Kitobni o'qish: «Двухголовый всадник»

© Звягинцева Н., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

* * *

Пролог

Дорога бежала меж заросших холмов, меж полей и зелёных лугов. Весело извивалась, словно молодая змейка, только вылупившаяся из яйца и тычущая своей слепой тупоносой головкой в разные стороны в поисках солнечного тепла. Дождя в это лето не случалось уж неделю, и оттого каждый шаг, сделанный по этой дороге, отдавался гулким сухим вздохом и выдохом облака сизой пыли, что пробиралась в нос вместе с травянисто-цветочными запахами и смешно щекотала.

По дороге смиренно шагал путник. На спине его болталась убогая котомка, такая, что ни один разбойник не позарится. На кривой тонкой шее раскачивалась морщинистая голова, а ноги, обутые в полуразвалившиеся лапти, мягко пружинили, выдавая бывалого ходока. Длинная белая борода разделилась надвое и трепетала, словно крылышки неведомой птицы. Звали странника Прокопием.

Запустив руку за пазуху, старик нащупал тяжёлый кошель и улыбнулся. Давненько у него не выдавались столь удачные дни, да что там дни, целые недели. Вот начать бы хоть с придорожного трактира, где сердобольный хозяин вместо того, чтобы выгнать старика взашей за то, что тот похлёбку схлебал, краюху хлеба сжевал да не расплатился, плеснул старику полчарочки медка да позволил в сухом уголке заночевать. Вот было удивительное дело! Сколько лет Прокопий землю топчет, а такое с ним впервые приключилось. Не чудо ли?

В благодарность за обращение принялся тогда старец трактирную публику потешать сказками разными. Надо добавить, что был он знатным сказочником, помнил небылиц столько, что месяц рассказывать будешь, а ни разу не повторишься. Так публика в том трактире за эти сказы старика в складчину целым рублём одарила. Вот и второе чудо!

Наутро же один из постояльцев Прокопия к себе поманил, да и говорит, что, мол, в десяти верстах на восход есть богатая усадьба, а в ней помещик живёт толстый да весёлый. Вот, говорит, иди туда, сказки свои ему расскажи и увидишь, что будет.

И пошёл, а почему б не пойти. Дорога она куда хочешь бежит, ей без разницы, в какую сторону. А как дошёл старик до того имения, так и третье чудо подоспело.

Барин и вправду затейником оказался, сразу смекнул, что сказочник – человек полезный. А Прокопий и рад стараться, для хорошего человека и не такое сделаешь. Как раз в ту пору был у барина полон дом гостей, и, чтобы их повеселить, выдумал барин с ними шутку сыграть. Вот старик-то ему и сгодился. Подучил барин его, какую сказку самой последней надобно рассказать, и за это пообещал награждение.

Все вышло наилучшим образом. Странник уж так расстарался – и голосом и всем своим видом знатную комедию сыграл, в этом уж он был мастер. Впечатление от сказа получилось отменное. А уж барыня так криком зашлась, что вышла за это старцу дополнительная полтина.

Вот ведь как бывает в жизни: один год яблочный получается – это, значит, урождается тьма этих яблок, незнамо, куда столько девать. А бывает год рыбный – путник сглотнул слюну – это, значит, в реках и озёрах пропасть рыбы плодится, хоть руками её оттуда вынимай, меньше не станет. А у сказочника, видно, этот год денежным выдался, вот ведь и такое на свете приключается.

– Ты, Прокопий, мне небом был послан, – барин похлопал тяжёлой рукою по спине старца, отчего тот пригнулся сильнее к земле, – и за это не поскуплюсь на оплату…

И вот, весело перебирая лаптями и поминутно проверяя тугой увесистый кошелёк, Прокопий шагал по сухой широкой дороге. Путь его нынче лежал в Белополье, деревню многолюдную и хлебосольную, опять же по слухам. Прокопий уж почитай лет двадцать скитался по Империи, да всё никак ей конца-края видать не было. Зато люди встречались разные, были плохие, были и хорошие, а вот равнодушные встречались редко. Всякий к старцу какую эмоцию испытывал: кто отвращение и раздражение от вида кривошеего оборванца, кто видел в нём божьего человека убогого, а кто цепким взглядом примечал бывалого хитреца, что мастак публику потешить, а после в дураках оставить.

Вот и выходило, что Прокопий везде кров и прокорм находил. Пусть под худою крышей да с миской пустых щей, но всегда встречался кто-то, готовый подать страннику полушку на милостыню.

Беззаботно улыбнувшись своим мыслям и ещё раз проверив кошель, Прокопий прибавил шаг. Вон уж и крайние избы вдали замаячили. Может, и здесь какое чудо его поджидает? Ох, хороша Русь-матушка, широка да привольна для всякого странствующего. Прокопий радостно припустил с пригорка. Жить сказочнику оставалось три дня.

Глава 1

Лето не задалось с самого его начала. И чего уж тут говорить, коли на протяжении всего мая, покуда это лето и не началось ещё вовсе, княгиня Рагозина, совершая свои ежедневные моционы, настолько укрепилась здоровьем, что дважды, а иногда и трижды в неделю принялась наезжать к графу Вислотскому с визитами. Поперву Николая Алексеевича это забавляло, насколько такое вообще было возможно. Но постепенно беседы со старой княгиней становились всё продолжительнее, а тон, с которым речи произносились, теперь походил скорее на начальственно-назидательный, нежели на дружеский.

Обращения сделались совсем уж неформальными. И кем только граф Вислотский не был – и добрым дружочком, и душечкой, и милым приятелем.

Теперь уж каждый приезд старой дамы делался для Николая Алексеевича страшной обузою, вызывая в нём раздражение и непривычное ему желание сбежать из собственного дома в тот момент, как его порог переступала костлявая старушечья нога.

Анна Павловна, напротив, сильнее входила во вкус и теперь с большим удовольствием покидала свой особняк «Мраморный слон», чтобы пригубить ароматного травяного настоя в графской гостиной. Разговоры здесь лились для неё приятные и, по её мнению, крайне полезные, развивающие не только чувственность натуры Вислотского, но и живость ума, коим природа его наградила. Да вот беда, лености в графе оказалось столько, что забросил он свои занятия. Даже профессоров университетских перестал приглашать для учёных бесед, ссылаясь на сильную свою и их занятость. Но в чём эта занятость состояла, Николай Алексеевич не удосуживался объяснить, хоть княгиня Рагозина спрашивала об этом не единожды.

– Лестно мне, Анна Павловна, видеть ваше столь участливое отношение к моей судьбе, да только не стоит об этом переживать, – ответ графа всегда был один и тот же, – занятий у меня хватает, а леность, о который вы взялись толковать, мне не по нраву, так и знайте.

– Коли так, любезный друг, – тут Рагозина обычно вздыхала, – я очень рада, и не будем больше об этом.

Но в следующий свой приезд Анна Павловна опять начинала об том разговор и опять обещала, что в последний раз. Старая княгиня, без сомнения, считала нужным принять участие в судьбе Вислотского, указать ему правильный путь и непременно направить туда, куда следует.

И чего таить, была у Анны Павловны идея, что не давала старухе покоя последнее время: хотелось ей незаметно для самого графа сделаться его главною наставницей и советчицей. Считала она, что пришло время графу вернуться на оставленную им по состоянию здоровья службу в столице. Несколько раз заводила она разговор, но всякий раз встречала лишь равнодушный взгляд Вислотского, не желавшего касаться этой темы. Однако сдаваться Рагозина не собиралась и, по-женски рассудив, что в этом деле нужна ей помощница, стала подбирать Николаю Алексеевичу добрую жену.

– Я уже слишком стар для таких перемен, – была первая реакция Вислотского.

Граф знал, что из-за хромоты выглядит старше своего возраста. А свойственное ему недовольное выражение лица и вечно нахмуренные брови добавляли ещё пару лет.

– Ну и пусть, Николай Алексеевич, – княгиня с энтузиазмом взялась уговаривать графа, – вот минул вам двадцать восьмой год, да и нет ничего дурного в этом. Вы же не барышня о возрасте переживать. Вид вы имеете самый представительный. Ваши манеры, коли вы сами того пожелаете, могут сойти за безупречные. Доходы же позволят не гнаться за приданым, – покровительственным тоном перечисляла Рагозина, будто не замечая того негодования, с которым граф всё это выслушивал.

Нынче расположились они у окна в голубой гостиной. Сидели за небольшим накрытым к чаю столом. В дальнем углу возле буфета неподвижно стоял дворецкий Фома Лукич, худой долговязый старик с примечательными усами. Он выспросил у графа разрешение самолично прислуживать ему и княгине во время их встреч, считая, что холопам нечего господских разговоров подслушивать.

Анна Павловна же продолжала уже не раз поднятую ею тему одинокого, а следовательно, бесполезного существования графа.

– Так что послушайтесь моего совета, подумайте, посчитайте да позвольте мне подобрать для вас партию. И помните, Николай Алексеевич, вы обязаны позаботиться и о наследнике, – закивала княгиня Рагозина, от чего оборки на её чепце заволновались. – Что бы сказал ваш батюшка Алексей Кириллович, коли был бы сейчас жив? Ведь других детей у него не было, а значит, вся ответственность за продолжение столь прославленного рода ложится на ваши, Николай Алексеевич, плечи.

Граф недовольно повёл этими самыми плечами, будто сбрасывая с них всё нежелательное, что планировала поместить туда старая княгиня. Подобные встречи непременно стоило прекращать, Вислотский это ясно понимал, ни к чему хорошему такие разговоры привести не могут. Поразмыслить об этом стоило, и как можно скорее.

Тем временем Анна Павловна с живостью, удивительной для её возраста, взялась припоминать всех незамужних барышень, что не составили партии в этом сезоне, а также тех, кто должны были сделаться дебютантками в грядущем. От перечисления их видных имён, коими снабдили их папеньки, и множества добродетелей, привитых им с самого их младенчества маменьками, у любого бы закружилась голова, но только не у Николая Алексеевича. Женский пол его интересовал лишь в той степени, в которой должно по этикету, а так как граф в обществе появляться не спешил, предпочитая оставаться в своём московском особняке, то интерес этот отсутствовал абсолютно. Графа это, безусловно, устраивало.

– Но следует поторопиться, мой друг, вы уже не столь здоровы, чтобы оттягивать это ответственное решение…

Упоминание о недуге заставило графа покоситься на чёрного дерева трость с литым массивным набалдашником в форме головы рычащего тигра, затем на неестественно вытянутую его левую ногу. «О какой женитьбе здесь можно говорить? Кому я такой нужен?» – Погрузившись в подобного рода невесёлые мысли, граф упустил нить разговора. Но следующее заявление княгини Рагозиной вернуло Николая Алексеевича к действительности и окончательно вывело графа из равновесия:

– А с вашим талантом отыскивать злодеев и душегубов, – Анна Павловна приняла решительный вид, – вы могли бы оказать мне услугу.

Рагозина выдержала паузу и, убедившись, что завладела вниманием графа, продолжила:

– Моя хорошая приятельница, между прочим, родительница четырёх незамужних дочерей, две из них будут дебютировать в новом сезоне, прехорошенькие барышни, рекомендую присмотреться… Так вот, о чём я говорила, эта моя приятельница подверглась странной напасти: что ни день, недосчитывается она серебряных приборов, причём только ножей. Уж велела она все имеющиеся в доме столовые приборы запирать на ночь в новый сундук. И самую верную служанку заставила на этом сундуке укладываться, мол, у неё сон чуткий. А всё равно случаются новые недостачи. Каждую ночь! И как тут не вспомнить нечистую силу…

Вислотский с прищуром уставился на княгиню:

– А вы, пожалуй, правы, Анна Павловна, – и продолжил, да только не о том, что Рагозина рассчитывала услышать, не про то, что подумает он о женитьбе, и не про то, что заинтересовала его тайна исчезновения серебряных ножей, – ваша правда, пора мне за дело взяться. Москва нынче пыльная да шумная. А как придёт жара, совсем невыносимо здесь сделается…

– Неужто в столицу вернуться решили? Лето там и вправду не такое душное. И служба ваша отечеству несомненную пользу принесёт. – Рагозина вздохнула с облегчением. Наконец ей удалось убедить графа сделать верный шаг.

Николай Алексеевич, опираясь на трость, поднялся с кресла, подал знак дворецкому и вновь обратился к своей гостье:

– Пожалуй, уеду на всё лето в деревню…

– Что ж, ваше сиятельство, – неожиданно сухо заговорила старая княгиня, – не стану лукавить, вы меня удивили. Значит, между действием и бегством вы выбираете бегство?

Граф равнодушно пожал плечами и небрежно заметил:

– Бегство – это тоже своего рода действие и зачастую очень даже энергическое. А у подруги вашей узнайте, что случилось раньше – пропажа первого ножа или появление нового сундука? И передайте, пусть проследит за тем, кто её столовое серебро в сундук тот по вечерам убирает. Думается мне, он-то и есть её воришка.

Вот так по воле случая или судьбы Николай Алексеевич засобирался в одно из своих загородных имений. Для бегства из Москвы, а главное, от княгини Рагозиной, была выбрана ближайшая от древней столицы деревня Белополье.

Глава 2

В сорока верстах от Москвы, в окружении лесов и полей, раскинулась эта деревня. Белополье, по средним имперским меркам, считалась зажиточной. Новые избы здесь возводились ежегодно, хлеб да коренья разные родились исправно, а уж молочных коров в каждом двору было, и не по одной. Люд здесь жил размеренно и без оглядки. На барщину от каждого двора забирался лишь один мужик, остальные платили установленный оброк и были сим довольны. Такие порядки заведены были ещё при жизни старого графа Алексея Кирилловича Вислотского, такие сохранились и по сей день. Следил за оными деревенский староста, назначенный ещё до наполеоновского нашествия, нынче седобородый крепкий старик Антипий.

Имение находилось в получасе ходу от деревни. Здесь стоял просторный рубленый дом в два этажа, подле него Алексеем Кирилловичем был выстроен одноэтажный флигель, впоследствии соединённый арочной галереей с главным домом. На крыше же галереи была устроена продуваемая со всех сторон площадка, где в жаркие вечера любил обедать покойный граф со своею женой и малолетним сыном, при этом Алексей Кириллович строго-настрого запрещал Коленьке приближаться к краю, хоть и были там установлены крепкие дубовые перила. Какой же вид открывался с этой крыши! Сочные зелёные луга, серебряная змейка реки Ужовки, а за ней кудрявая дубовая роща. С другой же стороны, куда ни посмотришь, тянулись леса, словно на шахматной доске чередуя светлые и тёмные клетки из берёз, сосен и елей. Для дичи здесь было раздолье, и охота выходила на славу.

