Kitobni o'qish: «Эуштинская осень»

За эту книгу я бы хотела поблагодарить моего мужа и немного соавтора, Тюнина Михаила, который участвовал во всех этапах написания, начиная с рождения идеи. Также я благодарна своим друзьям по литературной студии и её руководителю Алле Вильямовне Гоц за вдохновение, веру в автора и любовь к Пушкину. Упомяну и сотрудников музеев и культурных центров, которые охотно помогали в поисках достоверной информации – ведь в этой книге "всё правда, кроме вымысла".

Пролог

Историческая справка:

14 декабря 1825 года группа образованных и смелых дворян собралась на Сенатской площади с целью не допустить присяги Сената новому императору, Николаю I. Эти ещё молодые люди, многие из которых прошли через войну с Наполеоном, были шокированы средневековым застоем крепостничества в России, особенно по сравнению с уже цивилизованной Европой. Для кого-то ключевым стал контраст с маршевыми переходами по Германии и Франции, кому-то было достаточно классического философского образования в московских и петербургских лицеях и университетах, чтобы увидеть тот вред, что наносит России самодержавие. Смена правящего режима планировалась после съезда 1826 года. Если бы не смерть императора Александра I, восстание состоялось бы позже, и всё могло бы сложиться иначе… Несмотря на поддержку армии, следствием недостаточной подготовки и несогласованности в основных идеях стал полный провал мероприятия.

Восстание декабристов, как назвали их позже, было жестоко подавлено артиллерией, пострадало более тысячи человек, большей частью – обычных людей, просто из любопытства пришедших на площадь. Арестованных участников сослали – кого в Сибирь, а кого на Кавказ, пятерых казнили.

Почти во всех делах декабристов фигурировали стихи уже тогда известного поэта Александра Сергеевича Пушкина. Пушкин чудом избежал ссылки. Или не избежал?..

*

 В полутёмной гостиной разговаривали два человека. Непринуждённость общения позволяла предположить давнее знакомство между ними – если не дружбу.

– Жанно, ты говорил с Пестелем?

– Да, и просил поостеречься.

– Так всё же они отказались? – упало полуутверждение.

– Да, – лёгкая горечь. – Они с Муравьёвым мне не поверили.

– Они же погибнут.

– Ну, что ты, друг мой. Далеко не все – Николай Павлович всё же не зверь. Даже зачинщики мало чем рискуют.

– Боюсь, что ты не прав. Зная братьев покойного Императора…

– Ты думаешь, что он способен начать царствование с казней?

– Думаю, что ему проще будет с самого начала испугать наших amis de la Liberte, – короткий смешок. – Великий Князь всё-таки изрядный самодур. Да и смерти боится.

– Так Дибич ненадёжен?

– Думаю, и monsieur Трубецкой уже раскаивается в своём желании стать диктатором.

– То есть, он не явится?

– Полагаю, что не он один. Это тем более напугает братьев, и многие пойдут на плаху.

– Зря я тогда сообщил Пушкину. Хорошо бы он не участвовал в восстании.

– Хотелось бы верить, mon ami.

Помолчав:

– Надеюсь, что он не поедет.

Глава 1. Арина Родионовна и побег из Михайловского

«Я вышел в лес гулять – мне боязно, мне страшно…

Моя душа предчувствием полна…

– Предчувствия его не обманули!»

(Ю.Энтин «Пиф-паф, ой-ой-ой»)

 Зима в этом году пришла в Михайловское поздно, но разом ухнула оземь скопившиеся сугробы – лёгкие, пушистые. Все святки мело-заметало и двор, и лес, и дороги. Александр стоял у окна и смотрел на сороку, в сумеречном свете раннего утра скачущую по веткам липы. Сорока недовольно стрекотала, оступаясь на заснеженных ветках, Саша же, напротив, был настроен благодушно после вчерашнего визита к Осиповым. Ночью, под завывание метели, он работал, но сейчас, после прохладной ванны, чувствовал себя вполне бодрым и даже мурлыкал что-то под нос.

Сначала Александр решил – послышалось. Замолчал. Но нет, звук колокольчика стремительно приближался. Сердце затрепетало. Неужто гости? Давно никто не заезжал в деревню проведать бедного ссыльного. Даже брата, видно, отец не отпустил на праздники. В чём был, Саша выскочил на крыльцо. И вовремя: из-за поворота на нечищеный двор ворвалась тройка – без ямщика! Кони, увязая в сугробах, чуть не влетели в ступени, но шарахнулись, отвернули и встали. Из саней, путаясь в шубе, вывалился…

– Жанно! – заорал Саша, подпрыгивая и взмахивая руками. – Приехал! Как я рад тебя видеть!

– Пушкин! Сумасшедший! Простудишься! Ты чего в одной рубашке выскочил? И босой?! – Жанно уже обнимал его, кутая в свою шубу и увлекая в дом, а Александр всё не мог опомниться от радости встречи с дорогим другом.

В комнате было тепло. Няня топила не все печи, да и не все они были исправны, но уж в спальнях – обязательно. Поэтому с шубы Пущина сразу потекли на пол весенние ручьи, но друзьям было всё равно. Саша смотрел и не мог наглядеться на друга. Заматерел-то как! Сразу видно, солидный человек, хоть и судья. В лице появились какие-то жёсткие чёрточки, и даже усы, которые Жанно отрастил, не могли их смягчить.

– Усы-то, усы! Кавалерия не отпускает тебя? – поглаживая мокрый мех шубы, пошутил Пушкин.

Иван хохотнул:

– А сам-то! Бакенбардами оброс! Расслабился на природе?

– Есть такое дело, – улыбнулся Саша. Хотел сказать что-то ещё, но тут в комнату тяжёлыми, быстрыми шагами вошла няня. Увидев гостя, она ахнула, прижав руки к лицу, потом бросилась обнимать обоих.

– Голубчик! Как хорошо, что приехали! Александр Сергеевич наш совсем соскучился без сердечных друзей!

Она сняла с Пущина шубу и аккуратно разложила на стуле сушиться. В своём деревенском повойнике, простой рубахе, юбке с передником она совсем не выглядела ровней нарядному Пущину, но, кажется, того не смутила фамильярность няни, хоть он и видел её впервые. Напротив, взгляд его стал ещё теплее, а возле глаз появились лучики морщинок. Саша обрадовался этому.

– Ну вот, знакомьтесь, наконец! Жанно, это моя няня Арина Родионовна, я про неё тебе рассказывал ещё в Лицее. Мамушка, это Иван Иванович Пущин, мой лучший друг и лицейский товарищ.

Пушкин обнял за плечи Арину и снова подвёл её к Пущину. Жанно, улыбаясь краем рта, взял няню за руку и слегка пожал, а потом порывисто обнял старушку и тут же отстранился.

– Ну что вы так церемонно, фу-ты ну-ты! – смутилась няня. – Пойду вам кофею сварю, а то ж с дороги голодные поди, да и Александр Сергеевич ещё не завтракамши.

Когда Арина Родионовна вышла, Пущин, помолчав, сказал:

– Хорошая она у тебя. Я сразу понял, что это и есть твоя няня. Такая добрая старушка!

– Да, – оживился Пушкин, – если б не она, я б тут с тоски точно помер! А так хоть выпить есть с кем. И поговорить, – он не смог сдержать гримасы отчаяния.

Жанно же вдруг весь сморщился и прослезился:

– Бедный ты мой, бедный! Ну ничего, – снова обнимая друга и успокаиваясь, сказал он. – Выпьешь сегодня со мной! Я и вина привез, «Вдову Клико». Только дай раздеться, умыться с дороги.

– Да, сейчас всё улажу, – Саша рассеянно огляделся, будто желая найти в комнате умывальник.

Конечно же, никакого умывальника в его комнате не было. Незастланная, со смятыми простынями и сползшей на пол периной кровать – была. Ломберный стол, заваленный обрывками бумаги, огрызками перьев – следы бурной ночи – был. Пара стульев, на одном из которых теперь расположилась шуба… Больше ничего, комнатушка маленькая, как и у няни, чьи двери напротив. Саша, приехав, сразу выбрал эту комнату – поближе к выходу и к Арине, чтоб меньше пересекаться с родителями. Но даже теперь, будучи полновластным хозяином имения, он не удосужился как-либо обжить основную часть дома.

Кофе пили в гостиной. Накрыла стол, как водится, Арина, она же встретила вернувшегося Алексея Егорова, бессменного дядьку Жанно. Алексей искал ямщика, вывалившегося где-то по дороге в сугроб – так гнали они к Пушкину. Александр от смеха чуть не рухнул со стула, слушая их рассказ.

Отправив Алексея и найденного ямщика с няней в людскую, вспоминали, конечно, Лицей и старых друзей-однокашников.

– О, чуть не забыл! – Жанно, уже сытый и благодушный, раскуривал трубку. – Тебе Илличевский передавал привет. Мы с ним теперь, как бы сказать, почти коллеги. Он, как приехал из Томска, назначен столоначальником в отделение судных и тяжебных дел Министерства Финансов.

– И как ему понравилось в Сибири? – спросил Александр, сам удивившись словам "понравилось" и "Сибирь" в одном предложении.

– Ты знаешь, говорит, неплохо. Но у него отец там губернатором служил, если помнишь, под папиным крылом и почтмейстером в Сибири можно быть. Хвалил этот Томск, хоть там и деревня, право слово, судя по его рассказам. Но, говорит, «до Бога высоко, до царя далеко», если есть власть, мол, все уважать будут, и никто слова поперёк не скажет, делай, что хочешь. Кстати же, сувенир передал. Я привёз, только не знаю, зачем бы тебе это было надо, – Пущин полез в карман жилета и достал маленькую лошадку, искусно вырезанную из дерева. – Держи на удачу.

Саша взял игрушку двумя пальцами. Лошадка была тёплой от тела Жанно и пахла хвоей. Он покатал фигурку между ладонями. Алексей Илличевский нравился Пушкину, у них всегда было взаимопонимание. Да они даже стихи друг другу редактировали, а это дорогого стоит!

– Спасибо! – от души сказал Саша. – Про кого ещё что слышно? Что Кюхля?

– Пару лет назад вернулся из Парижа, преподаёт теперь словесность в Москве, в женском пансионе, – Пущин хмыкнул.

– Эх, женский пансион… Почему он, а не я? – мечтательно вытянув ноги, вопросил Александр.

– Да, собственно, почему не ты? – оживился Пущин. – Почему ты сидишь здесь, в деревне? За что?

Пушкина подкинуло с кресла этим вопросом, которым он сам задавался не первый месяц. Он вскочил и начал ходить по комнате, отчаянно жестикулируя:

– Жанно, ну не знаю я, что им там опять в царственную голову взбрело! Может быть, граф Уоронцов нажаловался? Жена его, Елизавета Ксаверьевна, потрясающая женщина, невозможно остаться равнодушным!

Пущин рассмеялся.

– Ну чего ты хохочешь?! Ухаживал я за ней, ты б тоже ухаживал, если б был знаком, но это же не повод отправлять в ссылку! Может, причина не в этом? – Александр помрачнел и сел на подлокотник, поджав под себя ногу. – Может, это из-за моего языка? Мало ли эпиграмм и стихов было написано! Да и в бога я не верю, меня всегда этим попрекают.

– Вот, кстати, напрасно не веришь, – заметил Пущин. – Но позволь, а Библия почему у тебя в таком случае на видном месте? Или это нянина?

– Моя, моя, – махнул рукой Саша. – Она тут для маскировки. За мной ведь следят, знаешь ли. Священник регулярно захаживает, надзирает, беседы душеспасительные ведёт: про бога, царя и Отечество, – Пушкин поморщился. – Кстати, не знаешь, что про меня в столице говорят? Я слышал, будто бы император страшно перепугался, увидев в списке въезжающих мою фамилию, а это всего лишь Лёвка, брат мой из Михайловского вернулся. Уморительная история!

– Нет, Пушкин, в это сложно поверить, – назидательно сказал Иван. – Вряд ли ты – фигура, значимая в политическом масштабе, и не мечтай. А вот как поэта тебя любит общественность, и все ждут твоего возвращения. О, кстати, – прибавил он, желая развеять мрачность друга, – я же тебе комедию Грибоедова привёз, «Горе от ума» называется. Почитаем?

После обеда открыли шампанское, и Пушкин, отвыкший в деревне от игристых вин, быстро захмелел. Тема разговора незаметно снова соскользнула в политику.

– Послушай, Жанно, – проникновенно сказал Александр. – Вот Горчаков мне ещё в Лицее советовал: «Вращайся больше в свете, делай политическую карьеру». И ведь он сделал – титулярный советник, дипломат, хотя всего на год меня старше, твой ровесник! А я кто? Изгнанник, вечно в опале. Свет, впрочем, я сам не люблю. Но ведь это ты всегда оберегал меня от политики! И сейчас. Вот скажи, друг Пущин, взяли бы вы Горчакова в своё тайное общество? – Саша склонил голову набок, как воробей, и пристально посмотрел на Ивана. – А меня?

Пущин нахмурился было, но ответил честно:

– Горчаков бы к нам сам не пошёл, его во власти всё устраивает. А тебя… Я не хочу рисковать тобой. Это слишком опасно.

До этого друзья никогда не поднимали тему тайного общества, Пушкин даже не знал, как оно называется, но, конечно, догадывался, что оно есть – не могло не быть. Теперь же Пущин прямо подтвердил его подозрения.

– А я думал, вы мне не доверяете, – пытаясь казаться беспечным, сказал Александр.

– Да нет же! – возмутился Иван. – Мы просто любим тебя. Ты же народный поэт! И, кстати, у тебя и без этих лишних знаний хватит versets compromettants на десяток авторов. Правда, Пушкин, не надо тебе этого.

Саша выпил залпом остатки вина в бокале и сказал нарочито весело:

– Ну что ж, ладно, так тому и быть. Наливай! Давай выпьем за успех вашего предприятия! Ты только обещай, что скажешь мне, когда всё начнётся.

Пущин обещал.

Они ещё пили, говорили, ходили по пустым холодным комнатам, даже заходили в девичью и к няне. Пушкин звал друга в Тригорское, к Осиповым, но Иван отказался.

– Прости, я бы с радостью, но мне ночью уже ехать дальше. Но кто такие эти Осиповы, о которых ты столько говоришь? Новые пассии? Сёстры меж собой?

– Мм, нет, не совсем. Мать, Прасковья Александровна – очень образованная женщина, с ней всегда можно обсудить какие-либо проблемы, она фактически мой поверенный в этих местах. Кстати, будешь мне писать – пиши через неё, мою почту читают, – Пушкин нахмурился.

– Вот как? Хорошо, буду иметь в виду. Так, значит, вы с ней просто разговариваете? – спросил Пущин, посмеиваясь. – Ты продолжай, очень интересно.

– Она приятная, не старая ещё женщина, дважды вдова, – пропустил насмешку мимо ушей Александр. – У неё есть взрослые дети. Анна, старшая, влюблена в меня, но она такая книжная дева! Алексей, её брат, напоминает мне Лёвушку, тоже балбес, но чертовски мил. Есть ещё Зизи, девочка-подросток – лет через пять будет блистать, потом два мальчика и совсем малышки-дочери. Да, с ними живёт Алина, падчерица Прасковьи Александровны, ровесница Анны, – взгляд Пушкина затуманился, – прелестная девушка. И племянница приезжает погостить, Нетти.

– Понятно, развлекаешься, – улыбнулся Пущин. – Милые соседки – это, конечно, притягательно, но давай лучше побудем здесь, я ведь совсем ненадолго.

Перед отъездом Жанно они выпили ещё вина. Пушкин загрустил – было невыносимо жаль расставаться с другом.

– А может, я приеду к тебе скоро, – с надеждой сказал он. – Может, император отпустит меня всё-таки, не вечно ж в ссылке держать! Я б в Европу подался, на воды куда-нибудь, чтобы глаза ему не мозолить… Но сперва – к тебе.

Когда сани, скрипя полозьями по снегу, отъехали от крыльца и скрылись во мраке, Саша ещё долго стоял, кутаясь в халат, и снежинки таяли в пламени свечи в его руке.

Пущин сдержал слово: снова была зима, самое начало декабря того же, 1825 года, когда в Михайловское повар Прасковьи Александровны привёз письмо. Убористым мелким почерком там было написано:

«Дорогой мой! Я еду в Петербург, очень хочу тебя видеть с нами – мы все хотим. Помнишь, тогда, в генваре, ты просил оповестить? Так вот: начинается. Встретимся так скоро, как сможешь, у Кондратия. Твой Жанно».

Пушкин пробежал письмо глазами трижды. «Молодец, Пущин! – подумал он. – Ни одной фамилии!» Затем посмотрел на дату: пятое декабря 1825 года, Москва. На календаре было восьмое – письмо добралось очень быстро. Александр, в халате, босой, заметался по комнате, не зная, за что ему схватиться, собирать ли вещи… Сронил со стола чашку с недопитым чаем, поскользнулся, загрохотал стулом. На шум прибежала няня.

– Куда ты опять собрался, голубь мой? – встревоженно спросила она.

На днях от Осиповых тоже передавали почту: письмо от Анны Петровны Керн, содержания которого няня не знала, и короткую записку от Прасковьи Александровны с новостью – в Таганроге умер император Александр, всё государство Российское присягает новому императору, Константину. После этого известия Саша тоже был сам не свой, хотел собирать вещи и ехать в Петербург, мол, нет царя, который его сослал, значит, и сидеть тут нечего. Насилу Арина отговорила его, догадываясь, что тут дело не в царе, а в этой замужней даме, Керн, племяннице Осиповой.

Арина Родионовна была права. Анна Керн прислала Пушкину прочувствованное письмо о том, что бросает опостылевшего старого мужа и возвращается из Риги в Петербург. En signe d'amour она передала увесистый томик любимого Сашей Байрона. Пушкин не знал, ехать ли ему к Анне, или опять всё пустое кокетство, и ничего больше не будет, но хотелось надеяться как никогда. Ссылка давила и сковывала руки, хотя не было уже царя, который мог бы покарать, но закон и наказание едины, независимо от личности монарха. Нужно было сперва написать прошение на имя императора Константина. Здравый смысл и няня остановили Пушкина в тот раз. Но теперь чаша весов снова склонилась в сторону побега.

О побеге Александр задумывался с первого дня ссылки в Михайловском. Год назад он даже составлял для брата список того, что ему привезти в дорогу: «Бумаги, перьев, облаток, чернил, чернильницу de voyage, чемодан, Библии 2, вина Soterne Champagne, сыр лимбургский, курильницу, lampe de voyage, allumettes, табак, глиняную трубку с черешневым чубуком, bague, medaillon simple, montre». Но тогда это всё было лишь мечтанием. Желание свободы, желание любви – всё ничто по сравнению с зовом дружбы. А уж если все трое тянут в одну сторону…

– Да, мамушка, надо ехать, – остановившись на минуту, сказал Александр и, порывисто обняв Арину, закружил по комнате. – Меня все ждут, и я всем нужен! – пропел он.

– Окстись, батюшка! – высвобождаясь из объятий и оправляя сбившийся набок чепец, воскликнула Арина Родионовна. – Какая надобность тебе перечить Императорскому Величеству Александру, упокой Господь его душу? От кого на этот раз письмо?

– От моего Жанно! Помнишь его? Он приезжал прошлой зимой.

– Как не помнить! Солидный барин и приятный мужчина, не ожидала от него такой опрометчивости. Виданное ли дело, в самую смуту ехать?

– О какой смуте ты говоришь, мамушка? – попытался прикинуться простачком Саша. – Да я в Псков только съезжу на недельку и назад.

– Ну-ну, – недоверчиво глянула на него Родионовна. – С кем поедешь-то? Один?

– Дядьку Никиту возьму, только сперва к Осиповым съезжу. Вдруг им тоже что-нибудь нужно в городе.

– Хорошо, батюшка, – покорилась няня. – Сейчас девок пришлю, приберут у тебя.

Саша махнул рукой и, не обращая более внимания на няню, пристроился на чистом уголке стола писать письмо Анне Керн, чтоб передать его с почтой Прасковьи Александровны. Пока французские слова, присыпанные песком, подсыхали на бумаге, Пушкин быстро одевался для визита. Белоснежная рубашка с таким же шейным платком, горчичный жилет с позолоченными пуговицами, из кармашка торчат часы. Коричневый фрак с длинными фалдами и брюки в тон. Высокие сапоги a la russe, тёплый плащ – на дворе всё же декабрь, хоть снега пока и нет. Обычно Александр заезжал в Тригорское запросто, но сегодня ему хотелось какого-то праздника. Кто знает, как изменит его жизнь это путешествие в Петербург. С одной стороны, няня права, это действительно опасно. Пущин пишет: начинается! Неужели они хотят свергнуть Константина? Очень жаль, если так – этого брата Романова Пушкин уважал более других. «С другой стороны, может, ничего и не случится, – беспечно думал он. – Отложат, передумают. Тогда я просто поеду к прекрасной Аннет! Она будет моей – мы кинемся в ноги императору Константину, он романтик и оценит наш порыв, разрешит Анне развод, и мы с ней уедем в Европу», – размечтался Саша.

– Решено! – сказал он вслух. Основной багаж был у него давно собран. Оставалось только уладить детали. Подхватив письмо двумя пальцами, он отряхнул его прямо на пол, свернул и запечатал облаткой.

В Тригорском было сегодня не так весело, как обычно. Хозяйка, Прасковья Александровна, застудилась и ходила с замотанным шалью лицом, не желая пугать дорогого гостя воспалённой кожей. Старшие девушки были расстроены новостями: вообще-то Пушкин сказал им, как и няне, что едет в Псков на неделю-другую, но даже такая разлука с любимым соседом огорчила их. Анна даже выронила платок из рук и не заметила этого, глядя Саше прямо в глаза.

– Как? – своим обычным робким голосом спросила она. – Сейчас? Но к Рождеству же вы вернётесь?

– Да, разумеется, не тревожьтесь, милая Аннетта, – любезно соврал Александр. – Берите пример с сестёр! – он кивнул на Катю и Машу, которые под столом укладывали спать кукол, не обращая внимания на взрослых. – Скоро приедет Алексей, вам всем будет веселее.

– Да ну, братец и вполовину не так забавен, как вы, дорогой Пушкин! – вклинилась в разговор прямолинейная Зизи. Прасковья Александровна, несмотря на свою показную строгость, детей воспитывала в свободных нравах. Шестнадцатилетняя Евпраксия, для домашних – Зизи или даже Зина, уже чувствовала свою возросшую власть над мужчинами, и Саша ей охотно поддавался.

– Действительно, что может случиться с нашим милым Александром Сергеевичем в Пскове! – заметила Прасковья Александровна, проницательно посмотрев на Пушкина. – Анна, право слово, ну что ты дрожишь, как заяц? Накинь вон платок свой, чего пол им метёшь, – укорила она дочь.

– Кстати, о зайцах! – вдруг вспомнил Саша. – Прасковья Александровна, вы верите в приметы?

– Ну, смотря какие, – пожала плечами хозяйка дома. – Бывает, что и сбудутся, но чаще нет, наверное, не верю. А что случилось?

– Представляете, еду к вам, а тут прямо из-под колёс – заяц! Белый уже, хорошо видно было в сумерках. Выпрыгнул на дорогу, постоял мгновенье и умчался через поле к лесу. Ах ты ж, думаю, ушастый, был бы я гончей – затравил бы тебя! Говорят же, дурная примета – встретить зайца перед поездкой.

Зизи покатилась со смеху.

Мать с неудовольствием взглянула на неё.

– Не хотите ехать – не ездите, -рассудительно сказала Прасковья Александровна Пушкину.

– Да, да, оставайтесь, – в голос запросили Анна и Алина, но Евпраксия снова встряла в разговор:

– Ну, Пушкин, вы же такой взрослый, а верите во всякий вздор! Так я в вас разочаруюсь! – она погрозила ему пальчиком. – А вообще-то, сейчас вы направлялись к нам, а вовсе не в Псков. Неужели вы считаете, что приехали зря? – она надула губы и скорчила гримасу так, что Саша рассмеялся.

– Что вы, что вы, Зина, к вам никакие приметы не относятся, только если самые лучшие!

– Вот то-то же!

Вечер окончился быстро, ехать домой, в Михайловское, посреди ночи не хотелось, и Пушкин поддался на уговоры хозяйки остаться до утра. Тем более, у него было к ней дело.

Девочек всех, и маленьких, и больших, отослали спать. Саша пообещал им, что раньше завтрака не уедет. Теперь можно было спокойно пить чай с брусничной наливкой и яблочным пирогом, прощаясь перед дальней дорогой.

– Когда ты едешь? – спросила Прасковья по-французски, переходя на «tu».

– Пока не решил, – честно ответил Саша. – Может, завтра, может, парой дней позже. Но у меня есть письмо, которое я бы хотел отправить быстрее. Вы не посылаете нынче почту в Петербург?

– Анне написал? – напрямую спросила Прасковья. В последнее время между тёткой и племянницей установилась взаимная неприязнь на почве ревности, но Пушкину женщины друг на друга не жаловались.

Саша пожал плечами и протянул надписанный конверт.

– Это ты удачно спросил, как раз с утра Арсений едет в Петербург с яблоками. Я накажу ему передать.

Пушкин поцеловал её руку в знак признательности. В ответ Прасковья погладила его по щеке. Он перехватил руку и прижал к губам её ладонь.

– Merci beaucoup! – шепнул Александр, подразумевая её великодушие.

Отпустив, спросил, будто между прочим:

– А что вы делаете, когда отправляете своих людей в столицу? Нужны же документы. Неужели каждый раз выправляете? – он потянулся за пирогом, изображая равнодушие к обсуждаемому вопросу.

– Для этого вполне достаточно моей подписи и личной печати, так что сделать подорожный билет совсем нетрудно. Нужно только написать имя, приметы и цель поездки. Я всегда пишу «по семейным надобностям», незачем жандармам знать подробности моей жизни.

Прасковья Александровна подлила в чашки чаю и развернулась к Саше.

– Сдаётся мне, милый друг, задумал ты что-то. Не Псков твоя цель. Бежать хочешь наконец?

– Я даже вслух произносить не буду, хотя твоему дому доверяю, – помедлив, ответил Пушкин. – Считай, что в Псков. И всё.

Назавтра Сашу долго не отпускали. Зизи придумывала всё новые и новые забавы, Анна вздыхала, Прасковья Александровна уставляла стол явствами и напитками, и даже малышки пытались вовлечь его в свои игры, перетягивая внимание. Александр немало выпил, перецеловал всех барышень и насилу вырвался из Тригорского, пообещав не забывать и вернуться как можно скорее. Уже в сумерках коляска выехала в Михайловское. Со вчерашнего дня погода сильно испортилась. Дул зябкий северный ветер, хлеща по лицу мелкой снежной крупой. Пушкин кутался в плащ и дремал. Вдруг кучер закричал матом, коляска резко вильнула и чуть не завалилась на бок. Александр подскочил, озираясь.

– Что ты такое творишь? – вопросил он возмущённо.

– Глядите, барин, – показал рукой Пётр. – Сидит как ни в чём не бывало! Вот свинья какая!

– Где свинья? – спросонья не понял Саша. – А, заяц? Что?! Опять этот заяц?!

– Тот или другой, не могу знать, Александр Сергеевич, – серьёзно ответил кучер, успокаиваясь. – Да только сиганул прямо под колёса, чуть не перевернулись! А теперь сидит, будто здесь ни при чём. Жаль, ружьишка-то нет.

Под кустом вдали от дороги действительно сидел заяц, отчётливо выделяясь своей белой шубкой на фоне тёмных ветвей и жухлой травы.

Пушкину захотелось перекреститься.

Приехав домой, он бросился к няне.

– Вернулся, голубь мой? А мы уже заждались, – со значением сказала она, но Саше было не до того.

– Мамушка! – по-детски воскликнул он, хватая её за руки. – Мамушка! Я видел зайца! Два раза – по дороге туда и обратно. Какие неприятности меня ждут?

– А вот такие! Отец игумен вечером заходил, спрашивал тебя. Хотел звать куда-то на той неделе. Я ответила, что, мол, в Псков барин собирался и сейчас отсутствует, а если передать чего – я передам. А тут Никита Тимофеевич заходит с сундучком. Святой отец как накинулся на него с расспросами: куда, зачем, по какому делу? Никита сперва отвечал, как велено, потом запутался, стушевался, насилу отвязались мы. Дядька твой так расстроился, что второй день тоску заливает. Не знаю, сможет ли ехать. Хоть сама с тобой езжай! Нет надёжных людей вокруг тебя, золотой мой. И ведь если б правда в Псков собирался! – продолжала она, не дождавшись от Саши ответа. – Не ведаю, что понял святой отец, но я-то всё про тебя знаю. Как будто мало барышень в Тригорском! Ну ладно, ладно, не серчай, батюшка, дело молодое. Но душа неспокойна у меня!

Саша и не думал сердиться. Он сперва испугался визита игумена, ведь доложит же, что без разрешения куда-то собрался, пусть даже и в Псков. Потом расстроился, что придётся, возможно, ехать одному, без дядьки. А через мгновенье пришла новая безумная мысль.

– Мамушка, Аринушка, поедем со мной! Ведь права ты, я не в Псков, в Петербург направляюсь, не знаю, надолго ли. У Оли погостишь, она наверняка соскучилась, а потом вернёмся вместе – или останемся тоже вместе. Царь милостив!

– Вот удумал! – всплеснула Родионовна руками. – Стара я, как твой заяц, туда-сюда скакать! Ещё и накажут нас обоих, за своеволие. В мои-то годы! – она раскраснелась от волнения.

– Ну хорошо, хорошо, пошутил я, – сдал назад Александр. – Не переживай так только. Давай лучше чаю выпьем.

– Пошутил! В мои-то годы! – всё повторяла старушка, собирая на стол.

А Пушкин думал, что мысль была не так уж плоха – Арина Родионовна могла стать пропуском на всех заставах, её доброжелательность и благодушие застили бы глаза любым проверяющим.

Проснувшись на следующий день, Саша надеялся, что проблема с дядькой отпадёт сама собой. Выспится человек, протрезвеет. Вчера, увлёкшись разговором с няней, Пушкин легкомысленно поленился пойти искать Никиту Тимофеевича. Но утро принесло дурные вести.

Арина Родионовна пришла мрачнее тучи, чернее кофия на подносе в её руках.

– Никита болен, – без обиняков бросила она, расставляя посуду на столе. – Горячка. Бредит, на людей кидается, ревмя ревёт. Мужики заперли его в сарае, чтоб проспался. Надеюсь, не обморозится там, – она подняла взгляд на Сашу. – Тебе нужен надёжный человек. Возьми Архипа Кирилловича. Он, как узнал, что Никита Козлов заболел, всё с тобой просится.

Архип Кириллович Курочкин был садовником в усадьбе, но это только так называлось, на самом деле, Архип ведал всем произрастающим в хозяйстве Михайловского. Кроме того, Курочкин был сметлив на редкость, грамотен, предан Пушкиным и, кстати же, лошадьми правил отменно.

«Пожалуй, это подходящий вариант», – подумал Александр и сразу после торопливо выпитой чашки кофия пошёл искать Архипа.

К обеду все собрались. Было приготовлено крестьянское платье для Саши, ящичек с его обычной одеждой и необходимыми вещами, еда в дорогу. Уже переодевшись, Пушкин сел за стол писать проездной документ:

«Билет сей дан…» «Имя нужно изменить, конечно, и Михайловское тоже не упоминать», – подумал он. «…дан села Тригорского людям: Алексею Хохлову росту 2 аршина 4 вершка, волосы тёмнорусые, глаза голубые, бороду бреет…» Саша посмотрел на себя в зеркало. Бакенбардами пришлось пожертвовать, ну ничего, отрастут ещё. А вот выглядит он как-то не очень. Не на свои 26, старше. «…лет 29, да Архипу Курочкину, росту 2 аршина 3 с половиной вершка, волосы светлорусые, брови густые, глазом крив, ряб, лет 45…» Двери распахнулись, вновь отвлекая Сашу от документа, и на пороге возникла няня, одетая по-дорожному, с небольшим узелком в руках.

– Мамушка! – удивился Пушкин. – А ты куда собралась?

– Да я тут подумала, посоображала чуток, – смущаясь, сказала Арина Родионовна, – и решила с вами ехать. Ольгу Сергеевну, голубку мою, и впрямь давненько не видывала, да и тебя, милый друг, отпускать одного не хочется. Не погонишь?

– Не погоню, – улыбнулся Саша. – Но учти, дорога дальняя, тяжело тебе будет!

– Ничего, зато не одна, выдюжу, – пообещала старушка, и Пушкин уверенно дописал:

«…да с ними Ирина Матвеева, волосы седые, глаза синие, лицом полная, лет 67 в удостоверение, что они точно посланы от меня в Санкт-Петербург по собственным моим надобностям, и потому прошу Господ командующих на заставах чинить им свободный пропуск. Статская советница Прасковья Осипова». Умышленно датировав билет концом ноября, Пушкин приложил свою личную печать, надеясь, что размытые знаки оттиска никто разбирать не станет.

Выезжали в сумерках. Александр планировал ехать не очень быстро, на своих лошадях, и через трое суток, тринадцатого декабря к вечеру, быть в Санкт-Петербурге. Кучера Петра решили не брать, Архипа вполне достаточно, а на время его отдыха Пушкин сам сядет на облучок – Саша любил лошадей и умел с ними управляться. Арину Родионовну укутали потеплее, Александр настоял на ещё паре одеял в ноги, чтобы старушка не простудилась. И легенду придумал с её участием: мол, сопровождаем няню в столицу на новое место, по велению помещицы Осиповой.

– Ну, с богом! – Архип Кириллович привстал на облучке, щёлкнул вожжами, и лошади послушно тронулись.

Повозка уже выезжала из Михайловского, сворачивая на большую дорогу, когда беспокойно вглядывавшийся в сумрак Александр заметил игумена Святогорского монастыря Иону, который неторопливо шёл в сторону усадьбы. Надвинув шапку поглубже на лоб, Саша отвернулся. Встретить в дороге монаха – само по себе дурная примета, ещё пострашнее зайцев, но дело было даже не в этом. Иона шёл, несомненно, к нему и теперь точно будет знать, что Пушкин уехал в Псков – без разрешения, без проездных документов. Глухое раздражение поднялось в душе Александра. Сколько можно быть ссыльным, будто подневольным рабом, не имея свободы передвигаться, куда хочется! С другой стороны, игумен наверняка доложит предводителю дворянства, они оба надзирали за Пушкиным в его деревне, а потом и выше… Неизвестно, что решат с ним делать дальше, за границу точно не выпустят!

Саша уже протянул руку к Архипу, собираясь сказать ему поворачивать назад, но глянул на умиротворённую, не заметившую монаха няню и передумал. Ведь никак не удастся объяснить Ионе, куда они ездили втроём на ночь глядя, да ещё и в крестьянском платье.

Пока Александр рассуждал да сомневался, лошади продолжали свой бег, и вскоре поворачивать назад стало совсем глупо. Путь лежал в Петербург.

Глава 2. Тучи сгущаются

«Он был недостаточно виновным, чтобы быть казнённым,

но слишком виновным для того, чтобы остаться на свободе».

(А. Дюма «Чёрный тюльпан»)

По подмороженной грязи крестьянская повозка шла легко, и Пушкин порадовался, что ради полноты маскировки не поехал на своей коляске – та бы переломала рессоры на первой же кочке. Пару лошадей выбрал Архип – самых выносливых, но таких же некрасивых, как он сам. У левой не хватало кусочка уха, грива правой была обстрижена криво чьей-то неловкой рукой, да ещё и завивалась на отдельных прядях. Саша смотрел на дорогу и лошадей, освещаемых фонарём с перекладины облучка, пока монотонность дороги не сморила его. Няня давно спала, укутанная одеялами.

Проснулся Александр от шума проезжающего экипажа. Их повозка не двигалась, лошади были выпряжены и, стреноженные, жевали жухлую траву.

– Псков, – кратко сообщил Архип, увидев, что Пушкин открыл глаза. – Я решил без вашего ведома никуда не заезжать. Да и отдохнуть лошадкам надобно.

– Да, хорошо, и ты отдохни.

Няня уже проснулась и шуршала кулёчками с холодной телятиной и сыром. Позавтракали вместе, и Саша сменил Архипа на облучке.

Ехали, минуя большие станции, стараясь не останавливаться там, где Пушкина могли узнать. Арина Родионовна, действительно, своим присутствием смягчала проверяющих на заставах. Один раз у них даже вовсе забыли попросить документы, увлёкшись разговором с няней.

Тринадцатого утром проехали Луга, Саша уже начал строить планы на вечер в Петербурге – до этого он и думать боялся, чтобы не сглазить. На облучке снова сидел Архип.

– Свет мой, глянь-ка, какие чёрные тучи набежали, не буран ли? – сказала няня, отвлекая Александра от мечтаний.

Тучи и правда сгущались, поднимаясь с северного горизонта. Казалось, что повозка едет прямо в эту зловещую темноту.

– Да, барин, – громко подтвердил Архип через свист усиливающегося ветра, – погода портится. Надо остановиться.

До ближайшей станции было ещё вёрст семь, судя по тому, насколько они отъехали от предыдущей.

– Успеем, гони! – крикнул Саша, оживляясь.

Отдохнувшие лошади послушно ускорили бег. Когда станция была уже видна невдалеке, повалил снег, засыпая дорогу, телегу, залепляя глаза. Сильный ветер мешал повозке двигаться с прежней скоростью, но всё же изрядно продрогшие путники через четверть часа смогли спрятаться от разбушевавшейся стихии в станционном домике.

– Ну вот и зима пришла, – философски сказала Арина Родионовна, встряхивая запорошенную шаль.

Саша спросил у смотрителя чаю для всех и уже выпил торопливо стакан кипятка, согреваясь. За окнами бушевала метель. Старичок-хозяин даже зажёг лампу, чтобы разглядеть подорожную – так темно стало в доме. Казалось, действительно наступил зимний вечер.

– Похоже, мы тут застряли, – сказал Архип, входя в дом. Вместе с ним в тепло ворвались несколько снежинок и растаяли в воздухе. Архип задержался, чтобы определить лошадок под навес и прикрыть от снега, летящего во всех направлениях, повозку. – Дорогу уже замело, здесь нужны сани, а не наша телега.

«Это всё зайцы», – сердито подумал Пушкин, но вслух сказал:

– Подождём! Первый снег не бывает надолго, правда, Арина Родионовна?

– Верно, есть такая примета, сокол мой, первый снег завсегда быстро тает, – няня тяжело опустилась на скамью. – Отдохнём, пожалуй, куда нам торопиться-то?

