Отвечайте, не то Сидора кликну, уж он с вами разберётся…

С силой перетряхнув тяжёлые шторы, что закрывали не только окно, но и часть стены, и ничего в них не обнаружив, Громов взялся за стул.

– Служу я адъютантом у графа Николая Алексеевича Вислотского, – ответил Василий и посмотрел на горничную.

Та неожиданно пискнула, прижала руки к груди и попятилась назад, меняясь в лице.

– У демона? – выдохнула она хриплым чужим голосом.

Громов в большом удивлении остановился и стал наблюдать за действиями Пашки. Та продолжала пятиться до тех пор, пока не упёрлась спиной в противоположную стену комнаты. Там она медленно сползла вниз, да так и замерла с широко раскрытыми от страха глазами. Наконец до Василия дошло, что послужило причиной столь неожиданных перемен в поведении горничной. В Москве ходили слухи о странностях его начальника, и эти слухи только усилились за последнюю зиму. Говорили, что граф Вислотский обладает нечеловеческими способностями, видит всех насквозь и даже при желании может читать мысли, залезая в самую душу к своей жертве. Много раз Громов становился свидетелем таких россказней и, возможно, даже слышал, как Николая Алексеевича называли демоном, но значения этим глупым байкам не придавал, а вот Пашка придавала.

Махнув рукой (что возьмёшь с суеверной бабы?), Громов не спеша обследовал мягкую тахту у стены, ничего интересного не обнаружил и переключил внимание на деревянную расписную ширму. Пашка отныне сидела тихо и Василию больше не мешала. А ширма оказалась примечательная, с фасадной стороны гладкая лаковая, а с изнанки – вся в зазубринах. Проведя по ней рукой, Василий почувствовал это. Развернув ширму так, чтобы было удобно – оборотной стороной в центр комнаты, – присел на корточки и принялся водить рукой с канделябром вверх-вниз, осматривая её пядь за пядью.

– А это что здесь такое? – Увлекшись, Громов позабыл о горничной и стал говорить сам с собой. – Похоже, что-то есть!

В щели между рейками ширмы на высоте двух локтей от пола застрял лоскут ткани. Громко сопя от старания, Василий осторожно ухватил его за торчащий край и медленно вытянул. Лоскут оказался достаточного размера, чтобы понять: он от дамского платья. От дорогого дамского платья бледно-розового цвета.

Заслышав звук быстро приближающихся шагов, Громов перевёл взгляд со своей находки на отворившуюся дверь комнаты. На пороге стоял довольный Фролов, в его руках была значительная стопка бумаг, перехваченных шнурком, и увесистый бархатный мешочек.

– Как я и предполагал, – громко сообщил Иван, – в спальне оказался тайник под полом. А в нём – деньги, драгоценные украшения и письма.

В камине тлела последняя горсть углей, свечи уже дважды были поменяны на новые, а граф всё никак не покидал своего кабинета. Нога болела нестерпимо, почти полностью подчинив себе внимание Николая Алексеевича. Ему следовало бы принять лекарство и незамедлительно лечь в постель, но обстоятельства, произошедшие сегодня в его доме, требовали обдумывания. Полуприкрыв глаза, граф сидел в кресле подле камина и тем краешком мозга, что ещё был ему подвластен, пытался обрисовать картину случившегося и решить, как ему следует действовать дальше.

Весь размеренный уклад последних месяцев, что он выстроил вокруг себя, оказался столь непрочным и хрупким, что в одно мгновение рассыпался, стоило лишь появиться на пороге этому прилипале-болтуну барону Штреферу. Хотя, надо признать, женитьба и грядущее отцовство немного его успокоили, привязали к одному месту, да оказалось, непрочно и ненадолго.

Последующее самоуправство, что учинил барон в графском доме, было вопиющим и безобразным. А случилось вот что. Когда граф, выведенный своим гостем из душевного равновесия тем, что клятвенно заверил старую княгиню Рагозину, что они на пару с графом берутся за её дело и, несомненно, доведут его до конца, выяснят причину самоубийства этого распутника Осминова и принесут покой в душу Марьи Юрьевны Гендель, покинул гостиную, Штрефер и не подумал образумиться. Княгиня и барон, оставшись вдвоём, продолжили беседу, в ходе которой Анна Павловна ввела его в полный курс дела и показала раздобытые ею полицейские документы.

– Сегодня доставили из полицейского архива, – скромно сообщила Анна Павловна, решив умолчать, какие при этом ей пришлось задействовать связи и за какие ниточки дёрнуть. – Им это уж без надобности. А вам сгодится для воссоздания картины приключившегося.

Это и услышал граф, как только упал на диван в соседней комнате, сил продолжить свой путь у него не было. Пришлось, поменявшись ролями с бароном Штрефером, и стать невольным свидетелем чужого разговора.

– Не зря об вашей осведомлённости легенды складывают, – пропел Илья Адамович. – А это и не легенды вовсе, а быль! Ах, ваше сиятельство, до чего же волнительно рядом с такой особой находиться. Все эти тайны, убийства и самоубийства…

– Да, да, барон, я вас понимаю, – ответила Анна Павловна, и граф не без удовольствия отметил в голосе княгини нетерпение. – Красивые слова многие горазды изливать, а вот тайны раскрывать, до сути дознаваться, здесь особый склад ума надобен. Вот вы сами про это всё что думаете?