Известие о приезде барина, прибывшее на рассвете с посыльным, свершило в имении настоящий переполох. Суета и шум стояли в доме небывалые. Слуги поспешно раскрывали мебель, выбивали перины, натирали полы и зеркала. Дворовые сновали из комнаты в комнату, разнося и раскладывая по местам припрятанные в больших сундуках расшитые скатерти и полотенца, кружевные накидки и прочий необходимый в хозяйстве скарб.

Громко шаркая ногами и, несмотря на тёплую погоду, плотно кутаясь в грубой вязки шаль, по дому ходила старая нянька Матрёна Филипповна. Она уже много лет выполняла здесь роль экономки и сильно этим тяготилась. Была она крепостной, и не однажды старый граф предлагал ей вольную, но Матрёна наотрез отказывалась. Здесь её дом, и помереть она должна тоже здесь. А как старый хозяин умер да молодой уехал в Москву и носу в имение не показывал, осталась она при усадьбе доживать свой век и прислеживать за домом.

Порядок требовалось навести не только в комнатах, но и вокруг дома. Здесь помог Антипий, прислал полдюжины работников из деревни, и те споро вымели широкий двор и узкие извилистые дорожки меж пёстрых цветников. Лошадей по такому случаю свели на реку и натёрли им бока и спины до блеска, а хвосты с гривами вычесали так, как никогда за последний год не случалось. И к полудню не было ни одной живой души ни в имении, ни в деревне, кто не знал о предстоящем приезде барина.

В самой же Москве, в доме графа Вислотского оживление происходило не меньшее, чем в Белополье. Предстоял значительный переезд, в связи с чем вся домашняя прислуга, не имея свободной минуты, сбилась с ног, укладывая дорожные сундуки. За всем зорко надзирал Фома Лукич, да так ловко, что умудрялся быть в курсе дел всех своих подчинённых.

Николай Алексеевич решил не брать старика дворецкого с собой, ограничился лишь камердинером Осипом и парой лакеев. Остальную прислугу удобнее было взять из местных дворовых людей и крестьян Белополья. Именно из-за этого Фома Лукич возлагал на Осипа большую ответственность по присмотру за вещами графа по приезде в имение.

Атмосфера во флигеле, где проживал адъютант Вислотского Василий Громов со своей немолодой уже, но сохранившей стройность и приятность лица тёткой Глафирой Андреевной Черновой, напротив, была пропитана унынием. Никогда ещё со дня поступления на службу к графу Василий не чувствовал себя столь несчастным и обманувшимся в своих ожиданиях.

Весь последний месяц Громова не отпускало предчувствие, что вот-вот произойдёт что-то важное и глобальное в его жизни. Хотя здесь Василий однозначно лукавил. Было это вовсе не предчувствие, а слухи и сплетни, что бродили по графскому дому и старательно молодым офицером выслушивались и вызнавались. Слухи касались визитов княгини Рагозиной и её длительных бесед с графом.

Как только карета княгини уезжала со двора, Василий со всех ног мчался в буфетную и под предлогом, что Глафира Андреевна послала его за свежими бисквитными корзиночками или ещё каким лакомством, прислушивался к разговорам прислуги.

Как ни старался дворецкий оградить жизнь хозяина от пронырливых лакеев и вездесущих горничных, как ни стращал их разными лишениями и наказаниями, но и он не смог. Подробности бесед Николая Алексеевича со старой Рагозиной неведомым образом разносились по дому. Но надо отдать слугам должное, пересуды не покидали стен графского особняка. То, что происходило в его стенах, здесь и оставалось. Ибо за подобные провинности лишением глаза не отделаешься, тут за саму жизнь опасаться стоило. Слуги это хорошо понимали и следовали этим правилам.

Чаще всего после визитов княгини толковали они о женитьбе графа и возвращении его в столицу к месту службы. Говорили, что состоял он на тайной службе в шибко секретном ведомстве, название которого никто не ведал.

До чего же Василию такого хотелось! Конечно, женитьба Николая Алексеевича могла привнести новые сложности, но что не вытерпишь ради переезда в Петербург?

Но сегодняшний визит Анны Павловны, вернее, его последствия, перечеркнули все надежды и чаяния адъютанта жирным крестом.

– Николай Алексеевич велели собираться. Переезжают на всё лето в имение, – деловито заявил Фома Лукич и привычным жестом огладил свои параллельные полу усищи.

Вот тебе и столица, вот тебе и секретная служба. Теперь придётся прозябать в деревне, кормить тамошних комаров и жить ожиданием вернуться хотя бы в Москву.

– Как вы, милая тётушка, оказались правы, намедни вспоминая о прелестях деревенской жизни, – с грустью в голосе Василий обратился к Глафире Андреевне, – всё по вашему желанию и получилось.

– Ты всё напутал, Василь, то не желание моё было, а мечтание. – Чернова весело посмотрела на племянника. – Кабы не решение Николая Алексеевича, так бы и промаялись в душной Москве всё лето. Но какая же теперь вышла радость! – Улыбка озарила её лицо. – Непременно возьму с собой новую соломенную шляпку. Да только что с тобой, Василь?

– Была б моя воля, никуда б не поехал, – сердито отозвался тот. – И что мы станем в этой деревне делать? Скука смертная, каждый день одно и то же, никаких тебе происшествий…

– Ах вот ты про что думаешь? Значит, жизнь, по-твоему, из одних только происшествий должна состоять? Спокойствие не для тебя? – Женщина подошла к племяннику и ласково провела рукой по его волосам. – Не торопись, всё ещё у тебя будет…

– Ничего вы не понимаете, ведь так всё хорошо шло. Дела какие мудрёные распутывали. А теперь в деревню уезжать вместо столицы?

– О чём это ты, Василь, толкуешь? – удивлённо спросила Чернова.

Но Громов от обиды то ли на себя за неоправданные ожидания, то ли на графа за его решение лишь судорожно вздохнул и поспешил скрыться в своей комнате, чтобы избежать дальнейших расспросов.

Глафира Андреевна взмахнула рукой и принялась указывать служанке, как следует уложить вещи, что взять с собой, а что отправить загодя. Василия она отчасти понимала и жалела, но ничем ему помочь не могла. Слишком он ещё молод и порывист. Пребывание в деревне пойдёт ему на пользу. Решив так, женщина всецело погрузилась в хозяйственные заботы. Ведь ещё следовало потрудиться над комнатами, навести порядок, покрыть диван и кресла накидками, чтобы не выгорели и не запылились, и непременно спрятать все ценные вещи, что не планировалось взять с собой, под замок в небольшой деревянный сундук.

Чернова – по своей натуре деятельная, любившая во всем порядок – с увлечением поддалась волнениям предстоящего переезда. Когда же со сборами во флигеле было покончено, она заглянула к Фоме Лукичу предложить свою помощь, что как раз оказалось кстати. Граф Вислотский ждал дворецкого к себе, чтобы выдать указания на время своего отсутствия, и Глафира Андреевна, появившаяся столь вовремя, продолжила руководить укладкой вещей. По возвращении же дворецкий выразил свои восхищения практическим навыкам Глафиры Андреевны, чем заставил её зардеться пуще обычного.

– Выходит, что ещё гожусь я на что-то в этом деле, – смущённо ответила женщина на похвалу, – дай бог и в имении мне работа найдётся. Устала я в городе бездельницей жить, скука от этого образуется. А не ровён час, и меланхолия начнёт одолевать.

– Уж не про вас это, сударыня, – звонко отозвался дворецкий, и его растопыренные в стороны усы заскакали вверх-вниз. – Когда граф не пожелал взять меня с собой, я уж было решил, всё пропало, а вот увидел, как ловко вы со всем управляетесь, так сразу и успокоился. С Василем да с Осипом, а главное, с вами не страшно мне Николая Алексеевича отпускать. Непременно всё хорошо в имении сложится. А я пока здесь кое-какие дела сотворю, граф решил небольшие переделки в доме организовать да освежить комнаты, что в последнее время стояли в запустении. Вот и оставляет меня для надзору.

По прошествии недели с последней встречи графа с княгиней Рагозиной крытый экипаж весь в дорожной пыли вкатился на просторный двор имения Вислотского. На козлах сидел чернобородый черкес Саид, даже в июньскую жару не снявший своей косматой папахи. Он гнал лошадей от самой Москвы, стараясь преодолеть путь поскорее, дабы закончить мучения своего хозяина, не любившего дальние прогулки. Легко соскочив наземь, кучер открыл дверь экипажа и выдвинул ступеньку.

Первым из кареты показался молодой офицер. Он был румян и свеж, а отпущенные недавно волосы – чуть длиннее общепринятого и уложенные особым образом с помощью воска – казались на редкость ему к лицу, делая Громова удивительно хорошим собой. Ещё Василий завёл новую привычку – пользоваться одеколоном – и уже дважды от этого сильно пострадал, получив строгие внушения от начальника за неуместное злоупотребление ароматом, более, по мнению графа, походившего на зловоние сточных канав Москвы.

Следом за адъютантом на воздух выбрался граф Вислотский. Бледное его лицо, сильно сжатые челюсти, отчего скулы обрисовались сильнее обычного, и вцепившаяся в трость рука ясно показывали, что дорога не доставила Николаю Алексеевичу ни минуты радости. Сверкая глазами, он только и искал, кому бы сделать выговор, чтобы тем самым отвлечься от боли в ноге.

– Почему нас никто не встречает как должно? – сквозь зубы процедил граф. – Совсем от рук отбились и позабыли, кто здесь хозяин. Ну ничего, скоро наведу здесь порядок… И где же второй экипаж?

– Отстал от нас ещё на городской заставе, – миролюбиво пробасил черкес. – Кабы стали его поджидать, ещё б добрый час в пути трястись пришлось.

– Эко всё плохо организовалось, – буркнул граф и недовольно покосился на спешащую к нему старую няньку Матрёну.

Старушка низко поклонилась и, уставившись на графа подслеповатыми глазами, прослезилась от умиления, чем привела Николая Алексеевича в замешательство, сбив весь его гневный настрой.

– Какой же вы теперича солидный сделались, ваше сиятельство, совсем не узнать, – старушка неуклюже всплеснула руками. – А мы уж ждём-пождём вас с самой зари. Самовар давно кипит, и кофий ваш любимый готов… Проходите скорее в дом, там прохладно-с, а то, небось, упарились в дороге…

Умывшись с дороги, переменив одежду на свежую и приняв порцию микстуры, коей в значительном количестве было привезено с собой, Николай Алексеевич испил несколько чашечек кофе и почувствовал себя гораздо лучше. Раздражение, преследовавшее его с самого утра, отступило. Вокруг всё было родным, до неожиданного щемления в сердце уютным и спокойным. Но не за этим приехал сюда Вислотский. И княгиня Рагозина, несомненно, удивилась бы, узнай она истинную причину бегства графа из Москвы.

Это вовсе было не бегство, а сознательная поездка, о которой Николай Алексеевич размышлял уже не первый день. Ему надо было попасть именно в этот дом, вернее, в одну из его комнат. Изначально, опасаясь за переезд, он подумывал, не послать ли сюда Громова одного, но потом, увидя в этом способ избавиться от притязаний Анны Павловны, граф решился ехать сюда лично.

– Ну как там? – поспешно спросил он Василия, когда тот появился в комнате.

– Всё готово, Николай Алексеевич. – Адъютант энергично кивнул.

Вислотский поднялся и с детства знакомым ему маршрутом отправился в библиотеку отца, вернее, теперь уже свою библиотеку. Первым, что он увидел, оказался большой прямоугольный свёрток, что был привезён им из Москвы, но теперь он был раскрыт. Внутри находился портрет Алексея Кирилловича в полный рост с раскинутыми в стороны и согнутыми в локтях и кистях руками. Этот портрет накануне поездки в имение был снят с дальней стены кабинета Вислотского в московском его особняке, тщательным образом упакован и закреплён на крышу кареты, чтобы избежать повреждений в пути.

– Отлично, отлично, – пробормотал граф, подходя к портрету и вглядываясь в нестарое ещё лицо отца. Таким он его плохо помнил. – А где второй?

– Несут, – взволнованно отозвался Василий.

Заслышав за дверью шаги, он выскочил из библиотеки и вскоре вернулся, держа в руках точно такой же портрет Вислотского-старшего.

– Они его для лучшего сохранения в тёплом чулане держали.

В дверь заглянула повязанная цветастым платком голова няни.

– Ой, батюшки-святушки, что же это? – тоненько пропела она, с изумлением оглядывая два одинаковых портрета. – Их два, что ли, было?

– Второй я из Москвы привёз, – добродушно отозвался Николай Алексеевич; вид растерянной нянюшки, несомненно, его насмешил. – Буду ставить эксперименты…

Услыхав незнакомое и непонятное слово, няня охнула, перекрестилась сама, потом быстрым вороватым движением покрестила Вислотского и на всякий случай Громова и, что-то бормоча под нос, скрылась за дверью.

– Свечку побежала ставить за спасение моей души, – хмыкнул граф. – Знать, не по нраву ей мои эксперименты…

– Так в чём же они, эти эксперименты, заключаться будут? – не скрывая любопытства, спросил Громов. – Вы обещали рассказать, как только окажемся здесь.

Адъютант всё ещё не смирился с провалом надежд о переезде в столицу, но действия начальника со странным портретом его заинтересовали. Хотя что героического может быть в портрете старика? А вот то, что таких портретов оказалось два, действительно могло содержать загадку.

– Если честно, то я пока и сам не до конца уверен. Так, предполагаю кое-что, – туманно ответил граф. – Да только не давал мне этот портрет покоя.

Вислотский указал на полотно, что привёз он с собой из Москвы.

– Никогда я за батюшкой самолюбования не замечал. Скорее наоборот, принципиально предпочитал он избегать разного рода излишеств. А вот увидел этот портрет, и вспомнилось мне, что почти везде, где бы мы ни жили, этот портрет присутствовал. Вот и получалось, либо граф Вислотский так его сильно ценил, что повсюду возил с собой, либо в каждом нашем доме было по такому портрету.

– Эко интересно получается. – Громов внимательно разглядывал то один портрет, то другой.

– А так как граф Алексей Кириллович, по всеобщему признанию, был человеком весьма аскетичным, вот и подумалось мне, что таких портретов несколько. Я оказался прав. Как минимум их уже два. И вот теперь вижу, что они разные…

Отступив на шаг назад, адъютант сказал:

– Разве что выверты рук и ног графа. Всё остальное же совершенно одинаково. Деревья, цветы, даже птицы изображены в одних и тех же местах.

Это было действительно так. На двух картинах фон повторялся как в зеркале, лишь позы, которые изображал старый Вислотский, отличались. Хотя это на первый взгляд. И Николай Алексеевич собирался об этом поразмышлять. А коли нашлась вторая картина, значит, в столичном особняке Вислотских такая тоже имелась. И в каких-то из дальних имений тоже.

– Интересно, много ли таких портретов ещё существует? – Громов будто прочёл мысли начальника.