Следующие пару часов Саша явственно ощущал себя подобно подушечке для иголок девиц Осиповых. К счастью, нервическое состояние притуплялось тем фактом, что назад пути уже не было… Да, ещё няня! Мамушке бы никак не понравились его метания. Арина Родионовна была женщиной уравновешенной и в других ценила то же. Решился делать – делай.

Подуспокоившись и употребив взятый у смотрителя расстегай со щами, путники пригрелись и продремали почти до вечера. Ветер тем временем стих, и Архип вышел проверить лошадей. Вернувшись, он сказал:

– Намело! Но ждать нам нечего – впереди зима, снега будет больше с каждым днём. Сейчас спокойно, хорошо.

Отдохнувший Пушкин постановил ехать. Арина Родионовна чуть покосилась на него, но промолчала. Они тронулись в ночь. По ровному шли ходко, чуть тормозя колёсами в намётах, но в сугробах вязли, замедляя ход.

– Эдак мы никогда не приедем! – сердился Саша.

Но к утру на фоне посветлевшего неба показались башни и шпили Петербурга.

По Киевскому тракту въехали в город. Снова поднялся ветер, он нёс снег прямо в лицо и крутил позёмку по булыжной мостовой. На заставе высокий жандарм в летах вздохнул, глядя на Родионовну:

– Куда ж вас, бабушка, принесло-то так невовремя? Неужто мужики без вас не справятся?

– С воспитанием малых деток? – удивилась няня. – Как же им справиться! А детки, оне в любую пору рождаются, нас не спрашивают.

– И то верно, – снова вздохнул жандарм. – Берегите себя.

Пушкин, усиленно старавшийся не привлекать внимания, чуть не поперхнулся от неожиданно участливого тона военного чина. Впрочем, Александр был рад, что их быстро пропустили. Его и так уже била дрожь от ожидания.

В городе было не протолкнуться от колясок, карет и всевозможных повозок. Саша расслабился – узнать его в такой толпе мог только кто-то очень хорошо знакомый.

– Куда править? – хрипло спросил с облучка Архип.

– Пока прямо на север, доедем до Мойки – высадишь меня у Рылеева, а няню отвезёшь к барыне. Потом вернёшься ко мне. Только не говори родителям, что я здесь, постарайся вообще не попасться им на глаза. Мамушка, ты тоже пока молчи, пожалуйста.

Арина Родионовна задумчиво пожевала губу, потом ответила:

– Нет, сударь мой, обманывать и не проси. Не могу я врать людям, сделавшим мне столько добра. Даже ради вашего спокойствия, Александр Сергеевич.

Саша хотел было возмутиться, но отвлёкся на звук выстрелов откуда-то спереди. Повозка как раз въехала на Обуховский мост через Фонтанку и встала в заторе. Александр приподнялся, чтобы посмотреть, что там происходит, и чуть не вывалился из телеги от неожиданности, когда его окликнули:

– Пушкин! Ты, что ли?

Саша обернулся. «Франт», то есть камер-юнкер Александр Михайлович Горчаков, выпускник Царскосельского лицея, а ныне дипломат в Лондоне, действительно выглядел франтом: напудренный парик, круглые очки на узком, гладковыбритом лице, щегольской плащ с белой меховой опушкой. И карета у него была не чета Сашиной колымаге. Пушкин устыдился своего крестьянского тулупа и потрёпанного вида, забыв на мгновенье, что он здесь инкогнито.

– Присягать Его Императорскому Величеству Николаю Первому приехал? – продолжал дипломат, не дожидаясь ответа. – Но почему в таком виде?

– Привет, Горчаков, – сказал Александр, поняв, что узнан окончательно. – Николаю Первому?? Постой, почему Николаю? Разве не Константину?

– Ты в своей деревне отстал от жизни, – засмеялся Горчаков. – Константину мы присягали полмесяца тому назад, но он отказался от престола в пользу брата. Я сейчас еду во дворец, а ты куда?

– К одному знакомому, – не стал откровенничать Пушкин. – Послушай, Александр, помнишь, ты как-то говорил, что можешь сделать выездной паспорт? Очень нужно теперь.

Горчаков ещё раз окинул взглядом телегу, крестьянские одежды Саши и его спутников и, помедлив, ответил:

– Сделаю. Куда привезти?

– Давай к Пущину. Я всё равно к нему собираюсь зайти на днях. Спасибо, друг!

В этот момент движение на мосту восстановилось и, понукаемые криками сзади, кучера обеих повозок погнали лошадей дальше.

Дипломат махнул рукой, мол, увидимся, и скрылся в глубине кареты. За Фонтанкой Горчаков повернул направо, а Пушкин – налево.

Выстрелы, однако, не смолкали, напротив, становились громче. Улицы наполнились людьми в форме. Навстречу, пересекая проспект, прошёл пехотный полк. Няня занервничала:

– Свет мой Александр Сергеевич, может, не стоит нам туда ехать? Когда власть меняется, в столице всегда неспокойно. Ох, зря я согласилась с тобой отправиться! – причитала она, забыв, что сама напросилась сопровождать Сашу.

Нянина тревога передалась Пушкину. Про Керн он и не думал вовсе. Жаль было только паспорта, о котором уже договорился с Горчаковым, и встречи с Жанно. Но и попасть в полымя было страшно. Если оказаться замешанным в ни много ни мало – государственном перевороте, то сошлют гораздо дальше Михайловского. А то ведь и головы можно лишиться!

На набережной Мойки стоял разъезд кавалергардов. Архип придержал лошадей, и, не зная, что делать, обернулся на барина. На лице Пушкина отразилось страдание:

– Поворачивай! – крикнул он. – Едем обратно!

Архип если и удивился, то виду не подал.

– В имение? – только уточнил он и, получив утвердительный кивок, с гиканьем развернул лошадей.

Собственная трусость повергла Сашу в уныние, всю обратную дорогу он угрюмо молчал. Няня старалась сгладить его тягостное настроение и без умолку рассказывала разные народные истории и сказки. Пушкин слушал, не вникая. Он переживал о друзьях, которые наверняка попали в заваруху, и теперь их ждёт страшная участь. То, что сам он, возможно, избег опасности, Сашу не радовало. Ощущение нависшего над головой меча не покидало его.

Вернувшись в Михайловское, Пушкин, едва переодевшись с дороги, велел топить печи и камин в зале.

– Это правильно! – одобрила няня. – Надо прогреться с дороги – не застудились бы.

Но Александр думал не об этом. Пройдя в свою комнату, он выгреб из шкафа все бумаги и письма, хранившиеся в кажущемся беспорядке – в действительности, сам автор точно знал, где что лежит. Из большой кучи, образовавшейся на старом ломберном столе, служившим ему письменным, Пушкин выудил дневники, философско-политические заметки о России, немного самых острых стихов, а также часть писем от тех друзей, которые, он был уверен, замешаны в восстании. Стопка бумаг оказалась такой вышины, что падала без поддержки – пришлось перехватить её лентой, чтоб донести до зала. Камин уже пылал. Не зажигая свечей, Саша сел на корточки у огня и стал педантично, небольшими порциями скармливать пламени все свои революционные мысли и идеи.

Когда догорели последние листы, он задумался. Казалось бы, избавившись от papiers compromettants, ссыльный поэт обезопасил свои тылы. Но ощущение чего-то недоделанного словно зудело в мозгу – как некая заноза. Проворочавшись всю ночь в постели, едва рассвело Пушкин велел закладывать коляску. Удивлённой няне признался, что хочет ехать в Тригорское.

Нынче Прасковья Александровна чувствовала себя изрядно лучше, чем в прошлый Сашин приезд. Посему желанный гость был окружён большим вниманием хозяйки.

– Чую я, друг мой, – обронила она, придвинувшись поближе, – что-то тебя гнетёт. Не узнал ли ты в Пскове… – она выделила название города, – чего-нибудь государственного?

– Это вы у нас всегда первая узнаёте новости, – уклонился от ответа Пушкин. – Кстати, воротился ли Арсений? Быть может, есть письма для меня? – попытался сменить он тему.

Прасковья Александровна подняла брови.

– Вы почти пророк, милый мой! Писем нет, Анна ещё в Риге, с мужем, – она осуждающе взглянула на Сашу. – А вот Арсений и впрямь воротился с новостями! Так торопился, что даже лошадей там бросил, ехал на почтовых.

Пушкин выжидающе молчал, боясь выдать свою осведомлённость.

– Правда, в то, что он говорит, верится с трудом, – продолжала хозяйка. – Будто бы Константин пошёл на Николая, а на площади у Сената пушки палят, и моря крови на льду Невы.

Сашино сердце застучало так, что, казалось, услышит Прасковья Александровна.

– Чьей крови? – глухо спросил он.

– Войска вроде бы на площади стояли, и много простого люда, – волнуясь, пояснила женщина. – Я думаю, Арсений всё перепутал да и сбежал оттуда при первом пушечном выстреле. Помните, вы ещё летом говорили мне, что будет бунт?

Александр почувствовал, что ещё немного – и сползёт на пол. Поэтому он вскочил и начал нервно расхаживать по комнате.

– Да! – вскрикнул он, видя перед внутренним взором Жанно, Кюхлю и всех, кто был ему дорог, в крови. – Я знал! Про Константина – чушь. Это всё они! Дворяне, офицеры, – пояснил он, обернувшись к Прасковье Александровне. – Я не остался с ними… – обессилев окончательно, Пушкин рухнул в кресло.

Прасковья ласково взяла его руки в свои.

– Вот и хорошо, что ты здесь, – успокаивающе сказала она. – Дай Бог, всё образуется.

Немного придя в себя, Саша вспомнил, зачем, собственно, приехал в Тригорское.

– Сердечный мой друг, не откажите в любезности, – попросил он, – приютите у себя мою шкатулку с пистолетами. Время неспокойное, я под наблюдением. Не хотелось бы мне их лишиться из-за излишнего рвения какого-нибудь жандарма.

Прасковья Александровна не выразила удивления и с готовностью согласилась. Не засиживаясь в гостях дольше, Пушкин отдал шкатулку вышедшей проводить его на крыльцо хозяйке и уехал в Михайловское. И вовремя. Воротившись, на дорожке, ведущей к дому, Александр встретил игумена Иону. Тот как раз намеревался взойти на крыльцо.

Пушкин уже почти успокоился – все предосторожности исполнены, внешний вид его в порядке – даже бакенбарды за неделю отросли и были выровнены сегодня утром. Иона тоже пребывал в спокойном расположении духа – новости о восстании ещё не достигли Святогорского монастыря.

– Чего же вы, сын мой, не изволили уведомить меня об отбытии в Псков? – пожурил игумен Пушкина сразу после аперитива. Придя к обеду, Иона, как обычно, не отказал себе в удовольствии оттрапезничать со своим подопечным.

– Да, знаете ли, моя аневризма опять разыгралась! Подумал, что стоит незамедлительно показаться доктору в Пскове, простите великодушно за такой скоропалительный отъезд, – решил использовать проверенную легенду Саша. Под предлогом лечения аневризмы полгода назад он уже пытался добиться для себя амнистии и позволения выехать из Михайловского если не в Европу, то хотя бы в Петербург. Почему бы не попробовать опять, с новым царём, – мелькнула у него дерзкая мысль.

– Сочувствую вам, – казалось бы искренне ответил игумен. – Но на всё воля Божья, страдания облагораживают человека. Так что впредь, прошу вас, предупреждайте меня о своих визитах к лекарям.

Пушкин охотно обещал, радуясь, что так легко отделался.

Александр безумно переживал за своих друзей. Он написал целую стопку писем общим знакомым с просьбой сообщать ему новости о бунтовщиках, как только станет что-то известно. Повару Осиповых, кажется, была судьба стать почтовым курьером, а не кулинаром.

В Тригорском Саша застал Алексея Вульфа, чему обрадовался, несмотря на общую свою подавленность. Вульф, старший сын Прасковьи Александровны от первого брака, был двадцатилетним студентом-повесой, напоминая Пушкину себя самого на старших курсах Лицея. Алексей изучал в Дерпте экономику и математику – непостижимые для Саши дисциплины – и приезжал в родительский дом только на каникулы. Вульф тоже был рад видеть Пушкина. Они обнялись как старые друзья.

– Привет, студент! Нынче добрался домой целым, не как тем летом?

– Да, увы, в этот раз дуэлей не было, может, не сезон? – ответил на шутку Алексей.

– Для дуэли любой сезон подходящий, если повод найдётся, – сверкнул глазами Пушкин. На самом деле, у него как раз был повод вызвать Вульфа – слишком близкие отношения Керн с её кузеном бесили его, но теперь личная жизнь отошла на второй план.

Алексей предпочёл не заметить выпад Саши.

– Послушай, я только сегодня приехал, никаких новостей не знаю. Расскажи о себе! Как живёшь? Что пишешь? Как «Онегин»?

Разговор о литературе отвлёк Пушкина, тем более что Вульф действительно интересовался искренне.

– «Онегин» жив, но дремлет. Хотя, раз ты приехал, возможно, дело сладится, – ответил Александр. – Ещё я закончил «Годунова» и, кстати, он у меня с собой! Могу почитать тебе после ужина. Теперь хочу писать про «Ермака», тоже историческую драму. Есть также новая поэма, её я набросал в дороге…

– В дороге? – перебил Алексей. – А куда ты ездил?

Саша замялся.

– Хотел ехать в Псков, – неопределённо сказал он. – Аневризма же.

– Ну да, я понял, – покрутил рукой Вульф, показывая, что не верит объяснению. – Как тем летом, когда мы сюда профессора привезти пытались, чтоб он тебя в Ригу забрал? Ты считаешь, второй раз пройдёт этот номер? Или всё же поедешь моим слугой, тайно, как мы хотели?

– Думаю, надо собрать все справки от местных эскулапов и снова писать прошение. На этот раз Николаю. Ты знаешь, что произошло в столице?

– Да, что-то слышал, – легкомысленно ответил Алексей. – Многих арестовали?

– Не знаю пока, – снова помрачнел Пушкин. – Надеюсь, что буря пройдёт мимо.

За обедом Прасковья Александровна рассказала петербургские новости, которые ещё больше разбередили Сашино сердце.

– А вы знаете, брат ваш, Лайон, под подозрением! Его видели около Сената в тот самый день, да ещё и с палашом в руках! Все соседи об этом судачат. Матушка ваша тревожится, как бы не арестовали Лёвушку-то нашего!

– Да кто ж ему палаш дал? – спросил Александр возмущённо, а сам подумал: «Вот был бы конфуз, если б мы с Лёвкой на площади встретились! Но и сейчас не избежать мне допроса из-за этого балбеса!»

– Говорят, Кюхельбекер дал, тот, с которым вы в Лицее учились.

Пушкин закрыл лицо руками и яростно потёр его, возвращая себе способность ясно мыслить.

– Ох, дурень, – простонал он, не сдержавшись.

– Зато не трус! – воскликнула восторженно Зизи. – Лев – настоящий герой!

– Вот геройство – подержаться за палаш! А потом что? Воткнул его в снег и побежал домой хвастаться? – раздражённо ответил Александр.

– Но ведь он не заговорщик, – примирительно сказала Прасковья Александровна. – Зачем ему воевать? Хотя лезть в гущу восстания – это неосмотрительно со стороны Льва.

– Я бы не полез! – заметил Алексей, заслужив одобрительный взгляд матери. – Открытый бунт вообще никогда не ведёт ни к чему хорошему. Последствия не заставят себя ждать. Надеюсь, Лайона простят за юношескую дерзость.

– За глупость, – буркнул Саша.

На душе у него скребли кошки. В такой ситуации бессмысленно было писать какие-либо прошения, ведь так или иначе фамилия Пушкиных оказалась замешана в этом кровавом бунте. Саша злился на брата, на себя, и даже на Зизи за её восхищение. Впрочем, девушка почувствовала недовольство «своего любимого Пушкина» и после чая подошла мириться.

– А вы нам почитаете сегодня что-нибудь? – ковыряя пол носком мягкой домашней туфельки, спросила она.

– Алексею почитаю, – невежливо ответил Александр, но тут же постарался смягчить грубость. – Вам, наверное, не будет интересна историческая трагедия. Вы, Зина, скорее предпочитаете женские романы, ведь так?

– Ну, в вашем исполнении любые стихи хороши, – польстила Зизи. – А знаете, Пушкин, романы не так плохи, как вам кажется. Я недавно прочла в одном из них, как герой скрывается от преследования с Библией в руках. А потом оказывается, что в книге у него спрятан пистолет!

– Это ж какого размера должна быть книга? – удивился Александр.

– Большая, я думаю. Да у меня есть такая, сейчас! – Зизи выскочила из комнаты.

– Взбалмошная девчонка! – усмехнулся подошедший Вульф. – Но идея с книгой мне нравится. Нам с тобой пригодится, – он подмигнул Пушкину.

– Ты всерьёз думаешь?..

– Почему нет? Нужно быть готовым к любому исходу событий.

Минут через десять появилась Зизи, таща в обеих руках явно тяжёлую, огромную книгу в кожаном переплёте, на котором золочёным тиснением значилось – «Bible».

– Ты где её взяла? – восхитился Вульф.

– M-lle Benoit оставила, это наша гувернантка, – пояснила Зизи для Пушкина. – Библия на французском, к тому же я залила её компотом! – она сдавленно хихикнула. – Так что не жалко!

– Спасибо, – сказал Саша не очень уверенно, принимая книгу.

– Так вы почитаете нам сегодня?

– Почитаю, раз вы так просите, но не то, что Алексею – трагедия не для дам, – улыбнулся он.

Все студенческие каникулы Вульф с Пушкиным кощунственно кромсали Библию, делая из неё футляр для дуэльных пистолетов. Впрочем, книга действительно была безнадёжно испорчена ещё до них – краска потекла, страницы кое-где слиплись. К счастью, сохранились оба форзаца и немного первых страниц, что позволило создать маскировку от случайных взглядов. В тайну пришлось посвятить и Прасковью Александровну, ведь ящичек с пистолетами уже хранился у неё в надёжном месте. Она сперва долго недоумевала, но потом посмеялась, приняв работу приятелей за невинную шалость, и даже немного поучаствовала, пожертвовав замок от своей шкатулки для переплёта.

В последнее утро перед отъездом Вульфа в ранний час Саша сидел совсем рядом с Прасковьей, прилаживая механизм к коже Библии, когда, позёвывая, вошёл Алексей.

– Ты у нас ночевал, что ли? – удивился он.

Прасковья Александровна резко встала и, оправляя утреннее платье, стремительно вышла из комнаты.

Саша поднял голову. Алексей прищурился:

– Погоди, а что у тебя с моей матерью?

– Почему вас это интересует, сударь? – холодно осведомился Пушкин.

– Это же непристойно! – скривился Вульф.

– Если кому что-то не нравится, тот волен вызвать меня на дуэль, – переполняясь бешенством, сквозь зубы сказал Пушкин. Он как раз перекладывал пистолеты из ящичка в готовый тайник и намеренно задержал один в руке, будто взвешивая.

Алексей побледнел и предпочёл перевести тему.

Впрочем, вечером расстались они вполне друзьями.

Дни и месяцы тянулись невыносимо медленно. Осиповы в феврале уехали до конца весны в другое имение, известия из Петербурга доходили теперь редко, да и они не радовали. И Жанно, и Кюхля сидели в Петропавловской крепости, а с ними ещё несколько сотен человек. Льва, кстати, почему-то даже не допрашивали – видимо, Кюхельбекер его каким-то образом оправдал. Все ждали решения суда, который мог состояться в любой момент, но всё откладывался.

В мае Пушкина вызвали в Псков – сосед, Степан Иванович, написал на него донос, мол, властям не повинуется и безбожие распространяет. Саша, со дня на день ожидавший вызова не то, чтобы к псковскому губернатору, а сразу к царю на допрос, даже вздохнул с облегчением, узнав причину появления жандарма на его пороге. У Адеркаса он всего лишь подписал бумагу о том, что никогда не состоял ни в каких тайных обществах. На вопрос: «Когда же меня выпустят в столицу?» – губернатор только развёл руками и предложил писать прошение на высочайшее имя.

Пользуясь пребыванием в Пскове, Александр всё же посетил врача – чтобы при составлении письма императору опираться на достоверные данные о своём здоровье. В приёмной молодого доктора никого не было. Впустивший Сашу внутрь слуга позвал своего хозяина из глубины дома. Тот вышел, вытирая руки салфеткой. Запах вина разнёсся по кабинету.

– Добрый вечер, – недовольно поздоровался доктор. – На что жалуетесь?

– На болезнь ног, – ответил Пушкин, опираясь на свою тяжёлую трость, которую постоянно носил для тренировки физической силы. – Расширение вен, аневризма, ну вы понимаете.

– Как часто вас беспокоят боли? – спросил врач, не пытаясь осмотреть пациента.

– Постоянно, – соврал Саша. – Особенно после ходьбы по распутице в моей деревне.

– О, знаете, – с умным видом сказал доктор, – это тяжёлая форма аневризмы, вам срочно нужна операция, без неё вы не протянете и пяти лет.

– Да, – потупил взгляд Александр, – я уже договорился с профессором Мойером из Дерпта, но мне нужна медицинская бумага, чтобы выехать за границу.

– Э-э-э, – протянул врач, косясь на дверь. Ему явно хотелось вернуться к столу. – Приезжайте через неделю. А лучше – через месяц. Я вам напишу рекомендацию.

Вернувшись в Михайловское, Пушкин принялся за прошение.

«Всемилостивейший государь!» – начал он. В этом месте Александр задумался. С одной стороны, слова нетрезвого доктора давали некоторую надежду на законное подтверждение диагноза, а с другой… Николаю Саша не верил. Ну, не верил – и всё тут. Почесав левую щёку чуть ниже бакенбарда, он продолжил писать. «В 1824 году, имев несчастье заслужить гнев покойного императора… Ныне, с надеждой на великодушие Вашего императорского величества, с истинным раскаянием…» А теперь можно было сделать акцент на состоянии здоровья: «…требует постоянного лечения… осмеливаюсь всеподданнейше просить позволения ехать для сего или в Москву, или в Петербург, или в чужие краи». Тут Саша скривился, но сделал над собой усилие и подписался: «…императорского величества верноподданный Александр Пушкин». Поставил точку, выдохнул и запустил чернильницею в стену.

Новостей никаких не было. Саша бы умер в тоске и ожидании, если б в Тригорское не вернулись Осиповы, а следом за ними – Алексей Вульф, да не один, с приятелем-однокашником. Николая Языкова Пушкин знал заочно, со слов Алексея и по переписке. Он тоже был поэтом, неплохим для его возраста, этим и заинтересовал Александра. При личном общении простой и открытый юноша понравился Саше ещё больше. Они много разговаривали – Пушкин опять почти поселился в Тригорском, но и к себе звал приятелей. Языков подружился с Ариной Родионовной, да и она привечала его, как родного. Месяц пролетел за шумными застольями, перемежающимися баней, купанием в Сороти и няниными сказками. Саша и думать забыл о своих заботах, однако губернатор Адеркас снова прислал ему приглашение – на этот раз с предложением пройти нормальное медицинское обследование во врачебной управе Пскова. Отказываться было нельзя – Адеркас был расположен к Пушкину и мог поспособствовать его возвращению в столицу. Но и отрываться от весёлого времяпровождения тоже не хотелось. Проблема решилась просто – Вульф и Языков сами напросились сопровождать Сашу в Псков. Отъезд был назначен на восемнадцатое июля.

Вечером накануне Пушкин остался один – ему нужно было собрать документы, а утром он обещал заехать за приятелями в Тригорское. Уже стемнело, няня внесла свечи и села в уголок, вздыхая.

– Что с тобой, мамушка? – спросил Саша, оборачиваясь от шкафа.

– Неспокойно мне, голубь мой.

– Было б чего переживать! Я ведь действительно еду в Псков, на этот раз именно туда, к доктору.

– Я это знаю, родненький, но душа болит, – пожаловалась Родионовна.

– Ну от этого никакого лекарства нет. Разве что выпить?

Няня махнула на него рукой и понизила голос:

– Сон мне снился намедни. Хочешь верь, хочешь не верь. Ждёт тебя, свет мой Александр Сергеевич, дальняя дорога в тёмные леса. Я тут собрала немножко, – она смутилась. – Ты только не серчай! Давай зашью в подкладку.

Арина Родионовна пошарила в переднике и достала тощую пачку синих ассигнаций.

– Господи, мамушка, что ты придумала! – воскликнул Саша, но по сердцу его пробежал холодок. Нянины предчувствия редко обманывали.

– Позволь! – попросила няня. – Мне спокойнее будет.

Надо признать, что денег у Пушкина и впрямь было немного, а те, что ему платили за публикации, сразу расходились на игру или выпивку. Поэтому мамушкина поддержка оказалась бы кстати, если б не ужасная неловкость ситуации. Слёзы выступили у Саши на глазах, он бросился к няне и крепко обнял её, целуя морщинистые щёки. Няня тоже расплакалась и после всё всхлипывала, зашивая деньги в Сашин жилет.

Утром Пушкин уехал в Тригорское. Солнце только-только показалось из-за горизонта, но пчёлы уже поднялись над лугом, предвещая жару. Не заходя в дом, Александр ждал, пока появятся Вульф и Языков, но на крыльцо к нему вышла Прасковья Александровна.

– Доброе утро, Сашенька, – непривычно ласково поздоровалась она.

– Доброе, – ответил Пушкин, он уже мысленно был в Пскове. – А где?..

– Проспали они, – махнула рукой хозяйка, поняв вопрос с полуслова. – Скоро соберутся, – она подошла к Саше и взяла обе его ладони в свои. – Будь осторожен. Я прямо места себе не нахожу – даже не спала сегодня. Что-то не то в воздухе.

– Душно, – легкомысленно ответил Пушкин. – Наверное, будет гроза. Нужно успеть доехать до города.

– Да, может, дело в этом, – задумчиво сказала Прасковья Александровна, отпуская его. – Тогда не буду задерживать, – она погрустнела.

– Милая моя Прасковья, – заметил, наконец, её угнетённость Саша, – всё будет хорошо. Мы вернёмся дней через пять – и сразу к вам. И Алексея я верну в целости, – он усмехнулся.

Вульф оказался лёгок на помине и прервал их прощание. Шумно вывалившись из дверей, они с Языковым погрузились в коляску и, дождавшись Пушкина, погнали в Псков. Когда вечером началась гроза, приятели уже были в гостинице.

На следующий день Александр сразу занялся делами. Во врачебной управе его осмотрел доктор и, к удивлению, подтвердил диагноз.

– У вас расширение вен обеих нижних оконечностей, особенно правой голени, – заявил он. – И затруднённость в движении вообще, ведь так? – особенным вопросительным взглядом посмотрел эскулап.

– Как вы верно подметили, сударь! – осторожно ответил Саша. – Сколько я вам должен?

– Сколько изволите, – врач опустил взгляд, – но гербовая бумага стоит три рубля.

Пушкин дал десять именно за то заключение, которое ему было нужно.

С оформленным документом он явился к Адеркасу.

– Я позволил себе придержать ваше прошение до получения медицинских бумаг, – сообщил тот. – Теперь я отправлю весь пакет дальше. Вы же понимаете, невозможно сразу передать письмо Его Императорскому Величеству, оно должно последовательно подняться наверх, – он сделал движение ладонью. – Возможно, для вас это окажется к лучшему, пройдёт какое-то время после казни.

Пол будто бы вылетел у Саши из-под ног.

– Какой казни? – выдавил из себя он. – Я ничего не знаю.

– Ох, – на добродушном лице губернатора появилась озабоченность, – вы сядьте, сядьте. Может, воды?

Пушкин отрицательно качнул головой.

– Кого? – хрипло спросил он. – Это же не секретные сведения?

– Нет, конечно, нет. Просто до нас новости долго идут. Уже шесть дней тому. Пестель, Каховский, Муравьёв-Апостол, Бестужев-Рюмин и Рылеев – повешены. Остальные – в Сибирь.

Пушкин чуть слышно выругался и до крови прикусил себе губу. Внутри всё кипело и требовало выхода. Приговор суда был предсказуем, но при этом казался совершенно невозможным.

Адеркас прикрыл уши руками:

– Учтите, любезный, я ничего не слышал. Сочувствие мятежникам карается нынче не мягче, чем само участие в заговоре. Держите себя в руках.

– Александр!

Пушкин открыл глаза. И тут же закрыл, реагируя на невыносимо яркий свет.

– Барин, проснитесь!

Саша заслонился рукой и осторожно выглянул наружу. Перед взором его всё расплывалось, в горле саднило, при этом ужасно мутило и хотелось пить. «Вот стыдоба-то, – подумал он. – Словно братец Лёвушка». От этой мысли стало ещё хуже. Пушкин прокашлялся и хрипло спросил:

– Ч-кхх-то случилось?

Одна из размытых фигур у постели пошевелилась и сказала голосом Вульфа:

– Эллины бы сказали, что ты сожительствовал с Дионисом.

Пушкин окончательно отнял руку от лица и вытаращил глаза. Кучер кхекнул и смущённо пояснил:

– Запил ты, барин.

Рука его протянула Саше кружку с водою, которая тут же была выхлебана до дна. В глазах прояснилось. Память тем не менее молчала. Впрочем, бледный вид и помятое лицо Вульфа намекали, что пили они явно вместе.

– Сколько я… кхм… сколько я пил?

– Дней пять, – ответствовал Алексей.

Жаркая волна стыда заставила Александра покраснеть. Он вспомнил всё – и вспышку ярости у Адеркаса… и бессвязные беспомощные проклятия в адрес Императора… и первый штоф водки в компании Вульфа. Следующие дни напоминали калейдоскоп ярких пятен. Скосив глаза в пол, он спросил:

– И как это было?

– Невероятно! – ответствовал Вульф. – Печёнка у тебя всё ещё крепче моей. Языков вон не выдержал, сбежал в Дерпт. На самом деле, это я его отправил, – понизив голос, признался Алексей. – Уж больно недозволенные речи ты вёл спьяну.

Они помолчали.

– Поехали домой, – сказал Пушкин.

– Прямо сейчас? – удивился Вульф.

– А почему бы и нет? Какой день на дворе?

– Вечер, – поправил его Алексей. – Двадцать четвёртое июля.

– Ого, – наконец подсчитал Саша. – Тем более едем. Утром будем дома.

Солнце уже поднялось из-за горизонта, когда коляска Пушкина въехала в Михайловское. Вульфа завезли в Тригорское – высадили на лужайке и покатили дальше. У Саши раскалывалась голова, и очень хотелось спать, хотя в дороге он всю ночь продремал сидя. Возле крыльца стояла какая-то незнакомая чёрная карета без герба. Пётр остановил коляску и помог Пушкину сойти. В недоумении, Александр вошёл в дом.

В гостиной на кресле расположился высокий шатен в тёмно-зелёном однобортном мундире, несмотря на жару, застёгнутом на все пуговицы, серых рейтузах с красным кантом и сапогах со шпорами. Фуражка в цвет мундира лежала на столике.

При виде Пушкина визитёр поднялся, на мгновенье зацепившись саблей в портупее за подлокотник.

– Василий Гаврилович Блинков, фельдъегерь Его Императорского Величества! – отрекомендовался он.

– Чем обязан? – вежливо поинтересовался Саша, непроизвольно отступив на шаг и чуть не сбив при этом с ног подоспевшую няню.

– Позвольте сразу перейти к делу. У меня есть ордер на ваш арест.

За спиной сдавленно охнула Арина Родионовна.

– Могу ознакомиться с документом? – чрезвычайно деловым тоном осведомился Пушкин, чувствуя, как от волнения кровь приливает к щекам и ушам.

– Пожалуйста, – хмыкнул фельдъегерь, протягивая лист гербовой бумаги.

«Предписание номер 1273», – гласил заголовок пропечатанного бланка. Стандартная канцелярская форма, лишь аккуратным убористым почерком вписано в свободную строку: «Пушкину Александру Сергеевичу», и снизу подписи так же рукописно: «Граф Иван де Витт» и «Барон Иван Дибич». Явиться к государю лично! Это ещё не совсем арест, может, наоборот, освобождение? Хотя, разве могло прошение дойти до Николая так быстро? Саша не знал, ликовать ему или хоронить себя заживо.

– Собирайтесь, сударь. Вероятнее всего, сюда вы вернётесь нескоро, – сказал Блинков, забирая документ у Пушкина.

Мысли вихрем завертелись в голове у Саши. Он быстро перебрал в уме оба варианта. Нужно надеяться на лучшее, но готовиться к худшему, – гласит народная мудрость.

– Сколько времени у меня есть? – спросил он.

– Сильно не торопитесь, – окинул Пушкина оценивающим взглядом фельдъегерь. – Приведите себя в порядок, чай, к Его Императорскому Величеству собираемся, в Москву, а не в крепость. К полудню если выедем – то и хорошо. Разрешите изъять бумаги из вашего кабинета, пока вы собираетесь?

– Разве у меня есть выбор? – махнул рукой в сторону своей комнаты Александр. – Берите.

«Кажется, действительно, арест», – подумал он обречённо.

Блинков коротко кивнул и вышел, обогнув прижавшуюся к стенке няню. Расстроенная старушка тут же бросилась к Саше.

– Голубь мой, за что же это? – плакала она, обнимая своего любимца.

– Тише, тише, родная, – попытался сосредоточиться на делах Пушкин. – Прикажи лучше истопить скорее баньку да кликни мне Архипа Кирилловича, у меня есть к нему дело.

Всхлипывая, няня ушла.

Когда баня была готова, Саша уже собрал все вещи. Собственно, ящик присланных братом год назад дорожных принадлежностей так и хранился, дожидаясь своего часа. Александр только налил свежих чернил в бутылёк и положил пару комплектов одежды. Архип вернулся с выполненным поручением, когда барин был в бане, и мялся в предбаннике, боясь оставить привезённое в доме, где сидит фельдъегерь.

– Забрал? Вот спасибо! – обрадовался Пушкин, принимая у садовника книги. – А почему две?

– Господин Вульф велели передать, и ещё письмо, – Архип протянул послание, сложенное треугольником, и собрался уходить.

– Постой, подожди на дворе, – попросил его Саша, – я сейчас прочту, и ты отнесёшь в дорожный ящик.

Сначала он просмотрел книги. Первая была той самой огромной Bible, за которой и ездил Архип. Вторая неожиданно тоже оказалась Библией, но с русским заглавием и обычного для книги размера. Открыв её, Александр с удивлением обнаружил внутри совсем другое название: Вальтер Скотт «Квентин Дорвард» – новый роман, которого он ещё не читал. Отложив просунутую между книг газету, Саша с нетерпением взялся за письмо. Оно действительно было от Вульфа.

«Ужасные новости! – писал Алексей. – Если, конечно, твой садовник не врёт. Матушка рассказала, что, пока мы были в отъезде, здесь по соседям шнырял какой-то шпион-ботаник, про тебя расспрашивал, чёрт его раздери. Думаю, ты всё уладишь, и мы встретимся в Дерпте. Зизи шлёт тебе привет и новый роман, а я – свежую газету. Надеюсь, ты огорчишься не так сильно, как в Пскове». И ниже красивым женским почерком: «Саша, пиши, как сможешь, не томи неведеньем. Храни тебя Бог. П.А.»

Пушкин швырнул письмо в печку, свернул не глядя газету, чтоб прочесть её в дороге, и вышел навстречу судьбе.

Глава 3. Перемена мест и судьбы

«Бездорожье одолеть не штука,

А вот как дорогу одолеть?»

(Ю. Ряшенцев. Дорожная песня

из к/ф «Гардемарины, вперёд!»)

На ближайшей станции лошадей не оказалось даже для фельдъегеря. Срочные известия о приближающейся коронации летели во все концы России. Пришлось задержаться в ожидании, пока станционный смотритель улаживал этот вопрос. Пушкин присел на лавку и, наконец, развернул присланную Вульфом газету. Номер 85 «Северной пчелы» от 17 июля 1826 года содержал пространное обращение к народу императора и самодержца Всероссийского Николая Первого о том, как он, милосердный, удручён произошедшим в декабре восстанием, а также, что родителям следовало бы лучше воспитывать своих дворянских детей. Сообщение о казни заняло один крохотный абзац. Зато целый лист из четырёх был посвящён описанию убранства Успенского Собора для грядущей коронации. Александр беззвучно выругался, покосившись на внимательно наблюдавшего за ним Блинкова.

Но у этого номера газеты оказалось ещё и приложение, и вот оно заставило Пушкина высказаться вслух. Это был полный текст приговора для всех заговорщиков, с фамилиями и мерой наказания для каждого. Саша медленно читал список, боясь увидеть на следующей строке имя ещё одного близкого друга. И ещё одного. И ещё. Многих, очень многих он знал. Кондратий Рылеев, Никита Муравьёв, Николай Тургенев, Вильгельм Кюхельбекер, Иван Пущин… Господи, Жанно! Счастье ещё, что не всех четвертовали или повесили, как собирались, но ссылка в Сибирь! Но каторга! И лишение чинов и дворянства почти у всех, кроме двоих. Для Пушкина, так гордившегося своим древним родом, эти наказания были практически равнозначны. Александра пробрала дрожь, несмотря на июльский зной. Казнить пятерых лучших дворян России! Сослать в Сибирь на рудники весь цвет аристократии! Уму непостижимо!

Голова его пульсировала. Как же так? Неужто во имя установления своей власти этот человек способен загубить всех, чьи предки веками составляли основу большой страны? Да как он смеет?! Биение сердца оглушало.

Надо было как-то выразить это состояние. Глаза его широко раскрылись. Перед внутренним взором предстало видение некого высшего существа, дарующего откровение. «Я же не верю в бога», – промелькнула мысль. «Ты – не веришь, – будто бы грянул глас откуда-то сверху, – но они – верят. И тот, кто притянет к себе умы людские – поистине пророк». Вспомнились слова Жанно про народного поэта. И рука потянулась к перу…

– Василий Гаврилович, – вежливо, несмотря на бушевавшие внутри эмоции, спросил Пушкин у фельдъегеря, – разрешите письмо родственнице в Тригорское написать? Очень волнуется.

Блинков равнодушно пожал плечами: мол, пишите.

Александр взял два листа чистой бумаги со стола смотрителя и подсел с краю, спиной к своему сопровождающему.

«Подумаешь, самодержец, – размышлял Саша, грызя перо. – Так дальше пойдёт – лет через сто народ настолько озвереет, что Романовы сгинут в кровавой смуте… Как та, после которой они пришли к власти». Пыл его поутих, выплеснувшись на бумагу.

Лист со свеженаписанным стихотворением Пушкин свернул и спрятал в карман жилета. На втором же быстро начертал пару строк Прасковье Александровне: «Еду в Москву на аудиенцию. Царь хоть куды не пошлёт, а всё хлеба даст, утешьте мою бедную мамушку, и сами не плачьте. Целую ваши ручки, преданный вам А.С.», – и уже почти непринужденно обернулся к Блинкову.