Барон прочистил горло:

– А что, если и не знала Мария Юрьевна всего, что с её полюбовником делалось? Может, в тёмных делах он был каких замешан? Или душевные переживания, коими он с ней поделиться не захотел, терзали его душу? Многое здесь могло причиной стать…

– Но как же записка? – быстро парировала старая дама. – Вы же только её прочли, там ни слова про дела, а лишь про чувства…

– Но имени, имени-то в записке нет! – воскликнул Штрефер. – Мог же он к другой даме обращаться?

Княгиня громко вздохнула:

– От этого негодяя можно ожидать чего угодно. Вернее, можно было… Теперь уж он из могилы вряд ли порядочных людей обманывать станет.

– Абсолютно с вами согласен, ваше сиятельство. Да вы не переживайте и подругу вашу сегодня же утешьте, передайте ей, что граф Вислотский и барон Штрефер до истины дознаются. Ох и замечательный дуэт у нас выйдет! Уж вы на меня положитесь, не подведу.

Зашелестела бумага, и княгиня перешла на шёпот, так что граф еле расслышал её слова:

– Уговорите вашего друга помочь мне. Сердце моё не на месте от волнения за Машеньку, что уж с меня, старухи, теперь возьмёшь… Документы пусть посмотрит, вдруг увидит то, что обычному глазу не заметно. А теперь, голубчик, проводите меня, да помните: обещали вы мне посодействовать.

Когда шаги в гостиной стихли, Вислотский было почувствовал некоторое облегчение, но мысль неприятная и очевидная всё испортила. Загнала всё-таки хитрая лиса его в капкан, да ещё барон теперь от него не отстанет. Это граф понял. Ну, держись, Громов, недобрый для тебя сегодня выдался день.

Собравшись с силами, граф доковылял до кабинета и, велев разжечь камин, устроился в кресле, вытянул ногу поближе к огню. Штрефер не заставил себя ждать, с сияющими глазами он ворвался в кабинет и бесцеремонно занял второе кресло. В руке он сжимал свёрток бумаг и энергично им жестикулировал.

– Это удивительно занимательная история, мой дорогой друг! Как я вам благодарен за такое чудесное приключение, что вы мне организовали!

Граф постарался вложить в свой взгляд всё негодование и презрение, что сейчас бушевали в его душе. Но на барона это действия не возымело, он радостно продолжал:

– Вот уж не думал, что меня что-то может так вдохновить на умственную и физическую активность. Я же был уверен: здесь такая же скука, как и в столице. – Штрефер был в своём репертуаре, меняя мнение в мгновение ока на противоположное, а если кто-то ему напоминал его же недавние слова, искренне удивлялся и негодовал, что человек имеет право передумать, ведь не так уж часто он это проделывает.

Результатом всех этих событий стало следующее. Во-первых, граф, несмотря на протест, получил свёрток с документами. В нём оказались четыре наскоро изображённые картинки. Художник имел твёрдую руку, уверенный штрих и полное отсутствие фантазийной наклонности. На всех листах изображалась одна и та же сценка, но с разных ракурсов. Центром композиции были большая овальная ванна, до краёв заполненная водой, и лежащий в ней молодой мужчина. Голова его была откинута назад, руки плетьми свешивались с краёв ванны. Декоративность картинкам придавала простыня, пузырём вспученная вокруг лежавшего. Далее прилагался лист с кратким досье на Осминова Фёдора Аристарховича и мятая, написанная карандашом записочка.

– Что это? – не скрывая своего раздражения, спросил Вислотский.

– Предсмертное письмо, найденное около тела покойного, – весело сообщил Илья Адамович. – Ах, вот ещё это. – Барон полез в нагрудный карман и вынул сложенную газетную страницу. – Это тоже надо к делу приобщить обязательно.

И тут случилось во-вторых. В дверь кабинета заглянул адъютант и поинтересовался, не надо ли чего Николаю Алексеевичу.

– Громов, поди-ка сюда, – оторвав взгляд от бумаг, приказал граф.

Дверь тут же распахнулась, адъютант за два шага подскочил к начальнику и принял подобающе решительный вид.

– Да, Николай Алексеевич…

– Вот что, Громов, есть у меня к тебе поручение. – Вислотский, разговаривая с подчинённым, был холоден и сух. – Езжай по адресу, осмотрись там хорошенько, особенно вот, – граф протянул ему одну из зарисовок, – в этой комнате. Поговори со слугами, выясни, кто и где был в определённый день и час. – Задумавшись на короткое время, граф прибавил: – И захвати-ка с собой своего приятеля Ивана Фролова из полицейского управления. Опыта в таких делах у него побольше твоего будет, глядишь, вы на пару что интересное выяснить сумеете.

Василий с интересом принял от графа картинку и внимательно стал её рассматривать.

– Начни с княгини Рагозиной, выясни адрес и предупреди её о вашем с Фроловым визите туда. Она всё устроит. Если не ошибаюсь, этот дом принадлежит Марии Юрьевне Гендель, её подруге.

Только затворилась за офицером дверь, Илья Адамович хитро прищурился и спросил:

– Ну что, Николай Алексеевич, признайтесь, заинтересовало вас дело?

– Ничуть, – нарочито скучающим голосом отозвался граф и демонстративно отодвинул от себя бумаги, поудобнее устраиваясь в кресле. Лишь короткая вспышка мелькнула в зелёных глазах. – Надо было подчинённого проучить, чтобы не маялся от безделия и в следующий раз построже с незваными гостями обходился.