– Надо их все в одном месте собрать и сравнить… – задумчиво сказал граф и, опустившись в кресло, стал переводить взгляд с одного полотна на другое и обратно.

Глава 3

Потекли дни. Постепенно уклад сделался размеренным и привычным, что принесло Николаю Алексеевичу облегчение. Воздух в Белополье и впрямь оказался свежее городского, вечерняя прохлада дарила умиротворение, а невероятной красоты закаты стали излюбленным временем Вислотского. Он поднимался на крышу галереи, устраивался в мягком, специально принесённом для него кресле, ногу укладывал на пухлую бархатную табуреточку и предавался созерцанию неба.

Остальное время было не столь приятным, но вполне терпимым для графа. Он даже стал ловить себя на мысли, не перебраться ли в деревню насовсем. Благо соседи здесь оказались неназойливыми и, поначалу завалив его приглашениями отобедать иль поохотиться вместе, вскоре смирились с молчанием графа и оставили его в покое. И как же сладка была мысль, что княгиня Рагозина никогда сюда не доберётся. Хотя от этой старой особы можно было ожидать чего угодно.

Но вскоре безмятежность Николая Алексеевича вновь подверглась испытанию. Источником беспокойства попытался стать местный приказчик Савелий Михайлович Ревизов. В один из дней он испросил дозволения на короткий разговор и не умолкал больше часа, расписывая строгость порядков, кои завёл здесь старый граф и кои по сей день неукоснительно соблюдались благодаря одному лишь приказчику.

Жаловался Ревизов на деревенского старосту Антипия, что, мол, он крестьян покрывает, все послабления им выспрашивает, сам же живёт в преступной зажиточности и каждому из своих сыновей срубил по новой избе. Савелий Михайлович был крайне недоволен хорошим житьём, что вели крепостные в Белополье, и высказывался по сему поводу категорическим настоянием на увеличении оброка и перечня работ, что вменялись в обязанности графским мужикам. Под конец же досталось от него няньке Матрёне Филипповне.

– Старая она, еле ходит да хозяйство ведёт плохо, – беспрестанно загибая короткие пальцы, перечислял приказчик, – считать-то совсем не умеет и ко всему прочему страдает слабоумием…

Мысль же, к которой так старательно вёл Ревизов, вскоре обнаружилась. Вот кабы подрядить к этому делу его жену…

От подобных речей у Николая Алексеевича случился новый приступ ножной судороги, требующий немедленного употребления микстуры.

На звон колокольчика в дверях появился Осип, а вместе с ним и Глафира Андреевна, что было очень кстати. Рассудительная и хозяйственная тётушка адъютанта графу нравилась. Когда же продолжающий свой доклад управляющий оказался бесцеремонно прерван её вопросом, что же здесь за хлебы такие пекут, коли на них муки в полтора раза больше требуется, нежели в Москве, чем ввела его в полное замешательство, граф с нескрываемым интересом взглянул на Чернову.

– Как у вас это хорошо получилось, – серьёзно сказал граф. – Фома Лукич говорил мне про ваши практические наклонности, да я, признаться, не сильно в них поверил. А теперь вижу…

Глафира Андреевна в смущении опустила глаза.

– Не могу я спокойной оставаться, коли непорядок какой вокруг себя нахожу, – скромно ответила она, хотела замолчать, но не сдержалась: – Уж тем более когда этот непорядок в столь уверенно произносимых речах. Их или глупец говорит, что за умного себя выдать хочет, или хитрец с дурным умыслом.

– Да что же, милая сударыня, вы такое говорите! – залепетал насмерть перепуганный Ревизов. – И в мыслях такого у меня не было. Всё ж у меня в книгах хозяйственных зафиксировано! За каждую копейку отчёт дать могу.

Николай Алексеевич от подобного разговора, в коем активной роли своей не усматривал, да от принятой микстуры повеселел. Наблюдать за беседой о хозяйственных делах со стороны сделалось не так мучительно. Спустя некоторое время графу пришла идея.

– Так может, Глафира Андреевна, возьмётесь здесь похозяйничать? Коли обузою вам это не будет? Матрёша уж сильно стара для этого дела. А с Савелием Михайловичем, я смотрю, вы уже поладили.

Раскрасневшаяся от спора женщина удивлённо взглянула на Вислотского, пригладила и без того аккуратно уложенные волосы и сказала:

– С удовольствием, – и, проворно взяв под руку остолбеневшего от подобной смены власти приказчика, увлекла его за собой, чем доставила графу еще большее удовольствие и сильное облегчение.

С этих пор порядку в доме прибавилось. Савелий Михайлович ещё раз попытал счастья избавиться от надзора Глафиры Андреевны и втянуть Вислотского в хозяйственные дела, в результате чего был не по-доброму незамедлительно выставлен за дверь. После этого, опасаясь впасть в сильную немилость, примирился со своею судьбой и по каждому вопросу стал обращаться исключительно к этой напыщенной горожанке.

Горожанка же оказалась истинной провинциалкой! С первыми лучами солнца она уже сидела у раскрытого окна, до самых краёв наполняла чашку чаем и с аппетитом завтракала. После этого, обрядившись в лёгкое домашнее платье и приладив к поясу особую теперь её гордость – изящный серебряный шатлен¹ с множеством подвесов, – отправлялась обходить дом.

Ежедневные утренние обязанности Глафиры Андреевны включали в себя множество дел. Перво-наперво она заглядывала на кухню и распоряжалась о том, что нынче следует готовить, когда и куда подать. Далее проверяла порядок во всех общих комнатах и отдавала распоряжения слугам. Всё это Глафире Андреевне ужасно нравилось, особенно наблюдать результат своих трудов, когда в доме всё исполнялось правильно и в срок.

Правда, немало пришлось повозиться с местными дворовыми людьми, чтобы завести московский порядок, по которому не стоило им попадаться графу на глаза, но по прошествии двух недель правило было усвоено.

– Вас просто не узнать, тётушка, – Василий взял руки женщины в белых коротких перчатках и нежно их поцеловал, – вы будто светитесь! Хоть кому-то здесь хорошо…

– Ты же знаешь, Василь, как я люблю деревню! Здесь и небо со всех сторон, и ветер гуляет где хочет. Заскучала я в городе. А здесь как будто в начало жизни вернулась, снова молодой сделалась, – радостно отозвалась Глафира Андреевна. – Да и дело мне здесь нашлось.

Женщина с гордостью дотронулась до шатлена на своём поясе. На тонких цепочках мерно покачивались ключи всевозможных размеров, искусной работы ножнички в форме птичьей головки, круглое зеркальце и прочие полезные вещицы. Окинув племянника придирчивым взглядом, она заметила:

– Опять из дому на весь день уедешь?

Громов деловито кивнул и покосился на свои сверкающие, только что начищенные сапоги:

– С Саидом решили проехаться вдоль Ужовки до дальней границы владений, там, говорят, луг есть, где коня можно до удивительной скорости разогнать.

– Уж не тот ли это луг, о котором давеча Антипий сказывал? – охнула Чернова и с испугом посмотрела на племянника.

Василий лишь виновато пожал плечами, ну не мог он соврать своей тётушке. Луг был именно тот, и слава о нём ходила дурная. Поведал им деревенский староста Антипий, что на том лугу аккурат перед самой кончиной старого барина сын его с необъезженного жеребчика так полетел, что до конца жизни теперь расплачиваться будет. И что история тогда тёмная вышла, будто был там Николай Алексеевич не один, но об этом никому никогда он не сказывал. Самое же печальное случилось после. Невеста его, с коей брак уж давно оговорён был, прекратила всякие встречи с калекой и вскорости оказалась обвенчана в Петербурге с другим. А тут и старый граф помер. Вот и получилось, что луг тот коварный всю жизнь молодому барину изувечил. На дальнейшие же расспросы, особенно про неслучившуюся жену Николая Алексеевича, Антипий отвечать отказался и поспешил уйти, пожалев, что и без того дал лишнюю волю своему языку.

– А ежели Николай Алексеевич об этом прознает, тогда попадёт и тебе, и Саиду, будь покоен, – сердито закончила тётушка. – В березняк бы за грибами сходили аль в речке поплескались, и то лучше б было.

Лучше бы оно лучше, да как же утерпеть и не посмотреть тот луг. Вот и Саид этим сразу загорелся, говорит, мол, приметил он в конюшнях парочку перспективных лошадок, рыжую длинноногую да гнедую с белой звездой на морде. Глазища злющие, зубами за рубаху ухватить пытаются, коли рядом проходишь, вот из таких-то самые верные кони и выходят, ежели подход к ним найти. Предложил Саид взять этих двух коников да устроить состязания в скорости, а заодно поупражняться в стрельбе из пистолетов на ходу. Громов всю ночь об этом приключении грезил, и никакие запреты и наставления тётушки ему в этом помешать не могли.

Что же касательно портретов, то здесь дела шли не так споро, как того хотел граф. Гонцы в разные стороны были отосланы, но вестей пока не поступало. Проведённые же часы за сравнением двух имевшихся в распоряжении Вислотского портретов пролетали впустую. Это повергало Николая Алексеевича в уныние, ибо не приближало его хоть к малой ясности.

Помимо этого были обстоятельства, которые граф не учёл. Это были воспоминания, нахлынувшие на него в первые же дни после приезда и лишившие его сна. Место, пропитанное родительской любовью и заботой о нём, вызывало то сладкую горечь минувших и невозвратных времён, то неожиданный стыд за дурные свои поступки. Другие же воспоминания, накрывшие графа не сразу, а спустя несколько дней, болезненные и колкие, от которых по ноге проходила судорога, а сердце так отчаянно колотилось в груди, что делалось нестерпимо жаль себя, – вот от этих воспоминаний следовало избавиться раз и навсегда. Но задача была непростой.

Сбежав из Москвы от притязаний назойливой старой княгини, граф прогрузился в не менее тягучую пучину прошлых времён, от которой простое бегство не помогло бы. Ведь теперь не только стены дома, но и окружающие люди, пусть и постаревшие за эти три года, но всё ещё живые и помнящие, вот эти люди и приводили Николая Алексеевича в беспокойство и волнение. Правда, никто вслух об том не говорил, только однажды старая нянюшка Матрёна Филипповна подошла к Вислотскому и ласково так спросила:

– Николенька, дружочек, а что ж твоя зазнобушка к нам давно не кажется? Не случилось ли чего с ней?

На что Вислотский с горькой усмешкой ответил:

– Ты не волнуйся, Матрёша, всё-то у неё хорошо. Ты лучше сама поди отдохни.

– Вот и славно-с, – с поклоном ответила нянюшка и удалилась в свою комнатку за кухней, где проводила теперь большую часть времени.

В поисках отвлечения и попытках изменить внутреннее своё состояние граф теперь часто посещал отцовскую библиотеку. Поначалу он разглядывал и сравнивал портреты, пока не изучил их настолько, что мог представить все детали по памяти. Дальше дело не пошло, и граф переместил внимание на книги. И если для московского особняка графа такое количество томов было не удивительно, то собрание, что Вислотский обнаружил здесь, в имении, поразило его. В последние годы жизни отца он сюда заходил крайне редко, а книжные шкафы отпирал ещё реже.

Теперь ежедневно Николай Алексеевич закрывался в библиотеке и погружался в чтение. А в перерывах он, как мальчишка, с непривычным для него азартом изучал содержимое старого письменного стола, где, как оказалось, отец хранил его детские каракули.

От этого новая волна образов и воспоминаний о давно минувших событиях захлестнула графа. Как учил его отец буквы читать да цифры считать, а потом стал придумывать зашифрованные записочки для сына и в разные неожиданные места их раскладывать. Бывало, поднимет Никола кружечку, полную молока с земляникой, а под ней сложенный листочек лежит. Радость в такие моменты наполняла детское сердце, ведь предстояло увлекательное приключение. А ежели кто из прислуги записочку находил, то прочесть никак не мог, хоть и был обучен грамоте. Ведь шифр знали только отец и сын.

Так просиживал Вислотский обычно до сумерек, когда приходил Осип и, напоминая о времени, помогал графу подняться на крышу галереи. Сегодня же вместе с камердинером заглянула Глафира Андреевна.

– Николай Алексеевич, какой нынче славный вечер. Не хотите ли немного развлечься? – прямо с порога поинтересовалась женщина, она была возбуждена, но старательно это скрывала.

Хотя от графа её такое состояние не ускользнуло. Лёгкие шаги он заслышал ещё за дверью, а по мелодичному позвякиванию ключей на подвесах шатлена сделал вывод, что Чернова отчего-то торопится.

– Во дворе собаки больше обычного брехали, уж не гости ли к нам пожаловали? – не отрывая взгляда от пожелтевшего листа бумаги, что держал в руке, спросил граф. – Да только конского топота я не слышал.

– От вас ничего не укроется, – с почтением в голосе ответила женщина, – странник это переходный. Шёл через Белополье, вот Антипий его к нам и послал. Сказки уж больно интересные этот старичок рассказывает.

– Сказки, говоришь, – Николай Алексеевич теперь рассматривал бумагу на просвет и сильно при этом хмурился. – Ничего не могу понять…

– А чего ж тут непонятного, – пожала плечами Чернова, – сказки – они и детям, и старикам в радость.

– И кто же мы, по вашему разумению, будем? Дети иль старики? – Наконец, отложив листок в сторону, Вислотский удостоил женщину внимательным взглядом. – Можно и сказки послушать, только после. Небо сегодня весь день ясное было, закат обещает быть сказочным.

Исписанный лист, что Вислотский нашёл меж страниц пособия по распознаванию полезных и ядовитых растений и вот уже некоторое время рассматривал, граф спрятал в ящик стола. Затем, подцепив одним пальцем трость, стоявшую рядом, медленно поднялся и заковылял из библиотеки.

Глава 4

Закат и впрямь выдался удивительным. Поперву небо желтеть принялось, да вскоре передумав, окрасилось алым. Подсвеченные лёгкие пёрышки облаков, что к вечеру образовались у самого горизонта, необычным образом преломляя свет, отливали пурпуром. Николай Алексеевич продолжал думать о своём, а под конец даже вздохнул.

Не отпускали его мысли о недавней находке. Вроде лист как лист, жухлая бумажонка, вырванная из тетради. А на ней текст, несомненно, выведенный отцовской рукой. Текст зашифрованный, что не удивительно. Ни под один ключ, что были в арсенале Вислотских и так ловко использовались ими для тайных переписок, текст не подходил. И книга, по которой можно было привычную азбуку вывернуть и знакомые слова перевернуть в доселе неизвестные, тоже помочь не смогла. Всё испробовал Николай Алексеевич, но получалась лишь сплошная галиматья и непонятица. И как же это было замечательно!