В Москве, куда чёрная карета прибыла без дополнительных задержек, Пушкина отвезли сразу в Кремль, в Чудов дворец. Дежурный генерал провёл его на второй этаж в личные покои Его Императорского Величества. Грязным, небритым, в дорожной пыли предстал Пушкин перед государем. Саша не привык робеть перед высокопоставленными особами, всё-таки древность его рода позволяла чувствовать себя если не наравне, то не сильно ниже, но от Николая сейчас зависела судьба поэта.

Высокий, в тёмно-зелёном мундире с золотыми эполетами, красивый от молодости и благоденствия, самодержец обернулся к вошедшему.

– Здравствуй, Пушкин, – без церемоний сказал он. – Доволен ты выбраться из своей деревни?

– Благодарю Вас, Ваше Величество, – коротко поклонился Александр.

– А скажи, Пушкин, присоединился бы ты к своим друзьям на Сенатской площади? – сразу задал главный вопрос император.

– Я не заговорщик, – возмутился Саша. – Но друзей бы не бросил. Да и ведь я был в ссылке, Ваше Величество!

– Действительно, – как бы задумчиво сказал Николай. – Ты должен был быть в ссылке. Но почему тогда тебя видели в Петербурге?..

Неожиданный вопрос застиг Сашу врасплох. Горчаков не мог его предать. Наверное, кто-то другой узнал в крестьянине дворянина, несмотря на маскарад.

– Участвовал в заговоре против меня и моего брата? – возвысил голос Николай, делая шаг в сторону Пушкина.

Тот отступил назад, чтобы не задирать слишком голову, смело глядя в лицо государю.

– Никак нет, Ваше Величество, не участвовал. Я уже подписывал у псковского губернатора, Бориса Адеркаса, бумагу, что ни к каким тайным обществам отношения не имею и никогда не был с ними связан.

– Тогда почему у каждого мятежника хранились твои стихи? Почему даже из Польши мне шлют изъятый у главных бунтовщиков твой «Кинжал»?

– Стихи – это же просто поэзия, литература, – Пушкин опустил взгляд. – Стихами никого не убьёшь, – сказал он и тут же пожалел об этом.

– Вот как! – воскликнул Николай, снова приближаясь, и Саша непроизвольно отпрянул, упершись в стол. – Значит, ты не убийца?! А ведь твои друзья хотели меня убить весьма прозаическим способом! Разве не ты их к этому подстрекал?

– Ваше Величество, – в смятении ответил Пушкин, – я ничего не имею против Вас лично, но я противник абсолютной монархии. Конституционная гораздо демократичнее и лучше отвечает нуждам общества.

– Может, где-то в Европах конституционная монархия и хороша, но только абсолютной своей властью я мог так быстро расправиться с бунтовщиками, – Николай рубанул рукой, как мечом, чуть не задев Александра.

Тут внутри Пушкина что-то лопнуло с прозрачным звоном. Он поднял взгляд на Николая.

– И кто из вас больший убийца? – вопросил он. Романов замер. – Они могли вас убить, – продолжил Саша, распаляясь. – Но не убили. А вы, – продолжил он, – за это повесили пятерых из них.

Кровь прилила к лицу императора.

– Хотел мой брат сослать тебя в Сибирь, – неторопливо сказал он. – Но не сослал. А я теперь – сошлю! – рявкнул Николай. – Вон!

Александр бросил выхваченный из кармана жилета сложенный листок со стихотворением на стол, развернулся и быстро вышел из комнаты.

В коридоре Пушкина встретил дежурный генерал. Быстро сориентировавшись в ситуации, он сопроводил Александра в комнату ожидания, а сам вышел. Саша послушно опустился на стул. В голове была оглушающая тишина, как в зимнем лесу. Через четверть часа сквозь эту тишину из коридора прорвался голос императора Николая Первого: «С поэтом нельзя быть милостивым». Затем дверь открылась и вновь появился генерал.

– «Указ Его Величества Николая Первого, императора и самодержца Всероссийского и прочая, прочая. Сослать Александра Пушкина, чиновника 10 класса, в Сибирь на поселение. Приговор привести в исполнение немедленно». Позвольте вас сопроводить к экипажу.

После разговора с Николаем Александр чувствовал себя немного не в себе. Хотя нет, не так. Вовсе! Не! В себе! В бешенстве. Хотелось достать из ящика спрятанные в Библии пистолеты и пристрелить фельдъегеря Блинкова вместе с жандармом незамедлительно. Саша смотрел на пролетающие мимо поля и пытался взять себя в руки. «Эти люди ни в чём не виноваты, – уговаривал себя он. – До того, кто причина моих бед, мне не добраться! Другой брат хуже первого!» – и снова злился.

Июль был жаркий, припекало, но ямщик гнал лошадей нещадно. «Куда торопимся?»

На третий день подъехали к Ярославлю, но, не доезжая до моста через Волгу, свернули на восток и к вечеру остановились на станции со странным названием Туношна. Невдалеке на фоне розоватого неба выделялась забавная, необычно большая, синяя маковка церкви. Кроме неё, казалось, вокруг ничего и не было – крыши невысоких хибар почти целиком скрывались в густой листве лип и осин.

– Здесь и заночуем, – потягиваясь, сказал Блинков.

Александр удивился, но виду не подал. Спешили, а теперь даже солнце ещё не село, а они спать собираются. Однако, ужинать было очень даже пора, поэтому Саша охотно вылез из кибитки и проследовал за своими сопровождающими. Думать о себе как о заключённом под стражу упорно не хотелось. К счастью, Василий и не акцентировал на этом внимания, держась подчёркнуто вежливо со ссыльным поэтом. Пожилой жандарм Пётр Иванович вообще был приставлен с совершенно непонятной целью, и, явно чувствуя свою бесполезность, насупленно молчал всю дорогу.

На станции было пусто. Щуплый, высокий смотритель, заполнив бумаги, сразу предложил взять лошадей, но Блинков отказался, запросив ужин и постель всем троим.

– Эх, Гаврилыч, – вздохнул жандарм, – я б лучше уже домой поехал. Неужто ты один не справишься? У меня там Маша разрешиться вот-вот должна.

Блинков недовольно посмотрел на Петра Ивановича, но ответил мягко:

– Ну потерпите до утра. Отпущу я вас, как договаривались.

Пушкин слушал, не вступая в разговор. Ситуация получалась интригующая, даже злость поутихла, но спрашивать напрямик ему не хотелось.

Поужинали весьма обильно, и даже выпили вина «на прощание» и с пожеланием лёгкой дороги – Саше, впрочем, не предложили, – после чего отправились спать. Стража спала по очереди, разумеется. Пушкин же, пользуясь привилегией узника, отдыхал всю ночь. Сначала он думал, что возбуждённый мозг не даст ему заснуть, но шорохи летней деревенской ночи убаюкивали, и вскоре Саша забылся тревожным сном. Ему снилась зима, мчащиеся в ночи сани, он сам под тёплым полушубком, и няня, причитающая и плачущая, что он уши себе отморозит и пропадёт совсем в тайге, где только медведи-шатуны и бродят. Колокольчик в санях всё звенел, от этого Саша и проснулся. К станции подъезжала тройка. Жандарма в комнате уже не было. Блинков, вполне бодрый и одетый по форме – в мундире, с саблей на портупее – спешно натягивал сапоги. Его фуражка с красным кантом лежала рядом на постели.

– Собирайтесь быстрее, Александр Сергеевич, ехать пора.

«Ну вот, – досадливо подумал Пушкин, – снова заспешили! Хотя куда от нас денется Сибирь?..»

Он скривился – то ли нахмурился, то ли улыбнулся – и живо спрыгнул с кровати. В передней комнате их уже ожидали. Кроме переминавшегося с ноги на ногу, будто готового бежать домой пешком, Петра Ивановича и станционного смотрителя, было трое приезжих. Тот же комплект: жандарм, фельдъегерь, узник. На последнем не было цепей или кандалов, напротив, он был одет в новый суконный сюртук цвета бордо, из-под которого выглядывал бежевый, в цвет брюк, жилет и белая, хоть и запылённая в дороге, рубашка. Но молодого человека выдавали глаза. Не могло быть в столь нежном возрасте у юноши его чина такого безнадёжного, измученного взгляда. Если бы не это, то мальчика можно было б назвать красивым, – признал Саша. Высокий, выше Пушкина на целую голову, крепкого телосложения, с тёмными вьющимися волосами и немного капризным ртом – прямо хоть сейчас вешай на шею орден и веди во дворец на бал. Если побрить, конечно. Саша непроизвольно почесал собственную колючую щёку.

Блинков подошёл к своему коллеге, фельдъегерю явно польских кровей, и тихо заговорил с ним. Из-за перегородки вышла дочь смотрителя, лет двенадцати, и передала новому жандарму свёрток с едой. Модный юноша проводил его голодным взглядом. У Саши тоже слегка заурчало в животе. Он жестом подозвал девочку и сунул ей монетку.

– А можно мне того же? – вкрадчиво шепнул Пушкин.

Девочка оглянулась на отца, тот едва заметно кивнул. Через пару минут, переговоры фельдъегерей ещё не успели завершиться, Александр получил свой свёрток и, благодарно улыбнувшись доброму семейству, сунул пакет подмышку.

– Вы откуда таким щёголем? Будто не в фельдъегерской повозке в Сибирь едете, а в Петергоф на прогулку, – спросил у товарища по несчастью Пушкин, не выдержав долгого молчания.

Они мчались на восток в почтовой кибитке, с молодым жандармом и Василием Гавриловичем Блинковым.

– Это мне maman с сестрёнкой передали перед отъездом, – смутился новый знакомый.

– С сестрёнкой? А велика сестрёнка-то? Красивая?

– Вы… Вы мою сестру не трожьте! – от волнения начал заикаться юноша. Потом помолчал и, успокоившись, всё же ответил. – Красивая. А вырастет – ещё красивее станет. Жаль, не увижу.

– Как звать-то? – Александр решил не обострять ситуацию. В конце концов, им ещё бог знает сколько вместе бедовать.

– Натали… – попутчик вздохнул. – А, или вы про меня? Гончаров Дмитрий Николаевич. Простите, что сразу не представился. Как-то это всё меня несколько выводит из равновесия, – чопорно добавил он.

– Пушкин Александр Сергеевич, – в тон ему представился Саша. – Это кого хочешь выведет, – он махнул рукой. – Завтракать будете?

Жандарм как раз развернул свой свёрток и поделил содержимое с Василием. Они явно были знакомы и в радости встречи настроены благодушно, поэтому, когда Саша достал пакет с завтраком и поделил его с Дмитрием, ничего не сказали, продолжив трапезу.

– П-пушкин? Тот самый? – немного заикаясь, спросил Гончаров, проглотив свою порцию. Его глаза разгорелись, выдавая настоящий возраст – совсем мальчишка, лет восемнадцати, не больше.

– В Лицее изучали? – наобум бросил Саша, входя в раж.

– В Московском университете, – смущаясь, поправил молодой человек. – В Лицее не довелось учиться. Большая честь ехать с вами вместе.

– В Сибирь?! – не сдержавшись, расхохотался Пушкин. Он даже забыл злиться, так его забавлял новый знакомый.

– А ну, потише, – рявкнул на них жандарм. – Потише, судари, – повторил он спокойнее. – Не положено вам светские беседы на этапе вести. Вот доедем до места, там и болтайте.

– А долго ли ехать, позвольте узнать? – осведомился Гончаров.

– Не позволю, – твёрдо сказал офицер, но потом ответил. – Долго. Не меньше месяца. Но вам знать этого нет нужды.

Дорога и впрямь оказалась долгой. Останавливались в основном на небольших станциях, явно соблюдая некий график. Раз в три дня ночевали в гостиницах или прямо в станционных домиках, остальное время мчались, покрывая по двести вёрст в сутки. Проехали стороной Кострому, Вятку, Пермь. Совершенно молчать днями, конечно, было невозможно. Из кратких разговоров Александр узнал, что Гончаров – старший сын небогатых московских дворян, по одной из веток даже родственник, но лично Саша никогда не встречался ни с ним, ни с его близкими. Дворянства, к счастью, Дмитрия не лишили, поэтому ехал он также на поселение, свободный от кандалов. Об ужасах полугодичного пребывания в Петропавловской крепости юноша, косясь на офицеров, пообещал рассказать «когда-нибудь потом», как и о казни, и об обстоятельствах его собственных невзгод.

«Можно было бы ехать, наслаждаясь путешествием, – думал Пушкин, глядя на пролетающий мимо пейзаж. Стоял август, в этих краях уже не жаркий, но природа ещё не увядала, лаская взор яркой зеленью. – Можно бы, если забыть, что едем на восток, а не на запад, как мечталось, да и чернильница в багаже, а достать нельзя». Саша неподдельно страдал от того, что приходящие к нему строки – а в дороге всегда хорошо сочинялось – забываются уже через день. Блинкову втемяшилось, что осуждённым нельзя давать в пути чернила и бумагу, вот он и строжился, ссылаясь на инструкции.

А меж тем на второй неделе путешествия на горизонте показались вершины Уральских гор. Приближался восточный край России.

Кибитка взбиралась на перевал. Лошади натужно храпели, ямщик стегал их так, что Саша морщился. На верхней точке дороги, перед спуском, возница показал кнутом вниз и сказал значительно:

– Вот она, Сибирь!

Под ними лежали бескрайние, насколько хватало взгляда, леса с узкими лентами рек. Городов и сёл не было видно вовсе. Вечерний сумрак охватывал это зелёное море, хотя солнце ещё только повернуло к закату – но уже скрылось за горным хребтом для тех, кто был там, внизу.

Бесконечная, как тайга, тоска захлестнула Александра. Он вспомнил, как изнывал от скуки в Михайловском, несмотря на близость тригорских соседей, нянину компанию, возможность выезжать в Псков за нехитрыми провинциальными развлечениями. Теперь всё будет иначе – даже почта сможет дойти до друзей только за месяц, из забав, вероятно, выращивание репы и флирт с местными медведицами. Мысленно проклиная Николая и свой чрезмерно длинный язык, Саша совсем впал в уныние. Спутник его тоже помрачнел, думая о чём-то своём.

Спустя неделю они всё ещё были в пути. Проехали Екатеринбург и Тюмень, не заезжая на городские улицы, повернули на север.

– Мы едем в Тобольск, верно? – спросил Пушкин у Блинкова во время одной из кратких остановок.

Василий Гаврилович погладил свежую лошадь по гриве, помолчал, потом всё же ответил:

– Верно. Мы с Игорем Семёновичем потом домой повернём. А для вас это ещё не конечный пункт.

– А куда нас? – с замиранием сердца спросил Саша. Тобольск он знал, много лет назад его прадед, Абрам Ганнибал, служил в тобольском гарнизоне после ссылки Александром Меншиковым. Этот город остался в семейной истории культурным и промышленным центром Сибири, вполне пригодным для жизни.

Какая ирония – повторить судьбу прадеда спустя без малого сто лет!

– Там распределят, – махнул рукой Блинков. – Моё дело – доставить вас в Приказ о ссыльных.

– А вы знаете, что первым ссыльным в Тобольск прибыл угличский колокол, поднявший народ на восстание после убийства царевича Дмитрия? – в предвкушении встречи с людьми, на Сашу напала медвежья болезнь красноречия, и даже суровый жандарм Игорь Семёнович не мог заставить его замолчать. – А у Даниэля Дефо герой-путешественник восемь месяцев зимует в Тобольске, восемь месяцев – зима, вы представляете? Дмитрий, вы читали эту книгу? – обратился Пушкин к Гончарову, пытаясь его расшевелить. Чем дальше они забирались в Сибирь, тем более подавленным выглядел Митя.

– Нет, – ответил юный Гончаров. – Она ведь, кажется, на английском?

– Да, а вы не владеете? I'm sorry!

– Извольте говорить на русском! – не выдержал Блинков. – Здесь всё равно единственный язык, кроме родного, который может вам пригодиться – это татарский. Уверен, вы его не знаете.

– Разве это проблема для образованного человека? – парировал Пушкин с дружелюбной улыбкой. – Выучим! Кстати, а вы знаете, что двести пятьдесят лет назад Тобольск был татарским городком с названием Сибирь? А потом сюда пришёл доблестный Ермак. Несомненно, теперь мне судьба воспеть этого достойного человека, раз уж я здесь.

Василий Гаврилович болезненно поморщился:

– При всём моём расположении к вам, Александр Сергеевич, – сухо сказал он, – лично я буду рад вернуться домой. А вы… Сочиняйте пока свою поэму молча.

Он устроился поудобнее в углу повозки и демонстративно закрыл глаза.

Наутро показался Тобольск. Даже в этой гористой местности белокаменные стены его Кремля возвышались над лесом, простирающимся в обе стороны от дороги. Это был первый город за две недели на пути от Москвы, поэтому видеть воочию крепостные сооружения и купола соборов было отрадой для изголодавшегося по цивилизации Александра.

Переправившись через Иртыш на пароме, въехали в Тобольск, с окраин, конечно, застроенный небольшими деревянными домиками. К счастью, погода стояла солнечная, но повозку изрядно трясло по засохшей грязи, взбитой ногами местных жителей и скота. Позже дорога выровнялась, вокруг появились долгожданные особняки с цветущими палисадниками. Почти у самого подножия Кремля ямщик остановил лошадей возле двухэтажного каменного здания с белым нарядным фасадом в стиле барокко.

– Приехали, – сказал Блинков, поправляя фуражку. Он спрыгнул на землю, и, приказав остальным оставаться на месте, вошёл в дом.

Долго ожидать не пришлось – через четверть часа из дверей показался офицер и пригласил всех пройти внутрь. Пушкин с Гончаровым шли по ковру через арочные своды, удивляясь, откуда в Сибири такая роскошь. В большой комнате путников встретил генерал-губернатор. Их представили. Бантыш-Каменский, молодой для такой должности, стройный мужчина, оказался тёзкой Гончарова.

– Александр Сергеевич, Дмитрий Николаевич, рад вас приветствовать! – неожиданно сочувственно сказал он. – Я могу задержать вас в пути всего лишь на сутки. В доме полицеймейстера вам приготовлена комната, там можно будет отдохнуть, сходить в баню, поужинать – я пришлю своего повара. Ваши сопровождающие остановятся у меня, а завтра вам назначат новых, из Приказа.

Саша церемонно поклонился в знак благодарности, хотя на самом деле ему хотелось прыгать от радости. Баня в данный момент была пределом его мечтаний. Имея привычку каждый день купаться, оказалось сложным полмесяца обходиться даже без умываний. Митя же больше наслаждался возможностью вытянуть свои длинные ноги, чем позже и воспользовался, сидя в кресле после бани и сытного, вкусного ужина.

Пушкин же спросил у добрых хозяев чернил, клятвенно заверив полицеймейстера, что никаких писем он отправлять не будет, и весь вечер, не разгибая спины, старался восстановить на бумаге всё то, что приходило ему в голову в последние две недели.

Гончаров уже спал, раскинувшись во весь рост на кровати, когда Саша закончил и тоже, наконец, лёг в мягкую и чистую постель. Усталость, физическая и умственная, взяла своё, и он забылся глубоким сном без сновидений.

На следующий день незадолго до обеда к полицеймейстеру пришёл унтер-офицер из Приказа о ссыльных. После, за столом, хозяин рассказал новости.

– Завтра с раннего утра поедете по этапу с конвоем. Вот этот офицер, Степан Булатович, и будет вас сопровождать. Я похлопотал, ящик ваш с вещами обещали взять, но вот кормят в дороге плохо, 15 копеек в день на хлеб. Катерина Ивановна соберёт вам с собой чего-нибудь, на первое время хватит. Поедете, к счастью, на телеге, не пешком тащиться.

У Гончарова глаза расширились от ужаса.

– А д-д-далеко ехать?

– Полторы тыщи вёрст. Недели за две доберётесь, коли дождя не будет.

Дмитрий не сдержал горестного вздоха, кажется, он только сейчас начал осознавать, во что вляпался. Честно говоря, Саша тоже не совсем представлял, что их ждёт в конце пути. Поселение в Сибири казалось не страшнее любой из известных ему деревень. Разве что холоднее должно быть, но пока лето. Пушкин был ссыльным уже седьмой год, к изоляции, как он себе её воображал, Александру было не привыкать. Поэтому он не боялся, но временами бешено злился и строил заранее планы на триумфальное возвращение, не веря в окончательность и бессрочность приговора.

Ещё не взошло солнце, когда Пушкин и Гончаров были на крыльце Приказа. Полицеймейстер любезно подвёз их и, дождавшись унтер-офицера Алиева, уехал, пожелав лёгкой дороги. Степан Булатович неодобрительно покосился на Сашин багаж. Как раз подъехала телега – простая, даже без сидений, вместо них между бортами были привязаны верёвки. Возница натянул поводья, останавливая пару лошадей мелкой, но явно выносливой породы – с крепкими короткими ногами и выраженной мускулатурой.

– Господа Пушкин и Гончаров, извольте размещаться в телеге, мы выезжаем, – без приветствия, с долей неприязни сказал Алиев.

Саша кивнул Дмитрию, и они начали поднимать дорожный ящик внутрь.

– Стой, – окрикнул их офицер, – что у вас там?

Поставив ящик обратно на землю, Пушкин развёл руками:

– Разве господин полицеймейстер не договаривался с вами об этом?

Алиев дёрнул подбородком:

– Я здесь принимаю решения о том, что везти по этапу. Большинство ссыльных, надо сказать, идёт пешком, в казённых халатах и абсолютно не обременёнными ношей. Вам, в виду дворянства, сделано исключение. Тем не менее, лишние вещи вам не понадобятся, оставим их здесь, – он нехорошо усмехнулся.

Саша почувствовал, как вскипает кровь в жилах. В глазах потемнело от гнева. Но не успел он отреагировать, как услышал сзади мягкий Митин голос:

– Степан Булатович! Мы поднимем багаж сами, покорно благодарим. Вот, возьмите за вашу заботу, – и Гончаров, подойдя ближе, что-то положил унтер-офицеру в руку.

Тот прищурился, глядя в свою приоткрытую ладонь, потом улыбнулся вдруг приветливо и сказал:

– Грузите, господа, быстрее, и сами устраивайтесь поудобнее, дорога дальняя!

На выезде из города телега, на облучке которой рядом с извозчиком сидел Алиев, обогнала колонну этапируемых ссыльных, тех самых, о которых говорил унтер-офицер. В серых халатах, прикованные к прутам, гремя кандалами, они растянулись на полсотни саженей. Головы были обриты наполовину, оставшиеся волосы болтались, немытые и нечёсанные. На лбу и щеках у многих краснели свежие клейма: «В», «Г» и даже – «Кат». Женщины, которых было в несколько раз меньше, чем мужчин, ехали позади на телегах, кое-кто держал на руках детей в таких же серых хламидах, как у взрослых. Это мрачное шествие возглавлялось унтер-офицером в тёмно-синем, как и у Алиева, мундире с серебряными эполетами на плечах и с алыми лампасами на штанах. Такого же яркого цвета погоны были и у солдат, сопровождавших колонну. Слева у каждого висел карабин. У Степана Булатовича он тоже был, что заставило Пушкина задуматься, против кого предназначено это оружие – сдерживать диких зверей или же не давать пленникам сбежать? Второе выглядело маловероятным, так как бежать было решительно некуда – дорогу окружал такой густой лес, что сквозь заросли мог продраться разве что медведь.

Несмотря на то, что телега ехала медленно, куда медленнее почтовой кибитки, колонна этапируемых вскоре осталась позади. За весь день пути Саша не увидел больше ни одного человека на дороге. Алиев к ним с Гончаровым не оборачивался, время от времени перебрасываясь фразами с извозчиком. Два раза проехали, не останавливаясь, этапные остроги, больше похожие на плохо построенные казармы. Деревень вдоль дороги не было. К вечеру на холме показался ещё один острог. Степан Булатович приказал свернуть к нему и заночевать. Солдат у ворот, впустив телегу во двор, задвинул тяжёлый засов. Дмитрий судорожно оглянулся и громко сглотнул.

– Проходите, господа, не стесняйтесь, – пошутил унтер-офицер, слезая с облучка. – Для вас здесь подготовлена отдельная комната.

Не заботясь далее о размещении конвоируемых, Алиев вошёл в сруб.

Пушкин спрыгнул на землю. От долгого и неудобного сидения на плетёнке из верёвок ноги у него затекли как никогда. Он достал из телеги свою ореховую трость и, слегка прихрамывая, стал прохаживаться в ожидании Гончарова. Но тот почему-то не спустился, даже когда трое солдат сопроводили возницу в отдельно стоящий домик, выпрягли и увели лошадей в конюшню. Вцепившись в борт и побледнев, Дмитрий вперил взгляд в некрашеные стены острога.

– Пойдёмте, сударь! – позвал его Саша. – Осмотрим эту гостиницу.

Митя замотал головой.

– Я лучше тут, на свежем воздухе.

Быстро темнело, и воздух действительно начал свежеть. Зябко поведя плечами, Александр снова предложил таким тоном, каким уговаривал бы лошадь или ребёнка:

– Спускайтесь. Возможно, здесь есть горячий ужин или хотя бы чай. И постель! Давайте я помогу сойти, у вас, наверное, тоже онемели конечности.

– Спасибо, – с благодарностью сказал Дмитрий, протягивая руку. – Приятно, знаете ли, чувствовать, участие. Насиделся я в одиночку, – он наконец слез на землю.

– Ничего-ничего, – похлопал его Пушкин по руке, – живы будем – не помрём, как говорит моя няня.

Гончаров неожиданно по-детски шмыгнул носом.

– О, да вы совсем продрогли! – Саша приобнял молодого человека за плечи, и они вместе вошли внутрь.

Поужинали пирогами от добрейшей жены полицеймейстера, которая в узел с едой положила ещё и шерстяное одеяло. Пушкин отдал его Мите, сжавшемуся в углу на лавке. Собственно, лавки и составляли всю меблировку предоставленной им «комнаты». Чаю, вернее, кипятка с какими-то травами, принес солдат. «Интересно, полагается ли чай лишённым чинов и дворянства?» – думал Александр, рассматривая в наступающих сумерках плохо сложенные стены, через которые сквозил ветер. Все друзья, попавшие в эту заваруху, наверняка ещё сидели в крепости. А может, тоже ехали на восток, в холод и неизвестность, без возможности уединения и в то же время – без сообщения с близкими. Внезапно Саша понял, что на этом участке пути гораздо меньше надзора. Вот, например, сейчас они были с Гончаровым одни.

– Послушайте, Дмитрий, – начал Пушкин. Тот поднял голову. – Сколько я вам должен за мои вещи?

Молодой человек мотнул головой, как телёнок, отгоняющий мух.

– Нисколько.

– Но вы же денег дали? – полуутвердительно сказал Саша.

– Сочтёмся… Когда-нибудь. Сейчас у меня ещё много.

– Вы только разбойникам этого не говорите, – усмехнулся Пушкин.

– Каким разбойникам? – испугался Митя.

– Да хотя бы вот этим, – Александр кивнул головой куда-то в сторону запертой двери в коридор, на другом конце которого были комнаты для стражей крепости.

Гончаров опустил взгляд и ещё больше съёжился в своём уголке.

– Понятно, почему вы здесь, – вдруг заявил он. – Вы не любите власть и не умеете молчать. Но я не слышал, чтоб вы были на Сенатской.

– Я и не был, а вы?

– Оказался, увы, случайно. Пошёл за толпой, из чистого любопытства.

– О как, – хмыкнул Пушкин. – Прямо как мой младший братишка. За компанию со старым моим лицейским приятелем туда попал. Отделался, впрочем, лёгким испугом. А вот приятель тот, – он помолчал, – тоже в эти края теперь ехать должен.

– Я был на Кронверкском валу, когда… – Дмитрий закашлялся, – когда была казнь. Очень много приговорённых, я даже не знаю, сколько. Удивительно, что мы никого до сих пор не встретили. Наверное, не все сразу едут. Вместит ли Сибирь столько народу? Обычных преступников, как те, что мы видели, тоже сюда ведут. Разве здесь одни только крепости?

– Расскажите про крепость, – попросил Пушкин тихо. Ему хотелось – хотя и было страшно – узнать и прочувствовать, чего избежал он, но не миновали его друзья.

Митя закрыл лицо руками.

– Самое страшное, – глухо сказал он, – это одиночество. Радуешься звону ключей и редким шагам стражников. Они, конечно, молчат, но зато живые люди. Новостей нет. Книг нет. Лежишь и смотришь в потолок. Насекомые ползают, у них свои дела. Я им, не поверите, завидовал. Имена давал. А дома, давным-давно, кажется, тысячу лет назад, меня так раздражало, что всё время кто-то ходит, что-то хочет от меня. Пусть бы ходили! И маминька, и отец, и Ваня с Серёжей, и сёстры. Неужели я их никогда больше не увижу?

Гончаров отнял руки от мокрого лица, провёз ладонями по щекам и судорожно вздохнул, приходя в себя.

– Простите, – сказал он, – что я всё это на вас вывалил.

– Pas de problème, – ответил потрясённый Саша, случайно перейдя на французский. – Это вы простите, что затронул эту тему. Не знаю, как выразить своё сочувствие. Пейте чай, Дмитрий, и давайте спать.

Подняли чуть свет. На завтрак выдали по фунту хлеба и по полфунта варёной говядины.

– Это вам на весь день, – предупредил Алиев. – Останавливаться не будем до вечера, да и негде пока.

Деревень вдоль дороги по-прежнему не было, но лес поредел, из лиственных зарослей превратясь в чистый бор с моховой подстилкой вместо травы. Пахло грибами и сыростью. После вечерних откровений юный Гончаров молчал, насупившись. Саша, прикрыв глаза, вдыхал запахи, напоминающие ему детство и прогулки с няней. Когда сквозь грёзы прорвался хруст сухих веток и конский храп, Пушкин не сразу понял, в чём дело. Очнувшись от своих мыслей, он увидел сперва, что Степан Булатович взводит карабин, а возница пытается успокоить и заставить идти вперёд лошадей. Только потом Александр заметил стоящего среди деревьев на задних лапах медведя. Тот прижал уши и поводил носом, принюхиваясь. Передние лапы его были опущены, совсем как руки у человека. Бурая тёмная шерсть лоснилась, зверь выглядел сыто и как будто улыбался, глядя на людей. Но волнение унтер-офицера и кучера, наверняка не понаслышке знающих, с кем имеют дело, свидетельствовало о серьёзности положения. Пушкин сполз на дно телеги и потянул за собой Митю. Тот непонимающе запротестовал было, но, увидев медведя, закрыл рукой рот и подчинился. И вовремя. Лошади, только что, как Гончаров, не желавшие слушаться возницу, вдруг понесли, мотая повозку из стороны в сторону. И тут медведь побежал. Всё произошло в долю секунды – вот он стоял среди сосен, а вот он галопирует по дороге прямо за вихляющей телегой. Саша почти лёг на дно, всё ещё держа Митю за предплечье, когда прогремел выстрел. Пушкин поднял голову. На облучке, выпрямившись во весь рост и балансируя, как в цирке, стоял Степан Алиев с дымящим карабином в руках. Мёртвый медведь остался лежать на земле, расстояние между ними стремительно увеличивалось. Александр вскочил и подал унтер-офицеру руку. Тот принял помощь и, наконец, смог сесть на своё место. Лошади, постепенно успокаиваясь, перешли на шаг.

– Х-х-хорошая была бы шуба, – попытался продемонстрировать хладнокровие Гончаров, возвращаясь на верёвочное сиденье.

– Назад не поедем, – резко бросил Алиев. – Хотя медвежье мясо не было бы лишним. Скажу солдатам из следующего острога, пускай подберут.

– Вы – лучший стрелок, которого я когда-либо видел! – не удержался от комплимента Пушкин. Его впечатлило, на какой риск пошёл унтер-офицер. – И ведь вас могло уронить отдачей!

Степан Булатович пожал плечами:

– Могло. Но попасть на обед косолапому было вернее. К тому же, я с детства стреляю с лошади, дело привычки.

Отлично владеющий как пистолетами, так и навыками верховой езды, Александр не поверил, что это было так уж легко, и проникся к Алиеву уважением.

К счастью, оставшийся путь был без приключений. Днём ехали, ночевали в острогах. Однажды пошёл дождь, совсем осенний – мелкий и нудный. Плащи часа через три дороги промокли, в крепости прохудилась крыша, на полу стояли лужи, и просохнуть во время остановки не было никакой возможности. Митя начал чихать, нос его покраснел и нещадно тёк. Степан Булатович сжалился над ним и на следующую ночь остановился в городе Таре, в гостинице. Конечно, никаких разговоров с посторонними он не допустил, зато у Александра и Дмитрия был тёплый сухой номер с постелями и горячая еда за Митин счёт.

Наутро, после сытного завтрака, выехали снова на восток. У переправы через Иртыш пришлось обождать – на паром, состоящий из двух сцепленных между собой больших плоскодонных лодок, грузили почтовую кибитку. Фельдъегерь и арестант стояли у воды. Чуть поодаль остановились три экипажа, возле которых ожидали две по-столичному одетые дамы с маленькой девочкой лет четырёх.

Алиев спрыгнул с облучка и подошёл к паромщику, видимо, договориться об очерёдности переправы. Фельдъегерь отвлёкся на вновь прибывших. Дама постарше, воспользовавшись этим, махнула арестанту платком, тот ответил воздушным поцелуем и, отвернувшись, полез в лодку.

– Послушайте, – взволнованно сказал Дмитрий. – А я его знаю! Это же Александр Муравьёв. Мы познакомились в Петропавловской крепости!

– И я его знаю, – грустно ответил Пушкин. – Не близко, но встречал среди умных людей. Теперь, думаю, уже можно об этом говорить, дальше Сибири не сошлют, – усмехнулся он.

– Но Александра Николаевича не лишили дворянства, – продолжил рассказывать Гончаров. – Наверное, поэтому едет с родными, – Митя кивнул на дам. – А за вами, – он смутился, но договорил, – никто не поедет следом?

Саша скривился. Женщины его всегда любили. И даже были дети, которые никогда не узнают о нём. Особенно теперь. Зачем им ссыльный отец? Да и ссыльный любовник мало кому нужен. Он ещё раз посмотрел в сторону жены Муравьёва, подивившись её мужеству и самоотверженности.

– Нет, – ответил Пушкин Мите. – За мной – никто.

Ещё десять дней ехали по тайге и болотам. Попадались в пути и деревеньки, но в них ни разу не останавливались. Оставили позади Каинск, затем Колывань, после которой свернули на север, и через пару дней прибыли в пункт назначения – город Томск.

Глава 4. Наведение мостов

«Лучше быть последним среди волков,

чем первым среди шакалов».

(Чингисхан)

Переправляясь через Томь, Александр думал со смесью ужаса и благоговения о мистическом совпадении судеб. Именно в Томске, в мужском монастыре, был почти сто лет назад заключён его прадед, Абрам Ганнибал, арап Петра Великого. Конечно, вряд ли прадеду удалось осмотреть достопримечательности города, так как находился он под строгим наблюдением бдительной стражи. Саша очень сильно надеялся, что ему самому достанется больше свободы, чем предку.

Оказавшись на берегу, снова погрузились в телегу и по размытой недавним дождём плохой дороге, гордо именуемой Московским трактом, поехали вдоль реки. Вскоре появились дома – деревянные избы, чаще одноэтажные, загороженные высокими заборами с плотно подогнанными досками. День был пасмурный, и этот пейзаж тем более навевал уныние.

Добрались до притока Томи, неширокой, но судоходной речушки, за которой виднелась довольно обширная базарная площадь с крытыми торговыми рядами. Дорога виляла вслед за притоком, заросшим по берегам густым кустарником, пока через него не обнаружился деревянный мост вполне приличного вида. Свернув налево за мостом, сразу остановились возле розового двухэтажного каменного здания Магистрата, с аркадой в первом этаже портика и колоннадой во втором. Чуть поодаль, у Томи, возвышалась церковь с колокольней того же розового цвета. Справа, на холме, возвышался бревенчатый острог.

Когда Алиев, оставив конвоируемых в телеге под присмотром извозчика и встретившего их караульного солдата, скрылся под арками, у Пушкина появилось ощущение, будто они снова в Тобольске. Даже закрался страх, что им опять предпишут двигаться дальше на восток. Саша посмотрел на Гончарова. Тот сидел, озираясь, как ребёнок на увеселительной прогулке, хотя его осунувшееся лицо выдавало усталость тяжёлого пути.

– Ну что, Дмитрий Николаевич, с приездом нас! – пошутил Пушкин. – Здесь разойдёмся али вместе будем жить-поживать да добра наживать?

– Эт-т-то как начальство прикажет, – серьёзно отозвался Гончаров. – Мы теперь люди подневольные.

– Так то оно так, – ответил Александр, – а всё ж мы дворяне! Должны нас уважить!

Возница на облучке громко хмыкнул. Саша замолчал. Долго ждать не пришлось – в проёме аркады показался видный высокий мужчина в белом мундире.

– Пожалуйте к председателю губернского правления, господа! – позвал он. – Касаротов Ерофей Арсеньевич, – представился он, когда Пушкин и Гончаров подошли к дверям. – Городничий Томска и, как я понимаю, ваш, хм, сопровождающий по здешним местам. Сейчас я улажу некоторые вопросы по вашим партионному и статейным спискам в Экспедиции о ссыльных, а вас ждёт Игнатий Иванович, – городничий обернулся на двери, из которых вышел Алиев. Степан Булатович коротко кивнул своим недавним подопечным, прощаясь:

– Бывайте, удачно вам устроиться на новом месте!

Магистрат и внутри, и снаружи выглядел как обычное петербургское присутственное здание, будто был построен по проекту, спущенному сверху. В большом кабинете первого этажа, куда прибывших поселенцев провёл вежливый чернявый солдат в уже привычной здесь, в Сибири, синей форме, за большим письменным столом, заваленным бумагами, сидел невысокий щуплый мужчина лет сорока пяти. По царившему вокруг председателя беспорядку, разительно выделявшемуся на фоне убранства всего остального пространства комнаты, Саша сразу признал в этом человеке родственную душу.

Глава губернского правления встал, быстро обошёл стол и, не церемонясь, пожал руку сперва Пушкину, потом Гончарову.

– Соколовский, – просто представился он. – Рад знакомству! Присаживайтесь, пожалуйста, – он указал на кресла и, дождавшись, пока молодые люди, смущаясь своего запылённого вида, разместятся, сел сам напротив. – Меня зовут Игнатий Иванович, вам называть себя нет нужды, ваши документы я уже видел. Александр Сергеевич, при других обстоятельствах я бы счёл нашу встречу большой честью для себя. Не буду вас томить, расскажу по порядку, с чем вы будете иметь дело. Город наш невелик, полтыщи дворов. Ссыльных много – дворян мало. А уж ссыльных дворян и того меньше, – он хмыкнул. – Жить в черте города вам будет нельзя, определим вас поближе, но за реку. Дом выделим на первое время, потом построите, что хотите. Простите за бестактность, каково ваше финансовое положение? Будут ли родственники присылать содержание?