И выходило так, что этот злополучный листок, что столь нетактичным образом попался на глаза и помешал насладиться нынче красотой неба, оказался именно тем, что граф стремился и рассчитывал найти в библиотеке. Шифр, не поддавшись с наскока, заставил Вислотского вспомнить о терпении. Отец часто говорил ему, что терпеливое настойчивое раздумье, направленное на конкретную цель, способно принести верные плоды. И вот теперь граф, напрочь позабыв о своих душевных переживаниях и болезненных ощущениях в искалеченной ноге, позволил мозгу погрузиться в работу, в поиски решения этой загадки.

А небо вновь переменилось. Что-то тревожное, неуютное надвигалось со всех сторон. Раскидистые березы, окружавшие барский двор, стояли чёрными тенями и изредка, тронутые ветром, издавали сухое шуршание. Ни собачьего лая, ни ржания лошадей, привычных об эту пору, слышно не было, лишь слабый обволакивающий шелест, словно всплески волн, что бегут по кроваво-красному небесному озеру.

Зазвенели шаги, разрушая таинственность момента.

– Ух, до чего же красиво! – Василий Громов застыл, едва оказался на крыше, и заворожённо уставился в даль. – А меня тётушка послала за вами, вас все ждут.

Отношения между графом и его адъютантом сделались в последнее время совсем дружескими. Громов уже не так робел перед начальником, а Вислотский наконец увидел в молодом офицере любознательного собеседника, готового впитывать всё, чем считал нужным поделиться граф.

Так с подачи Вислотского Громов осилил пару научных трудов по механике и математике, а теперь принялся за изучение греческого философического трактата. Правда, с этим дело продвигалось медленно, слишком уж заковыристая книжка оказалась. Но свою положенную половину дюжины страниц Василий ежедневно прочитывал, а по понедельникам – в два раза больше.

– Видел ли ты старца, что у нас гостит? – всё ещё витая в своих мыслях, спросил граф.

– Как не видеть, – энергично отозвался Громов и, взглянув на Осипа, изобразил на лице надменность. – Николай Алексеевич, давайте я вам помогу.

Крыша, на которой так полюбил отдыхать граф, была обширная и ровная. С одного краю она упиралась в главный дом, с другого – во флигель. По краям, что являлись стенами галереи, были устроены крепкие дубовые перила до пояса. Всё вроде бы здесь было сделано с удобством, да только попасть на эту крышу возможно было, лишь поднявшись по узкой винтовой лестнице со второго этажа дома. И хоть была та лестница небольшой, всего шесть ступеней, но располагались они под крайне неудобным углом, так что Николаю Алексеевичу с его ногой и обязательной тростью никак не удавалось проделать этот путь самостоятельно. Вот и приходилось прибегать к помощи Осипа и Василия.

– Не будем заставлять гостя ждать, – мирно отозвался граф и поднялся с кресла.

Последний кровавый всполох озарил даль и погас. Гулко скрежетнуло старое огниво, его всегда носил при себе камердинер, и заранее заготовленный канделябр мягко засветился тремя восковыми свечами. Но не успел Осип моргнуть, как канделябр уже был в руке Громова.

– Благодарю, – процедил адъютант сквозь зубы.

Первым нырнув в дверной проём, Громов стал спускаться по лестнице задом наперёд, освещая огнём ступени и внимательно следя за движениями графа, в любой момент готовый прийти на помощь. По пятам за графом следовал Осип. Светлые волосы и водянисто-голубые глаза камердинера выдавали немецкую кровь, а молчаливость и предупредительность – русское воспитание. Вот только с Василием у них не заладилось, каждый раз адъютант старался ожечь Осипа взглядом или сказать что-то колкое, чем заставлял графа вздыхать.

В столовой было накрыто к ужину. Здесь всё, казалось, устроено по-простому, широкий стол под узорчатой скатертью, добротная массивная мебель, вдоль стен резные буфеты да лавки. Николай Алексеевич сюда обычно не заглядывал. Он предпочитал обедать в небольшой гостиной, убранной в более привычном ему стиле с расписными стенами и мягкими стульями, завтракал в своей комнате, а ужин попросту пропускал. Однако сегодня вышло иначе.

Комната показалась графу душной, полной народу. Вислотский нахмурился. Пришлось ему сильнее сжать набалдашник трости и замедлить походку, внимательно контролируя каждое движение. Опустившись в приготовленное хозяйское кресло, граф обозрел присутствующих. За столом горделиво восседал приказчик Ревизов с тучною своею супругой и Глафира Андреевна в наброшенной на плечи цветастой шали. Василий, наконец избавившись от канделябра, занял место по правую руку от графа. Остальные же разместились большей частью на лавках. Были здесь и нянюшка, и Саид. Черкес сидел нахохлившись, стреляя чёрными глазами в разные стороны.

Несколько примелькавшихся графу лиц – то ли приживалок, то ли дворовых – теснились у дальней стены. При появлении Вислотского они поднялись с лавки, поклонились ему в пояс и так же безмолвно уселись обратно.

Особняком ото всех держался седовласый старик. Он единственный, кто после поклона остался стоять, ожидая распоряжений барина. Наружности тот старик оказался примечательной. Щуплый, длиннобородый, с головою на кривой шее, он опирался на деревянную клюку, но при этом источал спокойствие и некую благость. Взгляд его был ласковым, добродушным, будто говорившим: отдаюсь, добрые люди, на вашу милость, и будь что будет.

– Как звать тебя, сказочник? – гулко спросил Вислотский.

Два десятка свечей, расставленных на столе и по углам, источали приторный запах воска. Окна и двери в столовую были распахнуты настежь, но это не давало свежести.

– Прокопий я, мил господин, Прокопий-странник, – проблеял старичок, от чего его головёнка свернулась набок ещё шибче. – А я так понимаю-с, что хотите вы сегодня сказочек моих послушать-с?

Прокопий хитро прищурился и затряс бородой, будто козлик.

– Коли люди хотят послушать, так и расскажи им, – повелел граф, – да только сперва чаю выпей да угостись чем-нибудь.

– Вот за это спасибо, мил господин. – Старик проворно юркнул за стол и с благодарностью принял из рук Глафиры Андреевны чашку дымящегося чая. – Я немного подкреплюсь, с утра ж ничего-с во рту не было, а покамест подумаю, какими сказками вас позабавить-с. Только вот заранее предупредить хочу-с, сказок-то я вовсе не знаю-с…

– Как же так? – не удержавшись, воскликнул Громов и с некоторой враждебностью и недоверием уставился на старца.

– А вот так-с, – Прокопий напустил виноватого смущения на лицо, – все мои сказочки, так вы их называть изволите-с, вовсе не сказки, а настоящая и непоколебимая правда-с. Многих я сам был свидетель, остальные же слыхал от надёжных людей, что врать не станут, вот те истинный крест.

Старик поднялся с места, размашисто перекрестился и низко поклонился до самой земли. Люд, сидевший на лавках, зашептался, закрестился в ответ, запричитал, многие одобрительно закивали головами. Глафира Андреевна, оказавшись строгою с приказчиком, к дворовым и местным приживалкам прониклась излишней жалостью, вот и позволила любопытствующим, коих оказалось уж слишком много, уговорить себя и разрешить послушать странника с его сказками. Теперь же, искоса поглядывая на недовольное лицо графа, женщина ругала себя за излишнее добросердечие.

Тем временем Прокопий на скорую руку закусил сперва жареным гусенком, затем проглотил кусок вяленой стерляди, после испробовал несколько ломтей ветчины и ароматной солонины. Под самый же конец своей трапезы сказочник взял с круглой тарелки пряник и горсть сушек, принялся обмакивать их в кипяток и отправлять в рот, довольно при этом причмокивая. Испив две полные чашки чаю и не отказавшись от предложенной стопочки жгучей брусничной настойки, утёрся рукавом рубахи. И так это проворно у старика получилось, что Николай Алексеевич за всё это время успел лишь несколько глотков отпить из своей чашки.

– Спасибо за угощение, сытно и вкусно у вас, – поклонился Прокопий. – Люди вокруг меня добрые собрались. Вот мой первый вам сказ и будет он о прекрасной деве.

Певучий голос, смешанный с цветочным летним воздухом, со свечной копотью и шелестом листвы за окном, полился, словно лесной ручеёк.

– Дева та жила в диком дремучем лесу. Вот однажды бродила она, как всегда, одна по чаще лесной, корешки да ягоды себе на пропитание собирала, и напали на неё разбойники-душегубы. Но, пленённые ее красотой, бросились ей в ноги, повинились, выпросили прощение и сделали своею атаманшей. Говорят, что дева та нраву крутого оказалась. Если кто хоть слово ей поперёк сказать посмеет, она тут же хватается за тугой лук, натягивает тетиву и вострую стрелу выпускает прямо спорщику в глаз.

В столовой из открытых окон пахнуло вечерней прохладой, заколыхались языки свечей, заплясали размытые тени по стенам. А странник, зная свое дело, голос понизил, зашипел, зашептал страшно, аж мурашки по спинам побежали. Люд притих, вздохнуть боится, слушают старика.

– Да только ежели ты помыслами чист, то и девы той бояться тебе не стоит. Но ежели душа твоя черна, а мысли и того гаже, вот тут уж лучше в лес не ходить, непременно повстречаешь тех разбойников. И коли повезёт, то просто ограбленным окажешься…

– А коли не повезёт? – гулко отозвался со скамьи Саид.

– А коли не повезёт, то будешь пред девою ответ за свои злодеяния держать. А кто увидит её, тому после глаза из глазниц вынимают да языки до самого корню выкручивают…

– Получается, что все, кто эту деву видали, слепые да немые становились? – испуганно заохал писклявый голосок.

– Истинно так, – закивал в ответ Прокопий.

– Так откуда же тебе известно, что та дева красавица, а не старая карга? – неожиданно с усмешкой спросил граф; действо его начинало забавлять всё больше, старик и впрямь оказался знатным сказочником. – По твоим словам получается, что свидетелей её неописуемой красоты нет, ведь без языка какой же это свидетель?

Прокопий ничуть не смутился, напротив, одобрительно улыбнулся и продолжил.

– А мне разбойники ейные то рассказали. Сильно они свою атаманшу почитают, во всём подчиняются ей беспрекословно, ибо справедливость она понимает правильно. Так сама живёт и другим пример подаёт.

– Справедливость, говоришь? – покачал головою Николай Алексеевич. – Это ты безглазым да безмолвным расскажи, хороша для них её справедливость вышла.

– Каждому за дела его и награда, – мудро изрёк странник и замолк.

От порыва ветра за окнами зашумели деревья, заскрипели ветвями, от чего в столовой сделалось всем не по себе. Дворовые заёрзали на скамьях, плотнее придвигаясь друг к другу, зашептали про наказание грешников да про помилование кающихся. Старик на то повернулся к ним да пальцем так строго погрозил.

– Коли не хотите про красавиц слушать, вот вам про чертей сказ, – и, отчего-то весело подмигнув толстой приказчиковой жене, затянул: – В одном глухом лесу полянка есть. Найти её сложно, только знающий туда сыскать заветную тропку сможет. По краю той полянки молодой ельник так густо растёт, что и с вытянутой руки ту полянку не видать. Так вот, стоит на полянке изба, по самые оконца в землю вросла, а крыша покатая, мхом заросшая, самой землицы касается. И единственная есть верная примета, по которой ту избу можно сыскать, – так это чёрный дым, из трубы валящий.

Старичок снова покосился на приказчицу, та сидела бледная как полотно, пошевельнуться боялась. Сам же Савелий Михайлович во всё время ни разу на сказочника не взглянул, а знай себе пряники лопал да чаю из самовара подливал.

– А черти где же? – задохнувшись от страха, зашептала она.

– А черти как раз в этой избе и вились, много их там наплодилось, и больших, и малых. Разными пакостями промышляли. Что поменьше – гнилые дровишки да косточки человечьи подтаскивали и в костёр, что посередь избы горел, бросали. А что побольше – те в котлах, что над костром дымились, размешивали свои жуткие зелья. – Старик пригнулся пониже и обвёл взглядом всех сидящих за столом. – Варили они в тех котлах людские грехи, а по вкусу от обычного взвара иль пряного настоя не отличишь. Но ежели хоть пригубить посмеешь, сразу же дурнота приключается али хворь какая.

Приказчица не выдержала, двинула мужу локтем под рёбра, чтоб жевать перестал. От такого обращения бедолага только крякнул, но больше за пряником не тянулся и чаю не подливал.

– И зелья те не токмо на людей действия свои имели, – вещал старик, – и на скотину, и на птицу. А ежели такого яду в колодец плеснуть, то до следующего новолуния вся вода там будет отравлена. Тогда-то уж ни люду, ни животине в той деревне спасу не будет.

Тихо было вокруг, хоть народу набилось много. Половина свечей прогорела и погасла, погрузив столовую в густую вязкую тьму, в которой угадывались лишь силуэты. С каждой сказкой, рассказанной странником, тревога подступала ближе, заставляя оглядываться по сторонам и всматриваться в соседа с подозрением. Вислотский же стал отмечать в себе растущее разочарование. На странника он вдоволь насмотрелся, россказней его глупых наслушался и теперь, потеряв интерес, начал злиться, что всегда приключалось с ним в большом скоплении народу. Стал он подумывать о том, чтоб уйти. Старик же продолжал:

– Сейчас поведаю вам то, чему был я самолично свидетель. Много я ходил по дорогам за свою жизнь, ещё больше по бездорожью. Слыхивал про трёхлапую собаку, что брешет, будто кашляет.

Народ завздыхал, заохал.

– Так, значит, не я первый вам о том говорю, – довольно закивал старик, – да только слышать – это одно, а вот видеть – совсем другое.

– Неужто ты, батюшка, сиплую собаку встречал? – всем корпусом подался вперёд Громов, чем немало удивил Николая Алексеевича.

– Видал, как не видать, – усмехнулся старик. – Не веришь?

Василий только головой помотал.

– Так слушайте все, – понизил голос рассказчик. – Коли встретите ту псину о трёх лапах на узкой тропе, где вдвоём разойтись никак не получится, будь вы конный или пеший, непременно уступите этой твари дорогу. А ежели так не сделаете, не сойдёте с тропы, то на себя пеняйте. Собака та бросится и вмиг отгрызёт вам ногу…

Раздался громкий звук, то была трость Вислотского, что ударилась с силой о пол. Граф, бывший более не в состоянии выслушивать этот бред, поднялся, сверкнул зелёными глазами на странника, после чего опустил взгляд на свою искалеченную ногу и процедил сквозь зубы:

– Глафира Андреевна, что-то засиделись сильнее положенного.

И, гулко стуча тростью, граф вышел вон.

Глава 5

Поутру случился неприятный конфуз. Даже не конфуз, а целое происшествие. Неведомо откуда появился на дворе конный всадник. Лица его никто из дворовых не признал – значит, чужак. Всадник спешиваться не торопился, доброго здравия никому не желал, а только по сторонам всё головой крутил, будто искал кого. И конь под ним шибко беспокойно ходил, изо рта слюною капал. Вдруг, видно по невниманию, всадник чиркнул коня хлыстом по ляжке. А конь возьми да и взбесись, ногами забил, заржал громко, протяжно и в один миг сбросил незадачливого наездника наземь.

Вот это-то и вышло нехорошо. Граф об этот час ещё спать обычно изволил, а тут такая суматоха приключилась. Дворня бросилась строптивую скотину ловить, а конь не даётся, мечется по двору, слюною брызжет да ржёт во всё горло. Чуть наездника своего не затоптал, благо мужики расторопные оказались, прямо из-под копыт его вынули да на крыльцо отволокли.

– А ну говори, кто таков будешь? – раздался над незнакомцем суровый голос графского адъютанта.

Громов как раз вышел на крыльцо с намерением пораньше наведаться на конюшню к Саиду и стал свидетелем разыгравшейся сцены.

– Я Тимофей, из власовских крестьян буду, – поднимаясь на ноги и кланяясь в пояс, ответил мужик. – Соседи мы ваши.

– Хороши соседи, ничего не скажешь, – топнул ногой Василий, – без приглашения лезете да такое безобразие с ранья учиняете. Вошь ты зловредная, столько шума наделал! А как граф сейчас выйдет, он же шкуру велит с тебя, этакого непрошеного гостя, спустить.

Тимофей, выказав крайнюю степень испуга, бухнулся вновь на колени и стал поклоны лбом бить.

– Простите меня, барин, не гневайтесь, да только люди мы подневольные, сказано скакать, вот и скачем-с. Барыня моя приказала-с. Как же её ослушаться-то?

– Ты вставай смирно и отвечай. Почто твоей барыне понадобилось графа Вислотского в столь ранний час беспокоить?

Крестьянин заёрзал, но с колен не поднялся. Смотрит на строгого господина снизу вверх, а сам глазами в разные стороны постреливает:

– Лидия Ивановна велела-с странника сыскать и как можно живее к ней доставить. У вас такого, случаем, нет? Сказочник он.

Василий нахмурился, а потом как схватит крестьянина за ворот рубахи да к себе притянул. Мужичок невольно на ноги поднялся, засеменил мелко вперёд. А Громов сверлит его взглядом и выпытывает:

– Откуда узнал, что странник у нас? Кто рассказал об этом?

– Ох, барин, не серчайте, – сбивчиво залепетал Тимофей, – и ведать не ведывал я, что старик у вас. Говорю же, барыня моя Лидия Ивановна Власова уж второй день гонцов по соседним деревням да имениям посылает-с, чтоб этого бродягу злоязычного изловить. Надобен он ей сильно, – и принялся перечислять, каждый раз старательно моргая глазами. – Вчера я был в Горелках, был в Елховке, в Болотном побывал, а к вечеру до имения Бобровских доскакал. Везде спрашивал да выискивал старика, домой с пустыми руками вернулся, – крестьянин опять моргнул, – сегодня вот в вашу сторону подался…

– Ладно, с этим всё ясно, – Василий разжал кулак, освобождая мужика, – а почто твоей барыне Прокопий понадобился?

– Злодей это страшный, каких поискать. Он барина нашего извёл, вот барыня и хочет странника к ответу за это призвать, – глухо отозвался Тимофей.

Дворовым, что ловили расшалившегося коня, наконец удалось накинуть ему на шею верёвку. Конь сразу присмирел, ржать и брыкаться перестал. Привязав его к коновязи, люд разошёлся по своим делам. На крыльцо выглянула Глафира Андреевна.

– Василь, что случилось? Что за шум на весь дом стоит? – спросила она племянника, стоявшего с озадаченным видом.

– Да вот, по душу сказочника приехал, требует выдать. Страсти про него рассказывает, – и Громов указал в сторону Тимофея.

– Требую, требую, – размашисто закивал мужик. Поняв, что бить его сейчас, похоже, не собираются, он осмелел. – Барыня моя велела старика сыскать и к ней незамедлительно доставить-с.

– Зачем же он ей понадобился? – сухо поинтересовалась женщина, смерив коренастого Тимофея неодобрительным взглядом.

Именно этот незваный пришелец стал причиной утренней суматохи, нарушившей спокойствие заведённого ею порядка, а Прокопий никому не мешал. Следовало разобраться, стоит ли верить этому проходимцу или выгнать его взашей со двора.

– А ну отдавай старика немедля! – совсем уже потеряв страх, загундел Тимофей, но, заметив вновь сжавшиеся кулаки Громова, отступил на шаг и втянул голову в плечи. – Лидия Ивановна хочет ему допрос учинить и расправу-с.

– Так уж сразу и расправу? – строго спросила Чернова. – Прокопий наш гость, и решать здесь будет граф Вислотский. Коли скажет отдать странника, вот тогда забирай. А пока слова его нет, то стой и помалкивай.

– Так и поступим, – соглашаясь с тётушкой, коротко кивнул Громов. – Я пойду к Николаю Алексеевичу и доложу обо всём.

– А я приведу Прокопия, – рассудительно добавила женщина. – Раз это его касается, граф может захотеть выслушать и его.

Разошлись в разные стороны, Василий в дом нырнул, Глафира Андреевна пошла через двор к отдельно стоящей кухне, где в общих комнатах проживала прислуга и где было позволено заночевать Прокопию. Тимофей же остался стоять перед крыльцом, переминаясь с ноги на ногу и смиренно ожидая.

Граф в то время уже сидел в гостиной у открытого окна, что выходило на сад по другую сторону дома, и шума, случившегося во дворе, не слышал. На доклад Громова о приезжем крестьянине ответил удивлением, но выслушать историю согласился.

– Прощения просим, барин, за беспокойство, – заголосил Тимофей с порога, – да только беда у моих хозяев приключилась. Барыня Лидия Ивановна совсем не в себе, припадки у неё от нервов делаются. Ох и сердитая стала, как барин наш исчез, за каждую оплошность виновного розгою угощат…

Вислотский сделал знак рукой, заставив крестьянина замолчать. Затем вопросительно приподнял бровь.

– Кого же ты ищешь? Странника или барина своего?

– Сказочник этот побывал у нас аккурат три дня тому назад, – невпопад продолжил Тимофей, – у барина как раз гости в доме случились. Вот и решили опосля ужина сказки послушать.

– Совсем как здесь, – тихо усмехнулся Вислотский, – ужин и сказки. И что же дальше было?

– Так ясно, что было, старик сказку свою рассказал, а наутро она взаправду и сбылась. Вот те крест, сбылась.

Мужик размашисто перекрестился и смолк, будто закончил. Боязливо покосился на графа – от такого всего ожидать можно. Вот молодой, хоть орлом выглядит да кулаки всё под нос сует, а без приказания ничего сам поделать не может. Этот же в кресле, со странно вытянутой вперед ногой, – вот уж чудно барин сидит! – вот он сильно грозен.

– Выходит, барин ваш исчез? – спокойно заговорил Вислотский, рассматривая мужика. – И произошло это как в сказке?

– Истинно так, барин, истинно, – затараторил Тимофей.

– А сказку эту ты сам слышал? – продолжил допрос граф.

Мужик лишь виновато руками развёл.

– Слышать слышал, да пересказать не возьмусь, с детства память слабая, перепутать чего боюсь.

– А ты не бойся, говори, как запомнил, – велел граф.

Почесал Тимофей в затылке, поохал, заново перекрестился и вот что рассказал:

– Много в тот вечер сказок странник порассказал, всякие были – смешные и жуткие. А под самый конец барин наш Родион Романович Власов и просит: расскажи-ка ты нам сказку последнюю да пострашнее. Вон, говорит, ночь нынче какая тёмная, грех в такую ночь не испужаться… – Втянув голову в плечи, крестьянин продолжил: – И рассказал странник свой последний сказ о том, как в холодном краю мужики живут. Зима у них, почитай, целый год, снег да лёд вокруг. И всё равно умудряются они жить богато да сытно. Пшеница на снежных полях такая родится, что позавидовать только, и кореньев и плодов всяческих сколько захошь. Хоть земля у них скудная, скуднее некуда, а всё равно урожай даёт!

– Это почему же? – не удержался Василий, уж больно ему любопытно сделалось, как это мужики урожай свой на снегу растят.

– В той деревне с незапамятных времён обычай был, коему неукоснительно многие поколения следовали, – замогильно затянул Тимофей, старательно подражая страннику. – Как скудеют у них запасы зерна в амбарах да разная снедь в погребах заканчивается, собираются все, кто есть в той деревне мужеского полу, жребий тянуть. Кто короткую лучинку вытянет, тот, значит, избранный.

– Ого, как хватили, избранный! – хмыкнул Громов, но, увидев нахмуренные брови и выдвинутый вперёд подбородок Николая Алексеевича, смолк и больше Тимофея не перебивал.

Крестьянин же будто ростом меньше стал, и речь его сделалась неуверенной, боязливой. Слова говорит, а самому от этих слов всё страшнее и страшнее становится.

– Избранного этого, стало быть, на куски разрезали, потом закапывали на поля и огороды прямо в мёрзлую землю и уходили спать. А наутро у них уж урожай спелый колосится. Там, где нога была, там репушка величиною с два моих кулака, где рука – морковушка да свёклушка ботвой кудрявится… Ух и испужалась наша барыня, на Родиона Романовича браниться стала громче обычного, а барин знай себе звонко смеётся да старцу сказочнику рожи корчит. А потом и говорит: «Спасибо тебе, странник, хороша сказка, хороша. А что бы нам прямо сейчас такой жребий меж собой не кинуть?» Самолично охапку лучин взял да одну из них обломил – метку, стало быть, сделал. И пошёл кругом всех гостей и домашних обходить и всё ведь смеялся…

– С нервами у вашего барина всё в полном порядке, – протянул Николай Алексеевич. – Стало быть, короткая лучина ему и досталась?

– Так и было, – закивал Тимофей. – Барыня Лидия Ивановна сразу в плач, руки заламывает, барину на шею кидается. Уж не бранится на него, а умоляет. Барин же как плюнет на пол, так зло на жену уставился. Замолчи, говорит, не позорь меня перед гостями. Бросил короткую лучинку ей под ноги и ушёл.

– А утром его не нашли, – чуть растягивая слова, заключил граф, лицо его разгладилось, глаза заблестели.

– Барыня весь дом на ноги подняла-с, чтоб мужа её сыскали. Да всё без толку. А тут прибегает Настька, вся белая, зуб на зуб не попадает, слова связать не может и говорит, что ходила она сейчас на огород, а там на капустной грядке посередь маленьких один здоровенный кочан за ночь вырос. Подошла посмотреть и чуть концы-то от страха не отдала: вместо этого капустного кочана в листы завернутая голова нашего барина и лежит.

Громов так и охнул. Граф же лениво потянулся и с усмешкой бросил одно только слово:

– Фальшивка.

Мужик задрожал всем телом, попятился подальше от графа, закрестился, забормотал что-то тихое себе.

– Да не бойся ты, Тимофей, с нечистым я вовсе не знаюсь, – со вздохом сказал Вислотский. – Ты же сам сказал, что барин твой исчез. Так это или не так?

– Так, – продолжая дрожать, ответил крестьянин.

– А коли это его голова в капусте была, то ты бы сказал, что барин твой убит. Вот и вывод простой, что голова эта не его была. А коли Настасья её за барскую приняла, значит, похожа сильно, так и получается, что голова ненастоящая, фальшивая. Ты лучше скажи, хорошо ли барина твоего искали?

– Лучше некуда: и дом обыскали сверху донизу, и флигель, где гости проживают, и все постройки, что вокруг есть, – поспешил рассказать Тимофей. – А уж как барыня осерчала, ходила по двору, всё мужа кликала, требовала, чтоб показался. Все надеялась она, что Родион Романович шутит, что сам эту голову треклятую в капусту подложил да из схрона наблюдает, как ищут его. Только не вышел он, до самого вечера кликали его, искали. А наутро отправила барыня нас гонцами по соседним деревням сказочника ловить, ибо он под шумок и сбежал.

Глава 6

– Что-то тётушка запропастилась, – Громов беспокойно мерил шагами гостиную, – уж должны были они с Прокопием здесь быть.

Но уйти и оставить графа наедине с власовским крестьянином Тимофеем Василий не счёл возможным. У стены, как всегда, жался Осип, но его Громов в расчёт не брал, да и что сможет поделать этот хилый немчик против плечистого мужика. Сам граф, хоть и держал в руке трость с увесистым набалдашником, ловкостью и силой в глазах Громова не отличался и требовал неусыпного его пригляду.

За дверью раздались шаги и мелодичное позвякивание ключей. Вошла запыхавшаяся Глафира Андреевна, за ней следом сгорбленный старик. Был он с посохом и небольшой котомкою за спиной, по всему было видно, что собрался он продолжить своё странствие, даже не поблагодарив хозяев за хлеб-соль.

– Догонять пришлось, – сердито сообщила Чернова, – уж у самых ворот его сыскала.

– Сбежать вздумал, бестия косматая? – кинулся на старика Тимофей, но был схвачен за шиворот рубахи Громовым и поставлен на прежнее место.

Прокопий поначалу отшатнулся, но потом, приободрясь, выступил вперёд и низко поклонился графу:

– Мил господин, отпустите меня на все четыре стороны, я уж и так в ваших краях задержался… Дела у меня образовались срочные, – сильно склонив набок голову, блеял старичок, – вот и пришлось поспешать. И теперешнее задержание считаю несправедливым-с.

Граф Вислотский поднялся из кресла, сразу став на голову выше всех присутствующих, кроме своего адъютанта, который был с ним одного росту и так же широк в плечах. Но Николай Алексеевич был сильно скован, зажат в движениях, тогда как Василий стоял гибкий и упругий, как молодая рябинка. На старца граф даже не взглянул, а холодным неторопливым взором смерил Тимофея.

– Скажи мне, крестьянин, тот ли это старик, что сказки вам сказывал?

– Тот самый что ни на есть, тот самый! – радостно закивал Тимофей и попытался вывернуться из Громовых тисков, но тот крепко его держал.

– Теперь ты отвечай, Прокопий. Был ты в имении Власовых третьего дня? – Вислотский строго взглянул на сказочника.

– Ох, батюшка, был. – Старик совсем сник, понуро опустил плечи и сильнее согнулся в спине. – Да только наперёд скажу, ни в чём я совсем не виноватый. Ни сном ни духом не знаю я, что там у них приключилось и на что я им заново снадобился.

– Злоязычий ты змей! – заверещал крестьянин не своим голосом. – Куда барина нашего подевал?

– Ничего не знаю ни про какого барина, – испуганно залепетал Прокопий, прячась за фигуру Глафиры Андреевны. – А как уходил я из ихней усадьбы, всё там спокойно было-с.

– Да как же спокойно, коли барин наш пропал!

Прокопий неожиданно прищурился и говорит:

– А с чего взяли, что он пропал? Может, и не пропадал он вовсе?