Несколько ошарашенный говорливостью и напористостью Соколовского, Саша не сразу смог ответить. После неловкой паузы, он сказал:

– Благодарю Вас за заботу, Игнатий Иванович. Боюсь, ни у меня, ни у Дмитрия Николаевича нет столь богатых родственников, чтоб содержать опальных членов семьи. Хотя, возможно, кое-что, какие-либо вещи, они смогут нам послать? – осторожно добавил он.

– Да, разумеется! – сразу понял суть его вопроса Соколовский. – Никакая переписка и пересылка не возбраняется, можете прямо сейчас отправить весточку родным, они, наверное, заждались. Единственное, все письма должны идти через почтовое управление, прошу прощения, для цензуры. Слишком ценные вещи будут отосланы обратно, но деньги – до двух тысяч рублей подъёмных и до тысячи в год на содержание – вы принять сможете. Ежели и правда, помощи ждать неоткуда, то губернское правление поставит вас на государственное довольствие, но оно мизерное, особенно по столичным меркам – двести рублей в год за вычетом денег, что вам пришлют.

Это было куда больше, чем ожидал Александр: после этапа, двух недель на сухомятке и ночёвок в острогах, он представлял себе уже полуголодное существование где-то на казённых нарах. Теперь же, после знакомства с председателем правления, жизнь заиграла новыми красками.

– А впрочем, детали вам расскажет Ерофей Арсеньевич, наш городничий. Вы проходите по его ведомству, так что он будет за вами, так сказать, присматривать. Но вы не тушуйтесь, если что-то будет нужно, и не сможете уладить – обращайтесь прямо ко мне. Всё равно вам надо будет в городе появляться раз в месяц, чтобы отметиться и, если нужно, пособие получить, да и почта от нас до столиц и обратно примерно столько и идёт.

– Кстати же о почте, – не утерпел Гончаров. – Вы обещали позволить письмо отправить. Разрешите перо и бумагу?

– Ради Бога! – Соколовский взмахнул рукой в сторону своего стола. – Присаживайтесь, пишите!

Дмитрий встал, аккуратно обошёл завалы документов, присел на краешек стула и, отыскав чистый лист, стал старательно, как лицеист, выводить буквы.

Игнатий Иванович наклонился к Пушкину.

– Александр Сергеевич, у меня к вам вопрос личного свойства. Я поклонник вашего таланта. Простите мне мою слабость, я хоть и лицо государственное, но люблю поэзию. У меня и младший сын пописывает, Дмитрия Николаевича ровесник. Скажите, есть ли продолжение «Евгения Онегина»? Я читал лишь первую главу.

От неожиданного вопроса кровь бросилась в лицо Пушкину вместе с ликованием. Знают, и здесь знают!

– Да ведь больше не публиковалось пока, – будто бы смущённо ответил он. – Вторая глава уже написана, но не издана, и теперь, ввиду сложившихся обстоятельств, возможно, никогда и не будет опубликована, – сказал и сам загрустил Саша. – Но, конечно, как-нибудь позже, в более подходящей обстановке, я вам её прочту, если изволите.

– Разумеется! – воскликнул Соколовский, выдавая в себе настоящего ценителя литературы. – Я изыщу такую возможность.

Подошёл Митя, помахивая подсыхающим письмом.

– Отправите, Ваше Высокородие? Я адрес подписал вот тут сзади.

– Позволите, я тоже черкану пару строк? – Пушкин встал.

Подойдя к столу, он быстро набросал два коротких послания. Первое – матери и Ольге, больше, конечно, Оле. По существу: жив, здоров, нахожусь в городе Томске, пишите, шлите посылки – обустраиваюсь на новом месте. Денег напрямую просить было неловко. Второе – Прасковье Александровне и, через неё, няне. Нежное, но настолько, чтобы можно было прочесть цензорам. «Не плачьте, родные мои, буду вспоминать о вас в сибирской глуши. За меня не беспокойтесь, всё будет хорошо, берегите себя. Навеки ваш друг, А.С.»

Ерофей Арсеньевич оказался строгим деловым мужчиной, немногословным, но деятельным. Небольшая хромота – вероятно, последствие старой раны – нисколько не сковывала его. Касаротов лично отвёз своих подопечных на новое место жительства. Для этого пришлось вернуться к парому и по левому берегу Томи проехать расстояние до дальнего края города, который стоял на другой стороне реки. Дальше лежал остров, за которым правый берег скрылся, зато прямо по дороге показалось небольшое селение – Эуштинские Юрты.

Когда в Магистрате вернувшийся городничий произнёс это название, Саша представил себе разноцветные круглые шатры из ковров и жердей, а через центральное отверстие в крышах в небо валит дым от костров, разведённых прямо на земляном полу. На деле никаких юрт в деревне не было, лишь такие же крепкие одноэтажные дома за глухими заборами, как на Московском тракте.

Вечерело. Солнце краем выглянуло из облаков, осветив окрестные луга, берестяные крыши домов, пятнистых коров, возвращающихся с пастбища под присмотром смуглого, большеглазого подпаска в тюбетейке. Поравнявшись с полицейским экипажем, коровы дружно замычали. Дмитрий вздрогнул.

– Это мы теперь будем вроде как оседлые инородцы? – спросил он уныло, имея в виду статус татарского поселения.

– Не совсем так, – уточнил Ерофей Арсеньевич. – Хотя я тоже не очень понимаю, почему вас решили направить именно в Эуштинские Юрты. Но работать вы можете наравне с татарами, коли нужда будет. Вам разрешена любая сельскохозяйственная деятельность – хошь поля засевайте, хошь скотину разводите. Татары больше всего коней любят. Извозом зарабатывают.

Александр слушал и смотрел по сторонам. Вот проехал навстречу всадник, типичный монгол, но в русской рубахе. Приподнял свою тюбетейку, поклонился городничему, не спешиваясь. Прошла от колодца девушка с коромыслом. Статная, в ярком лиловом платье, осанка царственная. Красивая, наверное, но под платком, надвинутым на лицо, не видно. Не поздоровалась, наоборот, отвернулась и скрылась за тяжёлыми воротами. Поодаль от дороги, между домами, мальчишки играли в бабки. Обычные ребятишки, весёлые, шумные. Все, как один, темноволосые, но и цвет кожи, и разрез глаз – разные. Эуштинские Юрты жили обычной жизнью, как любая российская деревня.

Нужный дом отыскался у реки. Внутри незапертой ограды обнаружился большой двор с хозяйственными постройками – вероятно, амбаром, баней, дровянником, курятником – и широкой бревенчатой избой, крашенной в рыжий цвет. Посредине ярким пятном выделялась белая дверь без всякого намёка на крыльцо, а окна было всего два, по одному с каждой стороны, и те маленькие, узкие, почти под крышей.

Касаротов громко постучался.

– Зульфия Халиловна! Гости пожаловали, отпирайте! Жить будете здесь, во второй половине – старушка-хозяйка, – пояснил он вполголоса. – Иногда буду вас посещать сам или присылать кого-нибудь.

В глубине дома послышались шаркающие тяжёлые шаги, болезненно напомнившие Саше нянины, и дверь отворилась. В проёме показалась невысокая полная пожилая женщина в коричневом халате, надетом поверх выцветшего, когда-то красного, платья. Её седые косы были покрыты наспех накинутой белой шалью. Сперва неприязненное, выражение лица старухи сменилось на приветливое, когда, близоруко сощурясь, она разглядела посетителей.

– Добрый вечер, твоё высокоблагородие! – тщательно выговаривая слова, произнесла хозяйка. – Кого на этот раз ты мне привёз, надолго ли?

– Боюсь, теперь надолго, Зульфия Халиловна! – ответствовал городничий. – Видишь ли, это дворяне, присланные из России на поселение. На всю их жизнь, коли ничего не изменится. Прошу, присмотри за ними.

Старая татарка ещё раз смерила взглядом сначала Митю, потом Александра. Пожевала губами. Касаротов терпеливо ждал.

– Проходите, покажу, где тут что, – наконец, сказала хозяйка, но не сдвинулась с места. – Надеюсь, – добавила она после паузы, – на вас не придётся жаловаться.

В общих сенях было темно. Митя Гончаров, чтобы войти в дом, наклонил голову, но, повернув налево в полумраке, всё-таки стукнулся лбом о верхний косяк двери, которая оказалась ещё ниже входной. Пушкин прошёл, лишь слегка пригнувшись. На этой половине была всего одна комната, зато большая. Посередине располагался невысокий круглый стол, покрытый вязанной салфеткой. Вдоль стен стояли широкие нары, застеленные узорчатыми коврами. В окно светили косые лучи заходящего солнца. В воздухе плясали блестящие пылинки, оседая на дощатый пол.

– Нужно будет перво-наперво печь затопить, – сказала хозяйка. – Ночи уже холодные. Умеете?

– Справимся, – уверенно ответил Саша.

Печь была обычная, русская, правда, не традиционно белого, а, как стены дома, рыжего цвета.

– Дрова во дворе, берите готовые, а то темнеет, завтра мне наколете.

Пушкин обернулся на Митю. Тот всё ещё держался за голову и выглядел очень растерянным. Кажется, он не был ранее знаком с деревенской жизнью в полной мере.

– Вот лампа, масло, – указав на полки с утварью, продолжала Зульфия Халиловна. – Постель в сундуках. Располагайтесь, я пока пойду приготовлю ужин, угощу вас сегодня, познакомимся.

– И мне пора, – спохватился городничий. – Вы только свои вещи из экипажа заберите, зря, что ли, их из самой России везли.

Мужчины снова вышли на улицу.

– Весьма признательны вам, Ерофей Арсеньевич, за заботу, – сказал Саша. – Простите великодушно, что даже отблагодарить нечем.

Касаротов усмехнулся.

– Не доставляйте мне неприятностей, и на том спасибо. Это моя служба. Счастливо оставаться.

Он сел в экипаж, подождал, пока Пушкин отвяжет и снимет дорожный ящик, и крикнул кучеру:

– Трогай!

А Александр с Дмитрием понесли багаж в дом, удивляясь свалившейся на них свободе после целого месяца беспрерывного надзора.

Когда Саша с Митиной помощью наконец растопил печь, уже совсем стемнело. Зажгли лампу. Александр открыл свой ящик и заглянул внутрь в задумчивости. В Магистрате городничий лишь мельком осмотрел содержимое и, видимо, не заметив ничего запрещённого, вопросов не задавал. Гончаров подошёл полюбопытствовать:

– Можно узнать, что вы привезли в эту глушь?

«На что я потратил деньги в Тобольске?» – явственно звучало подтекстом.

– Ого, целых две Библии! А мне ни одной не позволили взять. Дадите почитать?

Пушкин не сдержал смешка.

– Я потом вам всё покажу, – пообещал он. – Сейчас меня волнует вопрос: в чём идти на ужин? Чувствую себя ужасно грязным! – пожаловался Александр, почёсывая отросшую щетину, которую уже даже можно было назвать бородой. Опустившись на пол, он покопался в ящике и достал несессер с бритвенными принадлежностями.

В это время в дверь негромко постучали.

– Молодые люди! – раздался голос хозяйки. – Баню я вам истопила, и ужин готов.

Дмитрий распахнул дверь.

– Спасибо вам огромное! Мы сию минуту идём!

– Я вам там ещё одёжу положила, в бане. Не будете же вы в этом ходить, – она кивнула на засаленный, а когда-то нарядный, костюм Гончарова.

– О, хм, да, вы правы, – смутился Митя, оглядев себя.

– Как всё замечательно складывается! – сказал Пушкин, поднимаясь с колен. – Будем страдать в ссылке со всеми удобствами!

Зульфия Халиловна угощала наваристой шурпой с лепёшками, вкуснейшим чаем с халвой. Новые постояльцы ели и нахваливали.

– Ну, теперь давайте знакомиться! – сказала хозяйка, наливая по второй чашке чая.

Саша расслабленно подумал, что в какой-то момент их должны съесть: старая татарка действовала по всем правилам русских сказок – в баньке попарь, накорми, напои, – как Баба Яга. А может, это всеобщий закон гостеприимства. Выбритый, вымытый, в простой льняной рубахе и штанах, он чувствовал себя почти как дома.

Зульфия Халиловна расспрашивала дотошно, как родная мамушка. И вопросы её интересовали те, что обычно заботят старух. Сколько лет, чем зарабатываешь на жизнь, кто родители, женат ли?

Гончаров до ареста служил в Государственной Коллегии Иностранных дел, правда, недолго – он закончил университет всего за полгода до того. Услышав от Пушкина про работу сочинителем, Зульфия Халиловна скептически поджала губы, но предложила познакомить с муллой – самым образованным здесь, в Эуштинских Юртах, человеком. Саша радостно согласился, новые люди были ему любопытны. С игуменом Ионой в Михайловском Пушкин общался часто, а вот с муллой встречаться не доводилось.

Поблагодарив за вкусный ужин, Александр и Дмитрий вернулись к себе и, рухнув на нары, заснули без сновидений.

Знакомство с муллой состоялось только через несколько дней. До того бывшие столичные жители осваивались с деревенским бытом. В Эуштинских Юртах была лавка, куда завозили хлеб, крупы, масло и другие товары из города. Делалось это на случай буйства стихии и невозможности перебраться через реку. Местные жители могли купить там необходимое, но для ссыльных поселенцев продукты предоставлялись бесплатно в размере солдатского пайка. Зульфия Халиловна рассказала об этом за завтраком, как бы намекая, что её гостеприимство не безгранично.

В этот же день, не желая затруднять хозяйку, Александр и Дмитрий решили перейти на свой стол. Первое приготовление пищи закончилось провалом – ячневая каша прилипла к днищу кастрюли и отдавала горелым. Пришлось обедать хлебом и сыром, взятыми в лавке, куда с утра ходил Гончаров за пайком.

После обеда рубили дрова.

– Болезни от сидячего образа жизни нам здесь не грозят! – запыхавшись, проговорил Митя и вытер пот со лба.

От курятника за работой наблюдала хозяйка.

– Эх, опять баню топить. И рубахи стирать, – критически оглядел себя и товарища Пушкин. – Зульфия Халиловна, покажите, где у вас тазы для белья?

– А, там, – неопределённо взмахнула рукой хозяйка. – Оставьте в бане. Не мужская это работа. И на ужин приходите, самсы нажарю.

– Отказываться от гостеприимства, тем более, восточного – большой грех, – объяснял Пушкин Мите, перебирая вещи. Достав миниатюрный ножик из несессера, он начал вспарывать подкладку жилета. – Скажите, любезный друг, а сколько у вас денег? Не сочтите за бестактность, но бюджет у нас теперь общий на долгие годы, надо как-то счесть капиталы.

Гончаров покраснел так, что было видно даже в полумраке комнаты.

– Я не знаю. А впрочем, посмотрите сами.

Он встал и, достав свой жилет, протянул его Пушкину:

– Вероятно, нужно искать в том же месте, что и у вас.

Саша как раз закончил добывать любовно зашитые няней банкноты и, вытащив их, принялся вспарывать Митин туалет.

– Ого, – присвистнул он, увидев край белых, с тиснением, ассигнаций. – Да вы богач, милый мой.

Пушкин быстро пересчитал обе стопки.

– Одинаково! – воскликнул он. – По сорок бумажек. Только малость: у меня пятирублёвые, а у вас – двадцатипяти. Значит, вы ровно в пять раз меня богаче.

– Извините, у меня ещё осталось в кармане рубля три.

– И у меня… – Александр сунул руку в жилетный карман. – А, нет, всего 48 копеек.

Гончаров и сам выглядел удивлённым при виде такого количества денег.

– На самом деле, – помедлив, сказал он, – я даже не знаю, откуда у моих родных такая сумма. Мы никогда, – Митя кашлянул, – никогда на моей памяти не были богаты. Надеюсь, это не последние их деньги, – он задумался. – Хотя, быть может, дед помог. Или Екатерина Ивановна.

– Екатерина Ивановна? – Пушкин изобразил вежливый интерес.

– Да, Загряжская, сестра моей матери и фрейлина Её величества. То есть, – поправился он, – супруги покойного Императора Александра Первого.

– Покойной супруги покойного императора, – задумчиво повторил Саша. – Дай бог, вашей тётке хватит сметливости остаться при дворе, тогда вы сможете не беспокоиться о благосостоянии своей семьи. Может, вас и здесь не позабудут в своей щедрости. Я вот что подумал, – сменил он тему, заговорив быстрее и оживлённее. – Давайте не будем больше мучиться с этим, – Пушкин мотнул головой в сторону печки, – а попросим нашу любезную хозяйку за умеренную плату кормить нас завтраками, обедами и ужинами. Рублей, скажем, за двадцать в месяц? Да ещё продукты из наших пайков. Ну правда, не мужское же это дело! Бюджет наш пока позволяет, а там что-нибудь придумаем.

Голодный после физической работы и целого дня на сухомятке Дмитрий охотно согласился.

Выделив часть денег на текущие расходы, Александр запрятал оставшиеся сбережения обратно в одежду, которую убрал в сундук.

Не откладывая, после сытного ужина, за чаем Пушкин завёл разговор с хозяйкой.

– У меня к вам деловое предложение, уважаемая… Как это сказать по-татарски? Зульфия Халиловна! – взмолился Пушкин, пытаясь подобрать слова.

– Можно сказать – Зульфия аби, – заинтересованно подсказала старая татарка. – Это значит – «бабушка», родных-то внуков у меня нет.

– Зульфия аби! Мы будем счастливы заменить вам внуков! – заулыбался Саша. – Будем дрова рубить, воду носить. А вы нам – кашу варить! – увидев недоумение на лице женщины, он объяснил проще. – Вы не могли бы готовить нам, за плату?

Старуха хмыкнула.

– Вы так богаты?

– Ну что вы, – потупил взгляд Пушкин, – конечно, нет. Но двадцать рублей в месяц и все положенные нам продукты мы готовы вам отдавать!

Зульфия Халиловна молча встала, долила всем чаю, добавила медовых баурсаков в миску. Тяжело опустившись на лавку, она, наконец, ответила:

– Ну что ж, добро!

В мечети было светло – белые стены отражали солнечные лучи, в изобилии проникавшие через высокие окна. После полумрака дома Зульфии аби Пушкину показалось, что он почти в России. Но нет, красный полосатый ковёр щекотал ворсом босые ноги, напоминая о восточных традициях. Старый, весь будто высохший, седобородый мулла в жёлтом халате с золотой тесьмой и чалме попросил гостей разуться перед входом в священное место, а также вымыть лицо и руки в умывальнике на дворе. Входить в мечеть следовало с правой ноги, об этом шепнула Зульфия аби. Встретив гостей у двери, мулла вернулся внутрь и сейчас отсутствовал, что давало возможность осмотреться. Саша поднял голову к свету. На белом полукруглом потолке были начертаны арабские письмена. Больше никаких изображений – ни на стенах, ни в нише, заменяющей алтарь. На низком столике лежала стопка книг, заглавие верхней Пушкин угадал, не приглядываясь. Разумеется, это был Коран.

– Прошу прощения, что отлучился, – неожиданно раздался голос муллы. – Распустил ребятишек из медресе по домам.

Старый священнослужитель так бесшумно вошёл в боковую дверь, что при звуке его голоса Гончаров вздрогнул.

– Ас-саляму алейкум, Ахмедулла хазрат, исянмесез! – снова поприветствовала муллу Зульфия Халиловна с лёгким поклоном.

– Ва-аляйкуму с-салям! Рахим итегез! – ответил тот. – Добро пожаловать! Ведь ваши гости, Зульфия апа, не знают татарского?

– Здравствуйте! – почти хором сказали Александр и Дмитрий. – Не знаем.

– Но нам очень интересно! – добавил Пушкин, действительно ощущая почти детское любопытство. Как человеку увлекающемуся, ему был свойственен азарт познания нового, которому он мог отдаться в любой ситуации.

– Да, поэтому я их и привела, Ахмедулла хазрат, – безропотно переходя на русский, продолжила Зульфия Халиловна. – Господин Пушкин – сочинитель, книгами интересуется. Господин Гончаров тоже очень образованный человек, несмотря на молодость. А это наш уважаемый имам – Ахмедулла хазрат.

– Рад знакомству! – старый мулла и впрямь выглядел довольным. – Давайте пройдём в медресе, побеседуем!

– Беседуйте на здоровье, – сказала Зульфия Халиловна, – а я пойду. Не буду мешать вашим умным мужским речам.

– Заходи в другой раз ещё, Зульфия апа! – ласково сказал мулла, провожая её до двери. – А мы пока с молодыми людьми поговорим.

В медресе, в отличие от Лицея и любых других, привычных европейскому глазу, учебных заведений, не было ни столов, ни парт, лишь низкий столик для учителя и на стенах – полки с книгами. На полу лежал пушистый яркий ковёр с растительным орнаментом.

– Садитесь, пожалуйста! – пригласил Ахмедулла хазрат, указывая раскрытой ладонью прямо на пол. Сам же он, отвернувшись, откуда-то ловко достал тарелку со сладостями и пиалы с горячим чаем, которые тут же вручил гостям, ёрзающим по ковру в попытке устроиться поудобнее. – Угощайтесь!

Выждав, пока молодые люди отведают лакомства, старый мулла приступил к расспросам.

– Уважаемая Зульфия апа говорила мне, что вы прибыли к нам из России. Давно ли?

– Дней пять тому, – ответил Пушкин. – То есть, здесь живём столько, а добирались месяц.

– А из каких краёв сами будете? Наверное, из столицы?

– Я из Москвы, – хрипло ответил Митя.

– Я, в общем-то, последние два года прожил в Псковской губернии, а до того – четыре года на Юге. Одесса, Кишинёв… – Саша подумал о море, до которого теперь было много сотен вёрст.

– Я тоже с юга, с Поволжья, – задумчиво сказал старец. – Лет сорок Каспия не видел, – добавил он, будто прочитав мысли.

– Так вы не местный! – удивился Гончаров.

– Выходит, так, – развёл руками мулла. – Но расскажите о себе! За какие грехи император Николай, да будет доволен им Аллах, отправил вас сюда?

– Это долгая история, – замялся Александр, не желая лгать. – Боюсь, имело место недоразумение, связанное с восстанием, что произошло в декабре прошлого года.

– Но вы же не душегубцы? – прищурился Ахмедулла хазрат.

– Что вы, упаси Боже! – вскричал Митя и даже поднял ко лбу собранную в щепоть кисть для креста, но под пристальным взглядом муллы опомнился и только повторил уже тише: – Нет, конечно, нет.

– Тогда мой дом и моё сердце открыты для вас! – сказал старик. – Кажется, вас интересует литература? Здесь я храню в основном учебные книги, – он указал на полки, – но и они могут заинтересовать вдумчивого читателя.

– А на каком языке эти книги? – спросил Александр, вставая.

– Я понимаю ваш вопрос, да, в основном на татарском, но есть букварь для детей, если пожелаете. Или вот Коран на русском языке.

– В переводе Верёвкина? Да, да, я читал, – рассеянно бросил Пушкин, перебирая корешки. – А впрочем, Дмитрий хотел ознакомиться, мы возьмём, если позволите.

Гончаров обжёг Сашу протестующим взглядом, но тот сделал вид, будто ничего не заметил.

Домой – Пушкин намерено приучал себя называть избу Зульфии аби домом – возвращались с грузом книг. Саша всё-таки взял переводной Коран, татарский букварь с картинками для малышей и найденный там же, в детских книжках, один из томов «Тысячи и одной ночи», неожиданно на французском языке.

– Вы читаете на французском? – изумился Пушкин.

Ахмедулла хазрат будто бы смутился:

– В юности я хорошо знал этот язык, а теперь вот, сказки ребятишкам пересказываю, как умею.

Насчёт Корана Митя возмущался всю дорогу:

– Мы в храме ещё ни разу здесь не были! Я Библию не открывал почти год! А вы мне эту мусульманскую ересь подсовываете!

– Спокойнее, мой друг, – улыбался Александр, – это же для общего образования полезно. Нам с вами с этими, как вы выразились, еретиками, ещё жить и жить. Надо понимать, как они мыслят.

В доме, после ужина, Гончаров продолжил изливать свои страдания.

– Моя маминька – очень набожная женщина. И нам, всем своим детям, она привила веру в Бога и хорошее воспитание!

– Да, я слышал, как вы молитесь каждый вечер, – нетерпеливо перебил его Пушкин.

– Я молюсь! – горячо воскликнул Дмитрий. – А вот вы ни разу Библию не доставали! Хотя их у вас две, – добавил он обиженно.

Александр расхохотался.

– Ну давайте я вам покажу свои священные книги, и покончим с этим, – сказал он наконец, утирая слёзы. – Вы ведь не побежите жаловаться на меня городничему? Мы с вами в одной лодке, помните это.

Пушкин открыл свой дорожный ящик и достал сперва подарок Зизи.

– Хм, действительно, несколько страниц оригинала здесь сохранилось. Но листаем дальше.

– Walter Scott. Quentin Durward, – прочёл Митя вслух латинские буквы на титульном листе. – Что это?

– Английский роман. Должно быть, увлекательный, хотя именно этого я ещё не читал.

На лице Гончарова отразилось недоумение, смешанное с брезгливостью, будто меж страниц увидел засохшего таракана.

– А другая? – спросил он уже почти робко, указывая на огромную книгу-шкатулку.

– Другая ещё увлекательнее, заверяю вас! Всё ещё желаете посмотреть? – уточнил Саша, с интересом наблюдая за Дмитрием.

Митя кивнул, и Пушкин, достав из-под обивки ящика ключик, открыл свою Bible.

Гончаров охнул, закрыв рот руками.

– Опасный вы человек, Александр Сергеевич! – проговорил он медленно.

Пушкин хмыкнул, пряча пистолеты обратно в шкатулку, а затем – в ящик.

– А вдруг пригодятся! Не проповеди же читать нахалам. Ну, не сердитесь, Дмитрий, – добавил он, увидев несчастное лицо Гончарова. – Давайте завтра же попробуем выбраться в город и добыть для вас Библию, раз это так важно.

Глава 5. Знакомство с городом

«…Город словно приподнимался на цыпочках,

протягивая к солнцу зелёные ветви своих молодых скверов,

бульваров и садов. И тогда пропадало ощущение

размеренной серости и нелепости

существования города, и город улыбался».

(В. Колупаев «Город мой»)

За завтраком Дмитрий первый начал разговор с Зульфиёй Халиловной.

– А скажите, любезная Зульфия аби, можно ли нам как-то в город попасть?

– В город? Что-то случилось или так, любопытно посмотреть? – подняла на него взгляд хозяйка.

– Прикупить кое-что надо, – ушёл от прямого ответа Митя.

– Ну, коли надо… – задумчиво протянула татарка. – Можно спросить повозку с лошадью в крайнем доме. Там живёт Ильнури Чагатаевич, он извозом промышляет.

Ильнури Чагатаевич оказался невысоким молодым человеком лет двадцати, с обветренным загорелым лицом и большими карими глазами. Он сразу откликнулся на просьбу.

– В город? С удовольствием! Если хорошо заплатите – то с большим удовольствием! День добрый, что ж не съездить.

Базарные ряды располагались рядом с Магистратом, и Александр слегка насторожился, когда телега проезжала мимо. Он пока до конца так и не понял, какая степень свободы им позволительна. Жить в городе нельзя, а бывать? Было сложно принимать условия новой ссылки, когда уже сменил их несколько. «Так и не пожил свободным человеком, – с грустью подумал он. – Хотя, кто в России свободен? Даже император, будь он неладен, скован условностями».

Ильнури остановил свою гнедую около собора, который назывался Богоявленским. Чуть в стороне, возле притока, зовущегося Ушайкой, галдел базар.

– Надолго вы здесь? – спросил молодой возница.

– Я думаю… – Пушкин огляделся. – Мы подойдём в это же место часа через три. Скажем, – он посмотрел на небо, прищурясь, – когда солнце свернёт к закату.

Александр легко спрыгнул с телеги и, покачивая тростью из стороны в сторону, спросил Гончарова:

– Куда сперва?

Дмитрий, спустившийся аккуратно, чтобы не испачкать выстиранный сюртук и светлые брюки, уверенно кивнул на собор.

– Удачных покупок, уважаемые! – крикнул им вслед Ильнури.

Митя, не оглядываясь, двинулся к вратам храма. Пушкин помахал вознице и быстро догнал Гончарова.

– А как же Библия? – спросил он, указывая на вывеску справа от входа во двор: «Церковная лавка».

– Потом, потом, – нетерпеливо ответил Дмитрий, перекрестился на Спаса над дверьми и, склонив голову, вошёл внутрь. Александр, пожав плечами, последовал за ним.

Богоявленский собор вовсе не выглядел церквушкой в глуши. Его внутреннее убранство по-российски изобиловало золотом и яркими библейскими сюжетами в росписи сводчатого потолка. Гончаров, как истовый грешник, опустился на колени и молитвенно сложил ладони. Пушкин же просто ждал, разглядывая прихожан. Конечно же, Саша был крещён в детстве, бывал в церкви на службах и просто так, по зову сердца, но сейчас его отношение к Богу перекликалось с отношением к Императору. Вроде бы нужно было быть покорным и смиренным, испытывать любовь и благодарность, но дух противился, жаждал другого, запретного. «Внутри я всегда свободен! – шептал мятежный дух. – Где бы я ни был, в мечети или в соборе, в Сибири или на Кавказе – никто не имеет надо мной настоящей власти». За эти крамольные мысли свечи не угасли в соборе и не упали на голову Александру, как можно было бы ожидать. И даже солнце по-прежнему весело играло в витражах, бросая цветные блики на пол и людей. Люди, надо сказать, были совершенно обычными. Среди прихожан наблюдались как простолюдинки, в бесформенных юбках в пол и платках, скрывающих косы, так и явно знатные или, по крайней мере, богатые дамы, в вуалях и платьях моды пятилетней, а то и более, давности. Мужчин, по причине, вероятно, буднего дня, в церкви практически не было. Саше захотелось сделать что-нибудь неприличное, скажем, уронить на паркет трость, чтобы привлечь внимание, например, вон той блондинки в голубом чепце, чьи кудри так мило струятся по шёлку до её стройной талии. Но Гончаров уже закончил свои молитвы и подошёл к Александру. На его щеках подсыхали дорожки неподдельных слёз.

– Не отвлекаю вас? – спросил он.

– Нет, всё в порядке, – Саша досадливо покосился на блондинку, но решил, что место и время неподходящи для знакомства. – Пойдёмте в лавку.

В церковной лавке было тесно и темновато. Митя спросил Библию, старушка в серой вязаной кофте и платке, завязанном, как у монахини, молча положила на прилавок три книги на выбор – красивое подарочное издание с золотым тиснением по коже и два обычных, различающихся только качеством бумаги. Дмитрий подумал и выбрал самую дешёвую. Пушкин оплатил своими деньгами, чтобы не разменивать здесь крупные ассигнации Гончарова.

После полумрака лавки на улице пришлось зажмуриться от солнца, бьющего прямо в лицо. Однако, лучи его уже не грели, и Саша поёжился на ветру. Дорожный сюртук был хорош в прохладные летние ночи, но сентябрьским утром в Сибири тепла было явно недостаточно.

– Дмитрий, – сказал Пушкин задумчиво, – а ведь у вас тоже нет с собой верхней одежды. И обуви на холода нет. Пожалуй, придётся нам раскошелиться на новый гардероб.

– Возможно, у Зульфии Халиловны найдётся для нас что-нибудь? – неуверенно ответил Гончаров.

– И вы готовы выезжать в город в татарской душегрейке и валенках? – усмехнулся Александр. – Увольте, но я хочу присмотреть себе нечто поприличнее. Обратите внимание, какие основательные торговые ряды! Наверное, здесь обретаются лучшие купцы города.

Гостиный двор, каменное здание с аркадой для разгрузки товара и магазинами во внутренних помещениях, действительно выглядел солидно. Если верить многочисленным вывескам, в нём продавалось всё – от сахара и муки до галантереи и шляп. После недолгих блужданий нашли и отдел с мехами.

Пушкин уже положил глаз на дублёный тулуп и тёплый осенний плащ. Но тут от дальней стены его окликнул Гончаров.

– Александр Сергеевич! Взгляните сюда!

Митя заворожённо застыл перед огромной, на его рост, шубой из бурого, очень плотного меха. Пушкин подошёл поближе и запустил свои длинные пальцы в густой подшёрсток. Ладоням сразу стало жарко.

– Это с какого зверя шуба? – спросил Александр подбежавшего торговца.

– Это медведь-батюшка, милостивые государи. Желаете примерить? Будете одеты, как хозяин тайги!

– Пожалуй, да, желаю! – задумчиво произнес Пушкин и под завистливым взглядом Дмитрия всунул руки в рукава поданного купцом наряда.

Пальцы не нашли выхода, да и подол остался лежать на полу. Но тяжесть меха, пахнувшего лесным зверем, успокаивала. Хотелось свернуться калачиком под шубой и заснуть до весны, позабыв все свои неприятности. С сожалением Саша скинул меха.

– Попробуйте вы, – бросил он Гончарову и вернулся к тулупу.

В медвежьей шубе Дмитрий выглядел, как боярин позапрошлого века, только бороды не хватало.

– Сколько просите за неё? – неуверенно сказал Митя.

– За двести рублей отдам, дешевле не найдёте! – ответил торговец. – Шуба самолучшая, в наши морозы да в санях – любо-дорого будет на вас посмотреть!

Пушкин присвистнул. Дмитрий со вздохом выпростался из одеяния и отдал меха на руки владельцу.

В итоге, после долгого и отчаянного торга, купили Гончарову чёрную бекешу с овчинным воротником, в которой он стал ещё больше похож на лицеиста, а Александр взял себе рыжее приталенное пальто на беличьем меху и такую же шапку.

– С ума сойти, это ж мы так по миру пойдём! – сокрушался Дмитрий, выйдя из лавки на воздух. – Двести рублей только на зимнюю одежду!

– Это мы ещё дёшево отделались. Как думаете, есть надежда на материальную помощь от родных?

– Думаю, нет, – засопел Митя. – А у вас?

– Уверен, что нет. Ничего, выкрутимся.

Торговец мехами обещал упаковать и прислать товар через час к Богоявленскому собору. В кошельке у Пушкина ещё осталось несколько рублей из тех, что взяли с собой.

– Ну что, погуляем по городу? Только, пожалуй, сперва нужно чем-нибудь перекусить.

В лавках Гостиного Двора еды не продавали. Пришлось пройти дальше, к Ушайке, на толкучий рынок. Там торговали прямо с подвод чем придётся: глиняными горшками, пушистыми шалями, деревянными игрушками, вареньями, соленьями и, наконец, пирогами. Гончаров кинулся на запах и, под говор пышной дамы в цветастом платке, выбрал себе пару больших расстегаев. Саша последовал его примеру. Торговка, не спрашивая, тут же наполнила им две кружки пенного кваса, не забыв, впрочем, включить их в стоимость. Утолив голод прямо у борта телеги, Пушкин переместился к выставленным банкам со свежим вареньем, пристально изучая их содержимое.

– Не знал, что вы – сластёна, – улыбнулся подошедший Дмитрий, обтряхивая крошки с шейного платка.

– Ну я бы прямо так не выразился, – пожал плечами Александр, – но соскучился, знаете ли, по фруктам. Здесь их, я думаю, не найти – климат не тот, но ягоды в лесу должны быть.

– Есть ягоды, а то ж! – услышал их разговор долговязый подросток-возница. Он гладил лошадь по светлой, как и его собственные волосы, гриве. – Малина, черника, земляника. Вот ещё здесь у меня черёмуха, прошлогодняя рябина. Брусники мать насобирала, но ещё не насушила, на той неделе подвезу.

– А крыжовенное варенье имеется? – заинтересовался Пушкин.

– Нет, такой ягоды не знаю, – развёл руками паренёк.

– Эх, жаль, – вздохнул Саша. – Ну, давай малинового.

Осенний день был чудесный. В высоком ярко-синем небе плыло солнце, одаряя светом желтеющий пейзаж. Земля под ногами была сухой и утоптанной, по обочинам трава ещё не пожухла и даже пестрела кое-где неожиданными в сентябре одуванчиками. Река, вернее, обе реки – Томь и впадающая в неё Ушайка – несли свои сверкающие воды в обрамлении зарослей тальника и осоки. Вдоль берега Томи, мимо рынка и Гостиного Двора, мимо слегка покосившегося из-за размытого фундамента двухэтажного Биржевого корпуса, минуя Богоявленский собор, Александр с Дмитрием степенной походкой свободных путешественников направились к жилому кварталу. Пушкин помахивал плетёной сеточкой с горшочком варенья, другой рукой едва опираясь на трость, Гончаров же шёл налегке.

– А сколько лет Томску, не знаете? – спросил Митя, подразумевая тёмный цвет дерева и изношенность камня строений.

– Да третья сотня уж, не молоденький. И, кстати, сразу строился городом, а не вырос из деревни, как многие, – ответил Александр. – Говорят, хороший был бы центр губернии, перспективный, если бы не чиновники.

– Кто говорит? – удивился Дмитрий.

– Да Сперанский, Михаил Михайлович, – рассмеялся Пушкин. – И даже отца моего лицейского товарища грозился повесить – тот служил здесь губернатором.

– И чем дело кончилось? – заинтересовался Гончаров.

– Сам же и защищал его в суде. Сняли с должности – и только. Дружили они. Кстати, о чиновниках. Вроде бы, любезный Игнатий Иванович нам благоволит. Надо бы наведаться к нему в Магистрат.

Митя испуганно посмотрел на Пушкина.

– Давайте не в этот раз. Когда нам было велено прийти, через месяц?

– Ну, как вам угодно, – пожал плечами Александр. – Через месяц – так через месяц. Я-то надеюсь побыстрее выбраться из этой дыры, а для этого надо стать ближе к верхам.

– Выбраться? – не понял Дмитрий. Он оплакал свою участь ещё в Петропавловской крепости и ни на какое освобождение не рассчитывал.

– Ну пусть не выбраться, но, в любом случае, подняться. Моё призвание, моя судьба – нести людям свет и глаголом жечь сердца людей, а как это делать отсюда? Мне нужно публиковаться! – воскликнул Пушкин сердито, и на голос обернулись случайные прохожие.

– Ну, может, это как-то устроится, – сказал Митя успокаивающе. – Может быть, разрешат пересылать ваши стихи в Петербург или Москву. Я бы сёстрам отправил что-нибудь из нового. И вы вашим родным попробуйте или друзьям, я не знаю.

Поэт только молча засопел. Некоторое время шли в тишине. Слева по обмелевшему руслу под обрывом текла река, справа от узкой набережной стояли дома. Деревянные, обшитые тёсом, с высокими монументальными подклетами и двускатными зелёными крышами, они будто готовились отражать осеннюю непогоду и шторма, но Томь текла неспешно, и ласково светило солнце. Через пару кварталов Пушкин снова заговорил, уже миролюбивее.

– Посмотрите, какой премилый дом с мезонином и синими резными наличниками. Почему бы нам не жить в таком? Тогда б мы сами могли принимать гостей. Интересно, кто тут обитает?

Чтобы узнать это, пришлось свернуть с набережной в переулок, куда выходили парадные двери.

– Доходный дом! – прочёл Гончаров надпись. – Но вы лучше взгляните, какая там церковь! Зайдём?

Действительно, напротив возвышался ещё один храм, каменный, с колокольней и фигурными тройными воротами.

– В следующий раз, – отмахнулся Александр. – А то наш любезный Ильнури уедет в Эуштинские Юрты один.

Пройдя мимо церковной ограды, они повернули в обратный путь к Базарной площади уже по улице Духовской, о чём свидетельствовала табличка ближайшего дома.

Здание почти напротив земли Богоявленского собора оказалось Губернским Правлением. Меньше Магистрата, оно не привлекало бы внимания, если б не вывеска над входом. Как раз когда Пушкин читал надпись, из дверей стремительно вышел невысокий щуплый брюнет в простом синем сюртуке. Жестикулируя и резко что-то вполголоса выговаривая своему спутнику, полному, почтительно склонившему голову седому господину, он стремительным шагом пересёк улицу и скрылся в одноэтажном каменном доме с подклетом. Полный господин остался снаружи. Почесав затылок, он перекрестился и, обгоняя Пушкина с Гончаровым, пошёл в сторону церкви.

– Ни огня, ни меча, только Петра Козьмича, – услышал Александр раздражённое бормотание поравнявшегося с ними толстяка. – Слава Богу, он редкий гость здесь.

– Петра Козьмича? Вы знаете, кто это? – спросил Митя тихо.

Память услужливо подбросила Саше ответ.

– Фролов, если я правильно понимаю. Губернатор приехал с ревизией. Давайте-ка убираться отсюда, пока никто не поинтересовался целью нашего променада.

Дмитрий с видимым облегчением согласился, и они поспешили на условленное место. Ильнури уже ждал их, хотя время ещё не подошло. Тут же стоял мальчик от торговца шубами с двумя объёмными баулами. Загрузив покупки и оделив посыльного чаевыми, поехали к парому. Возница был чем-то доволен и всё время шутил.

Удалившись от центра города на приличное расстояние, повеселели и Саша с Митей. Солнце по-полуденному пригревало, а Ильнури Чагатаевич был приятным собеседником. Гончаров даже пересел к нему на облучок, чтоб было удобнее разговаривать. Высаживая их около дома Зульфии аби, молодой татарин сказал:

– Хорошие вы люди, дуслар* (друзья)! Эх, было б лето, я б позвал вас в поля, показать наши пастбища, наших прекрасных лошадей! Заходите к нам в гости, отец и братья тоже будут рады!

Гончаров обещал, а Пушкин только потрепал чёлку гнедой Матурат.

Наступили дождливые однообразные дни. Товарищи по несчастью по очереди кололи дрова и носили воду с колодца. Зульфия аби не только вкусно кормила их, но и подыскала ещё пару комплектов одежды на осеннюю погоду – стёганые кафтаны и татарские шапки. После ужина старушка часто рассказывала истории из жизни и народные сказки. Каждый день топили баню. Саша с детства любил горячий пар и запах мокрого дерева. Здесь пахло лиственницей и сосной. Самое сложное в бане было – не заснуть прямо на полке.

Первое время простая деревенская жизнь приносила Александру радость. Но уже через пару недель ему отчаянно захотелось напиться до беспамятства. Как он скучал по няне и её наливкам! Поселение у татар начало казаться изощрённым видом наказания: ни алкоголя, ни женского внимания – а ведь этого Пушкин не был лишён даже в ссылках на Кавказе и в Михайловском. Он вспоминал Осиповых и Анну, которые скрашивали его одиночество в родительском имении; думал об Элизе Воронцовой с лёгким чувством вины и незавершённости; Калипсо, Амалия, Каролина тревожили его мысли страстными грёзами. Стихи не шли. Александр часто за полночь зажигал лампу и, под сонное сопение Мити, пытался сосредоточиться над листом бумаги, но из-под пера выходили лишь профили милых дам и очертания скалистых гор с барашками прибоя.

Однажды ночью Александр заметил, что Гончаров смотрит на него со своей лавки.

– Не спится? – буркнул он, сердясь на свидетеля своих творческих мук.

– А вы пишете, да? – шёпотом спросил Митя.

Пушкин в сердцах бросил перо, расплескав чернила веером брызг по листу.

– К чёрту! – воскликнул он. – А что, Дмитрий, раз вы не спите, может, в штосс срежемся?

– У меня нечем, – сказал Гончаров, спуская босые ноги на пол.

– Ну, пару колод я найду, пожалуй, – Александр кинулся к сундуку. – Держите, – он протянул нераспечатанные карты Мите.

Тот взял лежащий на столе перочинный нож и аккуратно вскрыл упаковку. Саша поддел свою колоду длинным ногтем мизинца, ловко разрезая бумагу.

– А что ставить будем? – неуверенно спросил Дмитрий, зевнув в кулак. – Я плохо играю. Маминька никогда нам не разрешала.

– Давайте хоть по копейке! – Пушкин смахнул бумаги прямо на пол и вывернул свой кошелёк с мелочью. Монетки поскакали по столу. Саша разделил их не глядя на две приблизительно равные кучки. Монеткой же определили банкомёта, Пушкину выпал «орёл» – метать.

Митя играл неуверенно, путая термины, но ему везло. Через час большая часть копеек перекочевала на его сторону стола.

– Глупо играть на общие деньги, – Пушкин кинул карты на стол. – Никакого азарта.

Дмитрий пересчитал свои монетки, подумал и со вздохом сгрёб все в одну кучу.

– Вы правы. Давайте спать.

В конце сентября снова выглянуло пронзительное яркое солнце, осветило осенний лес, заиграло в воде протоки. По утрам уже подмораживало, иней хрустел под ногами, пожухлая трава превращалась в льдинки. Холодный ветер с реки шелестел ветвями деревьев – ни одного зелёного листа, только золото и багрянец. Тёмная, в черноту, зелень оставалась лишь на соснах и кедрах, растущих в этих краях в изобилии. Днём припекало – это «бабье лето» вступило в свои права, короткое, на неделю-две, как отдых перед грядущими лютыми морозами сибирской зимы.

Пушкин немного повеселел, он любил именно такую, сухую осень. В поисках уединения и вдохновения Саша уходил гулять по окрестным лесам и часто бродил целый день, возвращаясь лишь к ужину. Ему нравился сибирский сосновый лес – чистый и светлый, где под ногами вместо привычной травы проминался мох, покрытый хвоей, а воздух, казалось, звенел от свежести. Проза жизни в его голове начала, наконец, складываться в строки и строфы.

В одно студёное, ясное утро, предвещающее хороший день, ко двору Зульфии Халиловны подъехала бричка с откинутым верхом, на козлах сидел молодой жандарм в синем мундире и фуражке.

– Господа! – сказал он после приветствия. – Я уполномочен отвезти вас в Магистрат. Вам пришли письма и некоторые вещи от родственников. Также вы сможете отправить ответные послания, если захотите. Собирайтесь, а я пока переговорю с хозяйкой.

– Ура! – шёпотом крикнул Митя, после того, как за жандармом закрылась дверь. Лицо Гончарова, хмурое в последнее время, сразу приобрело детские черты.

Пока одевались в городское да пока добирались, Саша тоже был в предвкушении, как перед новым годом в ожидании подарков. Расспросы ничего не дали – жандарм оказался неразговорчивым, он сам ничего не знал. Его основная работа была – следить за порядком при обращении горожан в губернское правление, чтобы не было давки и склок.

В Магистрате ссыльных снова встретил Игнатий Иванович. Он был явно чем-то озабочен, но тем не менее любезен и радушен.

– Добрый день, господа! Изволите видеть – ваши родные вас не забыли, – Соколовский протянул три письма: два Пушкину и одно Гончарову. – Кроме этого, в почтовой комнате вы найдёте пару тюков с вещами. Прошу прощения, Третье Отделение их уже просмотрело, ничего предосудительного не обнаружило, так что всё на месте, хотя, возможно, в некотором беспорядке, – он виновато развёл руками. – Думаю, вам не терпится прочесть и написать ответы. Чтобы не мешать, я провожу вас в комнату и оставлю на время. Когда закончите, милости прошу в мой кабинет, буду рад!

Раскрыв дорожный ящик, на котором было подписано его имя, Гончаров издал радостный возглас.

– Что там у вас? – спросил Пушкин, разворачивая одно из писем.

– Новый костюм, рубашки… Шарф… Свечи, кофий… И псалтырь!

– Ну вот, теперь у вас тоже две духовные книги, можете не завидовать, – хмыкнул Александр и погрузился в чтение.

Первое письмо было от Осиповых.

«Дорогой наш Александр Сергеевич! Мы все очень огорчены вашими новостями. Неужели никогда больше не свидимся? Девочки плачут, Алексею я сообщила в Дерпт, но ответа ещё не получила – у него сейчас, должно быть, выпускные экзамены. Нянюшка ваша, Родионовна, вне себя от горя, не знаем, чем утешить старушку. Зизи ездит к ней обедать, развлекает разговорами. Если вы, Сашенька, пришлёте Арине что-нибудь личное, что её порадует, peut-être tes poèmes, я тоже буду счастлива. Сейчас она нашла в ваших вещах какую-то игрушечную лошадку и не расстаётся с ней. Боюсь, сойдёт с ума бедняжка.

В имение приезжал Лайон, разбирал бумаги, насколько мне известно. Ни Сергея Львовича, ни вашей матушки не было, что удивительно. Не знаю, что и думать.

Как вы устроились? Где живёте? Кто о вас заботится? Пишите мне всё, без известий о вас мы придумываем всякие ужасности.

T'embrasse tendrement, П.»

Пушкин закусил губу и, тщательно сложив письмо, засунул его за пазуху.

Второй конверт был подписан Олиной рукой. Внутри оказалось два листка бумаги. На одном из них сестра писала, как всегда, по-французски:

«Александр, мы не знаем, что послужило причиной такой страшной кары, – и хорошо, что ты остался дворянином, – но матушка надеется, что это всё недоразумение, которое можно уладить, в отличие от отца, который уже вычеркнул тебя из числа сыновей. Мне очень жаль, что так получилось.

Лев отделался лёгким испугом, но твоя участь его впечатлила и, кажется, обуздала. Теперь он служит с большим рвением и помышляет о военной карьере.

Я рада, что нам разрешено тебе писать. Мы с братом собрали немного вещей, но денег отец не даёт, прости».

Второе письмо было от Лёвушки.

«Ну ты, братец, отчебучил! Ходят такие слухи, что я не осмелюсь тебе их пересказать письмом, тем более, мне нужна безупречная репутация, чтобы поступить в Драгунский полк. Папенька прикладывает для этого максимум усилий, и из-за твоих выходок мне не хотелось бы лишиться всего.

Плетнёв приостановил твои публикации по повелению свыше, ты теперь в опале, как можно было догадаться. Но не переживай сильно, Соболевский уже собирает подписи в твою поддержку, упирая на то, что ты всё ещё дворянин и даже не каторжанин. Не уверен, что что-то из этого выйдет, но надейся.

Подшил для тебя последние номера "Северной Пчелы", почитай, чего ты лишился – обе столицы гуляли на коронации нового Императора Николая, было весело, жаль, тебя не хватало».

Саша наконец оторвался от чтения. Гончаров сидел на своём ящике и смотрел на него в ожидании.

– Вы будете сейчас ответы писать? – спросил он. – А то я хотел бы позже, когда вернёмся. Как думаете, можно?

– Да, пожалуй, я б тоже так предпочёл, – ответил рассеянно Пушкин. Он нашёл взглядом свой тюк с вещами. – Да и посылку развязывать не буду. Не здесь.

В дверь заглянул сопровождавший их жандарм.

– Господа, вы готовы? Можно забирать вещи?

– Да, будьте так любезны. Правда, нас ещё ждёт Игнатий Иванович.

Соколовский перебирал какие-то бумаги у себя в кабинете, перекладывая их из шкафа на стол и обратно, часть бросая в камин. Обернувшись на стук дверей, он положил на стул те документы, которые занимали его руки, и отряхнул ладони.

– Присаживайтесь, судари мои, у меня к вам конфиденциальный разговор.

Александр весь подобрался в ожидании неприятностей.

– Не знакомы ли вы с подпоручиком Николаем Осиповичем Мозгалевским? – спросил Игнатий Иванович, располагаясь в кресле.

Саша шумно выдохнул и откинулся на спинку стула.

– Нет, не имел чести, ваше высокородие.

Дмитрий тоже озадаченно помотал головой.

– А в чём дело?

– Да, пожалуй, ни в чём, – Соколовский наклонился к столику, взял перо, зачем-то покрутил его в пальцах и воткнул за обивку подлокотника. – Был тут проездом, останавливался у меня. По тому же делу проходит, что и вы, вот я и подумал. В Нарым его определили, на вечное поселение. Без денег совсем, вот как вы. Кстати же, не забудьте зайти за пособием к нашим финансистам, и впредь сами приезжайте за ним двадцатого числа каждого месяца.

– А вообще, как часто мы можем бывать в городе? – осторожно спросил Гончаров.

– Да я, в общем, не против вас здесь видеть, – пожал плечами Игнатий Иванович. – Формальности соблюдены, живёте вы за городской чертой, ваша квартирная хозяйка, если что, подтвердит. Так что гуляйте, судари, главное, ни во что не впутывайтесь. И, между прочим, заходите ко мне домой. С женой вас познакомлю, с сыном.

– О-о-о, – восхитился Дмитрий, – будем счастливы! Правда же, Александр Сергеевич?

– С превеликим удовольствием примем ваше приглашение, – Пушкин, привстав, поклонился. Мысль о визите в дворянскую семью в самом деле порадовала его. – Когда вам будет угодно?

– Да хотя бы в ближайшую субботу, пока дожди не зарядили. Приезжайте к обеду. Адрес каждый извозчик знает, но на всякий случай запоминайте: Набережная Ушайки, на углу с переулком Благовещенским, флигель во дворе дома Анны Григорьевны Шумиловой. Её муж, Михаил Иванович – наш бургомистр, человек в городе известный и уважаемый.

Пушкин с Гончаровым обещались быть.

– Как вы считаете, этот костюм подойдёт? – Гончаров снова разбирал свои вещи, перекладывая их из ящика в сундук.

– Для визита к Соколовскому? Вполне, это же провинция. Надо будет следующим письмом попросить прислать сапоги, как у вас. Мой брат, верно, думает, что здесь такие же мощёные улицы, будто в Петербурге. Страшно представить, каково на Базарной площади в распутицу, – Пушкин достал из тюка вторую белую рубашку и встряхнул её, расправляя. – Хорошо хоть брюки у меня тёмные. О, а вот это дело! Молодец, Лёвушка! Жаль, измялось немножко.

И, со счастливой улыбкой на лице, Саша начал выуживать из груды вещей книги и журналы.

Митя повернулся к столу прочитать заголовки.

– Это же ваше!

– Моё, да. И что же? У меня все рукописи остались в Михайловском! – посетовал поэт. – А по опубликованным главам я обязательно восстановлю наброски и допишу поэму. Надеюсь, Евгения не сошлют в Сибирь за дуэль, например, – пошутил он.

Кроме произведений «А. С. Пушкина», среди книг были труды Байрона, том Карамзина, несколько сборных литературных альманахов и небольшая подшивка газет.

Так же радостными возгласами Александр приветствовал табак, трубку, толстую пачку писчей бумаги, бутыль чернил и ещё одну, большую, обклеенную серым обрывком с кривой надписью от руки: «Чернилло». Пушкин особенно бережно поставил её на стол и довольно потёр руки.

– Зачем вам столько чернил? – удивился Дмитрий.

Саша приложил палец к губам и, присев на корточки, начал осторожно отрывать этикетку. Закончив, расхохотался и передал бумагу Мите. На внутренней стороне листа было написано: «Да здравствует император Николай! Отпразднуй или напейся с горя, братец!»

– А, это спиртное? – догадался Дмитрий.

– Да, – деловито ответил Пушкин, вынимая пробку, – только я пока не понял, какое именно!

Отхлебнув из горла, он кашлянул и просипел, воздев очи к потолку и приложив свободную руку к сердцу:

– Чёрный ром! Благодарствую, Лёвушка, спаситель мой!

В этот вечер Александр был в ударе. Обложившись бумагами, он писал до самой утренней зари, прихлёбывая ром, слегка разбавленный чаем. Митя от выпивки отказался, да Пушкин и не настаивал, обрадовавшись, что ему достанется больше. После прочтения первых двух глав «Онегина», как Александр и предполагал, он по памяти легко восстановил третью, а затем и четвёртую, хотя тут поэту показалось, что частично текст изменился. Пятая тоже пошла легко до того места, до которого была написана в Михайловском, но сочинять уже не было сил. Саша так и уснул, не раздеваясь, подложив руку с пером под щёку и измазав чернилами лицо.

К Игнатию Ивановичу собирались долго, ещё с вечера намывшись в бане, отстирав и, с помощью Зульфии аби, отгладив наряды. Так же заранее были написаны и запечатаны письма родне. Для мамушки Арины Саша сочинил нежное, печальное стихотворение и выписал его на отдельный листок самым разборчивым своим почерком. Зная нянину сентиментальность, срезал у себя из-за уха прядь волос, запаял свечным воском и приложил печаткой к бумаге. Больше он не знал, чем её потешить, даже томский сувенир – лошадку Илличевского – старушка сама уже нашла в его вещах, оставшихся в имении.

В извозчики наняли всё того же бойкого татарина. При виде Пушкина – с тростью, в чёрном фраке и шляпе, которую ему прислал брат, и Гончарова, разодетого в бордовый костюм, как придворный франт, Ильнури присвистнул.

– Какие нарядные гости пожаловали! Куда ехать изволите, уважаемые?

– Сперва – в Магистрат, нам письма увезти нужно, а затем с визитом к председателю губернского правления, его высокородию Соколовскому. Знаешь ли ты, любезный друг, где он живёт?

– Как не знать! Игнатий Иванович – благодетель, добрейшей души человек, не впервой к нему приезжих из России возить.

– Ну, тогда поехали! – и Александр легко вскочил в повозку, оставив Мите место на облучке рядом с возницей.

Нужный адрес, действительно, нашёлся легко – как выяснилось, по дороге в Магистрат мимо него уже проезжали не раз. Дом Анны Григорьевны Шумиловой оказался деревянным двухэтажным зданием с балкончиком, на повороте реки Ушайки, недалеко от моста. Сойдя с повозки и отпустив Ильнури, вошли во двор. Вход в усадьбу был не с улицы, а с северного торца. Слева от большого дома расположился флигель – в один этаж, без резных наличников и украшений, но с десятком окон по фасаду. У дверей застыл в ожидании швейцар в форме жандарма.

Радушный хозяин сам вышел встречать гостей в переднюю.

– Очень рад, что вы добрались до моей скромной обители. Следуйте за мной в комнаты, у нас сегодня всё по-простому, по-семейному.

Пройдя через залу, задрапированную бледно-жёлтым шёлком, оказались в небольшой голубой гостиной. Почётное место у окна занимало фортепиано производства мастера Тишнера, что было написано золотыми буквами на закрытой крышке инструмента. Вдоль противоположной стены, на полукреслах с синей обивкой уже разместилась, по всей видимости, вся семья Игнатия Ивановича. Соколовский представил гостей, затем принялся знакомить их с родственниками.

– Супруга моя, Анна Афанасьевна.

Приятная темноволосая дама в зелёном бархатном платье подала руку для поцелуя и приветливо улыбнулась.

– Мой младший сын.

– Владимир! – невысокий юноша в очках подскочил, шумно подвинув стул, и с чувством пожал гостям руки. – Очень рад знакомству!

– И девочки: Ольга, Лиза, Соня.

Старшая, Ольга, худощавая брюнетка лет двадцати, с высокой причёской и в открытом, по моде, платье цвета шампанского чуть склонила голову в знак приветствия. Лиза – юная очаровательница, вероятно, немного младше Дмитрия и Владимира – привстав, потянула вверх тонкими пальчиками складки своего голубого платья в подобие книксена. Взгляд её чёрных, как у цыганки, глаз, лишь скользнул по Пушкину, а остановился на Мите, для чего девушке пришлось запрокинуть голову. Самой младшей дочери Соколовского, Соне, вероятно не было и десяти лет. Пухленькая в отличие от сестёр, она в подражании им вежливо улыбнулась и робко сказала:

– Здравствуйте!

– И вам здравствовать! – церемонно ответил Гончаров, кивнув Соне, и повернулся к хозяину и хозяйке дома. – Мы очень благодарны за приглашение и счастливы быть представленными вашему семейству.

– Это ещё не все мои домочадцы, – сказал Соколовский, предлагая гостям стулья. – Мой старший сын, Николай, сейчас в столице, капитан Кадетского корпуса, занимается там географией, составляет учебник для курсантов, – не без гордости добавил он. – А старшая дочь, Вера, уже замужем. Надеюсь скоро стать дедом!

– О, но вы же ещё так молоды! – невинно заметил Дмитрий, устраиваясь за низким круглым столиком между Владимиром и Лизой.

Игнатий Иванович широко улыбнулся и развёл руками:

– Ну вот и приобрету солидность.

Александру досталось место возле Анны Афанасьевны. С другой стороны к нему подсел сам Соколовский.

– Как вы добрались до Томска, Александр Сергеевич? – вежливо, с материнской ноткой, осведомилась хозяйка.

– Благодарю за заботу, – слегка скривился Пушкин. – Вероятно, как все – долго, нудно, но не без приключений. И с вооружённой охраной. Мы ведь преступники, знаете ли.

Вопреки ожидаемому, Анна Афанасьевна не выказала никакой реакции на это заявление.

– Гостил у нас в начале сентября Николай Осипович, Володин однокашник, так он тоже на охрану жаловался. Но ему хуже пришлось, без дворянства от жандармов никакого уважения. Теперь в Нарым увезли. Жаль его.

– Какой же вы преступник, Александр Сергеевич, – хриплым от волнения голосом воскликнул Владимир, еле дождавшись, пока мать закончит свою плавную речь. – Вы – великий поэт! Публичная личность! Как император Николай вообще решился вас сослать, не понимаю. Хотя он, конечно, никакого пиетета к литературе не испытывает, увы. Лишить кадетов библиотеки – это варварство, – прибавил он шёпотом. – Я присутствовал при этом. Наказал всех!

– Володя, помолчи, ты не прав, – с упрёком посмотрел на него Игнатий Иванович. – Какое впечатление сложится о нас у наших гостей? А какой пример ты подаёшь сёстрам?

– А что, разве в нашем доме есть осведомители? – резко ответил Соколовский-младший. – Представляете, – продолжил он, обращаясь к Пушкину, – теперь кадетов секут за чтение книг и сочинительство! По высочайшему повелению. Счастье, что я туда больше не вернусь, отмучался.

– На самом деле, – вклинилась ехидно Ольга, – Владимир сам пишет стихи. И не хочет лишней розги на свою спину. А пороть стоило бы, если учесть содержание этих виршей.

– Дальше Сибири не сошлют, – буркнул Володя и замолчал.

– Давайте не будем обсуждать политику, тем более на голодный желудок, – примирительно сказала Анна Афанасьевна. – Пройдёмте в столовую, я слышу, там уже всё готово к обеду.

Все переместились в смежную комнату с розовыми драпировками на стенах и стульях вокруг большого овального стола. На белоснежной скатерти в изобилии стояли блюда с холодными закусками. В углу разместился массивный резной буфет со сластями и чистым чайным сервизом на выдвинутой столешнице. Пока все рассаживались, повар в крахмальном колпаке внёс огромное, чуть не в аршин длиной, серебряное блюдо с фаршированной щукой. Украшенная зеленью, в своей зубастой пасти она держала солёный огурец.

Александр не сдержал улыбку.

– Какой у вас хищный поросёночек! – сказал Пушкин, наклонившись к Ольге Игнатьевне.

Её отец услышал замечание.

– И поросёночек будет, – обнадёжил он гостей. – Соскучились по русской кухне поди?

– Ох, да, – вздохнул Дмитрий.

– Не обессудьте, отправили вас к татарам, зато к городу поближе. Есть у нас и русские поселения для ссыльных, но до Томска – полдня пути, а то и больше. Но полно, – оборвал он сам себя, – за столом можно говорить только о приятном, так доктора рекомендуют. Bon appétit!

Заняться, действительно, было чем. Вокруг вазы с поздними георгинами были выставлены разнообразные закуски. С традиционным студнем соседствовал французский паштет, а с солёными груздями – маринованная спаржа; на керамической доске, окружённый серповидным лезвием ножа, лежал белый мягкий сыр; на блюдцах возле каждого прибора уже были разложены расстегаи с вязигою. Мужчинам подали сухое вино, дамам – ягодный морс в таких же высоких бокалах. Не дожидаясь, пока с холодным будет покончено, внесли щи, источающие аромат квашеной капусты. Анна Афанасьевна самолично разлила их по глубоким фарфоровым тарелкам, добавляя густую желтоватую сметану, а юный лакей, или, может быть, поварёнок, помог разнести блюда по столу.

Александр с Дмитрием ели да нахваливали. Особенные восторги вызвало обещанное жаркое из поросёнка, выложенного на блюде таким образом, что он казался целым. Осмысленная беседа на некоторое время прервалась и возобновилась только после того, как подали сладкое. Крепкий лакей внёс пузатый медный самовар и, взгромоздив его на столик у буфета, разлил кипяток, добавляя ароматный крепкий чай из заварочного чайника с большой бордовой розой на гладком боку.

– Красивый фарфор! – похвалил Дмитрий, с трудом удерживая горячую чашку с тем же узором за витиеватую ручку.

– Это подарок, – скромно заметила хозяйка дома. – Купец из Китая вёз партию в Россию и решил вот так облегчить свой путь.

– Почему-то все думают, – добавил Соколовский, поморщившись, – что такого рода дар – это не взятка. А попробуй откажись! Обидятся! Скажут – зверь, изверг! Можно подумать, я бы иначе стал чинить им препоны. Да я только рад, что торговля наладилась. Купцами Россия богатеет.

– Несомненно! – согласился Пушкин, расправляясь уже с третьим яблоком. Яблоки были красные, сладкие, как в Михайловском, и явно привозные.

Митя увлёкся жареным хрустом, который Соня назвала, передавая, по-местному – хворостом. После желе Ералаш и меренг в малиновом сиропе, Игнатий Иванович отёр губы салфеткой и, встав, пригласил всех переместиться обратно в гостиную. В гостиной Лиза сразу подошла к фортепиано.

– Вы не будете против музыки? – застенчиво спросила она, полуобернувшись к гостям.

– Нет, конечно, – в голос ответили оба.

Лиза открыла крышку инструмента, пошелестела нотами – разговор притих, всё замерло – и, взяв пару аккордов, девушка запела. Песня, по своему строю, явно не подходила к её нежному голосу, но текст! Саша, в этот момент перекидывающий ногу одну на другую, чуть не упал со стула.

– Соловей мой, соловей, голосистый соловей! – старательно пела Лиза.

– Это ж Дельвиг! – шёпотом закричал Пушкин и сам себе зажал рот руками, чтобы дослушать романс.

Когда затих последний аккорд, Владимир, с усмешкой глядя на метания поэта, сказал:

– Да, Александр Сергеевич, это Дельвиг. Вернее, стихи Дельвига, а музыка Алябьева, конечно же. Это новый романс, я привёз сестре ноты совсем недавно, они ещё даже не опубликованы.

– Да, но стихи! Стихи мне Тося, то есть Антон Антонович, присылал полгода назад, я их читал. Не знал, что их уже положили на музыку, – с лёгкой завистью добавил Пушкин.

– Лиза, вы очень хорошо поёте и играете! – попробовал сгладить неловкость Дмитрий. – Я прямо как дома себя почувствовал. У меня три сестры, – пояснил он. – И все, конечно, учились музыке.

Лиза скромно потупилась и ответила:

– Да я так, люблю петь просто. Но не очень умею. Вот Ольгу попросите лучше, она и Соню учила, мама ей доверила – так хорошо музицирует!

После недолгих уговоров Ольга сменила сестру за фортепиано, но петь не стала, сымпровизировав какую-то фантазию в миноре. Александр был довольно далёк от музыки, но мелодия умиротворила его, отвлекла от острого, внезапно возникшего чувства, что он всё пропускает. Бурная творческая жизнь кипит где-то там, на западе, а здесь, в Сибири, он оказался за бортом. Ах, барон Дельвиг! Щемящее чувство в сердце отпустило, и Саша увлёкся наблюдением за Ольгой. Её длинные пальцы ловко перебирали клавиши, а тёмные завитки волос, выбившиеся из причёски, подпрыгивали в такт вздрагивающим открытым плечам, привлекая внимание к узкой ложбинке на шее. Этой дочери Соколовского теперь уже Пушкин наговорил комплиментов, не скупясь, но не получил в ответ ничего, кроме насмешливой полуулыбки.

– Что ж ты не спела нам, Оля? – мягко укорил её отец. – Кстати, о стихах… Александр Сергеевич, а вы нам не почитаете?

– Э-э-э, конечно, – ответил Пушкин, чувствуя необходимость отблагодарить Игнатия Ивановича за оказанное гостеприимство. – Что бы вы хотели услышать?

– «Евгения Онегина» из уст автора! – уверенно ответил Соколовский.

Саша, внутри довольный, развёл руками:

– Извольте, – он достал приготовленные листы, расправил их и начал чтение.

Когда, выразив все положенные восторги с обеих сторон, гости и хозяева расстались, договорившись встретиться вновь, Пушкин остановился под липой во дворе Шумиловского дома, вдохнул холодный сентябрьский воздух и, поёжившись, сказал Гончарову, то ли хвалясь, то ли жалуясь:

– Чувствую себя Шахразадой. Буду каждый месяц читать по главе – будем в милости. А что станем делать, когда роман закончится?

– Напишете новый, – отмахнулся благодушно настроенный, сытый Митя. – Ваш гений не даст нам пропасть.

Глава 6. Свет и морок

«Не имей сто рублей, а имей сто друзей».

(Русская пословица)

Осень в Сибири – унылейшее время года. Деревья лишаются своих золотых крон к началу октября, бурые остатки листьев замерзают на ветвях и под ногами. Трава жухнет от ночных заморозков. Небо днём и ночью покрыто если не тучами, то грязно-серыми облаками, из которых то и дело сыплется дождь вперемешку со снегом. Под ногами – непролазная грязь, снежинки оседают в неё, чернея. От промозглой сырости и холода стынет любая мысль. Световой день становится короток, а без снежного покрова на дворе совсем темно.

Впрочем, весь октябрь можно было и не покидать тёплой избы Зульфии Халиловны – разве что дров наколоть, воды принести да в баню сходить. Конечно, после физических трудов бывало, что ломило всё тело, но Пушкин относился к этому как к необходимой тренировке и Мите это внушал. Иногда Саша даже увлекался и колол дрова с азартом, попутно упражняясь в метании топора, вонзая его в отдалённую колоду, до изнеможения. Зато потом ждал обильный обед. Кормила аби сытно, иногда даже чересчур. По крайней мере, в постные дни Дмитрий упорно пытался соблюдать христианские ограничения, но это ему слабо удавалось. Иногда он из принципа ел только лепёшки, отвергая мясные татарские блюда, но Зульфия аби могла быть и строгой бабушкой. Митя разрывался между привычными религиозными обязанностями и суровым взглядом хозяйки, превращающим его в пятилетнего малыша.

– Кушай, дорогой, разве не вкусно? – ласковым голосом предлагала татарка, сверкая чёрными глазами из-под платка.

Гончаров был вынужден подчиняться, а потом, после обеда, на своей половине дома, открыв Псалтырь и встав на колени, замаливал грех чревоугодия.

Имелись и другие грехи. Пушкин от скуки приучил Митю к картам. Хотя и впрямь не было никакого азарта в том, чтобы ставить на общие капиталы, но Александр томился без большой игры, дающей работу разуму и напряжение чувствам.

Книги были все прочитаны, Пушкин уже два раза ходил к мулле и взял у того всё, что мог хоть как-то понять. Теперь оставалась одна надежда – на Лёвушку, но посылка не шла, во всяком случае, ни Касаротов, ни его жандармы в Эуштинские Юрты не приезжали.

Наступило долгожданное двадцатое число. Гончаров, тоже изнывающий от безделья – не считать же делом физическую работу по ведению хозяйства, с которой справится любой крестьянин, – с самого утра уже был при параде. Решили ехать, не дожидаясь известий из Магистрата и несмотря на погоду. Шёл дождь с хлопьями снега, ветер завывал, как в декабрьском Петербурге. Саша слонялся по комнате в попытках одеться и тепло, и нарядно одновременно, когда к воротам подъехал, громыхая и хлюпая, казённый экипаж. Дмитрий кинулся к дверям. Ерофей Арсеньевич забежал в дом, утирая с лица капли растаявших снежинок. Он был одет уже по-зимнему – в тёмную шинель из шерстяной ткани; высокие сапоги заляпались грязью.

– Уф, – выдохнул он, – день добрый, господа. Я на минуточку за вами. Собирайтесь, а я заскочу к хозяйке, авось не сильно напачкаю, – он с сомнением поглядел на свою обувь, но, решительно постучав, вошёл к Зульфие Халиловне и прикрыл за собой дверь.

Движимые понуканием укутанного в стёганный армяк кучера, лошади тронулись, экипаж с чавканьем вырвался из вязкой трясины. Касаротов задёрнул шторки.

– Холодно нынче, а? – сказал он. – Скорее бы снег лёг, чтоб на возок пересесть. Кажется, по такой размазне даже полозья ловчее б пошли.

Река бурлила, вздымая крупные для своего русла волны. Паром ходил ходуном, Пушкин с Гончаровым то и дело были вынуждены хвататься друг за друга, чтобы не вылететь за борт.

– Хотел за вами позже приехать, – прокричал Ерофей Арсеньевич, – но Бог знает, что там будет! Погода с каждым днём всё хуже, вот-вот переправу вовсе закроют.

– Как?! – воскликнул Митя. – Это что же – до весны мы будем оторваны от мира?

– Что вы! – засмеялся Касаротов. – Через месяц река встанет, на санях по льду помчимся! Зима в наших краях за счастье после осенней распутицы, коли шуба есть. У вас, кстати, как с этим?

Разговор продолжили на берегу, усаживаясь снова в экипаж.

– Если надо, я подсоблю. Казённые тулупы, конечно, не в свет ходить, но на двор у Халиловны подойдут.

– Хорошо бы, – согласился рачительный Митя. Трепать купленную на свои деньги одежду во время, к примеру, колки дров, ему не хотелось.

В Магистрате, кроме денег, по ходатайству Ерофея Арсеньевича, им выдали синие тулупы с прямоугольником на спине, две пары валенок, письма и посылку с книгами для Пушкина.

– Вы так, Александр Сергеевич, станете обладателем самой большой библиотеки в нашей губернии! – пошутил Соколовский, передавая коробку. – Дадите почитать?

– То же самое хотел вам предложить, Игнатий Иванович! Давайте меняться: ведь у вас наверняка есть что-нибудь интересное.

– С удовольствием! Не хотите ли зайти ко мне домой прямо сейчас? Боюсь, потом мы до зимы не увидимся. А ваши вещи подождут вместе с экипажем. Я договорюсь, чтобы за вами заехали после обеда.

– О, ближайшее время мы полностью в вашем распоряжении, – Пушкин зубами потянул узел, развязывая посылку. – Только позвольте взглянуть, что там.

– Разумеется. Пройдёмте в мой кабинет, так будет удобнее. А я пока доделаю кое-какие дела и оденусь.

Соколовский проводил Александра и Дмитрия в комнату, широким жестом расчистил им часть письменного стола и вышел. Мельком взглянув на книги – Вольтер, Гомер, труды по русской истории, несколько новых романов – Пушкин торопливо достал из-за пазухи уложенные письма. Митя своё единственное уже вскрыл и полностью погрузился в чтение.

Саше писала мать. Пространно выражая печаль по поводу участи своего непутёвого старшего сына, она, впрочем, ничего важного не сообщала. Казалось, Александр всё ещё сидит в Михайловском, и его ссылка надолго не затянется. Письмо было полно незначительных подробностей домашней жизни и сплетен о придворных новостях.

Послание от Прасковьи Александровны Пушкин засунул обратно за пазуху, чтобы прочесть дома.

Третье письмо стало неожиданностью. Соболевский! Сергей был давним другом и поверенным в делах Александра, восемь лет назад он учился в Благородном Пансионе вместе с Лёвушкой, тот их и познакомил, на счастье.

«Вот это новости я узнаю! – писал Сергей. – Сашка, как мог ты попасть в Сибирь?! С кем мне теперь пить бургундское? Я в печали, рыдаю и рву на себе бакенбарды.

Где ты? В тайге или в горах? Сыт ли, одет ли в тамошних снегах? Пиши мне всё, что тебе нужно – постараюсь найти и прислать. Пока передаём тебе с Лёвкой немного книг, часть из них – твоей же библиотеки. Я подумал, что ты будешь по ним скучать. Обязательно вышлю ещё, говори, чего хочешь. В обмен жду твои труды. Как там Евгений наш Онегин? Не зачах в ссылке? Давай хотя б его вернём в Москву! "Телеграф" напечатает, ручаюсь. Полевой – отчаянный человек, я его уговорю…»

На этих строках письма Пушкина охватил такой восторг, что он сплясал какой-то диковатый танец, размахивая листком бумаги над головой.

Митя ошалело посмотрел на него.

– Александр Сергеевич, что-то случилось?

– Друг обрадовал! Буду, буду я ещё печататься!

Гончаров придвинулся ближе к столу и аккуратно повернул к себе конверт, чтобы прочесть имя отправителя.

– Сергей Александрович Соболевский?! – удивился он. – Mylord qu’importe*? (Милорд «Ну и что»)

– Да, это его так называют, – тепло улыбнулся Пушкин, вспомнив нечто весёлое. – А откуда вы его знаете? – спохватился он.

– Да мы же с ним в Архиве вместе служили. И у Володи Одоевского встречались на литературных вечерах.

Пушкин поднял обе брови сразу.

– Так, вот с этого места вы мне расскажете поподробнее, но не здесь, хорошо? Интересный вы человек, Митя. Полный неожиданностей.