– Как не пропадал? – растерянно уставился на сказочника Тимофей. – Что ты такое тут мелешь?

– А так, не пропадал, – проблеял старичок. – Может, сбежал ваш барин? Может, у него отвращение к семейной жизни настало, вот и решил, никому ничего не сказав, уехать. Новую жизнь начать.

– Ты, старик, ври, да не завирайся. Не мог наш барин такое удумать, – со злобой процедил Тимофей и, ещё раз попробовав вывернуться из лап Громова, потянулся к сказочнику. – Вот я тебя сейчас…

– А ну хватит! – Граф с силой ударил тростью об пол, так что крестьянин язык прикусил.

В образовавшейся тишине Николай Алексеевич неровной походкой приблизился к окну. Вид из него открывался прелестный, несущий покой и леность. Втянув чуть липковатый, пряный запах деревенского лета, граф тихо сказал:

– Погода нынче для прогулки самое то. Василий, вели-ка заложить коляску, прокатимся до соседей. Не зря же они меня трижды в гости звали. Надо бы соблюсти приличия. И ты, Прокопий, тоже поедешь. Разобраться хочу, правду говорят о тебе или напрасно оговаривают.

В четверть часа Саид управился с работой. Местные конюхи только диву давались на черкеса, как он был проворен и силён, как ловко находил подход к любому норовистому жеребцу да кусачей кобыле. Подойдёт неслышной поступью, в гриву пальцы запустит и ну на ухо не по-нашенски шептать. А лошадка смирно так стоит, ушами прядёт, но опосля слушается графского кучера беспрекословно.

На сегодня Саид выбрал двух гнедых коняг с круглыми сытыми боками, сбрую накинул, ремни покрепче затянул. Осмотрел с придиркой коляску, где постукал, где подергал и остался доволен. Взлетел на козлы, развернул длинный плетёный кнут, крутанул им над головой, от чего кони пришли в возбуждение, и погнал коляску на двор прямо к крыльцу дома.

Граф со странником Прокопием на коляску взобрались, разместились на обтянутом кожей диване. Рядом в нетерпении гарцевал Громов на рыжей длинноногой кобыле, которую ему присоветовал Саид из местной конюшни, и теперь он в каждый удобный случай её выбирал. Здесь же подле своего отдохнувшего коня топтался Тимофей, был он доволен и то и дело одобрительно покрякивал, искоса глядя на понурого сказочника. Старичок, видать смирившись со своею судьбой, больше не плакался и не просил отпустить его, лишь поминутно вздыхал и сильнее горбился.

Солнце стояло высоко, припекая по-летнему. Николай Алексеевич в светлом узком по фигуре сюртуке, в тонких белых перчатках и элегантной лёгкой шляпе из флорентийской соломки выглядел настоящим столичным щёголем. Свою привычную чёрную трость он сменил на белёную, заострённую книзу тросточку.

– Трогай, Саид, – приказал Вислотский.

Выехав со двора, коляска весело понеслась по сухой укатанной дороге, что вилась меж лугами и полями. Некоторое время ехали по высокому берегу Ужовки, где грунтовка так близко подходила к краю, что, имея острый глаз, можно было различить блестящие спинки шмыгающих в воде рыбок.

Вскорости дорога нырнула под сень кудрявых берёз, от чего наступила прохлада и ехать стало значительно приятнее. Гнедые радостно затрясли гривами и припустили ещё быстрее. Берёзы начали уступать место разлапистым елям, лес пошёл смешанный. Запахло смолой и хвоей, но и мошкара оживилась, налетела со всех сторон, стала одолевать так, что пришлось остановиться и сломить с придорожного куста веточку для графа, чтобы было сподручнее ему мошкару отгонять.

– Что, старик, невесёлый сидишь? – откинувшись на спинку дивана и помахивая перед лицом веткой, поинтересовался Николай Алексеевич. – Или вину за собой какую чувствуешь?

Прокопий грустно покосился на Вислотского, потом на Громова, ехавшего на своей рыжей кобыле впритирку к коляске, и потупил взгляд.

– Значит, есть что-то, – удовлетворённо кивнул граф. – Рассказывай, старик, что тем вечером случилось. Всё равно в дороге заняться нечем.

– Расскажу, мил господин, всё расскажу. Вижу теперь, что нет мне смысла таиться, – тяжко вздохнул Прокопий и начал свою исповедь.

Так граф узнал о том, как присоветовали страннику наведаться в имение Власовых. Что-де хозяин там весельчак и шутник и что в скупости он правды не ищет. А как пришёл старик на место, всё истиной оказалось, и за последнюю сказку барин ему аж три серебряных рублика подарил.

– И сказке этой меня сам барин подучил, – продолжал Прокопий. – Ну я её от себя приукрасил, ужасу напустил, кое-какие подробности подпридумал. Чтоб натуральнее получилось…

– Уж куда натуральнее, – усмехнулся Николай Алексеевич, – коли люди после такой сказки пропадать начали. Ну не печалься раньше времени, старик, расскажи лучше, кто эту сказку вместе с хозяевами слушал.

Прокопий суетливо заёрзал, припоминая все подробности.

– Значит так, – торопливо забормотал он, – ужин у них был поздний, сумерки густые стояли. Все собрались за столом на большом таком низком балконе, с которого лестница прямо в сад выходит. Красивая лестница, с каменными перилами. На столе яства всякие, посуда богатая, приборы серебряные. Меня-то в дом не приглашали, а на балкон этот пустили и стул даже для удобства предложили…

– Много ли народу на том балконе было? – Граф вернул разговор в нужное русло.

– Сейчас припомню. – Старик поскрёб белую бороду. – Барин с барыней были, а у барыни глаза злющие. Кошка она натуральная. То мурлыкать начнёт, но коли ей что не по нраву – сразу когти выпустит да в глаза вцепится. В вашем обществе такие кошки шибко кавалерам нравятся.

– И барину она нравилась? – почему-то шёпотом спросил Вислотский.

– И барину нравилась, – подтвердил старик. – Весь вечер только на неё и смотрел. Были там ещё их сын с дочерью. Вы, мил господин, не сомневайтесь, у меня глаз-то намётанный, привычный я в этих делах распознавать, кто с кем в каких сношениях состоит. Столько люду я на своём веку повстречал разного и разбираюсь не хуже вашего сиятельства.

Прокопий в подтверждение своих слов закивал, закрестился, а потом продолжил.

– Сынок-увалень, сразу видно, не от мира сего, очки на нос нацепил, да то и дело их поправляет, а пальцы все в чернилах, будто писарь церковный какой. Зато барышня хороша, свежа да мила. Но на мать свою совсем не похожая, нет в ней ничего кошачьего.

Ехавший рядом с коляской Василий, сам того не замечая, приосанился. Сначала он занял это место, чтобы присматривать за Тимофеем, не позволяя ему приближаться к старику, дабы не случилось опять каких попыток рукоприкладства. Но теперь, прислушавшись к разговору, стал вникать и интересоваться. Тем временем Прокопий перечислял гостей.

– Видная дама, сразу ясно, из столицы. Все пальцы в перстнях, на шее жемчуга дорогие и платье шибко странное, не иначе как по последней моде. Зато муженёк её щуплый да тощий, настоящий заморыш. Вот про таких говорят, не в коня корм. Кто такие, я не знаю, мне они не представлялись. Но господин тот, несомненно, высокий пост занимает али богатствами обладает, иначе не польстилась бы на него такая женщина. – Старик зацокал языком и сглотнул. – Ещё были двое. Старый и молодой. Лицом шибко похожие. Я бы сказал, что это отец и сын, на братьев они не потянут в силу большой разницы в возрасте. Имён тоже не запомнил, незачем мне они. Но тот, который молодой, был в гусарской форме, так что сразу его узнаете.

– Кто ещё был? – спросил граф, продолжая усердно отмахиваться от надоедливой мошкары, что никак не желала понять, как здесь ей не рады.

– Да вроде больше никого и не было, – пожал плечами старик. – Тёрся возле перил какой-то с иноземной наружностью, да он всё время молчал. Господа на него никакого внимания не обращали. И, кажется, ещё один плечистый такой, то ли пришёл, то ли ушёл. Не помню я. Делом был занят. Серебряные рублики отрабатывал.

Тут, немного сбавив ход и поравнявшись с Громовым, вклинился в разговор Тимофей:

– Осталось совсем немного, – весело сообщил крестьянин, – не больше версты лесом, опосля лужок с васильками да небольшая рощица, а там и до усадьбы рукой подать.

– Тпру… – разнёсся по лесу окрик черкеса.

Прямо поперёк дороги лежало поваленное дерево, намертво перегораживая путь. Очередной взмах ветки просвистел неожиданно хлёстко и звонко, затем снова и снова. Что-то звучно ударилось в колёсный обод, раздался хруст и скрежет, от чего гнедые в упряжи громко заржали и поднялись на дыбы, забили передними ногами по воздуху, захрипели от страха.

Выхватив пистолет, что теперь всегда носил при себе, Василий чуть отклонился назад, сильнее прижал шенкель² и одновременно резко натянул повод так, что кобыла закрутилась волчком. Громов заозирался, готовый тотчас применить своё оружие. Увидел графа с каменным лицом и прямою спиной, увидел Прокопия, нырнувшего на дно коляски, увидел Саида со звериным оскалом, его рука, державшая кнут, была поднята вверх и дрожала от напряжения. Тимофей, уже успевший спрыгнуть на землю, схоронился за своей лошадью. Но никого больше видно не было.

Тут свист послышался со всех сторон. Стрела с железным кованым наконечником вонзилась в дюйме от бедра Саида, остальные с полдюжины пролетели мимо и попали в кожаные ремни, разрезая их надвое. Кони вновь взвились, но теперь уже почуяв свободу. Перерезанная их сбруя упала наземь. Левый гнедой оказался проворнее, разом перемахнул через поваленное дерево и понёсся в чащу, не разбирая дороги. Второй же, испугавшись, мотнулся вбок, тут-то и схватил Саид беглеца за гриву да дёрнул на себя. Только вот силы не рассчитал. Шея коня громко хрустнула, выгнулась под непривычным углом. Конь захрипел, с шумом повалился на бок, дёрнулся в предсмертной конвульсии и затих.

– Ох-ох-ох, – тихо запричитал Тимофей, – мёртвая лошадь на дороге – это не к добру. Плохая примета…

Саид стоял над недвижимым конём и по-звериному озирался. В лесу опять стало тихо. Лишь воткнутые в коляску и землю стрелы остались свидетельством произошедшего нападения.

– А это мы сейчас у сказочника нашего спросим, уж он-то в приметах толк должен знать, – пророкотал черкес и шагнул к коляске.

На кожаном диване рядом с Николаем Алексеевичем никого не было. Граф хмуро смотрел на пустое место, где только что сидел старик, и с силой сжимал рукоять белой тросточки.

– Господин, вы не видели, в какую сторону он побежал? – поспешно спросил Саид, готовый броситься в погоню.

Вислотский отрицательно покачал головой. Граф выглядел обескураженным и удивлённым, никак он не ожидал от старика такой прыти, да ещё под самым своим носом. Василий с Тимофеем на немой вопрос кучера лишь развели руками. Никто не заметил, как Прокопий выбрался из коляски и куда сбежал.

– Хорошо хоть все живы остались, – выдавил из себя Вислотский, спускаясь с коляски, ставшей ему бесполезной в отсутствие живых лошадей. Кожаные ремни оказались настолько изрезаны, что впрячь кобылу Громова тоже не получилось бы.

Выдернув стрелу, что чуть не попала в кучера, Николай Алексеевич стал её рассматривать. Сразу было видно, что работа добротная, наконечник плоский, тяжёлый и востро заточен. Таким как раз удобно ремни упряжи резать. Кабы хотели убить, то и стрелу следовало по-иному затачивать. Перо на хвосте стрелы было чёрное воронье.

– А что, Тимофей, часто тут разбойники на людей нападают? – спросил Вислотский, изучая теперь разбросанные под ногами стрелы.

Крестьянин в ответ сделал самое серьёзное лицо:

– Нападают нечасто, всё больше набегами по ночам промышляют. Лошадей да припасы уводят, а вот душегубствовать – про такое я не слыхал.

– А велико ль их число?

– Не ведаю, барин, они людям не кажутся среди бела дня. Может, дюжина, а может, и две…

– Может, и две… – задумчиво протянул Вислотский, продолжая бродить вокруг коляски.

Подведя свою рыжую кобылу к Николаю Алексеевичу, Громов предложил, как ему казалось, самый верный вариант разрешения образовавшейся ситуации:

– Ваше сиятельство, опасно здесь оставаться. А то как вернутся ироды и снова нападут? Вы на мою Рыжуху садитесь, а я рядом побегу, – и протянул поводья начальнику.

Вислотский резко отшатнулся, сам нахмурился такому своему поступку и сухо сказал:

– Лучше мы по-иному сделаем. Ты с Тимофеем поезжай к Власовым, пусть коляску свою дадут. А мы здесь с Саидом вас ждать будем.

– Но как же? – искренне удивился Василий, не понимая, откуда в глазах графа промелькнул страх.

– Не спорь, до имения Власовых рукой подать, – холодно процедил граф и отвернулся. – Если мешкать не станете, за час обернётесь.

Делать нечего, Громов подчинился. И всю дорогу до Власовской усадьбы силился, да так и не вспомнил, когда он видел графа верхом на коне. Выходило, что ни разу не видел.

Глава 7

Встречать Николая Алексеевича вышла сама хозяйка усадьбы Лидия Ивановна Власова. Невысокая, пышных форм дама чуть старше сорока лет. Была она в лёгком светлом платье с чересчур для её возраста глубоким вырезом на груди и с собранными в затейливую причёску русыми локонами. Шляпка, расшитая кружевом и лентами, была небрежно приколота на затылке, перчаток же вовсе не было, что с первого взгляда выдавало привыкшую к деревенской лености особу. Этакая настоящая барыня.

Движения Лидии Ивановны были плавными, немного сонными, отчего женщина и впрямь походила на сытую довольную кошку. Из украшений была у неё лишь аккуратная бархатная розетка на белой ленте, обернутой вокруг пухлого запястья. От солнца Власова прикрывалась кружевным зонтом на ручке из слоновой кости.

– Ваше сиятельство, милости просим. – Хозяйка плавно повела плечами, приветствуя гостя. – Не могу выразить своей благодарности за ваш приезд и участие.

– Всего лишь попытку, – немного сконфуженно пробормотал граф, – но сделать мне для вас пока ничего не удалось. Зато неудобств уже доставил с лихвой. Покорно благодарю за экипаж…

Граф неуклюже поклонился хозяйке. Всю дорогу от места происшествия Николай Алексеевич ругал себя за выбор щёгольского наряда, чересчур тесного и тем подчёркивающего его физический дефект, да и новая трость оказалась слишком лёгкой и неудобной в использовании.