Гончаров хотел было смущённо ответить, что ничего подобного, но в этот момент вернулся Соколовский, чтобы всем вместе ехать к нему обедать.

Гостей явно ждали. Хозяйка с дочерьми встретила их радостно, как добрых друзей. Владимир долго жал руки, увлекая Пушкина в комнаты, но обед уже стыл, поэтому, что бы там ни хотел от Александра младший Соколовский, пришлось считаться с распорядком дня. В доме Игнатия Ивановича, видимо, и для себя так же предпочитали русскую кухню, а может, просто повар был из России, а не, по моде, из Франции, но на столе преобладали блюда из речной рыбы, в том числе большая целая стерлядь, украшенная зеленью, дичь и разнообразные пироги. По осеннему сезону на десерт были привозные – дома бы Саша подумал «заморские» – фрукты и ягодные блюда.

После обеда дамы ушли в гостиную, а мужчин хозяин дома провёл в кабинет. Крашенные в зелёный цвет стены и того же тона тяжёлые спущенные шторы создавали полумрак, отгораживая от буйства стихии на улице. Игнатий Иванович сам зажёг свечи в канделябре, и их мерцание осветило убранство комнаты. По обеим стенам стояли резные стеллажи с книгами и бумагами, лежащими то тут, то там внушительными стопками.

– Выбирайте, Александр Сергеевич, – широким жестом указал на полки хозяин дома. – У нас в городе сложно достать литературу – ни одной книжной лавки, дело неприбыльное. Это мне, в основном, сыновья из России привозили, когда учились в Кадетском корпусе, но есть и старые издания, с которыми я в Сибирь из Смоленска приехал.

– Неплохая библиотека, – вежливо отозвался Пушкин, разглядывая корешки. Здесь были и переписка Екатерины Второй с Вольтером, «Гомер в девяти песнях», «Россиада» Хераскова, и даже многотомник «История государства Российского» Карамзина – совсем свежее издание. На отдельном стеллаже, ближе к входу, стояли романы: «Юлия или Новая Элоиза» Жан-Жака Руссо, Гёте «Страдания юного Вертера», «Памела или Награждённая добродетель» Ричардсона и снова Карамзин – «Бедная Лиза» и «Наталья, боярская дочь». Гончаров, тоже изучавший содержимое полок, потянул Александра за рукав, указывая на тонкую книжицу некоего Пушкина «Евгений Онегин», лежащую поверх остальных.

– А вы, Дмитрий Николаевич, читаете? – спросил Владимир, устроившийся на широком диване.

– Разумеется, – ответил Митя, оборачиваясь к собеседнику. – У деда в Полотняном Заводе огромнейшая библиотека. Дома, правда, maman признаёт только учебники, – он скривился, – но мы в деревне каждое лето, да и дед всегда рад дать денег, если это на книги, – в его глазах блеснул озорной огонёк, который тут же угас, сменившись привычным здесь тоскливым выражением.

– А пишете? – снова спросил Володя.

– Нет, – почему-то смутился Гончаров.

– А я пишу! – с вызовом заявил младший Соколовский.

Игнатий Иванович издал тихий стон и возвёл очи горе. Пушкин оторвался от книг и, закусив краешек губы, спрятал усмешку. Носок его сапога отбивал что-то аритмичное.

– Почитаете? – неуверенно поинтересовался Дмитрий, поддерживая беседу.

– Конечно! – Владимир вскочил и, торопясь, продекламировал наизусть:

«Русский император

В вечность отошёл.

Ему оператор

Брюхо распорол.

Плачет государство,

Плачет весь народ -

Едет к нам на царство

Константин-урод.

Но царю вселенной,

Богу вышних сил

Царь благословенный

Грамотку вручил.

Манифест читая,

Сжалился творец -

Дал нам Николая,

Сукин сын, подлец!»

Несколько долгих мгновений в кабинете царила тишина. Сам автор всплеснул руками и сел, ожидая реакции публики.

– Ну за что ж вы так с Константином? – первым подал голос Пушкин, продолжая улыбаться уголком рта. – Это была не худшая кандидатура.

Митя покосился на Игнатия Ивановича и, сведя брови, неожиданно чопорно произнёс:

– Я очень ценю литературный талант, которого сам лишён. Но мне бы не хотелось усугублять наше положение разговорами о политике.

Старший Соколовский одарил его испытующим взглядом.

– Действительно, – сказал он, – не пора ли нам вернуться к дамам? Я думаю, они уже скучают. Вы не представляете, как мои дочери вас ожидали. Это даже не совсем прилично, – он улыбнулся Александру. – А уж как наряжались! Вы произвели впечатление. Надеюсь, что благородное происхождение и воспитание не позволят вам обидеть моих девочек.

В голосе Соколовского не прозвучало открытой угрозы, но беспокойство любящего отца было более чем заметно.

– Их обидишь, как же, – пробурчал за спиной Владимир, уязвлённый недостаточным вниманием к его виршам.

В гостиной на ломберном столе было разложено лото. При виде вошедших гостей, Ольга резко встала, шурша жёсткими кружевами голубого платья, и ссыпала бочонки с карт обратно в мешочек.

– Сыграете с нами? – она кинула быстрый взгляд на Александра и, не дожидаясь ответа, собрала и вновь раздала карты с цифрами.

– Кажется, вы не оставили нам выбора, – рассмеялся Пушкин и сел на свободный стул рядом с Ольгой. Он поставил подбородок на руки, сложенные домиком, и теперь глядел на девушку снизу вверх своими бессовестно хитрыми глазами. Предупреждение отца, вопреки чаяниям, лишь разожгло его интерес.

За столом разместились все с трудом, по двое на каждую сторону. Александр чувствовал тепло Олиного бедра даже через пышные юбки, но не спешил отодвигаться, наоборот, расставляя фишки на карте – ему везло, – неуклюже касался девушки то локтем, то коленом. Ольга делала вид, что ничего не происходит, и упорно не смотрела на Сашу. Гончаров сидел рядом с Соней; напротив них – Володя и Лиза, которая, в отличие от сестры, не спускала с Дмитрия зачарованного взора. Впрочем, Митя этого не замечал, поглощённый партией. Объявляла номера Анна Афанасьевна. Близоруко щурясь, она подносила бочонок к самому носу и громко называла число. Деньги не ставили – так пожелал Игнатий Иванович, кивком указав на младшую дочь как на причину, – но игра и без того шла живо.

Занятый расставлением ловушек Купидона Саша чуть не пропустил собственный выигрыш. Но главный куш он сорвал – Ольга одарила его пылким взглядом и лично вложила в ладони последний бочонок, который хотела было поместить на свою карточку. Пушкин, вполоборота к родителям девушки, незаметно для них поднёс руку, которой коснулась Оля, к своим губам. По лёгкому румянцу на девичьих щеках он понял, что игра удалась, и, довольный, стал принимать поздравления с победой.

Чуть позже, за чайным столом, накрытым сегодня прямо в гостиной, Александр спросил:

– А как, к слову о досуге, в этом славном городе обстоят дела с картами?

– Вы игрок? – нахмурился Игнатий Иванович. – В Томске, как в месте, куда с самого основания направляют ссыльных, давным-давно запрещены всякие азартные игры, особенно карты.

– Даже шахматы запрещены! – возмущённо добавил Владимир. – Хотя, конечно, всё равно все играют. Картами игорные дома промышляют, им на откуп дано разрешение. Полный Мухин бугор шулеров и мошенников. А в приличных домах нельзя! – он с вызовом посмотрел на отца.

– Володя, какая муха тебя укусила сегодня? – мягко упрекнула его Анна Афанасьевна. – Девочки, сыграйте нам лучше что-нибудь de romantique.

– Да, Ольга, вы не сыграете нам? – подхватил Пушкин, с готовностью переводя тему.

Он подскочил вслед за девушкой и сопроводил её к фортепиано. Пока она садилась и открывала крышку, Александр взял ноты, лежавшие на инструменте, и бегло перелистал их.

– А вальса вы не знаете? Мой приятель, Александр Грибоедов, как-то написал чудесную мелодию. Та-та-та, та-та-та, – напел он, фальшивя. – Я бы закружил вас в вальсе, коли б тут давали балы, – добавил он чуть слышно, подавая ноты.

Ольга фыркнула, словно кошка, но её губы сморщились в сдерживаемой улыбке.

Вернувшись домой, Саша первым делом набил трубку драгоценным табаком и снова вышел на улицу, позвав с собой Гончарова.

– Знаете, Митя, – начал Пушкин, – был у меня товарищ один, – он затянулся, задержал дыхание, а после с наслаждением выпустил изо рта вереницу ароматных колечек. – Можно сказать, correspondant* (друг по переписке).

Гончаров поднял бровь – мол, и? Пушкин тем временем попыхтел трубкой и продолжил:

– Общались мы, когда я был в предыдущей ссылке, – он усмехнулся. – Стихи сей молодой человек писал.

– И что? – не выдержал Митя.

– Повесили его. В крепости. Вы поди видели.

– Это был Рылеев?

– Точно так. Рылеев, Кондратий Фёдорыч.

– Это вы к чему сейчас вспомнили?

– Когда по лету меня пригласил на аудиенцию помянутый в неких виршах царь Николай… – Пушкин сделал паузу и выпустил ещё пару дымных колец. – Не сошлись мы с Его Величеством во мнениях. Он считал, что повесить Рылеева и остальных было можно, а я – что нельзя.

– И поэтому вы здесь? – изумился Митя.

– Представьте себе! – развёл руками Пушкин. Посмотрев на удивлённого Гончарова, он добавил:

– Вот потому я рад, что вы отказались сегодня продолжать разговор о политике.

Они помолчали. Ветер утих, и теперь снег падал медленно, большими белыми хлопьями ложась на бугры грязи, засыпая двор пушистым покровом.

– А Ольга-то хороша! – вдруг мечтательно произнёс Александр и посмотрел в серое небо. На нос села лохматая снежинка, и Саша звонко чихнул.

– Будьте здоровы, – отозвался Митя. – Мне больше Лиза понравилась.

– Вот и славненько, – шмыгнул носом Пушкин. – Ещё не хватало на дуэли с вами драться.

Гончаров поёжился.

К утру всё – земля, крыши домов, ветви деревьев – покрылось снегом. Мир стал графичен, словно потерял все иные краски, кроме белой и чёрной. Пушкину захотелось даже перенести этот зимний пейзаж пером и чернилами на бумагу, но на дворе было холодно. После вчерашнего вечера он чувствовал себя неважно – болела голова, будто с похмелья, и чесался нос. «Баня всё поправит», – решил Александр.

Митя, будучи здоров, наколол дров и натаскал воды, пока Пушкин, лёжа на нарах, читал взятый у Соколовского том Карамзина. За окном завьюжило и окно быстро залепило снежинками, но, благодаря их сияющей белизне, в доме темнее не стало. К вечеру навалило самые настоящие сугробы – Саше пришлось пробираться в баню по щиколотку в снегу, жмурясь от бьющей в лицо метели. От жара натопленной печи головная боль утихла, потянуло в сон. Чтобы совсем не сморило, Александр выскочил из парной на мороз – благо, окон на эту сторону дома не выходило – и, ухая и хохоча, растёрся жгучим, плавящимся в руках снегом.

На следующий день стало ясно, что баня не помогла. Голова раскалывалась так, что казалось, стоит поднять её с подушки – и взорвётся перезрелой тыквой. И не только голова – болело всё тело. В горле пересохло и саднило. Гончаров, разбуженный стоном, осторожно прикоснулся к Сашиному лбу материнским жестом, но тут же отдёрнул руку.

– Александр Сергеевич, у вас жар! – испуганно сказал он.

Пушкин хотел ободрить Митю, мол, не впервой болеть так, но закашлялся. Он смог лишь шевельнуть пальцами и просипеть, сердясь на самого себя:

– Пить дайте!

Дмитрий метнулся к печи, налил из кувшина остывшей за ночь воды. Саша привстал на локте, выпил, обливаясь. Остатки из кружки плеснул в ладонь и протёр мокрое от пота лицо.

– Завтракать не б-буду, пожалуй, – немного бодрее сказал он, но зубы не попадали друг на друга. – Здесь н-нет ещё одеяла? Хол-лодно.

Митя не долго думая отдал своё и поспешил затопить печь.

После завтрака пришла с визитом Зульфия Халиловна. Обычно она не входила на половину постояльцев, но сегодня её привёл запаниковавший Гончаров. Саша лежал в полузабытьи, кудри его слиплись, одеяла сползли. От стука двери он проснулся, вздрогнул. Ему пригрезилось, что грузная фигура няни показалась в проёме.

– Мамушка… – одними губами позвал он.

Но аби услышала.

– Плохо тебе, сокол?

Она подошла ближе, внимательно посмотрела Александру в лицо. Затем прикрыла веки и провела рукой над его головой, шеей, замерла над сердцем. Митя смотрел, затаив дыхание.

Открыв глаза, Зульфия Халиловна сказала будничным голосом:

– Травок тебе заварю. А ты, – её палец упёрся в грудь Гончарова, – будешь поить его шесть раз в день.

Митя расположился прямо на полу возле низкой постели с большой глиняной кружкой, полной ароматного отвара. Запах полыни и мёда, с примесью чего-то пряного, уносил помутнённое сознание Пушкина в жаркий август, на берега Сороти. А Гончаров тем временем рассказывал сбивчиво:

– Представляете, Александр Сергеевич, прихожу я, простите, на обед к нашей хозяйке, а у неё лоскутки разложены, и она из них мастерит нас с вами! То есть, вас я сразу узнал, лицо так похоже нарисовано углём и бакенбарды. Оба в белых рубашках до пят. Страшно! Я спрашиваю: «Извините, для чего эти идолы?» А она отвечает так с надрывом: «Моя вина, давно нужно было сделать, да я, старая, всё откладывала! Теперь буду кормить-поить, будете здоровеньки». Ведьма она, Александр Сергеевич, как пить дать – ведьма!

Глаза у Дмитрия и впрямь были испуганные. Пушкин хрипло рассмеялся:

– Не бойтесь, Митя, моя няня тоже не из простых, я знаю – это ведовство не злое. Если за душу свою переживаете – помолитесь, успокоите себя, – он закашлялся.

– А еды вам не дала, – не унимался Гончаров. – Сказала, пусть поголодает. Но у нас есть сыр и хлеб, будете?

– Нет, я не хочу. Давайте моё пойло.

Лекарство оказалось не таким уж противным на вкус, но очень горьким и вяжущим. Мёд обволакивал и смягчал больное горло, а пар, идущий от кружки, облегчал дыхание. Согревшись, Александр укутался в одеяло и провалился в сон, выныривая из забытья только затем, чтобы снова выпить целебного отвара.

Оказалось, без еды можно обойтись два дня. На третье утро Зульфия Халиловна передала с Дмитрием овсяный талкан с молоком и чашку чая с халвой. Лихорадка немного поутихла, так что Саша с удовольствием позавтракал, не вылезая из-под одеяла. Но как только жар спал, Пушкина одолел сильный кашель, отдающийся болью где-то под рёбрами. Несмотря на то, что аппетита прибавилось, да и сил тоже, до выздоровления было ещё далеко. Зульфия Халиловна строго-настрого запретила Саше выходить из дома и продолжала заваривать своё горькое зелье. Кашель после него сперва усилился, но вдруг пропал совсем, оставив только боль за грудиной.

На пятый день, воротясь с обеда, Гончаров обнаружил Александра, свернувшегося в калачик под одеялом и почти бездыханного. На бледной, в синеву, коже, выступили бисеринки холодного пота, пальцы рук заледенели, но от тела шёл жар. Митя ринулся к хозяйке.

– Пушкину плохо, надо врача из города вызывать! Скажите, куда ехать – я немедля поеду!

Зульфия Халиловна вытерла руки полотенцем, укуталась плотнее в шаль и пошла посмотреть на больного сама. Поцокав языком и покачав головой, она сказала:

– Не добраться до города в эту пору. Ледостав – реку уже не переплыть, но ещё не перейти.

– Что же делать? – чуть не заплакал от беспомощности Митя.

– Пойду за камом, – загадочно ответила аби. – А ты пока печь затопи пожарче и стол отодвинь в угол.

Гончаров ничего не понял, но всё сделал, как она велела.

Вернулась Зульфия Халиловна довольно скоро, ведя за руку крепкого старика в расшитой яркими рыжими и жёлтыми лентами шубе. Мех торчал из-под пол и из рукавов неопрятными прядями, а ленты гремели монетками и бубенцами. Длинные седые волосы лекаря были повязаны белой полосой материи, концы которой кистями спускались на глаза и ниже, скрывая лицо. Сверху убора, отороченного мехом, торчали ветки наподобие рогов или короны. Митя тайком перекрестился и вжался в дальнюю стену, стараясь стать невидимкой. Шкурка горностая на плечах шамана будто с насмешкой глядела своими блестящими металлическими глазками на попытки Гончарова оставаться в стороне. Аби поставила на середину комнаты курительницу и зажгла её лучиной от печки. Комната наполнилась горьковатым травяным запахом. Старик поднял туго обтянутый пожелтевшей кожей бубен, подержал его над дымом, затем, дробно ударяя в него большой красной деревянной ложкой, пошёл вокруг сосуда. На ручке колотушки звенела связка колец в такт его движениям. Шаман что-то то ли бормотал, то ли напевал себе под нос, наклонив голову и весь сгорбившись, но по мере того, как его шаги ускорялись, перемежаясь подпрыгиванием, голос становился громче, перекрывая низкое гудение бубна и бряцанье бубенцов. Митя, оглушённый и потрясённый, сполз по стенке на пол. Ему показалось, что он сейчас потеряет сознание. И тут Пушкина пронял страшный кашель. Он весь содрогнулся и, казалось, вывернулся наизнанку, выкашливая лёгкие. Если бы Дмитрий не кинулся к нему, Александр бы упал на пол, так и не проснувшись. Зульфия Халиловна, незаметно подойдя с другой стороны, подала кувшин с зельем. Гончаров влил в больного порцию питья, придерживая его за плечи, и уложил обратно в постель. Шаман продолжал пляску, ничего не замечая вокруг, пока вдруг не опустился на пол возле нар, замолчав. Нахлынула густая тишина, длившаяся несколько ударов сердца. С лёгким позвякиванием старик провёл колотушкой от ног к голове Пушкина и в последний раз отрывисто стукнул в бубен. После этого шаман тяжело поднялся и молча вышел. Зульфия Халиловна забрала погасшую курительницу и поспешила за ним, бросив Дмитрию:

– Проветри тут хорошенько!

Наутро Александр почувствовал себя настолько лучше, что встал с постели. Он всё ещё сильно кашлял, но без надрыва. Жар спал, лихорадка не возвращалась. Но о приходе шамана или, как его назвала Зульфия Халиловна, кама, Пушкин не помнил. Митя не знал даже, рассказывать ли ему, уж очень это всё было похоже на бред или плод воображения. Да и Александр ещё долго был очень слаб – болезнь отпускала с трудом. Он много спал, а когда вставал – бесцельно бродил по комнате из угла в угол и мрачно молчал, не желая вести беседы. Первым признаком выздоровления, который отметил Дмитрий через две недели после визита кама, стало то, что Пушкин взял в руки книгу. Ещё через неделю Митя проснулся от скрипа пера по бумаге. Он с облегчением вздохнул и притворился спящим, не желая мешать поэту.

Здесь, в Сибири, ноябрь – зимний месяц. Снег ложится в конце октября и не тает до самой весны. Обильные снегопады быстро наметают сугробы, и уже ничего не напоминает о недавней золотой осени и тепле «бабьего лета».

В один из дней, когда Саша только начал выходить на двор, после ночной метели он не смог сразу открыть наружную дверь.

– Пора ставить навес, – сказала Зульфия Халиловна, выглянув из своей половины дома. – А то нас совсем засыплет. Снег падает быстрее, чем Дмитрий Николаевич чистит дорожки.

Навалившись всем весом, Пушкину удалось стронуть дверь с места, и она приотворилась, оставляя в сугробе след глубиной не меньше пяди.

В этот же день Гончаров, отмахнувшись от предложенной помощи, под руководством аби достал из сарая и установил над входом небольшую крышу с подпорками из снопов рогоза. Митя на удивление ловко управлялся с инструментами. От похвалы Пушкина он слегка смутился, ответив, мол, небалованные они, Гончаровы, не князья, чай. Да и детство проводили в деревне у деда. Но Саша уже знал, что «деревня» – это Полотняный Завод, огромное имение с большим домом и парком, с конюшнями, псарнями и обилием дворни, так что воспитание Дмитрия действительно должно было быть спартанским по убеждениям, а не по положению в обществе, чтобы он имел привычку к физическому труду. Все работы по дому легли на его плечи, пока Александр болел, а потом медленно выздоравливал, но юноша не жаловался и, кажется, понемногу привыкал к жизни ссыльного.

Для Пушкина перемена статуса оказалась мучительнее. Несмотря на то, что последние несколько лет он и так провёл вдали от столиц, всё-таки светское общество много значило для него. Творчество требовало пищи для ума, разговоров с разными людьми, а тут вокруг одни татарские крестьяне. «Всё, – решил угрюмо Александр, – буду писать "Кучума". Или "Ермака". Судьба, знать, такая». Визиты к Соколовским давали отдохновение, позволяли на время забыть о своём унизительном положении ссыльного, но и те случались всего раз в месяц. Зато после них отлично писался «Онегин». И стихи. Хорошо, что есть, кому их посвящать. Жаль, что не с кем поделиться. И Пушкин стал составлять подборку своих работ для отправки Соболевскому.

Заветной даты явки в Магистрат ждали с нетерпением. Но, хоть лёд на реке уже схватился, всё ещё виднелись кое-где полыньи и длинные промоины. Переправа была закрыта.

– Нет, не встала пока Тома, – сказала им Зульфия Халиловна за завтраком. – Не холодно ещё, надо недельку подождать.

– В каком смысле «не холодно»? – озадаченно спросил Митя. – Морозы же уже почти месяц стоят!

Старушка скрипуче засмеялась и долго не могла успокоиться, вытирая слёзы и хлопая себя по колену.

– Когда идёт снег – это тепло, – наконец объяснила она. – Когда придут морозы – уже совсем скоро – небо прояснится, будет голубое-голубое, как цветы льна, и на нём почти белое солнце. Вы наденете тулуп, а сверху шубу, а в валенки – овечьи носки и стёганные штаны, ваши носы станут сначала красные, а потом белые, если не будете их тереть рукавицами. Вот тогда лёд на реке станет крепкий, и санный путь через Тому наладят. А сегодня сидите дома.

Приунывшие, Пушкин и Гончаров затеяли игру в карты «по маленькой», когда в дверь громко застучали. Александр быстро сгрёб всё в сундук, а озадаченный Митя пошёл открывать. Вернулся он вместе с невысоким татарином лет сорока в форме полицейского управления и с карабином на плече. Весь заснеженный, гость долго топал в сенях, отряхиваясь и разуваясь по местному обычаю.

– День добрый, – широко улыбаясь, поздоровался он. – Давайте знакомиться! Сотский староста Муслим Кагатаев, к вашим услугам. Вы – Пушкин Александр Сергеевич и Гончаров Дмитрий Николаевич? Вроде как, вы не по моему ведомству, это дело жандармов из Третьего отделения, но Эуштинские Юрты – мой участок, я здесь слежу за порядком. Вот, почту вам привёз и содержание, – он выложил на стол три конверта и небольшую стопку монет.

– Но как вы добрались?.. – удивился Дмитрий.

– Это просто! – махнул рукой за окно сотский. – На лыжах. Для верховых и саней переправа ещё закрыта, а своим ходом за час можно добежать. Есть у вас жалобы, просьбы, ответные письма?

– Не жалуемся, спасибо! – отозвался Пушкин. – А письма будут. Подождёте немного?

– Может, чаю хотите? – предложил Митя.

– Да нет, я лучше к вашей хозяйке зайду, она меня и напоит, – отказался Кагатаев.

Отсутствовал он долго, похоже, Зульфия аби не только поила его чаем, но и кормила, по обыкновению, сытным обедом. Уже стемнело, когда сотский заглянул в дверь. Письма к тому времени были прочитаны, ответы написаны. Староста, не проходя, забрал их, попрощался и уехал в сумерки.

– Бесстрашные люди! – прокомментировал Александр. – Вот так, в одиночку, на лыжах по незастывшей реке… Готовые герои романов! – И, помолчав немного, добавил. – Надо освоить этот способ передвижения, чтобы выбираться в город в любое время.

– А зачем вам в город? – полюбопытствовал Гончаров.

– Ах, Митя, Митя, – не ответив, вздохнул Пушкин. – Вы ещё так молоды!..

Глава 7. Стихи, деньги и карты

«Азарт в игре сильнее страсти в любви».

(Японская пословица)

Шёл рождественский пост. Гончаров вступил в многодневное противоборство с Зульфиёй аби, зато Пушкин, презирающий любые религиозные ограничения, ел за двоих. Митя проводил время в молитвах. Саша нашёл в сарае широкие, оббитые мехом лыжи и уходил в лес, часами катаясь по свежему снегу. В России редко бывали такие морозы, чтобы снег становился рассыпчатым, словно пыль, а снежинки ломали свои лучи друг об друга со скрипом, едва на них наступишь. Тут же, в Сибири, шаги человека в валенках были слышны за версту. Лыжи скользили бесшумнее и гораздо быстрее, чем возможно идти пешком, к тому же почти без усилий. Слабый после болезни, Александр первое время больше гулял, наслаждаясь покоем и красотой заснеженного пейзажа, но потом регулярные занятия принесли плоды, и он мог, не уставая, бегать с самого утра и до обеда.

Дни текли монотонно, вечерами скука одолевала Пушкина особенно сильно, потому что Дмитрий забросил карты и лишь читал свои священные тексты. Саша пытался разговорить его, но тщетно.

– Митя, ну какие у вас могут быть грехи в ваши годы, чтоб так истово их замаливать? – спросил он наконец.

– Человек греховен по сути своей, – отвечал Гончаров, не поднимая взгляда от страниц с псалмами. – Да и был бы я безгрешен, разве б сослал меня сюда наместник Бога на земле?

– Вы же рассказывали, что случайно оказались на Сенатской.

– Любая случайность есть следствие ошибочных действий и решений. Не стоило мне пренебрегать верой в Господа нашего и так много общаться со светскими людьми, литераторами.

– Что вы имеете против литераторов? – вскинулся Пушкин.

– Простите, Александр Сергеевич, – Митя наконец отложил Псалтырь, – но ведь вы даже в Бога не верите. Ни в какого. Это более, чем ваши поэтические занятия, осуждается церковью. Но мы с вами теперь связаны одной судьбой, поэтому давайте сохранять смирение.

– Смирение?! – Саша подскочил и начал кружить по комнате, отчаянно жестикулируя. – Вы предлагаете мне смирение?! Может, нам с вами в монастырь податься? В этом городе, насколько мне известно, он есть, – его голос выдавал бешенство, направленное, впрочем, не на Гончарова, а на весь мир.

– Ну что вы, – попытался сгладить конфликт Дмитрий, – я просто хотел вам объяснить…

– Что я не подхожу под ваши светлые идеалы? – Пушкин уже не мог успокоиться. Долго сдерживаемая ярость рвалась наружу. – Да идите вы со своим императором и со своим богом…

Он выскочил на двор в чём был. Трескучий мороз ударил по лицу, склеивая ресницы и ноздри. Одумавшись, Саша вернулся в дом. Молча, не глядя на Митю, оделся и снова вышел.

Взяв лыжи, Пушкин пошёл к реке. Томь, или, как звала её аби, Тома, уже давно покрылась толстым слоем льда и снега, но ни на санях, ни своим ходом переправляться ещё не доводилось. Вечер был ясный, жёлтый круг почти полной луны хорошо освещал дорогу. Саша очертя голову съехал с берега и, пройдя по протоке мимо долгого острова Инсков, поскользил вверх по реке на огни города.

Питейное заведение оказалось найти несложно. Проще, чем взобраться на высокую набережную. Это был безымянный трактир в некрашеном ветхом доме с мезонином, Пушкин узнал его по освещённым в этот поздний час окнам и оставленным возкам с лошадьми под большим навесом. Спрятав лыжи в узком простенке, чтобы не бросались в глаза, Александр вошёл в залу.

В дымном сумраке за столами, накрытыми не вполне чистыми скатертями, расположились горожане. Кто-то уже лежал головой на столешне, не в силах подняться, а кто-то ещё только культурно выпивал, закусывая хрустящими огурцами и печёной картошкой. Между столами сновал половой в белой длинной рубахе, опоясанной верёвкой. Пушкин, словив его за рукав, попросил вина и тарелку щей.

– Вина чарку или больше? – уточнил высокий худой юноша. – После одиннадцати часов не отпускаем, добавки попросить не удастся.

– Тащи штоф, – махнул рукой Саша и подсел к компании, играющей в карты в дальнем конце залы – свободных столов не было. – Господа, вы позволите?

– Садись, что ж, – ответили ему запросто, без чинов.

Вино оказалось какой-то ягодной наливкой, не очень крепкой, но на вкус приятной. Оно, минуя голову, сразу пошло в уставшие ноги, наполняя их теплом снизу доверху.

Пушкин хлебал щи, исподтишка рассматривая своих соседей. С виду это были мелкие чиновники, все молодые люди, но так как в Томске практически не было крепостных, с той же вероятностью юноши могли оказаться, например, работниками типографии или хорошо одетыми ремесленниками. Играли они в дурачки, ставили по маленькой, горстка монет кочевала по столу то к одному, то к другому игроку. Профессионалов среди них не было, партия за партией шли в удовольствие, со смехом и дружескими перебранками. Саша торопливо доел, плеснул себе в глиняную кружку ещё вина и почти жалобно попросил:

– Разрешите к вам присоединиться?

– А давай. Как звать?

– Александр.

– Вот и тасуй, Саша, – ему сунули в руки изрядно засаленную колоду.

Игра «в дурачки» не пользовалась популярностью в гостиных дворян Петербурга или даже Кишинёва, она считалась простонародной. Но няня признавала только её. Пушкин почувствовал себя в родной стихии. Карты ловко ложились в руку, козыри шли один за другим. Он быстро выиграл первую партию. Товарищи по игре, кажется, даже не расстроились, напротив, радостно поздравили, похлопывая по плечам, и угостили водкой из своего графина.

Наливали щедро, не глядя, плеснули прямо в кружку с наливкой. Саша быстро захмелел, повеселел. Карта шла, он выигрывал, потом проигрывал, снова пил – вино, водку, опять вино. Мысли бежали привычно, просчитывая ходы, вышедшие в отбой козыри, вероятности победы. Всё остальное не имело значения.

Потом все куда-то подевались, в памяти остались лишь сердечные объятия и пожатия рук. Какая-то миниатюрная нимфа с белыми до прозрачности длинными волосами села ему на колени, поманила запахом духов. Он поддался, увлёкся трепетом губ и мягкой прохладой тонких пальцев. Вверх по лестнице, читая стихи, он то ли нёс её, то ли возносил мысленно. После, на скрипучем ложе, сорвав с нимфы красное, как кровь, бельё, низверг её в пучины страсти и сам потерял остатки сознания.

Очнулся Саша поздним утром. Уже рассвело, и лучи низкого зимнего солнца просачивались сквозь грязное маленькое окошко антресолей, падая Пушкину прямо на лицо. Судя по ощущениям, на опухшее, помятое, небритое лицо. Одевшись в такой же измятый костюм, который пришлось доставать из-под кровати, Александр осторожно, чтобы не растревожить гудящую голову и не слететь вниз, спустился по крутой лестнице. В зале его встретил половой с ведром воды и тряпкой.

– Доброго утречка! – любезно поприветствовал он. – Завтракать изволите?

Пушкин пошарил по карманам. Денег не было ни гроша. «Хорошо хоть, что с собой брал не так уж много», – подумал он досадливо, а вслух сказал:

– Благодарствую, нет. Воды разве что, а то в горле пересохло.

– Сей момент! – половой понимающе усмехнулся и исчез, а через минуту появился с большой кружкой ледяной водицы.

Напившись, Саша спросил свою верхнюю одежду и, выяснив, что за комнату в антресолях он сам заплатил ещё вечером, отправился в обратный путь.

На свежем морозном воздухе голова его прояснилась. Широко шагая на лыжах по сверкающему снегу, Пушкин думал о простых человеческих радостях. Ведь живут многие так всю жизнь: не задумываясь о превратностях судьбы, проводя досуг за едой, выпивкой, телесными усладами. Но для этого, вероятно, нужно другое воспитание и уровень образования. Впервые шесть веков наследного дворянства стали тяготить его.

Митя обернулся на скрип двери.

– Слава Богу! – воскликнул он громко и прижал кулаки к сердцу. – Я уж не знал, что и думать! Где вы пропадали, Александр Сергеевич?

Саша неопределенно махнул рукой, раздеваясь.

– Я ждал вас всю ночь! – патетически воздев руки, продолжал Гончаров. – Я волновался – вдруг что-то случилось? Мне пришлось солгать Зульфие Халиловне, что вы спите и не выйдете к завтраку. Теперь она беспокоится о вашем здоровье.

Пушкин пробурчал невнятные слова благодарности и упал лицом вниз на нары. В тепле его разморило и клонило в сон. Он потянулся и перевернулся на спину, натягивая на себя покрывало.

Митя слез с лавки и, прошлёпав босыми ногами, сел на пол.

– Ну всё-таки, – сказал он умоляюще, – скажите, куда вы ходили?

– Ах, Дмитрий Николаевич, – проговорил Пушкин, проваливаясь в дремоту, – вы всё равно туда не пойдёте, вам нельзя. Там вино, игра, женщины – радости уму и телу. Как хорошо-то, а… – и он захрапел.

Больше Гончаров ни о чём не спрашивал, хотя Александр взял в привычку уходить на ночь из дома примерно раз в неделю. Митя только надеялся, что Пушкин не привлечёт внимание властей, блюдущих образ жизни ссыльных поселенцев.

Близилось Рождество. В эту предпраздничную пору Дмитрий особенно сильно заскучал по родным. Несмотря на то, что пост стал строже, он теперь почти не брал в руки Библию, а всё время порывался говорить о доме. Рассказов о родителях, дедушках, бабушках и прочих Гончаровых доставалось и Зульфие Халиловне, и Пушкину. Сначала Александру это казалось даже милым. Когда Митя вспоминал своё семейство – непременно в неподходящий момент – он выглядел не на восемнадцать лет, а на четырнадцать, не больше. Щёки его розовели, и всё лицо освещалось радостной улыбкой, которая после неотвратимо гасла, выжимая влагу из шмыгающего носа. К концу декабря Пушкин уже знал сестёр и братьев по именам. Митя был старшим, потом погодками шли Катя, Ваня, Саша-Александрина, Таша, и последним, чуть позже, младший Серёжа, которому сейчас было всего одиннадцать. Каждому из них отдельно Дмитрий написал поздравления и теперь ждал с нетерпением «почтового» дня.

Пушкин тоже подготовил корреспонденцию заранее: пару обычных писем своим постоянным адресатам, а Соболевскому – подборку стихов, в которых незаметно, между пейзажных рифмованных строк, были запрятаны совсем другие слова, про гордое терпенье и надежду в мрачном подземелье. Александр не забывал, почему он оказался в Сибири, и о друзьях своих, приговор которым был более суров, тоже помнил и хотел поддержать. Отдельное стихотворение Пушкин посвятил бесценному Жанно, и тоже отправил его через Соболевского, уже в открытую, с припиской «Найди адресата для меня, слышишь? И прибавь то, что прочтёшь сверх посланного в "Телеграф"». Он был уверен, что другу это удастся. Главное, чтобы цензоры здесь, в Третьем отделении, ничего не заметили.

И вот день настал, и по новому, санному пути через Томь приехал сопровождающий жандарм.

В Магистрате было на удивление людно и суетно. По коридору навстречу торопливо, задумавшись, шагал Соколовский в шубе, с охапкой бумаг подмышкой. Уже пройдя мимо, он обернулся и, узнав, воскликнул:

– Добрый день! Как ваше здоровье? – и, удовольствовавшись ответными приветствиями, добавил: – Прошу извинить, очень спешу. Приезжайте на Рождественскую Позднюю Литургию в Благовещенский Собор! После отобедаете у нас.

Дмитрий просиял и начал благодарить, но Игнатий Иванович махнул свободной рукой и ушёл.

В Сочельник Гончаров очень переживал, что в церковь их звали только на утреннюю службу. Он сам приготовил сочиво из пшеничной каши и мёда и угощал им Пушкина, который, впрочем, не противился, но спать лёг рано, в отличие от Мити, твёрдо решившего отстоять Всенощное Бдение, пусть даже не выходя из дома.

Саша проснулся, как обычно, задолго до зимнего позднего рассвета. Гончаров спал, свесив руку с нар, и похрапывал, приоткрыв рот.

– Дмитрий Николаевич, с Рождеством! – позвал Пушкин и поставил у его постели бонбоньерку с французскими леденцами, которую зачем-то прислал Лёвка.

Митя со всхлипом перевернулся и скатился на пол, отчего и проснулся. Он сел, протирая глаза, потом, нащупав, достал из-под себя коробку с монпансье.

– Э-э-э, спасибо, Александр Сергеевич, – хрипло сказал он, держа бонбоньерку на ладони. – А я вам ничего не приготовил, простите. С Рождеством! – он встал, опираясь на нары.

– Ничего страшного, – улыбнулся Пушкин. – Я уже большой.

– А у вас есть ещё такие? – спохватился Дмитрий. – Для дочерей Соколовского?

Александр развёл руками.

– Тогда я, наверное, Соне подарю эти конфеты, если вы не против. А то неудобно получается.

– А Лизе вы ничего не подарите? – спросил Пушкин.

– А почему Лизе? – не понял Митя.

– Потому что она будет ждать, – туманно объяснил Саша. – Лучше кушайте сами. Соня не обидится.

У Благовещенского Собора, куда нарядных Гончарова и Пушкина доставил Ильнури Чагатаевич, было по-праздничному многолюдно. Митя попытался позвать молодого татарина на Литургию, но тот недоуменно отказался и уехал, сославшись на мороз. Был самый холодный предрассветный час, когда зимнее бледное небо уже розовеет на востоке, но синие тяжёлые тени ещё лежат на снегу, не обещая ни тепла, ни света. Храм Пушкину понравился: колокольня с высоким шпилем и чёрный строгий купол с золотой маковкой венчали приземистое, будто упитанное, двойное строение, выкрашенное в цвет топлёного молока. Ворота были открыты настежь, и со звоном колоколов все устремились внутрь.

Соколовские пришли пешком – собор, вероятно, виднелся из торцевых окон их флигеля. Девочки в одинаковых беличьих шубках, крытых голубым бархатом, выглядели совершенно обворожительно. Анна Афанасьевна в соболях тоже казалась красавицей. Раскланявшись, все вместе вошли в церковь и окунулись в атмосферу праздничной Литургии.

Обед – или скорее это был поздний завтрак – состоялся в почти семейном кругу Игнатия Ивановича. Кроме обычных домочадцев за столом присутствовали: старшая дочь Вера – молодая эффектная дама, похожая на мать, с мужем Семёном Григорьевичем Зеленцовым – долговязым коротко стриженным, но богато одетым мужчиной старше жены лет на десять, а также друг семьи и коллега хозяина дома Иван Асташев. Последний явно бывал у Соколовских часто. Этого невысокого кудрявого рыжеватого чиновника тридцати лет от роду старшие называли Ванечкой и дорогим Иваном Дмитриевичем. Живое, подвижное лицо и быстрая, хотя и негромкая, речь легко делали его центром компании. Асташев умел и пошутить кстати, и сказать какой-нибудь афоризм к месту. Пушкин начал было злиться, что всё внимание приковано к другому гостю, но Иван Дмитриевич будто почувствовал и сам завёл с ним непринуждённую беседу.

– Давно вы из Петербурга? – спросил он, игнорируя обстоятельства данного путешествия.

– Вообще-то я не был в столице несколько лет, – неохотно отвечал Пушкин. – А сюда приехал из своего имения в Псковской губернии, проездом через Москву.

– А вы, Дмитрий Николаевич?

– Я вообще москвич, но пришлось пробыть в Петербурге полгода. Уехал в июле. Почему вы спрашиваете?

– Я, знаете ли, люблю столицу – четыре года там прослужил, женился даже. Давно не был, всё дела. С двадцатого года в Сибири.

– А как же жена? Не боитесь оставлять так надолго столичным франтам? – усмехнулся Саша.

– Признаться, надеюсь, что она занята больше дочерью, чем балами, – Асташев потянул себя за нос и встряхнул ладонью, словно отбрасывая нежелательную тему разговора.

– О, у вас и дочь уже есть? – удивился не заметивший намёка Митя.

– Да, Лизанька, ещё совсем младенец, – Иван Дмитриевич остановил взгляд на Лизе Соколовской, внимательно следившей за разговором. – Елизавета Игнатьевна, будьте любезны, передайте нам хрена к этому чудесному поросёночку. Только не испачкайте ваших нежных ручек.

Лиза вспыхнула, но сдержалась.

– Извольте, – она передала соусник через стол, вручив его не Асташеву, а Гончарову.

Иван Дмитриевич проследил путь хрена, но не предпринял попыток наложить соус себе на тарелку.

– Но печатаетесь вы и в Петербурге тоже, Александр Сергеевич, ведь так? – продолжил он, как ни в чём не бывало.

– Да, только, пожалуй, печатался. Теперь неизвестно, что из этого выйдет, – Саша поморщился.

– Похлопотать всегда можно, – хитро улыбнулся Асташев. – Да и здесь, в Томске, у нас есть типография при Правлении, не лаптем щи хлебаем.

– Но разрешит ли Третье отделение? – сердито спросил Пушкин. – Кажется, я нынче в опале.

– Надобно разузнать, конечно. Я не буду давать преждевременных обещаний, любезный Александр Сергеевич, но как начальник Первого отделения могу переговорить с коллегами.

После обеда пили чай в гостиной. На небольшом круглом столе, покрытом вышитой скатертью, на тонком фарфоре были разложены праздничные сладости: профитроли с шоколадом, шведские вафли, имбирный пирог. Перед каждым гостем стояли креманки с мороженым. Девушки играли на фортепиано по очереди, чтобы не отрываться от общества надолго. Ольга, в терракотовом платье, выложенном по лифу белыми кружевами с травяным орнаментом, и с высокой причёской, открывающей её длинную шею, легко поддерживала беседу со всеми гостями, по сути, играя роль хозяйки дома вместо задремавшей в кресле Анны Афанасьевны. Саша откровенно любовался девушкой. Иван Дмитриевич перехватил его взгляд.

– Ольга Игнатьевна, ma chérie, – сладким голосом проговорил он, – будьте душечкой, спойте нам мой любимый романс!

Пушкин скрипнул зубами так, что, казалось, было слышно на всю гостиную.

– Да, Оля, давай в четыре руки, – неожиданно поддержала Асташева Лиза и, обернувшись к Гончарову, с улыбкой пояснила. – Я тоже люблю Шуберта, но у сестры произношение лучше. А вы понимаете по-немецки?

– Да, немецкий я знаю довольно хорошо, – ответил Митя серьёзно.

Лиза с удовольствием кивнула и присоединилась к сестре за фортепиано.

Известный романс на стихи Мюллера был о любви и нетерпении. Это Александр смог перевести даже со своим крайне обрывочным знанием языка. О чём намекал Асташев? Между ними с Ольгой что-то было? Кровь то приливала к Сашиным щекам, то отливала обратно, оставляя лёгкое головокружение. В Петербурге, будучи свободным человеком, он бы уже вызвал соперника на дуэль. Если бы это не решило проблему, то, во всяком случае, помогло бы успокоиться. С пистолетом в руке Пушкин обычно чувствовал себя увереннее. Только сейчас он понял, как давно не тренировался в стрельбе, и мысленно дал себе обещание завтра же начать снова. Саша бросил взгляд на Гончарова. Митя внимал сосредоточено, сдвинув брови над тёмными глазами. Его сплетённые пальцы прикрывали рот с пухлыми губами, будто он боялся высказать какие-то тайные мысли. Лиза наверняка поёт для него, счастливчик. Но Ольга, Ольга?! Её голос чётко выводил немецкий романс, а длинные пальцы легко вздымались над клавишами фортепиано. Круг замкнулся, и Пушкина снова охватили муки ревности. Впрочем, Асташев, кажется, даже не слушал пение, увлёкшись беседой с Игнатием Ивановичем.

Когда смолк последний аккорд, хозяин дома уже привычно попросил Пушкина почитать стихи. Ожидавший этого, Александр достал листки с третьей главой «Евгения Онегина». Семейство Соколовских сразу оживилось. Казалось, весь праздник был организован только ради этого момента. Ольга подвинула свой стул таким образом, чтобы оказаться прямо напротив поэта, и, замерев, слушала с тем же выражением глаз, с каким до этого Гончаров смотрел на Лизу. Саша читал и, не поднимая взор, видел только терракотовую струящуюся ткань юбки, скрывающую – наверняка – точёные ступни и колени. Когда он закончил, надеясь, что «Письмо Татьяны» не станет для сестёр руководством к действию – не хотелось бы оказаться на месте своего персонажа, – все Соколовские захлопали, как в театре.

– А что же дальше? – спросила Анна Афанасьевна, выражая своим вопросом общее чувство незавершённости.

– А, ничего интересного, – махнул рукой Пушкин, не в силах признаться под этими взглядами, что уготовил героям лишь разочарования.

– Ну, не прибедняйтесь, – усмехнулся Асташев. – Ваш талант позволяет показывать нашу жизнь лучше, чем она есть на самом деле.

Домой к Халиловне Александр и Дмитрий возвращались в санях Соколовского, который убедительно просил воспользоваться этой его услугой. Когда выезжали со двора, Саша заметил в окне терракотовый силуэт.

Новый год в Эуштинских Юртах прошёл тихо и незаметно. Татары, со слов аби, отмечали начало года весной, а шумных зимних празднований у них в традиции не было. Разве что на солнцестояние шаман камлал у реки на рассвете, чтобы год был хорошим и плодородным.

– Шаман? – удивился Пушкин, густо намазывая мёд себе на лепёшку. – Здесь есть настоящие шаманы?

Дмитрий и Зульфия Халиловна как-то странно переглянулись.

– Конечно, есть, Саша, – ответила наконец хозяйка. – В каждом селении должен быть, а как же.

– Познакомите? – пошутил Александр.

– Да ты чай-то пей, – ушла от ответа татарка. – Стынет.

Вечером, когда Пушкин при тусклом свете лампы устроился на нарах с книгой по истории и карандашом, Дмитрий кашлянул, привлекая внимание, и неуверенно спросил:

– А вы правда не помните шамана?

– Откуда? – удивился Саша.

– Он был здесь, когда вы болели, осенью.

– Да ну, вы меня разыгрываете! – Пушкин сел прямее и закрыл книгу, заложив её пальцем. – Не может быть!

– Честное слово! Вы были в забытьи, и Зульфия Халиловна позвала лекаря. В шкурах и с бубном. И он тут… Как бы это выразиться… Проводил какой-то обряд. Исцелял вас, видимо.

Александр поднял брови в искреннем изумлении.

– Вот чёрт, а я всё пропустил! Наверное, это безумно интересно со стороны?

– Безумно – это точно. Но, признаться, жутковато, и уйти нельзя, – Митя зябко поёжился.

Пушкин внимательно посмотрел на Гончарова.

– Спасибо вам, Дмитрий, – сердечно сказал он. – Я и не знал, что это вы с шаманом меня вылечили.

Январь выдался ясный и холодный. Снега выпало мало, по мнению Зульфии Халиловны, а для Пушкина – более, чем достаточно. Первая зима в Сибири ошеломила колючими морозами, усиливавшимися под утро, и солнцем, которое слепило глаза, но ничуточки не грело. Гончаров очень переживал за Сашу, по-прежнему уходившего в ночь через реку на лыжах.

– Когда-нибудь вы замёрзнете насмерть и не доберётесь до дома, – сердито бурчал он, но продолжал лгать хозяйке о причинах отсутствия товарища.

Из-за этих отлучек накопления таяли слишком быстро. Пособие почти целиком тратилось на проживание, а рассчитывать на помощь родных не приходилось. От мыслей и разговоров о деньгах Пушкин свирепел, а потом ещё полдня ходил мрачнее тучи, так что Дмитрий старался эту тему не подымать. Радовали Сашу только выезды к Соколовским.

В этот раз после чая в узком семейном кругу и традиционного чтения «Онегина» девушки вдруг вспомнили про альбомы.

– Александр Сергеевич! – воскликнула Лиза. – А почему вы нам ничего до сих пор не писали?

– Признаться, думал, здесь альбомы не в чести, – развёл руками Пушкин. – Да вы и не просили.

– Мы стеснялись, – ответила за всех Соня.

– И у вас есть заветная тетрадь, Софья Игнатьевна? – улыбнулся Саша.

– Конечно! – серьёзно сказала девочка и, встав из-за стола, принесла три тонких альбома и чернильный прибор с лучником, из колчана которого торчали перья, а две чернильницы по бокам были окрашены в чёрный и красный цвета.

Пушкин взял перо и, привычно сунув его в рот, задумался. Даже здесь, в ссылке, ему отчаянно хотелось жить и познать счастье. Нужно было произвести хорошее впечатление, но следовало ли пытаться увлечь такое нежное существо, этот прекрасный сибирский цветок, зная, какая судьба уготована вечному поселенцу? Он обмакнул перо в красные чернила и лёгкими штрихами набросал пышную розу в Олином альбоме. Затем, буквицей выведя заглавную «С», другим уже цветом посадил на неё маленькую поющую птицу. Стихотворные строки о соловье и розе сложились у поэта по дороге с рождественского праздника, так что с текстом трудностей не возникло. Подписав лист нейтрально, фамилией и инициалами, Александр передвинул альбом Гончарову. Тот уже закончил с пожеланиями Соне и обводил виньетками Лизино имя, заслонив его от владелицы рукой. Саша нарисовал Соне котика, а затем написал Елизавете пару строф из «Онегина» с автографом.

Девушки остались довольны.

Выйдя от Соколовских, Пушкин повернулся к Гончарову и сказал:

– Прошу меня простить…

– Вы опять уходите пить? – встревожился Митя. – Но зачем? Сегодня был прекрасный вечер…

– Боюсь, вы меня не поймёте, – ответил Александр. Ему неожиданно приятно было беспокойство юноши. Если бы братец Лёвушка хоть немного был похож на этого мальчика…

– Тогда хотя бы постарайтесь не сильно потратиться… – почти умоляюще попросил тот.

– Не беспокойтесь, mon ami, – тепло отозвался Саша, мимолётно сжал плечо Дмитрия рукой, отпустил… И пошёл, не оглядываясь, в сторону Почтамтской.

Небольшой крюк по главной улице был необходим, чтобы скрыть от соседа цель прогулки. Пушкин не сомневался, что Митя – узнай он истинную причину отлучки в этот раз – позволил бы себе несколько крепких высказываний. Ссыльный поэт направлялся на Мухин бугор. Его давно уже беспокоила ограниченность их совместных финансов. Помощь Соколовского в получении государственного пособия не увеличивало размер последнего. В общем, бытность государственным преступником оказалась такой же несытной, как и небогатым дворянином. Саша хмыкнул про себя – так вполне можно считаться героем Скотта… Например, Айвенго. Тем более, что папенька так же лишил его наследства. Вот только помянутый саксонский идальго вряд ли бы стал добывать себе пропитание за карточным столом.

Постоянные партнёры по игре в кабаке у реки подсказали Александру, каким образом можно присоединиться к обществу серьёзных игроков. И сегодня он надеялся на удачу.

Пароль для входа в невзрачный дом неподалёку от перекрёстка двух улочек – одна из них именовалась Солдатской – сообщил приказчик Федя. С тех пор Саша уже успел там побывать. Завсегдатая злачных мест не смущали грязь в помещениях и разбойного выражения лица. Скинув верхнюю одежду на руки плутоватому прислужнику, Пушкин прошёл к столу в дальнем углу.

– Ну, здравствуй, Александр, – сидевший за столом в знак приветствия приподнялся и протянул руку.

– Здравствуй, Алексей, – пожав вялую кисть, Саша присел за выскобленный стол. Там уже сидели остальные участники их маленького игорного клуба – Данила и Василий.

Первый извлёк из-под полы четыре свежих колоды и вскрыл их перочинным ножом. Договорились сыграть в два тура по-крупному. Но для разогрева начали по маленькой. Играли по двое до выигрыша в полсотни рублей. Пушкин понтировал против Данилы мирандолем, изредка кидая быстрые взгляды в сторону второй пары. Василий активно банковал, но Алексей держался, пару раз даже выиграв соника. Наконец Данила взглянул на карты, шумно выдохнул и сказал:

– Твоя взяла.

Александр пододвинул к себе выигрыш, стараясь удержать на лице спокойное выражение. Сердце его радостно забилось: первый тур пройден. На другом конце стола Василий тихо ругнулся, а Алексей радостно хлопнул в ладоши.

Выпили за окончание тура, затем выбывшие сели на одном конце стола, а продолжающие игроки – на другом. Жребием выбрали банкомёта, Пушкин вновь сказался понтёром. После каждого раунда стали поднимать тосты.

Из осторожности Саша продолжил выбранную линию – понтировал одиночными. На третий раунд противник предложил повысить ставки. Подсевший рядом Данила пихнул Пушкина в бок: соглашайся. Тот вяло кивнул – хмельное неожиданно дало в голову – и поставил на прежнюю карту. Алексей хмыкнул, отсчитал ему деньги и сказал:

– Предлагаю ставить по распискам.

Александр подумал было отказаться, но сидящий рядом Данила ещё раз пихнул его в бок.

На новом раунде Алексей заявил, что ставит на всё, и Пушкин не стал пасовать. Привычно повторив ставку, он упустил момент, когда банкомёт положил карту рубашкой вверх и чуть потёр её об расправленный на столешнице платок. Когда карты были перевёрнуты, оказалось, что это туз, а Пушкин понтировал даму.

Захмелевший Саша апатично внимал Алексею, предлагавшему тотчас же написать ему расписку на тысячу рублей. Внезапно Василий хлопнул ладонью по столу и тихо, но отчётливо сказал:

– Ша, Фокусник, если ты не знал, панич – ссыльный. Не замай. Пять сотен забери и отпусти его без расписки.

Алексей бросил на него злой взгляд, но смолчал. Потом Саша сидел за столом и пил крепкую настойку вместе с Василием. Больше он ничего не помнил.

– Ну и зачем вы туда пошли? – распекал Сашу Гончаров. Его щёки раскраснелись, волосы, в которые он впивался пальцами в отчаянье, торчали во все стороны. – Я даже не хочу вас спрашивать, зачем вы взяли наши – мои большей частью! – деньги. Не хочу, потому что мне бы пришлось обвинить вас в воровстве!

Александр хмыкнул, оценив благородство товарища, но Дмитрий, не поняв, ещё больше вышел из себя.

– Чему вы радуетесь?? Мы и так были ограничены в средствах, а теперь стали нищими! О чём вы вообще думали? – почти прокричал он и закрыл лицо руками.

– Я, собственно, как раз об этом и думал, – ответил Пушкин раздражённо. Больше всего он боялся, что этот мальчик сейчас расплачется. – Снег падает, да деньги-то с неба не валятся. В игре я видел способ поправить наши финансовые дела.

– Уж поправили! – воскликнул Митя, поднимая голову. Его глаза были красными, но сухими. Резко отвернувшись в сторону, он бухнулся на свои нары и лёг лицом к стене.

– Митенька, – смягчился Александр, глядя, как в тишине вздрагивают его плечи. – Простите, ради Бога. Я виноват. Но не отчаивайтесь. У меня есть ещё один скрытый резерв. Я верну ваши деньги.

Дмитрий издал невнятный звук с интонацией недоверия.

– Слово чести!

Гончаров медленно повернулся.

– Как? – спросил он хрипло.

– Есть у меня один талисман… – Пушкин закатал левый рукав рубашки. Выше локтя на его руке блеснул золотом витой браслет с зеленоватым камнем. – Я так и знал, что когда-нибудь он меня выручит. Только нужно найти покупателя.

Гончаров несколько оживился.

– А что за камень? – спросил он.

– Кажется, бирюза, я не разбираюсь. Зато золото хорошей пробы.

Дмитрий потёр глаза и прижал руки к вискам.

– Знаете что, в ломбард вам нельзя. Будут лишние вопросы. Надо спросить у знающих людей. Только не у Соколовского, при всей его широте души, он всё-таки наш надзиратель, – Гончаров снова запустил пальцы в волосы, на этот раз в раздумье. – Вот что: сходите к мулле. Может, он и купит.

Пушкин, повернув, стянул браслет и повертел его в руках.

– Работа как будто восточная, возможно, и вправду, старик заинтересуется. Спасибо вам, Дмитрий. Вот вы действительно широчайшей души человек.

– Да ну вас, – буркнул Гончаров. – Идите, возвращайте деньги.

Ахмедулла хазрат встретил Сашу приветливо – жал обе руки, усаживал рядом с собой, угощал чаем и сладостями. Пушкин пришёл к нему прямо домой, здраво рассудив, что старый мулла не станет заниматься торговлей в мечети. Низкая изба, выкрашенная в зелёный цвет целиком, стояла на окраине Эуштинских Юрт, глядя с холма нетипично большими для этих краёв окнами на реку. В единственной комнате было темновато – для защиты от ветра проёмы закрывали тяжёлые портьеры, а маленькая масляная лампа не давала много света. Глухую стену слева от двери занимал шкаф с библиотекой, направо располагались уже привычные нары, покрытые дорожкой, и массивный сундук.

– С чем пожаловал, дорогой? – спросил Ахмедулла, когда учтивый обмен ничего не значащими фразами приветствия завершился. – За книгами?

– Нет, – повёл плечом Саша. – Тут другое. Не знаете ли вы, уважаемый, кому была бы интересна эта вещица? – Он достал браслет. Расставаться с украшением было до слёз жалко, когда-нибудь Пушкин чаял преподнести его своей избраннице, но долг чести превыше всего. Вздохнув, Александр вложил дорогую вещь в руку мулле.

Тот с любопытством оглядел браслет, провёл пальцем по плетению, попробовал золото на зуб. Затем потёр камень полой своего жёлтого халата, поднёс к глазам.

– Яшма?

– Может быть, – пожал плечами Пушкин.

– Хорошая работа, не здешняя. С юга привезли?

Саша сделал неопределённый жест, не желая вспоминать ту, что подарила ему эту вещь.

– Сколько вы хотите за неё?

– В столице я бы запросил тысячу. Но здесь, разумеется, это совершенно другие деньги.

– Конечно, – медленно сказал Ахмедулла. – Да у меня и нет столько. За тысячу можно построить дом – если деревянный и без претензий. Но половину этой суммы… Возможно, возможно…

– Согласен! – неприлично поспешно вырвалось у Саши. – Когда? – усилием воли он замедлил речь. – Когда я смогу получить деньги?

– Если вы подождёте меня во дворе, я рассчитаюсь с вами полностью немедля, – старик улыбнулся и снова погладил золотые изгибы.

Пушкин послушно вышел, чтобы ненароком не выведать, где мулла хранит свои сбережения. Солнце клонилось к закату, поблёскивая на льду и снежных склонах острова. Мороз приближающейся ночи уже забирался под тулуп. Ахмедулла не обманул, и, внутренне ликуя, что всё так легко разрешилось, Александр поспешил домой, обрадовать Митю.

Глава 8. Праздники и будни

«Я уже научился никогда не отступать перед

трудностями и ни в чём не отчаиваться».

(Д. Дефо «Робинзон Крузо»)

Семимильными шагами приближалась весна. В городе отпраздновали Масленицу, у Соколовских угощали блинами всех желающих, гуляние возле Благовещенского собора полнилось смехом и гомоном – перед Великим Постом прихожане стремились наесться и навеселиться на долгие семь недель. Солнце, будто бы увидев, как люди жгут на реке чучело Масленицы, тоже разгорелось весенним жаром и начало топить снег и лёд с утроенной силой. Ночами мороз возвращался, но днём пылкие лучи дырявили сугробы, а в колеях и на протоптанных дорожках даже появлялись лужицы, которые с наступлением темноты замерзали в ямках следов. Впрочем, ветры дули холодные. Гончаров, соблазнившись ярким солнышком, снял тулуп во дворе, пока колол дрова, и потом шмыгал носом чуть не месяц. К счастью, до лихорадки дело не дошло – Зульфия Халиловна вовремя заметила и отпоила Митю своим горьким травяным настоем с мёдом.

В один такой тёплый денёк во время завтрака в дом неожиданно постучали. Хозяйка пошла открывать, но вернулась одна, улыбаясь. Из-за окна до слуха донеслись детские голоса и смолкли за скрипнувшими воротами.

– Детки приходили, дала им зерна, – ответила аби на незаданный вопрос. – Праздник сегодня, Карга боткасы. На обед пойдём кашу варить, чтобы малыши росли здоровыми и сильными, и ворон кормить – чтобы хлеб уродился.

На холме у реки был разведён большой костёр, возле него хлопотали женщины в ярких праздничных шалях. Вокруг бегали нарядные ребятишки. Взрослые стояли поодаль, несколько девушек играли с детьми. Несмотря на то, что прошло уже полгода с момента приезда в Эуштинские Юрты, Александр впервые видел столько коренного населения в одном месте. Обычно местные девушки чурались посторонних, пряча лицо и не вступая ни в какие разговоры. Но теперь праздничная атмосфера, казалось, делала знакомство возможным.

– Смотрите, Митя, какая премилая татарочка! – потянулся Саша к самому уху Гончарова. – И подружка у неё тоже ничего, вон та, в синей жилетке.

Дмитрий удивлённо обернулся, оказавшись вплотную к ухмыляющемуся заговорщицки лицу Пушкина.

– Вы же, вроде бы, за Ольгой Игнатьевной ухаживали!

– Ну конечно же! – не стал спорить Саша. – Но это другое.

Гончаров фыркнул и отвернулся.

Каша была уже готова. Дети прервали игры, и все встали вокруг костра. Наступила тишина, только вороны каркали с ближайших деревьев. Женщина, хозяйничавшая у огня, завела песню на татарском языке, и все подхватили размеренный напев. Зачерпнув из котла ложкой на длинной ручке, она положила немного пшённой каши на проталину, затем, вторую порцию – в ручей, сбегавший с холма, третью подбросила вверх, а четвёртую – самую большую – кинула в сторону опушки. На угощение сразу слетелось несколько ворон. Вслед за воронами кашей были накормлены и остальные гости.

Саша лишь вежливо попробовал разваренные зёрна и, оставив Гончарова одного, как бы невзначай приблизился к стайке девушек. Ребятишки уже разбежались играть, и их молодые няньки – а, скорее всего, старшие сёстры – освободились от забот.

Поглядывая на вершины ещё голых деревьев, Пушкин обратился к приглянувшейся ему особе на ломаном татарском:

– Салям! Как зовут эту красивую птичку?

Девушка с толстыми чёрными косами, в бархатном голубом калфаке, беззаботно улыбнулась и показала рукой:

– Бу? Свиристель.

– А как зовут эту красивую девушку? – продолжил Пушкин, коснувшись рукава её бешмета.

Девушка смутилась и закрыла лицо платком, но ответила:

– Танзиля.

От недостатка словарного запаса Саша прижал руки к губам и воздел их, выражая восторг.

– Александр! – представился он в свою очередь с поклоном. – Приятно познакомиться!

Девушки, окружавшие их, залились смехом, как лесные пташки.

– Бу минэм абыем* (это мой брат), – произнесла вдруг Танзиля, схватив за локоть проходящего мимо юношу.

– Ильнури! – удивился Пушкин.

– Александр Сергеевич! – в свою очередь отозвался Сулейманов. – Не ожидал вас тут увидеть! – он сурово смерил Сашу взглядом, затем покосился на сестру. – Домой, домой! – замахал он на девушек руками, как на кур. Те со смехом убежали.

Пушкин посмотрел вслед Танзиле, потом обратился снова к Ильнури:

– Так она твоя сестра?

– Да, младшая апа! И если вы к ней будете непочтительны!.. – он погрозил кулаком, состроив яростную гримасу, но тут же улыбнулся подошедшему Гончарову. – Добрый день, Дмитрий! Пришли на праздник посмотреть? Вы лучше на Амаль приходите, Новый Год по-нашему, по-татарски! Вот будет праздник – так праздник!

– А когда? – уточнил Гончаров.

– Как день с ночью сравняется, скоро уже! Не пропустишь! – рассмеялся Ильнури.

Не все дни были солнечные. Незадолго до равноденствия вдруг задули ветра, принесли снеговые тучи, и подтаявшая грязь снова скрылась под белым покровом, как будто перед Рождеством.

– Смотрите, как всё сияет, даже и без солнца. А мой дом в грязи зарос, – сокрушалась Зульфия Халиловна. – Видно, по такой погоде не придут ко мне девчонки, придётся как-то самой всё чистить.

– Да мы поможем, бабушка, – отозвался Митя, облизав пальцы после баурсака. Казалось, он уже забыл о своём благородном происхождении, держась ровней со всеми, с кем заговаривал.

– А про каких девочек вы говорили, аби? – уточнил Александр.

Зульфия зашлась каркающим старушечьим смехом, потом утёрла слёзы и погрозила Пушкину пальцем.

– Каковы! Один егет* (парень) о работе, а другой только о любви! Помощницы мои должны бы прийти, дом и двор прибрать к празднику. Я-то стара стала, со всем одной не справиться.

– Давайте завтра с утра и возьмёмся, – сказал смущённый Гончаров. – Не будем ждать никого, вы только скажите, что делать.

Но наутро вновь засияло солнце, и с его первыми лучами сразу несколько бойких рук затарабанили в дверь.

– Исянмесез, яхшэ эш!* (Здравствуйте, хорошей работы!)

Пушкин с Гончаровым ещё только заканчивали завтракать.

– О, а это, я так понимаю, дамы пожаловали! – отёр губы Александр.

Митя одарил его укоризненным взором.

Девушки, в похожих меж собой тёмных платьях и жилетках, с покрытыми головами – только длинные косы свисали до пояса – заполонили дом и сразу стало тесно.

– Здравствуйте, уважаемые! Пусть будет вкусной ваша еда! – произнесла одна из них на чистом русском языке, немало удивив обоих молодых людей. И, не дожидаясь ответа, обратилась к аби. – Распоряжайтесь нами, Зульфия Халиловна, мы на помочи к вам пришли! – девушка поклонилась до земли, чуть не задев ладонью Митину коленку.

– Ладно, Аиша, – ответила хозяйка. – Давайте начнём со двора, пока погода вновь не испортилась, – и увела помощниц за собой.

Последней вышла, обернувшись на Сашу, Танзиля. Тот едва успел взмахнуть рукой в приветствии.

– Пойду-ка и я поработаю, – неожиданно засобирался Александр и ушёл одеваться. Гончаров лишь пожал плечами и остался допивать чай.

В весенний праздник природа вдруг встрепенулась и вспомнила о том, какой нынче день. С самого утра солнце светило в чисто отмытые Сашей и Танзилёй окошки, звало на площадь перед мечетью. Ещё накануне по домам проходил старший Сулейманов, собирал деньги на подарки и призы к состязаниям. Саша уныло развёл пустыми руками, а Митя, поглядев на кислую мину приятеля, раскошелился на рубль – за них обоих и за старую аби.

Зульфия Халиловна встала до света и напекла ритуальных булочек – кэльчэ, чтобы раздать их детям, которые с первыми лучами солнца уже стояли на пороге с требованиями садака и поздравлениями.

На площади снег был уже сбит сотней сапог в плотную грязевую кашу. В центре водрузили столб с привязанными к верхушке узлами с подарками. Под ним смуглые молодцы, обнажив, несмотря на морозец, мускулистый торс, состязались в борьбе поясами. Пушкин протиснулся поближе, заинтересовавшись правилами. Он уже непроизвольно потирал руки, предчувствуя жар и напряжение работы тела. Пожилой татарин, в расшитом чёрном халате и тюбетейке на красных мясистых ушах, с удовольствием начал объяснять любопытствующему приезжему особенности состязаний по корэш, употребляя дикую смесь из русских и татарских слов. Саша понимал далеко не всё, но с помощью жестов уточнил основное: ногами не драться, захватить поясом противника за поясницу и уронить оземь любыми средствами. Воодушевлённый, он нашёл Дмитрия. Тот, раскрыв рот, глядел на перетягивание каната.

– Хотите поучаствовать? – небрежно бросил Пушкин.

– Да нет, просто смотрю, – немного испуганно обернулся к нему Митя.

– А почему бы и нет? – Александр похлопал Митю по плечу. – Дерзайте! А то замёрзнете тут, – он махнул рукой в сторону раскрасневшихся, потных юношей, тянущих толстую верёвку в разные стороны, пятясь по грязи, скользя и взбивая её ногами.

Но Дмитрий замотал головой.

– А я, пожалуй, поборюсь вон за того барашка, – Пушкин будто равнодушно кивнул на колышек, к которому был привязан грязноватого вида, но вполне упитанный баран – главный приз победителю в корэш.

– Вы?!?

– А что такого? – Александр выпростался из тулупа, оставшись в одной красной рубахе, и сунул его в руки Гончарова. – Подержите?

Митя взял, всё ещё недоумевая. А Пушкин уверенной походкой направился к отгороженной верёвкой площадке, взял у пожилого судьи ярко-малиновый шёлковый пояс и, поигрывая им, как арканом, подошёл к ожидающему противнику. Тот был под стать ему: жилистый, хоть и невысокий, молодой татарин с широким лицом и сосредоточенным прищуром больших тёмных глаз. При виде Александра он вразвалку стронулся с места, обматывая обе кисти одновременно зелёным полотном своего пояса. В следующее мгновение он, как гадюка, прыгнул на Сашу, обхватив его братским объятием, и ещё через миг Пушкин лежал на земле лицом вверх, смаргивая брызги грязи и талого снега с ресниц.

– Ещё! – требовательный голос судьи заставил Александра подняться.

Второй захват уже не застал его врасплох. Крепко вкопавшись ногами, Пушкин успел обнять противника взаимно, сомкнув руки с поясом у него за спиной. Несколько секунд они стояли, замерев, и лишь напряжение мышц шей и лиц выдавало борьбу. Наконец татарин поднял Сашу на бедро и аккуратно положил снова на землю. Пушкин рассвирепел. В мгновение ока он уже был на ногах. Его ноздри раздувались, а губы дрожали от возбуждения. Не дожидаясь команды судьи, Александр закинул свой пояс за спину противнику и, резко повернувшись, уронил его наотмашь. Небольшая толпа болельщиков, незаметно для увлечённых борцов собравшаяся вокруг, взревела то ли с яростью, то ли с одобрением. Татарин полежал ещё мгновение, затем встал, подняв руки ладонями вверх, и улыбнулся.

– Ещё? – спросил Пушкин.

Парень помотал головой.

– Спасибо, брат! Молодец, брат!

Пелена схлынула с Сашиных глаз, на тело навалилась слабость. Пожав партнёру руку, он, подняв верёвку, вышел с площадки. Промокшая насквозь рубашка холодила разгорячённую спину. Ещё не до конца пришедший в себя Пушкин застыл, глядя на раздетого молодого мальчонку, с ловкостью обезьяны взбиравшегося по столбу за подарком. Добравшись до верха, он отцепил один из мешков, и тот грузно шлёпнулся в лужу, обдав водою зевак. Саша понадеялся, что приз – не дюжина яиц. Сзади на плечи неожиданно легла тяжесть тулупа.

– Опять заболеете, Александр Сергеевич! – осуждающе сказал Гончаров.

– Да вы и сами, я посмотрю, без шапки, – парировал Пушкин.

– Да, испачкал её немного, – смутился Митя. – Увидел лошадей, не удержался проехаться. Ильнури там стоит с ними, он предложил. Кони у татар диковатые, не чета нашим, и сёдел нет. А ещё скачки будут устраивать! – глаза у Дмитрия загорелись, выдавая в нём истинного лошадника.

– Скачки? Ильнури? – заинтересовался Пушкин. – Схожу и я посмотрю, – и он быстро пошёл к лошадям, через каждые пару шагов привставая на цыпочки и высматривая знакомый голубой калфак.

Но услышал Танзилю Саша раньше, чем увидел. Он обернулся на звук. На холме девушки пели и танцевали, то низко наклоняясь к земле, то воздевая руки с платками к небу. Их ножки в мягких сапожках до колен взлетали, вздымая подолы многоярусных цветных юбок. Это был настоящий танец плодородия, весны и радости. Пушкин заулыбался, любуясь. Не осмелившись прервать ритуал, он, постояв немного, спустился к Ильнури.

– Салям, дус* (привет, друг)! Как Амаль? Хорошо тебе? – приветствовал тот его, переходя на "ты" в общем единении праздника.

– Хорошо! – признался Александр. – Действительно, чувствуется приход весны, чего-то нового. И впрямь Новый год!

– А хочешь в скачках поучаствовать? – Ильнури погладил по шее гнедую невысокую лошадку, которую держал в поводу. – Дмитрий – отличный наездник, а что упал, так это с непривычки, у нас кони непокрытые. А ты умеешь?..

Только сейчас Пушкин заметил, что на лошадях, приготовленных для скачек, нет сёдел.

– А хочу! – взыграла в нём кровь. – Чай не свалюсь!

Ильнури окинул его задумчивым, но хитрым взглядом.

– Вон того жеребца возьмёшь?

Белый в яблоках конь был привязан у плетня и бил копытом в снег, разбрызгивая комья грязи.

– Норовистый! Возьму! – азартно согласился Александр. – Когда?

– Уже скоро, смотри, наездники собираются.

Желающих поучаствовать в состязании оказалось не очень много, шестеро вместе с Пушкиным, да только лошади были их собственные, лично выезженные, судя по тому, как приветствовали животные хозяев. Александр на минуту усомнился в своём решении, но потом отринул неуверенность. Наездником он был отличным, лошадей любил, Ильнури, в принципе, доверял, хоть и поглядывал тот сейчас на него с усмешкой: сдюжит ли, не испугается ль? Это и подтолкнуло к окончательному выбору.

– Сам заезжал коня-то? – небрежно спросил Пушкин знакомого. – Как звать его?

– Конечно, сам! – подбоченился Сулейманов. – Мой собственный конь, любимый. Йомраном кличу.

– А чего не скачешь сегодня?

Ильнури смутился, потом, нагнувшись, закатал левую штанину. На внутренней поверхности голени красовался свежий, не заживший ещё до конца рубец.

– Топор соскользнул, – пояснил парень. – Видишь, как неловко получилось. Сотру об коня.

Пушкин сочувственно кивнул и пошёл знакомиться с Йомраном. Конь осторожно понюхал протянутую ладонь, собрал мягкими губами остатки раскрошенной кэльчэ. Александр потрепал его по шее, Йомран боднул головой, отзываясь на ласку. Но когда Саша, вцепившись в гриву, вскочил на него, конь поднялся на дыбы, чуть не скинув седока. Пушкин прижался к спине и, обняв животное руками и ногами, горячо зашептал Йомрану в ухо успокоительную бессмыслицу. Конь прислушался к голосу, запрял ушами, потом присмирел, встал ровно. Осторожно, чтобы не упасть – без стремян и седла! – Саша выпрямился, насколько это возможно. По примеру других наездников, уже сидевших на своих лошадях, он высоко поджал ноги, держась ступнями за круп. Положение было неустойчивое, и сразу стало понятно, почему свалился Митя.

Скачки Пушкин, конечно же, не выиграл. Но зато ни разу не упал, хотя Йомран время от времени норовил встать на дыбы и даже пришёл третьим. Ильнури встретил его, смеясь.

– Молодец, ей-богу, молодец! Справился с моим Сусликом!

– С каким сусликом? – не понял Пушкин.

– Йомран – суслик по-татарски, – пояснил Сулейманов, придерживая коня под уздцы. – Любит он подниматься, как этот зверёк – других нет изъянов.

– Ах ты, морда татарская, – спешившись, возмутился Пушкин в лицо улыбающемуся Ильнури. – А предупредить?

Парень не обиделся, а только снова довольно рассмеялся:

– Но ведь ты справился! Иди быстрей, забирай награду!

Победителей чествовали возле мечети, для этого из Тахтамышевских Юрт приехал мурза и сам награждал лучших батыров. Пушкину достался гнедой жеребёнок мелкой татарской породы, с чёрной нестриженой гривой и густыми ресницами.

– Как назовёшь? – спросил Ильнури, пожимая Александру обе руки, когда он спустился с помоста.

– Батыр! – сразу придумал Пушкин. Он был счастлив иметь собственного коня, и всё в душе его пело.

– Отличное имя! – одобрил Сулейманов. – Красиво и по-татарски!

Колесо года повернуло на лето, это чувствовалось во всей природе. Утром наконец-то стало светлеть, не приходилось больше пробираться впотьмах к надворным постройкам, да и вечерами не так рано опускалась темнота. Воздух запах влагой, сугробы подёрнулись тонким узорчатым стеклом наста и осели тёмной кашей под согревающими лучами солнца. Лёд на реке покрылся промоинами, переходить на тот берег стало опасно – пришлось отложить визит в Магистрат до запуска парома. Да Пушкин теперь никуда и не стремился из Эуштинских Юрт, окончательно, казалось, позабыв про Ольгу Соколовскую и карточные развлечения. Его как своего приняла татарская молодёжь, поэтому на отсутствие общества он не жаловался.