Следовало бы на заимствованном экипаже отправиться в Белополье, а не ехать с пустыми руками к Власовым, это граф понимал. Но в то же время история сбывшейся сказки его заинтересовала, и граф решил, что ничего не случится, если он на пару дней отвлечётся от своих изысканий и попробует выяснить, что же случилось с помещиком Власовым. Всё-таки некоторая вина за бегство старика теперь лежала именно на Николае Алексеевиче.

Оказавшись совсем рядом от Лидии Сергеевны, Вислотский заметил припухлость её лица, густо перекрытую пудрой. Но чтобы не быть неучтивым и не сделать никакого оскорбления, граф переключил своё внимание на молодых людей, что стояли подле барыни.

– Мои сыновья, – сказала Лидия Ивановна, с гордостью глядя на старшего, и, дотронувшись до его плеча, представила: – Георгий Родионович, мой первенец. Очень рекомендую. Гера увлекается химией, в прошлом году получил высший балл за прослушанный курс в Императорском Санкт-Петербургском университете. И не успокоился на том, дорогой сосед, вы можете себе представить, завёл здесь настоящую химическую лабораторию. Из-за границы выписал дорогие инструменты, теперь целыми днями что-то переливает, смешивает, нагревает. К нему и войти нельзя, сразу в глазах щипать начинает.

Георгий протянул графу руку и энергично тряхнул ей при пожатии. Был он высок, осанист, в свои двадцать четыре года уже с заметной склонностью к полноте, что, однако, его не портило, а придавало некоторую степенность. Это был именно тот увалень, над которым посмеивался сказочник. Круглые очки в тонкой оправе то и дело сползали ему на кончик носа, и Георгий машинальным движением их возвращал на место, попутно демонстрируя всем свои испачканные пальцы.

– Очень рад знакомству. – Власов держался просто и доброжелательно.

Про себя же граф отметил, что старец говорил лишь о сыне и дочери. А теперь выходило, что есть и второй сын.

– Это Мишель, – продолжила Лидия Ивановна уже более спокойно, – но мы все зовём его Мими, ему нравится, – мой младший. В этом году ему исполнилось четырнадцать, а он всё никак не хочет расстаться с детством, мечтает стать землекопом.

На это замечание Мими уперся глазами в книгу, что сжимал в руках, зачитанный томик с длинным названием на английском языке The life and strange surprizing adventures of Robinson Crusoe…³. Щёки мальчика вспыхнули, и он пробормотал:

– Не землекопом, а кладоискателем…

– Ох, милый, не сердись, – отмахнулась от него мать, – по мне так здесь нет никакой разницы, за какой надобностью в земле ковыряться, всё одно к вечеру одежда испорчена и руки чёрны.

Лидия Ивановна вдруг задрожала, глаза её наполнились слезами, зонт выпал из ослабевших рук. Сделав неуверенный шаг вперёд, Власова протянула свои маленькие пухлые руки к Вислотскому. Николаю Алексеевичу ничего не оставалось, как позволить Власовой завладеть его свободной от трости рукой. Женщина порывисто стиснула ладонь графа в своих пальцах и так же стремительно отпрянула.

– Николай Алексеевич, так это правда, что старик сказочник сбежал по пути? – Голос Власовой сорвался. – Ах, я так надеялась, что смогу побеседовать с ним, потребовать объяснений, в конце концов! – Потом будто опомнилась и смягчила тон: – Ну что же мы здесь стоим, пройдёмте в дом, там будет удобнее.

Дом Власовых был удивительно ладен. Небольшой, одноэтажный, с оштукатуренными белёными стенами, внутри он явил удобный и продуманный интерьер. С парадного входа через небольшую переднюю и узкий протяжённый коридор в два окна прошли в светлую уютную гостиную. Центральное место здесь, безусловно, занимал чёрный лакированный рояль. В простенке меж высоких окон громоздился старомодный часовой шкаф. Вдоль стен стояли обитые полосатым атласом диваны и кресла⁴.

Вислотскому и его адъютанту предложили занять диван под картиной с изображением огромного букета сирени. Ещё по пути в имение Власовых граф велел Василю побольше наблюдать и запоминать. Стараясь развить в молодом человеке склонность к анализу, Николай Алексеевич часто задавал ему разные задачки и требовал размышлять над ними, упражняя ум. Здесь же задачка получалась с практической составляющей и могла стать хорошей тренировкой.

Сама хозяйка опустилась в глубокое кресло, Георгий занял второй диван. Мими же в гостиной так и не появился: улучив момент, юный отпрыск что-то коротко шепнул брату и сбежал.

– Дорогой граф, не томите меня, – прижимая маленькие руки к груди, взмолилась Лидия Ивановна, глаза её вновь заблестели от слёз, – расскажите же, что произошло в лесу?

– Так разве вам Тимофей не доложил? – изобразил удивление граф. – Мне он показался толковым малым.

На что Лидия Ивановна моментально отозвалась:

– Да, да, он что-то сказал о разбойниках, но так путано. Мне бы хотелось услышать это от вас. Говорят, у вас увели лошадей?

– Лишь одного коня, – уточнил Вислотский. – Второго по неосторожности кончил мой кучер Саид.

– Ах, это ужасно! – Власова вцепилась в бархатную розетку на своём запястье. – Вы только Любочке об этом не говорите, она у нас слишком нежной души натура. И так сама не своя эти дни… Сколько же несчастий ещё случится…

– Люба – моя сестра, – объяснил Георгий и подался вперёд. – А разбойники, стало быть, только на коней покушались? Или старика они тоже забрали? Сколько их душ было, разбойников этих, дюжина, две?

– Разбойников мы даже не видели, – ответил Вислотский. – Но засаду они умело устроили. Дерево повалили, чтобы дорогу перегородить. Вероятно, поджидали того, кто поедет. – Тут граф усмехнулся. – А старик проворный оказался, не ждал я от него этакого представления. Сбежал так, что я и не заметил. Думаю, он просто воспользовался случаем. И разбойники здесь ни при чём.

– Раз сбежал, значит, была на нём вина, – без тени сомнения заявила Лидия Ивановна, – иначе зачем же ему это?

– Вот здесь соглашусь, – качнул головой граф и в задумчивости добавил: – Теперь мне вдвое любопытнее с ним вновь встретиться. А вы, Лидия Ивановна, пошлите мужиков по ближайшим полям и лесам. Старик пешим ходом далеко не уйдёт. Так что есть возможность вернуть беглеца.

– Да, да, так и сделаем. – Женщина посмотрела на сына. – Гера, распорядись ты, а я что-то совсем без сил нынче.

Георгий зашевелился всем своим крупным телом, поднялся. В движениях его читалась некая неуклюжесть, но мать, этого не замечая, с умилением наблюдала за сыном. Когда же тот покинул гостиную, оставив мать и гостей одних, Лидия Ивановна приняла скорбный вид со скрещёнными на коленях руками и зашептала:

– Я понимаю, господа, что выгляжу странной, может быть, даже смешной. И в собственном доме меня все за такие мысли осуждают. Но муж мой Родион Романович никогда вот так не пропадал, не бросал все свои дела. Да и Любу, свою любимицу, в неведении не оставлял… – Женщина вновь сжала растрепавшуюся бархотку на запястье. – Мне все говорят, что это мои нервы дают о себе знать, а с Родионом Романовичем всё в порядке. Что это его очередная шутка. Что скоро натешится он вволю и выскочит как чертёнок из табакерки. Да только неспокойно мне, душа не на месте с тех самых пор, как видала его в последний раз. Нехорошо тогда вечер окончился… Чувствую, что-то страшное с ним случилось. А может, уж и нет его среди живых…

– Вы кого-то подозреваете? – в тон хозяйке заговорил граф.

– Уж думала я об этом, – заломила руки Власова, – но ничего на ум не приходит…

В этот момент в гостиную зашла аккуратно одетая девушка и доложила барыне, что стол к обеду готов. И так это вышло некстати, ведь только Николай Алексеевич хотел расспросить хозяйку о том последнем вечере, что муж её провёл дома, да не успел. Но момент был упущен, Лидия Ивановна обмякла в своём кресле, слегка улыбнулась и спросила:

– Мне в вашем присутствии, Николай Алексеевич, сразу спокойнее сделалось. Не откажете отобедать с нами?

Глава 8

К дому Власовых, с обратной его стороны, примыкала просторная терраса, и попасть на неё можно было прямо из гостиной через дверь, скрытую за бархатной портьерой. Летом хозяева часто использовали террасу как столовую. Несомненно, это был именно тот низкий балкон, о котором толковал Прокопий, рассказывая графу о своём здесь пребывании.

Проделав короткий путь, Николай Алексеевич с удовольствием осмотрелся. Шириною не менее семи аршин⁵, почти квадратной формы терраса была прикрыта одним из свесов крыши и представляла удобное место для трапез. Здесь не страшны были ни палящие лучи солнца, ни дождь, ни ветер.

Открытая часть террасы выходила в сад, где росли симметрично посаженные деревца яблонь. По краям от центральной дорожки размещались графичные треугольники цветников, окрашенные в нежно-розовые, лимонно-жёлтые и голубые тона. Что тоже очень понравилось Вислотскому. На противоположной стороне садика виднелась белая реечная беседка, плотно увитая дикой виноградной лозой, и два столба с качелями между них.

На террасу из сада вела широкая лестница в отделке из светлого камня. По ней как раз поднимались Георгий и Мими, о чём-то перешёптываясь и то и дело косясь на мать. Миша всё ещё сжимал книгу в руке; не дожидаясь разрешения, он занял место за столом рядом с миловидной грустной барышней. Гера на это недовольно покачал головой, отчего его очки вновь съехали на кончик носа. Воспитание брата его сильно расстраивало. Поправив очки, молодой человек остановился подле матери.

Помимо уже знакомых графу хозяйки дома и её сыновей здесь оказалось четверо новых лиц. Грустная молодая особа, как выяснилось, дочь Власовых Люба. В меру растрёпанный и в меру развязный молодой итальянец Джованни Отто, говоривший на смеси русского, французского и итальянского языков. Он, вероятно, не до конца уверенный, что его понимают, подкреплял каждую свою фразу эмоциональной жестикуляцией рук.

Чуть в стороне ото всех сидели дородный усач в широком суконном жилете и задумчивый гусар, судя по тёмно-зелёному доломану⁶, расшитому малиновым шнуром, служивший в Павлоградском гусарском полку. Эти двое, без всякого сомнения, были отцом и сыном, упомянутыми сказочником. Оба светловолосые, светлоусые, с той лишь разницей, что один молод да широк в плечах, а второй стар да обширен в талии. При виде графа они поспешили подняться и подойти.

Лидия Ивановна, не изменяя своей женской сущности, произвела представление, отрекомендовав Николая Алексеевича самыми лестными словами, отчего сложилось впечатление об их давнишней дружбе, хоть и видела Власова графа сегодня впервые. Но таковы женщины, хотят они всё приукрасить и преподнести в самом выгодном для них свете. На Громова же было истрачено два-три слова, что тоже явилось естественным продолжением натуры барыни.

– А это Иван Аркадьевич и Константин Иванович Старецкие, их земли за рекой начинаются, – продолжала играть роль хозяйки Власова.

Усач в жилете выступил вперёд и поклонился. Старецкий был ближайшим соседом Власовых, часто заезжал просто так, без предупреждения на часок-другой и также со всякой оказией приглашал соседей к себе. В числе его главных интересов значилась небольшая суконная мануфактурка, что он организовал у себя в имении после смерти жены и с тех пор предпочитал носить одежду из собственного сукна. Именно эта мануфактура и внесла некоторый разлад в добрые соседские отношения, что были у них с незапамятных времён. Теперь же, как ни приезжали Власовы к Старецкому, тот непременно заводил их в ткацкий цех и не отпускал, покуда кому-нибудь из гостей не становилось дурно. Так что Власовы теперь старательно избегали таких поездок.

– Уж и не чаяли свести знакомство, – с радостью заговорил он. – И как удачно сложилось, что у Кости сейчас отпуск. Вот теперь мы все и представлены, – и, развернувшись к хозяйке, добавил: – Какое у вас, Лидия Ивановна, однако, общество собралось. Многие бы позавидовали.

– Что ж, я не против. Можете всем об этом рассказывать. Знаю я, Иван Аркадьевич, вашу склонность к таким пересудам. Да не обижаюсь за то на вас. Бывает, что скука и меня одолевает так, что невольно начинаешь жизнью соседей интересоваться. Но я, пожалуй, присяду, – Лидия Ивановна опустилась на стул, расправляя складки на юбке, – сил нет стоять. Столько волнений и переживаний… Ох, что это я, опять такое со мной происходит, вроде об одном начинаю говорить и отвлекаюсь. Покорно рекомендую свою дочь Любовь Родионовну.

Грустная барышня робко взглянула на знатного гостя и вновь потупила взор. Но у Николая Алексеевича сложилось ощущение, что дело здесь вовсе не в смущении, которое можно было приписать молодой особе из-за появления графа. Как бы невзначай обойдя стол, словно примериваясь, куда бы присесть, он обнаружил на коленях барышни раскрытую книгу. Вот секрет её и открылся. Тонкие изящные пальчики теребили уголок страницы и не оставляли никакого сомнения, кто упражняется в гаммах на рояле.

Последним же из представленных графу оказался молодой художник Джованни – по словам хозяйки, он уже второй год трудился над созданием парадных портретов всех членов семейства.

– Остался последний портрет – нашей Любы, – со вздохом сообщила барыня. – Мы с нетерпением ждём…

– Когда же, синьор Отто, вы собираетесь окончить его и явить сей шедевр миру? – вновь подал голос усач в суконном жилете и усмехнулся. – С этим портретом вы подозрительно неторопливы.

Джованни взмахнул рукой, словно изображая нелепую пантомиму и пытаясь таким образом защититься от упрёков.

– Остались последние завершающие штрихи, добавить немного света и живого сияния, – быстро заговорил он. – Думаю, двух сеансов позирования будет достаточно…

Обнаружив на столе целое блюдо с поджаренными ломтиками хлеба, Вислотский взял два из них. Оба намазал сначала янтарно-жёлтым маслом, затем паштетом и с наслаждением откусил кусочек. Паштет оказался очень недурственным, что, вероятно, сразу отразилось на лице графа.

– Наша кухарка готовит его из трёх видов мяса, – благожелательно поделилась Лидия Ивановна. – Мой муж Родион Романович его очень…

Власова осеклась, достала из поясного кошелька батистовый платочек и приложила к глазам.

– Ах, я больше этого не вынесу… Гера, проводи же меня в мою комнату.

И Власова, нежно поддерживаемая сыном под локоть, скрылась в доме. Младший Миша тоже проследовал за ними, но по хитрому выражению его личика было понятно, что он не собирается сидеть подле матери, а продолжит читать увлекательную историю или направится на задний двор для организации очередного раскопа.

В это самое время на садовой дорожке появилась пара. Очень высокая дама плыла, словно фрегат по бушующим волнам, следуя точно намеченным курсом. Одета дама была по-городскому, никакой небрежности и фривольности, всё дорого и строго. Тёмные волосы были собраны в высокий узел с приколотой к нему модной круглой шляпкой, что ещё больше прибавляло ей росту. Длинную шею украшала нитка чуть потёртого розового жемчуга, что указывало на его несомненную принадлежность к фамильным драгоценностям. Фигура была столь монументальна, что заметить идущего с ней под руку господина удалось не сразу. И неудивительно, был он невысок, худ и совершенно терялся на фоне жены.

– Столичные гости, – сквозь зубы процедил Старецкий. – Полина Гаевна Казимова с супругом Леонидом Степановичем.

Граф Вислотский с интересом рассматривал приближающихся. Вот уж кого он здесь не ожидал встретить! Он слышал о Казимове, о его блестящей стремительной карьере в Петербурге и о последующем его крахе, а главное, о той придирчивости, с которой он выбирал себе друзей. Об этом даже в Москве ходили едкие слухи, очень похожие на правду. И ежели человек вдруг обнаруживал в себе значительную и неприкрытую меркантильность в знакомствах, про него так и говорили: вылитый Казимов. И на такое непременно следовало обидеться, а в отдельных случаях и потребовать удовлетворения. По тем же слухам, именно из-за подобного каламбура впал он в немилость у одной слишком высокой особы и сейчас тратил все свои силы на поправление репутации и дел.

А вот Полина Гаевна помимо того, что была супругою вышеописанного господина Казимова, ещё ко всему прочему являлась дальней родственницей графа Вислотского со стороны матери. Приходилась ему то ли внучатной⁷ тёткой, то ли внучатной сестрой. Об этом родстве в семьях знали, но близких отношений не завели.

Люба встала из-за стола – жаркое из перепёлки, в начале обеда по требованию матери положенное на тарелку барышни, так и осталось нетронутым – и, легко сбежав с террасы по ступенькам в сад, встретила Казимовых вопросом:

– Ну как там Надя? Ей всё ещё нездоровится?

– Благодарю, дитя моё, Наденька заснула, – очень низким, почти мужским голосом произнесла дама, – но обязательно навести её, как проснётся, ей будет приятно. Я смотрю, вы уже закончили?

– Нет, нет, – торопливо ответила барышня, – маменьке сделалось дурно, и Гера повёл её в комнаты.

Вторая гренка всё ещё лежала нетронутой на тарелке графа, но он отчего-то встал и принялся расхаживать вдоль стола. У Василия промелькнула мысль, не сбегать ли за микстурой, но, не заметив хромоты сильнее обычного, он успокоился. Меж тем Николай Алексеевич совсем случайно остановился около стула, который занимала барышня, и стал что-то изучать внизу.

– А книжка-то на русском, – удивлённо пробормотал граф и направился к своему месту.

В саду зазвучал Любин голос:

– У нас же ещё гости.

– И кто они? Надеюсь, не очередные бродяги, – даже не пытаясь прикрыть своё неудовольствие, гудела Казимова. – Много их в вашем краю развелось. Мне уж того болтливого старика с лихвой хватило. Леонид, руку!

С этими словами дама отставила вбок согнутый локоть, под который тут же нырнула ручка её щуплого мужа, двинулась вперёд к лестнице, едва не сбив барышню с ног, и стала подниматься по ступеням. Ширины лестницы едва хватило для них обоих. Оказавшись на террасе, Полина Гаевна остановилась, дала свободу мужу и стала переводить дух. Её надменный взгляд сразу упёрся в итальянца.

– Вы до сих пор здесь? Болтаетесь под ногами, будто вовсе нет у вас никаких дел. Неужто портрет Любы закончен? И как только вам удалось втереться в доверие к Родиону Романовичу? Мне он показался толковым, но раз так…

Не договорив и явно потеряв к художнику интерес, Казимова коротким жестом руки потушила попытку Джованни сказать что-то в своё оправдание. Тяжёлый взгляд женщины переплыл на Костю, на Иване Аркадьевиче и Василе Громове даже не задержался и, следуя дальше, замер на стоявшем у противоположного края стола графе Вислотском.

– Так вы и есть тот гость? – внимательно вглядываясь в лицо графа, будто что-то пытаясь припомнить, загудела дама.

– Николай Алексеевич Вислотский, к вашим услугам, – граф поклонился, опираясь на трость, – и мой адъютант Василий Семёнович…

– Николай – значит победитель народов… Стойте, стойте, – с неожиданной живостью воскликнула Казимова, лицо её вытянулось от изумления, а палец со сверкающим на нём крупным камнем взметнулся к груди, – уж не знакомец ли вы нашего милейшего Ильи Адамовича Штрефера? Как он нам говорил, хромоногий граф-сыщик с прескверным характером… Я представляла вас по-другому, а вы оказались вполне недурны собой.

Вот и сюрприз, которого граф никак не ожидал. Неприятный сюрприз. Со Штрефером у Николая Алексеевича осталось незавершённое дело, кое в текущих реалиях разрешить не было никакой возможности. При их последней встрече Вислотский хоть и вышел победителем, но лишь на словах, на деле же барон оказался проворнее и изворотливее. Избежав всякого наказания, он покинул Москву, не нанеся своей репутации никакого урону. За неприятными воспоминаниями о Штрефере граф даже не сразу обратил внимание на упоминание его хромоногости. А вот то, что его назвали сыщиком, ему неожиданно польстило.

– Леонид Степанович, вы только подумайте! – Лицо дамы вновь переменилось, проявив некоторое удовольствие. – А я-то ругала вас, что заманили меня в этакую дикую глухомань. Пожалуй, теперь мне придётся взять свои слова обратно.

– Не торопитесь, Полина Гаевна. – Граф, хромая, приблизился. – Может быть, вам не понравится знаться со мной.

Николай Алексеевич, сочтя знакомство состоявшимся, решил уже было вернуться к своему месту за столом, но Казимова удержала его.

– Вы шутник, Николай Алексеевич, ну не сердитесь же на меня и сядьте рядом, доставьте мне удовольствие. – Казимова со вздохом облегчения опустилась на ближайший стул и, вновь обратившись к мужу, потребовала: – Леонид, мой веер!

Мгновенно получив желаемое, Полина Гаевна изящным движением кисти раскрыла кружевной веер и стала им энергично обмахиваться, подняв вокруг себя небольшой ураган. Делала она это столь плавно и в то же время небрежно, как могли делать лишь столичные дамы. В этой женщине необычным образом соединялась светская элегантность в моменты, когда она молчала, и некоторая развязность, когда начинала говорить. Представить это было сложно, но так и было. Посмотрев на пустую тарелку, что стояла перед ней, Казимова нахмурилась.

– В этом доме совершенно не считаются с правилами приличия. Хотя на что здесь жаловаться? Ну, что стоишь, положи мне чего-нибудь попостнее, – приказала она лакею и, когда тот бросился исполнять, вновь переключила своё внимание на Вислотского. Все остальные гости для Полины Гаевны будто не существовали.

– А я, признаться, сильно хотела с вами познакомиться. Илья Адамович, хоть и отказался раскрыть нам подробности своих московских приключений, о вас неоднократно упоминал. И мне ужасно захотелось вас увидеть. Леонид, подтвердите же это!

Казимов тут же встрепенулся:

– Так вы, стало быть, умеете злодеев изобличать и пропажи разыскивать?

– Бывало такое, – уклончиво отозвался Николай Алексеевич. – А вы, вероятно, знаете, как поживает наш общий знакомый?

– У него всё прекрасно, – продолжая обмахиваться веером и строго следить за манипуляциями лакея с блюдами, сообщила Казимова, – мы давно уж дружны семьями. Вот как раз после Москвы случились у него две большие радости.

– Однако, – изобразил лёгкое удивление граф. – Позвольте узнать какие?

– Он стал отцом. Народилась прелестная девочка. Я сама её видела, вылитая мать. И слава богу. – Полина Гаевна остановила лакея, жестом показав, что ей достаточно.

– А вскоре после этого, – продолжил за женой Леонид Степанович, – недели не прошло, как представили его к награде. Вы ведь знаете, на какой важной службе находится Илья Адамович, – с завистью протянул Казимов, – никак что-то значительное совершил. Возможно, как раз в свой московский визит. Вы, случаем, не слыхали об этом?

У графа отлегло от сердца. Казимовы больше хотели выведать у него про дела Штрефера, а вовсе не собирались интересоваться самим графом. В ответ Николай Алексеевич загадочно улыбнулся.

– Не имею ни малейшего представления, – промурлыкал он.

Наконец отделавшись от излишнего внимания Полины Гаевны, которая вновь переключилась на мужа и принялась выговаривать ему своё неудовольствие здешними порядками, а особенно манерой ставить на стол посуду из различных сервизов, Николай Алексеевич взялся за наблюдение.

На графа никто не смотрел, и он чувствовал себя зрителем в театре. На противоположном конце стола Василий о чём-то перешёптывался с Костей. Старецкий-старший и Казимов, оказавшись рядом, оба уставились в свои наполненные тарелки и молча отдавали должное умению власовской кухарки. Синьор Отто сидел с одухотворённым лицом, какое подобает иметь каждому итальянцу-художнику, и рассматривал окружающий пейзаж, однако не забывая при этом то и дело поправлять свои блестящие чёрные волосы. За столом воцарилось подобие мира.

Теперь для Николая Алексеевича существовали лишь выражения лиц присутствующих, за которыми он с живым интересом наблюдал, и, пожалуй что, вторая гренка с паштетом, которую он намеревался съесть. Но если с гренкой всё было предельно ясно, то о лицах предстояло подумать. Было в них что-то нелогичное, не подходящее сложившейся в доме ситуации. Вислотский довольно улыбнулся и, отправив в рот последний кусочек хорошо поджаренного хлеба, принялся неторопливо жевать. Вот теперь пора и детали кое-какие выяснить.

– Позвольте! Позвольте мне с вами не согласиться, – неожиданно взвился Казимов; обращение это предназначалось Ивану Аркадьевичу Старецкому. – По мне, так всему причиною стал болтливый старик, что языком мелет что хочет.

– Вот как, любезный Леонид Степанович, – вспыхнул усач; по всему было видно, эти двое не сейчас затеяли этот спор. – А кто, разрешите узнать, изготовил ту злополучную голову, что поутру вместо капусты на грядке росла?

При этом замечании итальянец побледнел, отчего тёмно-карие глаза его сделались ещё выразительнее. Сложив руки у груди и опустив низко голову, он что-то быстро забормотал.

– Не старайтесь, синьор Отто, не отпустится вам этот грех, – громко хмыкнул Иван Аркадьевич. – Смастерил этакую диковину, ну один в один настоящая голова Родиона Романовича, разве что разговаривать не может. Сам видел. И думаете, что это никак не аукнется? Нет уж, за свои дела расплачиваться надобно. Не божье это дело – двойников человеческих мастерить…

– Неужто и перепутать можно? – ахнул Николай Алексеевич, сделал он это совершенно намеренно. – И как это вам так удалось, синьор Отто?

Цели своей граф достиг: все прочие разговоры за столом стихли, все взгляды устремились на него.

– Выходит, что эта голова была сделана синьором Отто перед исчезновением господина Власова?

– Вовсе нет, – ответила Люба, – папенька поначалу ведь не портреты хотел заказать, а наши скульптуры в полный рост. Мы тогда только из заграничной поездки вернулись, вот папа и решил наш дом, как у них, обставить. И непременно чтобы со скульптурами. Было это два года назад. Джованни сделал папье-маше головы и раскрасил так, что очень похоже смотрелось. Но папеньке отчего-то не понравилось, он передумал и решил заменить статуи на портреты. А голова эта так и осталась…

– И где же сейчас та голова? Можно ли её увидеть?

– Она в моей мастерской, – с готовностью рассказал итальянец, – только уже не такая настоящая, испачкалась да подмокла немного…

Голос синьора Отто потонул в новой буре, что случилась меж двумя заядлыми спорщиками.

– А вот что соседушка мой дорогой был тот ещё весельчак и разных шуток устроитель, – позабыв об обеде, вновь взвился Иван Аркадьевич, – неужто и с этим не согласитесь?

– Отчего ж, этот факт всем известен, – нехотя подтвердил Казимов, – ещё с самой юности за ним подобное водилось.

Старецкий в сильном возбуждении вскочил с места, затопал ногами и энергично затряс кулаком:

– Ага, значит, сегодня моя взяла!

– Вовсе нет, – обидно фыркнул Казимов, – я лишь согласился, что наш общий друг – и замечу, что это не делает нас с вами друзьями, – был любителем устраивать розыгрыши. И только в этом. Сам же я по-прежнему считаю, что виновен старик, это ему пришла на ум та сказочка. За неё ухватился Родион Романович, и вот что из этого вышло.

Щуплость и худоба Казимова создавали ложное впечатление, что его легко можно победить в споре. Но не зря он вращался в самых высоких кругах Петербурга, где умение полемизировать и выходить пусть не победителем, а хотя бы не проигравшим, было жизненно необходимым. Леонид Степанович постиг сию премудрость ещё в юности и до сих пор блестяще ею пользовался.

– А вы, Иван Аркадьевич, уж больно всё близко к сердцу принимаете, того и гляди, удар хватит – раскраснелись не по годам, полно вам кренделя здесь ногами выписывать, присядьте, отдышаться вам надо. – Казимов небрежно отмахнулся рукой от побагровевшего на глазах Старецкого.

Назревала сильная ссора, и тут, к всеобщему облегчению, вступила в разговор Полина Гаевна. Она подняла вверх палец со сверкающим крупным камнем – Старецкий, отступив назад, присел-таки на краешек стула – и низким грудным голосом произнесла:

– Спор ваш глуп, господа, и бесполезен. Уж не первый день вы толкуете об одном и том же. Вон, Николай Алексеевич ничегошеньки понять не может, всё лоб морщит. Дело не в сказке и не в капустной голове, а в том, что Родион Романович заманил нас сюда громкими обещаниями да заверениями в своих дружеских чувствах. Только признаюсь, что сильно удивлена была его приглашению. Ведь они с Леонидом в молодости дружны были, словно братья, а потом их финансовые интересы сильно разошлись. Что-то они тогда не поделили. То ли контракт, то ли выгодное предприятие. С тех пор мы про господина Власова и не слышали. И вдруг приходит от него письмо. И вот мы здесь, а слова Власова в шутку обернулись. В омерзительную, прескверную шутку. И теперь мы вынуждены оставаться… – Казимова всем корпусом развернулась к Вислотскому: – Так я объясню вам, ваше сиятельство.

– Потрудитесь, – отозвался граф, моментально, но всё равно с опозданием придав своему лицу удивительную гладкость и бесстрастность.