Митя снова постился, чем дальше – тем строже, к тому же продуктов в лавку из города не привозили уж с месяц, а старые запасы подходили к концу. Гончарова, напротив, очень волновало закрытие ледовой переправы – приближалась Пасха, а с ней и праздничные богослужения во всех городских храмах.

– Как же быть? – жаловался он Пушкину. – Здесь же негде стоять Всенощную!

– Бог не обидится на вас, любезный Дмитрий, если вы восславите его прямо в нашей скромной келье, – успокаивал его Саша. – Ведь Бог в вашем сердце!

Гончаров на это лишь косился недоверчиво, как Батыр, не понимая, смеётся ли над ним Пушкин или всерьёз уверовал.

Александр не смеялся. В его душе с приходом весны воцарилась гармония, поэзия лилась отовсюду – он слышал её в пении птиц, видел в лучистых глазах татарских девушек, в детской грации своего жеребёнка, которого обожал. Батыра поселили в пустующем хлеву Зульфии Халиловны, но Саша мечтал к зиме выстроить ему настоящую конюшню.

Всю пасхальную ночь, пока Дмитрий читал Евангелие и молился, исполняя для самого себя роль и священника, и ретивого прихожанина – Пушкин временами думал, что он сойдёт с ума от раздвоения – трещал лёд на реке и выл ветер, придавая происходящему воистину мистический оттенок. Казалось, вокруг домика собрались черти, и лишь сила Митиной молитвы не даёт им пробраться внутрь. Под утро всё стихло – и треск, и ветер, и голос задремавшего Мити. Александр тоже заснул. Разбудил его бодрый и весёлый Гончаров.

– Христос воскресе, дорогой Александр Сергеевич!

– Воистину, Дмитрий Николаевич! – протирая глаза и садясь, отозвался Пушкин. – С праздником вас! Христосоваться будем?

Митя подошёл целоваться. На его мягких щеках всё ещё рос юношеский пушок. Александр виновато поскрёб щетину, взмахнул рукой и, не одеваясь, пошёл на двор приводить себя в порядок.

Утреннее солнце уже припекало вовсю: закрыв глаза, по жару на веках, можно было решить, что наступило лето. А открыв глаза, на восток, к солнцу, Пушкин увидел величественное зрелище. Лёд на протоке потрескался, промоина вдоль берега закрылась надвинувшимися льдинами, а с юго-востока, по основному течению реки, шли большие пласты, будто снежная река текла навстречу, грозя смести остров Инсков. Вдоль берега собирался народ, шумный и нарядный. Александр поспешил в дом.

Зульфия Халиловна уже накрывала на стол. С хитрым видом аби подала кулич и крашеные яйца. Глаза Мити наполнились слезами.

– Христос воскресе, милая Зульфия Халиловна! – воскликнул он.

– Воскрес, воскрес, я знаю, – покачала головой татарка. – Радуйся и ты!

Расчувствовавшись, Гончаров расцеловал старушку в обе щёки троекратно. Пушкин наблюдал за этой сценой с улыбкой.

– А я тоже с радостной вестью, – сказал он. – Река пошла!

Зульфия Халиловна всплеснула руками.

– Да неужто?! Я до свету выходила, не видела ещё. Это же большой праздник!

– Правда? – удивился Александр.

– Река нас кормит и поит, – пояснила аби. – Оттого все довольны, когда наша Тома пробуждается от зимнего сна. Боз Карау – ледоход! Весенняя вода уносит все недуги, схожу и я, посмотрю, да старых кукол отправлю подальше на север, пусть заберут ваши болезни, – она подмигнула Мите. – А сейчас – кушайте на здоровье! – и первая разбила своё красное яйцо об яйцо Гончарова.

На берегу к обеду собралось, наверное, всё население Юрт. Нарядные девушки и юноши развлекались танцами и песнями, особо удалые парни вылезали на лёд и оттуда приветствовали односельчан. Когда большая масса покрова тронулась, мужчины постарше стали кидать на уплывающие льдины горящую солому, ветошь и даже шапки с криками: «Йөзү! Уплывай!» Пожилые женщины приносили кукол, пряча их от глаз соседей, и кидали в реку. Кто-то швырял мелкие монеты. Дети радостно верещали. Когда уже начало смеркаться, откуда-то притащили соломенное чучело, похожее на Масленицу. Несколько дюжих парней с разбегу запрыгнули на большую глыбу, установили куклу и подожгли. Зимние невзгоды, полыхая, устремились на север, а молодые люди, рисуясь, нырнули прямо в ледяную воду и поплыли к берегу, лавируя среди мелкого крошева. Девушки заохали, закричали. Пушкин восхищённо присвистнул и начал раздеваться. Дмитрий повис на нём, как испанский бульдог.

– Куда?! Не пущу! Опять разболеетесь!

Саша неохотно завязал пояс обратно, признавая Митину правоту. Но окунуться очень хотелось. Или хотя бы сделать что-нибудь лихое, бесшабашное. Он подскочил к девушкам, схватил Танзилю за руку, Аишу за другую, потащил их в хороводе, запел первое, что пришло в голову:

«Ты, хозяинушка,

Ты, наш батюшка,

Не вели томить,

Прикажи дарить!

Возьми сито,

Выноси жито,

Да каждому певцу –

По красному яйцу.

А не хочешь дарить,

Иди с нами ходить,

Грязи месить,

Людей смешить».

После только понял, что из памяти всплыла детская пасхальная закличка, слышал от кого-то из деревенских. Перед глазами мелькали лица, косы, девушки смеялись. Запал исчез так же внезапно, как и появился. Саша пожал Танзиле тонкие пальцы, отпустил обе руки и выскользнул из круга.

Гончаров стоял печальный и смотрел в сторону города.

– Там сейчас Пресветлый праздник, – сказал он сдавленным голосом, не поворачиваясь на шаги. – Колокола звонят в храмах.

– Не кручиньтесь! – потрепал его по плечу Пушкин. – Здесь тоже праздник. Весна пришла, природа радуется вместе с вами.

– Вы правы, – вздохнул Митя. – Пойдёмте к Зульфие Халиловне, разговляться дальше.

К концу апреля снова запустили паром. Пушкин с Гончаровым сидели у Соколовских в окружении одних лишь дам – Игнатия Ивановича срочно вызвали к губернатору, а Володя накануне уплыл в Нарым проведать своего приятеля Мозгалевского, о чём любезно сообщила Анна Афанасьевна.

– А Иван Дмитриевич к вам не захаживает? – спросил Александр, неприлично пожирая глазами Ольгу. Её утончённая красота сегодня затмила для него всё остальное, и Саша мучился ревностью и досадой на себя, что забросил ухаживания за этим сокровищем.

– Иван Дмитриевич в отъезде, он ввязался в какую-то авантюру с золотыми приисками, – неодобрительно сказала Лизавета. – Да вы берите шарлот, не стесняйтесь, – она подвинула Мите блюдце с кусочком яблочного пирога.

– Лиза сама стряпала! – раскрыла секрет Соня, вытирая пальцы салфеткой.

– В самом деле? – удивился Гончаров.

– Люблю иногда испечь что-нибудь, – смутилась девушка.

– Очень вкусно! – с искренним восхищением одобрил Дмитрий.

Лиза зарделась и, опустив глаза, принялась суетливо разливать чай.

– А как дела в столицах? – поддержала светскую беседу мать семейства. – Вам пишут из дома?

– Пишут, но не очень-то подробно, – кивнул Пушкин, грея за пазухой письма от матери и от Прасковьи Александровны. – Брат мой ушёл юнкером на войну с персами.

– Мне только сестра в этот раз написала, – пожаловался Митя. – Поздравляла с Пасхой и, загодя, с днём рождения.

– У вас скоро именины? – заинтересовалась Лиза.

– Да, первого мая.

– И сколько вам будет лет? – спросила Соня.

– Девятнадцать, – вздохнул Гончаров.

– Ах, вы ещё так юны! – сказала Анна Афанасьевна и выразительно посмотрела на среднюю дочь.

Дмитрий вздохнул ещё горше.

В ближайшее воскресенье Митя вдруг прямо с утра нарядился и собрался уходить.

– Вы куда-то в город? – удивился Пушкин, разглядывая его лучший бежевый сюртук и красный жилет.

– Да, я же не был в храме на Пасху. Хочу попасть на Божественную литургию.

– Я так понимаю, в сопровождении вы не нуждаетесь?

Гончаров слегка покраснел.

– Я договорился с Ильнури Чагатаевичем. Он же и привезёт меня обратно. Я ненадолго.

Саша приподнялся на нарах, выглядывая в высокое окошко.

– Езжайте, что ж. Погода преотличная.

Вернулся Дмитрий уже после обеда, явно в растрёпанных чувствах. Он походил кругами по комнате, затем снял шейный платок, зачем-то намотал его на руку, размотал, разложил аккуратно на сундуке, как салфетку. Сделал ещё круг. Пушкин, отложив книгу, которую читал, с любопытством наблюдал за соседом. Гончаров остановился перед сундуком и встал на колени.

– Знаете, – сказал он Пушкину без приветствия, не поднимая на него головы, – в храме я встретил Елизавету Игнатьевну.

Александр рассмеялся беззвучно, чтобы не спугнуть Митины откровения.

Гончаров пошарил за пазухой и вынул оттуда вышитый бисером кошелёк. Положив его на платок, Дмитрий встал и отошёл назад, глядя на искусно сделанную вещицу издалека.

– Она подарила мне вот это. Вроде как на день рожденья.

Митя вернулся к сундуку и, взяв кошелёк, поднёс его к носу. Втянул воздух, прикрыв глаза.

– А что внутри? – не выдержал Пушкин.

– Я не знаю, – испуганно ответил Дмитрий, прижав руки к груди.

– Так откройте.

Неуверенно оглядываясь по сторонам, Митя расстегнул пуговку и достал из кошелька маленький кусочек бумаги. Повертел в пальцах растерянно и протянул Пушкину.

– Вы лучше разбираетесь в женщинах. Что это значит?

Теперь Саша расхохотался в голос. На листке красными чернилами было выведено: «Дмитрию от Елизаветы!» Восклицательный знак в конце напоминал формой сердечко.

Весна быстро переходила в лето. Вот уже грязь и лужи покрылись плотным травяным покровом, там и сям желтели одуванчики, на деревьях раскрывались почки, выпуская нежно-зелёные листики и разнообразные серёжки. Черёмуха набирала цвет. Зимние покой и тишина сменились деловитостью начавшихся полевых работ. И хоть татары мало занимались сельским хозяйством, но и в Юртах все вдруг стали заняты. Привычная компания распалась.

Пушкин изнывал от скуки. Без дела и стихи на ум не шли. Он закончил шестую главу «Онегина» ещё зимой и пока не написал больше ни строчки. Батыр несколько занимал досуг, но жеребёнок был ещё слишком мал, чтобы заезжать. Зато Александр уже выучил его ходить в поводу и гулял с конём, как с собачкой, по окрестным лугам. Как-то, проходя мимо дома Сулеймановых, Пушкин встретил Ильнури. Тот возился с истёртым тележным колесом, меняя его на новое.

– Помочь? – предложил Саша.

– За что люблю вас, русских, – сев прямо на землю и выравнивая дыхание, сказал Ильнури, – это за то, что вы без лишних слов переходите к делу.

Пушкин подкатил стоящее около забора колесо и довольно ловко помог насадить его на ось.

– Спасибо, – татарин встал и отряхнулся. Потом, склонив по-птичьи голову, спросил: – Нравится конюшить? – он кивнул на Батыра.

Саша улыбнулся и развёл руками, как бы признаваясь в своей слабости.

– Тогда я скажу по-русски, без предисловий. Пойдёшь с нами работать? На летнее пастбище. Обычно мы с братом там справляемся, но в этом году я больше извозом промышляю, не хочу терять седоков. А вас с Дмитрием как раз двое.

Пушкин, чесавший Батыра промеж ушей, замер от неожиданности. Потом поднял бровь, осмысляя, и, с застывшим изумлением на лице, ответил:

– А давай. Только надо Гончарова спросить, вдруг он не захочет с харчей Зульфии аби в поля.

– Он захочет, я его спрашивал намедни, когда в город возил. Говорит, у вас с деньгами туго, а я хорошо заплачу. По рукам?

– По рукам! Когда?

– Дня через три уводим. Видишь, травы уже сколько наросло! Да тут недалеко, за Бурундук. Отправлю с вами брата, Рустэма, ему пятнадцать, расскажет вам, что и как. Он же еду возить будет.

Александр обрадовался возможности сменить обстановку, хотя работать на кого-либо было непривычным понижением статуса. В конце концов он примирился с этим, рассуждая так, что он по дружбе согласился помочь Сулеймановым. К тому же он и впрямь чувствовал себя в долгу у главы семейства за благосклонность дочери. Учитывая строгие татарские нравы, её уступчивость была признаком особого расположения и доверия, которое Саша не мог оправдать.

Митя тоже испытывал двойственные чувства. Он снова съездил в город, под предлогом того, что надо бы испросить разрешения на работу и смену места пребывания, пусть даже всего на десяток вёрст. Гончаров оказался прав, это было необходимо, и Александр подивился дальновидности приятеля. С кем, кроме Касаротова, встречался Дмитрий и зачем заходил к Соколовским, Пушкин напрямую не спрашивал – это и так было очевидно по нелепо счастливому Митиному облику.

Рустэм оказался невысоким худым мальчишкой со взрослым лицом. Издалека Александр дал бы ему не больше двенадцати, но обветренная кожа на щеках и глаза, спрятанные от солнечных лучей в складках морщин, более подходили старику, чем подростку. Рустэм ловко сидел на коне, будто родился сразу кентавром. Голени были так далеко заведены, что сливались с крупом, но спину парень держал прямо, хотя ехали они уже второй час.

– Пешком бы быстрее дошли, – ворчал Митя. Он стёр внутреннюю сторону бёдер непривычной посадкой и, кажется, уже жалел, что во всё это ввязался.

– Быстрее нельзя! – отозвался Рустэм, словно расслышав слова издалека. Он ехал впереди, а Саша и Дмитрий замыкающими. – Жеребята не поспеют.

Табун лошадей они гнали небольшой, полсотни голов, в основном матки с молодняком, но было и два жеребца – гнедой Корэн под Рустэмом и знакомый уже Йомран под Александром. Остальных коней забрал Ильнури, под упряжь. Гончарову досталась старая кобыла по имени Аргамак. Когда-то белая, с возрастом её шкура приобрела желтоватый оттенок неравномерными пятнами, отчего создавалось впечатление, что лошадь не до конца вычищена. Рустэм уверял, что эта старушка ещё крепка телом и духом и вполне может повести за собой весь табун. Но, во всяком случае, она оказалась достаточно умна и послушна, чтобы не пытаться сбросить Дмитрия.

О дороге, если бы она там была, Саша бы сказал, что она ужасна. Но дороги не было. Сперва путь пролегал вдоль распаханного поля по кромке леса, затем пашня кончилась, а хвойная подстилка сменилась густыми зарослями молодого папоротника, а затем и мхом. Из близкого болота налетели полчища изголодавшихся комаров.

– Чем они здесь питаются, когда нас нет? – ругался Пушкин, хлеща себя по шее и ушам, рискуя свалиться с коня.

К счастью, заболоченный лес вскоре перешёл в луг, правда, изрезанный неглубокими оврагами, края которых поросли кустарником. Приходилось осторожно вести лошадей, чтоб они не переломали ноги. За лугом в лучах утреннего солнца заблестела речушка. Рустэм указал на неё рукой и успокаивающе воскликнул:

– А вот и Бурундук. Почти пришли.

Река была неширока и неглубока, но всё же пришлось повозиться, спуская лошадей с небольшого обрыва. Спешившись, новоявленные пастухи где по колено, а где по бёдра в воде помогали жеребятам преодолеть течение и справиться с бродом. Левый берег выглядел гораздо приятнее правого – с песчаным пляжем, пологим подъёмом и ровным разнотравным лугом с яркими солнышками первых цветов. Сразу стало ясно, зачем они вели табун так далеко. Луг по всем трём сторонам был окаймлён лесом. Вниз по течению реки среди деревьев прятался высокий шалаш. Рустэм проследил Сашин взгляд:

– Там ночевать будете. Лошадей домой гонять – только ноги бить. Рыбы много, снасти есть. Хлеба я вам привезу через пару дней.

Он говорил так деловито, будто взрослый владелец табуна, нанимающий работников. Впрочем, так оно и было, с поправкой на возраст, – подумал Пушкин с непонятной злостью. Он чувствовал себя униженным, хотя ничего оскорбительного в поведении парня не было. Не совладав с собой, Александр вскочил на Йомрана и, стукнув того пятками в бока, полетел в сторону леса. На опушке он замедлил ход, терпкий сосновый воздух успокаивал разгорячённую голову. Вдали тенькала синица, сразу несколько дятлов перестукивались в высоких кронах. Постояв немного, Пушкин пустил коня шагом и снова вышел под солнце. Издали он увидел, что Рустэм переправляется через речку пешим, а Дмитрий, верхом на гнедом Корэне, гонит лошадей в центр луга. Саша подъехал к нему.

– Куда ж вы запропастились, Александр Сергеевич? – спросил Гончаров. – Давайте уладим все дела да отдыхать пойдём, день какой жаркий! Смотрите, мне Рустэм дал ботало для Аргамак. Говорит, она сама с табуном справится, не впервой. А если что-то случится – мы услышим.

Пастушеская работа, хоть и была в новинку, оказалась нетрудной. Сначала спали по очереди, но потом привыкли, что старая кобыла волнуется и бряцает боталом, если что-то не так. Однажды выводили из реки невесть зачем забравшегося туда жеребёнка, пару раз отгоняли факелами диких зверей – Митя утверждал, что волков, но Александр не разглядел в темноте, поэтому не боялся попусту. Утром Гончаров любил посидеть с удочкой, выловить на обед десяток гольянов или карасей, но Саше такое времяпровождение казалось скучным. Приглядывая за лошадьми и обучая от нечего делать жеребят, он обдумывал свою первую прозу. Очень хотелось Пушкину описать жизнь прадеда, тесно связанную и с этими местами. Было досадно до слёз, что раньше он недостаточно общался со старшими родственниками, а сейчас выспросить детали не было возможности. Приходилось сочинять потихоньку. Иногда, когда накатывала тоска, от которой не спасали ни кони, ни природа, ни стихи, Саша пешком сбегал в Юрты. Там ему всегда были рады. Дмитрий не любил долгих переходов, поэтому чаще оставался на пастбище. Так прошло лето.

Глава 9. Золотое дно

«Везучие живут с деньгами,

невезучие – без, а негодяи – для».

(Жорж Элгози)

Осень наступила неожиданно – в середине августа резко похолодало, задул сильный ветер, зарядили дожди. Шалаш промокал насквозь. Пушкин, лучше переносивший непогоду, сжалился над Митей и отпустил его, шмыгающего, к Зульфие Халиловне на пару дней, погреться и взять тёплые вещи. В одиночестве Александр чувствовал себя даже лучше. Честно сказать, он уже устал от постоянного спутника, каким бы приятным тот ни был. Лошади паслись на опушке, укрытые кронами деревьев, и под дождь выходить не стремились. Пушкин лежал на старом стёганном одеяле, расстеленном прямо на полу шалаша, и писал. Капли залетали внутрь, размазывая свежие чернила по листу, но Александра это не останавливало. Погрузившись в сочинительство, он мог забыть все свои трудности, которые, впрочем, сносил с достоинством, но от этого не менее страдал. Где-то там, в Петербурге, друзья без него кутили, гуляли с дамами, вели литературные беседы и издавали альманахи, которые читала вся Россия. Он же пропадал в безвестности, лишённый не только материальных, но и духовных благ общества. И отсутствие последних тяготило куда более. Саша отшвырнул изгрызенное перо, сбившись с мысли. Добыв из груды вещей чистый лист бумаги и новое перо, он начал строчить письмо Дельвигу.

«Милый друг, прости мне моё молчание, я не знал, могу ли я писать тебе, не пятная твою дворянскую честь. Я и теперь понятия об этом не имею, но всё ж рискну. Соскучился по тебе, мочи нет. Что твоя проза и твоя поэзия? Я нынче тяготею к прозе – в этих близких к земле краях моя летучая муза складывает крылья и ходит пешком. А впрочем, есть немного стихов, и отрывок из "Онегина" пришлю. Бог знает, может, удастся тебе тиснуть в свои "Северные цветы" опального поэта. Конечно, бесплатно, на иное и надеяться не смею – деньги я теперь зарабатываю не стишистой торговлей, а крестьянским трудом в поте лица своего. Соболевский тоже обещал посодействовать, но пропал и не пишет. Но ежели нет – так нет. Читайте узким кругом. Кланяйся от меня своей жене и всем нашим. Пиши же!»

Сменив лист и позу, Пушкин взялся за письмо Осиповым, твёрдо решив отправить корреспонденцию в следующий же визит в город. Вообще, эта глушь, эта тоска таёжная, тяготила его всё больше, стоило только об этом задуматься. Саша мечтал хотя бы о приветливом, пусть и простоватом, обществе семейства Соколовских, но Гончаров, воротившись на следующий день, принёс неутешительные новости.

– Представляете, Александр Сергеевич, Игнатия Ивановича сняли с должности, – расстроенно сказал Дмитрий, едва успев перейти обмелевший за лето Бурундук. Дождь наконец-то закончился, но серое, затянутое тучами небо поддерживало мрачное настроение обоих пастухов.

– За что? – изумлённо воскликнул Пушкин.

– За нас… – вздохнул Митя горестно.

Саша выругался с чувством.

– Ну не только из-за нас, – поморщившись, поправился Гончаров. – А ещё за Мозгалевского, и вообще, за своё добросердечие. Мне Лиза рассказала, – немного покраснев, пояснил он. – Володя весной плавал в Нарым к этому своему ссыльному товарищу, помните? Но не доплыл, разболелся в пути, повернул назад. А вместо себя послал Мозгалевскому письмо с изъявлениями дружбы. А позже, уже в городе, получил ответ: мол, благодарю сердечно вас с Игнатием Ивановичем за доброту, приют и прочее, и что не забываете. Ну и письмо попало в руки Третьего отделения. А там решили, что, значит, Соколовский – неблагонадёжный слуга государев, раз сношения имеет с политическими ссыльными вроде нас с вами. И дали ему отставку.

– Вот же свиньи! – возмутился Пушкин.

Гончаров непроизвольно оглянулся.

– Да что вы озираетесь, – раздражённо попрекнул его Александр. – У стен, может быть, и бывают уши, но здесь и стен-то нет. Лошади никому не расскажут.

– А вы, – неуверенно спросил Дмитрий, – никому не писали про Соколовских?

Пушкин припомнил содержание своих писем и твёрдо ответил:

– Нет. Никаких здешних имён я никому не называл.

– Ну и слава Богу, – вздохнул Митя. – Хоть этого греха на нас нет. А то ведь, знаете ли, нашу корреспонденцию тоже всю прочитывают.

– А как Лиза? – запоздало спохватился Саша, подумав о её старшей сестре.

– Мы снова виделись в церкви, – понял вопрос Дмитрий. – Честно говоря, после всех этих новостей даже не знаю, как мы будем встречаться. Наверное, нам с вами откажут от дома.

Он погрустнел.

– Ну-ну, не убивайтесь так, Митя, – Пушкин потрепал его по плечу. – Перемелется – мука будет. Не такие они, Соколовские, чтобы зло на нас держать.

А про себя подумал: «Лишь бы не уехали совсем».

Следующий месяц был самым унылым за всё пребывание в Сибири. Грустно отметили год со дня приезда сюда, в Юрты. Погода тоже не радовала. Холодные туманные утра вовсе не предвещали солнца, как это бывало в Михайловском, а сменялись серыми дождливыми днями с редкими проблесками синевы. К вечеру тучи расходились, открывая алое ветреное небо, по-зимнему стремительно чернеющее после заката. Если просидеть у костра всю ночь, то к утру можно было загадывать желания – звездопады здесь были отменные. Холодные яркие светила срывались со своих орбит одна за одной и в доли секунды исчезали из виду. Пушкин обычно загадывал свободу – чтобы ехать с ветерком, куда хочется, и писать, что хочется. И много денег, ведь деньги – это тоже свобода.

Однажды сентябрьским утром, когда осень уже вступила в свои права, припорошив луг по опушке жёлтыми листьями, а солнце в порядке исключения вышло из-за туч осмотреть окрестности, Рустэм пожаловал на пастбище без хлеба, зато со старшим братом.

Ильнури спешился, поздоровался со своими пастухами обеими руками, затем обошёл весь табун, заглядывая лошадям прямо в морды, будто они могли ему рассказать, как провели лето. Вернувшись на берег, он радостно хлопнул Пушкина по спине.

– Отлично, ребята! Поехали домой!

– Как домой? – удивился Гончаров. – Куда?

– Хотите – к Зульфие Халиловне сразу, а хотите – отобедаем с моим отцом. Он желает с вами поближе познакомиться.

Александр внимательно посмотрел на Ильнури в поисках скрытого смысла, но татарин глядел прямо и, кажется, имел в виду только то, что говорил.

– Конечно, сперва лошадок проводим, конюшни уже готовы, – уточнил Сулейманов.

Отказаться от предложения гостеприимного татарина было бы верхом неприличия, хотя Пушкин с Гончаровым всё же успели умыться и переодеться в чистое, прежде чем идти к обеду. За огромным, во всю комнату, овальным столом собралось всё семейство Сулеймановых. Женщины сидели вместе с мужчинами, что отличалось от того, что Александр видел на Кавказе в мусульманских семьях. Тут же были и дети, во всяком случае, старшие. Танзиля смущённо опустила взгляд при виде Саши и зарделась как маков цвет. Если б родители знали, куда смотреть, то прочли б её как открытую книгу. Но, по традиции, старшие были заняты рукопожатиями с вошедшими гостями.

– Садитесь, садитесь, вы же не выше пищи! – пригласил их Чагатай Улугбекович.

От еды, действительно, ломился стол. Пахло жареным бараном, мёдом, овощами. После скудного пастушьего рациона, состоявшего, в основном, из рыбы и хлеба, в животах Саши и Мити заурчало в предчувствии праздника. Первая неловкость быстро улетучилась вместе с паром от тарелок с густым супом-лапшой, которые поставила перед ними одна из младших девочек, Александр не помнил её имени. Детей у Сулеймановых было много, двенадцать человек. Ильнури и Танзиля – самые старшие, малышам было лет пять-шесть, трое уже вышли из-за стола и, поздоровавшись с гостями, удалились в свой угол. По всему было видно, что старый Чагатай – нестрогий отец, в его семье царила дружеская атмосфера, хотя за пределами дома он держался ярым приверженцем традиций. Это удивило, но порадовало Пушкина. Дмитрий тоже расслабленно улыбался, несмотря на то, что по-татарски понимал всё ещё плохо.

Говорить за едой о делах у татар было не принято, поэтому гостей сперва основательно накормили и напоили травяным чаем с ажурными блинчиками-каймаками. Лишь потом, сняв салфетку с колен и сложив её аккуратно около себя на стол, Чагатай Улугбекович спросил:

– Уважаемые, а как вам понравилось у нас на пастбище?

– Всё было отлично, – заверил хозяина Александр. – Лошади в порядке. Ильнури уже расплатился с нами.

Старик потёр руки и покачал головой.

– Значит, деньги вас интересуют?

– Деньги, разумеется, всегда нужны, без них не прожить, – осторожно заметил Дмитрий. – Наше положение весьма шатко, и ваша помощь как нельзя кстати.

– Полно, – махнул рукой Сулейманов. – Хорошая работа – хорошая плата. А теперь скоро зима, чем вы собираетесь заниматься?

– Честно говоря, мы пока не думали об этом, – смущённо кашлянув, ответил Гончаров.

Саша подвинулся ближе, сложив подбородок на пальцы и всем видом демонстрируя внимание.

Чагатай зацокал языком неодобрительно.

– А надо б уже подумать. Вы же к нам, как бы это сказать, чтобы вас не обидеть, – надолго. Нужно искать постоянное дело, чтобы и в радость было, и доход приносило. Вот вам как – в радость было о лошадках наших заботиться?

Пушкин с Гончаровым закивали.

– Будете в нашей семье? В нашем деле? Работы на конюшне и зимой хватает, да и Ильнури порой в возницах нуждается – не везде сам поедешь, разорваться нельзя. Нужны надёжные люди. Лошадей не дашь кому попало. А вам сын верит.

Так и остались Александр с Дмитрием работать на Сулеймановых.

Несмотря на жизненные перипетии, Соколовские встретили гостей радостно. Даже Игнатий Иванович на бестактный вопрос Пушкина про крушение карьеры ответил почти весело:

– Ерунда всё это, Александр Сергеевич. Перед Богом и совестью своей я чист. А злопыхатели всегда найдутся, – но между бровями его пролегла глубокая борозда.

– А чем заниматься будете? – осторожно спросил Дмитрий.

– Да уж без дела сидеть не стану, я и без должности вес ещё имею. В крайнем случае, если видеть меня здесь не пожелают, уеду к тёще в Иркутск, попрошу вернуть меня на Тельминскую суконную фабрику хоть управляющим – я там раньше директором служил.

На лбу Гончарова выступили бисеринки пота. Он обменялся с Лизой быстрыми взглядами, в которых сквозила паника.

– Папенька, а как же Вера? – срывающимся голосом спросила девушка.

Игнатий Иванович обернулся на дочь и ласково потрепал её по плечу.

– Бог даст, не завтра это будет. Понянчу ещё Вериных детушек.

Анна Афанасьева шумно вздохнула, отложила вязание и решительно перевела тему:

– Александр Сергеевич, вы стали совсем смуглым, как араб. Где же вы с Дмитрием Николаевичем пропадали всё лето?

– Как? – искренне изумился Пушкин. – Он вам не рассказывал? Мы теперь конюхи при татарских лошадях.

– Нечем гордиться, – буркнул Митя себе под нос, но Александр услышал.

– Мы честным трудом зарабатываем себе на хлеб, – с нажимом сказал он. – Здесь нет ничего постыдного даже для дворянина с шестивековой родовой историей. Да и коней я люблю, – Саша обезоруживающе улыбнулся, блеснув белыми на фоне загорелого лица зубами.

– Вы совершенно правы, молодые люди, – поддержал Пушкина Соколовский. – В вашем положении не стоит чураться никакого дохода, напротив, есть bonne chance сколотить хоть небольшое, но состояние. Боюсь, литературные труды пока не могут приносить вам прибыль. Я узнавал, – он развёл руками, словно вина за это была на нём.

Александр больно закусил губу.

– Зачем же я тогда пишу? – с отчаяньем воскликнул он.

Его чувства взволновали всех, сидящих за столом.

– Для нас, – полувопросительно сказала Ольга тихим голосом.

Пушкин поднял на неё взгляд. Девушка была хороша в скромном домашнем платье небесного цвета, её тонкие пальцы сплелись на груди, будто она удерживала сама себя от нежного жеста. Тёмные глаза обещали любовь.

– Что ж, – выдохнул он. – Буду писать для вас.

Дни потекли один за другим, сливаясь в единый поток. Осень была дождливой, холодной, ветреной. Переправу закрыли рано, поэтому Пушкин и Гончаров трудились у Сулеймановых безвылазно. Сначала так уставали, что засыпали, едва успев дойти до постели. Потом привыкли. Митя от физической работы раздался в плечах и, кажется, даже ещё вырос. Младшие сёстры Танзили засматривались на него, находя предлог заглянуть на конюшню. Саша посмеивался – Дмитрий думал только о Лизе, старания девушек были напрасны. Сам же Пушкин опасался слишком серьёзных намерений, он мечтал не о любви. К счастью, от него никто и не требовал многого.

К концу ноября установилась ледовая переправа. Морозы ударили такие, что даже добежать от дома Зульфии Халиловны до Сулеймановской конюшни стоило больших душевных сил. В самих денниках тоже было холодно. Лохматые татарские лошадки жались друг к другу, пытаясь согреться. У Мити постоянно мёрз нос, и он так его тёр и тянул, что Александр предположил, что его юный друг хочет стать слонёнком. Сам Пушкин больше грел пальцы. Тонкие и длинные, они, казалось, стремились сравняться температурой с промёрзшими стенами конюшни. Спасались кипятком вприкуску с лепёшками, которые усердно таскали работникам младшие Сулеймановы.

В один такой морозный день, впустив с собой тучу пара, заскочил к ним Ильнури. Опушка его стёганной шапки, а также волосы, брови и ресницы были покрыты инеем.

– Хорошей работы! Ну и погодка! – он похлопал себя по тулупу, выгоняя холод. – А вы тут как, мёрзнете? Скучаете?

– И тебе привет, – обрадовался приятелю Саша. – Это ты просто так спрашиваешь или дело хочешь предложить?

– Да смотрю, вы чаи гоняете, – усмехнулся Ильнури.

– Так садитесь с нами, согреетесь, – предложил Гончаров.

– И впрямь, – согласился молодой человек. – Дела лучше вести сидя, это по-нашему, по-татарски.

– …В общем, не хватает у меня рук, – пожаловался Ильнури, прожевав пэтэр. – Вроде бы сам звал вас сюда, в конюшни, но скучаю по вам. Давайте хотя бы по очереди со мной поездите?

– Куда? – не понял Дмитрий.

– Ну, извозчиками. По городу – дальше вам нельзя, наверное. У меня теперь на Конном базаре есть место, оттуда и выезжаем.

– Конный базар – это же недалеко от Благовещенского собора? – уточнил Гончаров, вцепившись в чашку с кипятком.

– Да, в двух шагах.

Митя покосился на Пушкина. Тот сделал вид, что не понимает, еле сдерживая улыбку.

– А ты уверен, что мы справимся? – спросил он Ильнури. – Город мы не очень хорошо пока знаем.

– Дело наживное, – отмахнулся татарин. – Соглашайтесь!

Больше притворяться не было смысла, и компаньоны радостно ударили по рукам.

– Так, Митя, надо нам приодеться, – заглядывая в свой сундук, раздумывал вслух Пушкин. – Работа теперь всё-таки с приличными людьми, не на конюшне навоз месить.

– С приличными людьми я в Архиве работал, а тут… – фыркнул Гончаров.

– А это вы бросьте, – серьёзно сказал Александр, оборачиваясь. – За такую позицию можно по-простому, по-людски в морду получить. Вряд ли кому-то придёт в голову вызвать извозчика на дуэль. Так что вежливость не помешает. Впрочем, я думаю, вы достаточно хорошо воспитаны вашей маменькой, чтобы уметь скрывать свои чувства в обществе.

– А вы? – буркнул Митя. – Ваш характер иногда вас подводит, насколько мне известно.

– Так вы рады или нет? – воскликнул Пушкин, и впрямь начиная злиться. Положительно, этот мальчик умел вывести его из себя.

– Конечно, рад! Тому, что мы будем в городе, наконец. Там и собор рядом…

– И Соколовские?

– И Соколовские, – согласился Дмитрий.

– Почти воля, – вздохнул, успокаивая себя, Саша. – Только работать нужно. Давайте всё же подберём что-нибудь. Эх, жаль не купили тогда медвежью шубу. А то ведь целыми днями на морозе торчать.

Морозы стояли лютые, не сравнить с прошлой зимой. Возможно, как раз благодаря этому, дела у Ильнури шли бойко – никто не хотел идти пешком, всем нужно было ехать в тёплых санях под овчинными одеялами. Первые несколько дней Дмитрий и Александр работали на одной паре лошадей, но вскоре разделились – уж слишком велик оказался спрос. Сулейманов был ими доволен. Разговорчивый Гончаров, несмотря на свои предубеждения, быстро завёл полезные знакомства и постоянных клиентов, которым нравилась его неторопливая езда. Пушкин, напротив, лихачил, но если нужно было домчать в другой конец Томска – обращались к Александру. Он легко запомнил расположение улиц и домов и отлично ориентировался в городе.

Рождество снова праздновали у Соколовских – Игнатий Иванович был не из тех людей, которых легко, запугав, отвратить от принципов. Встретив Пушкина и Гончарова в соборе, бывший председатель губернского правления тут же пригласил их обоих к обеду. Впрочем, вскоре Соколовский ушёл, даже не достояв службу – сослался на дела. И когда гости явились, хозяина ещё не было. Всем уверенно заправлял Асташев, быструю речь которого Александр услышал ещё из передней. Дамы сидели вокруг мозаичного стола со сладостями, видимо, разложенными ещё с утра. Множество небольших розеток, сухарниц, конфетниц занимали всё пространство, а по центру композиции была водружена ваза бело-синего фарфора с пышной сосновой ветвью. Лиза с отсутствующим видом завязывала на хвое красный бант. Соня первая встретила гостей.

– Александр Сергеевич! Дмитрий Николаевич! Наконец-то вы к нам пришли! Смотрите, что нам принёс любезный Иван Дмитриевич! Говорят, в Германии все на Рождество ставят в домах ёлки!

Митя бросил на Асташева суровый взгляд исподлобья, потом широко улыбнулся и сказал:

– Очень красиво! Мы в Москве не ставили никогда.

– Может, ещё одну ленту принести? – подскочила Соня к сестре.

– Как тебе угодно, – Лиза оставила своё занятие и встала. – Володя! – крикнула она в комнаты. – Найди стулья для гостей.

Анна Афанасьевна, увлечённо вязавшая в кресле, оторвалась, наконец, от своего рукоделия и протянула руку для приветствия.

Саша оглянулся на Ольгу, которая стояла в дверном проёме. За её спиной показался Владимир, с грохотом волочащий пару венских стульев, судя по зелёной оббивке – из кабинета. Девушка отшатнулась, зацепив юбками фортепиано. Пушкин подскочил поддержать Олю, чтобы она не упала. Асташев, оценив ситуацию, перехватил один стул у Володи и, маслено улыбаясь, предложил расположиться удобнее, чем вдвоём с дамой на одном музыкальном табурете. Саша, вспыхнув, отпустил талию девушки, готовый резко ответить на оскорбление. Но Ольга дёрнула головой, и, ничуть не смутившись, вежливо поблагодарила за помощь. Они вернулись к столу. Там тихо о чём-то переговаривались Лиза и Митя. При этом Митя смотрел в сторону Анны Афанасьевны, а Лиза, так же не глядя на него, машинально переставляла вазочки на столе. Соня выглянула в переднюю и тут же вбежала обратно:

– Папа вернулся, – и, понизив голос, добавила, – ещё с гостями.

Асташев развёл руками, указывая на стулья, и быстро вышел из комнаты.

Из передней послышались голоса.

– Хорошо, Ерофей Арсеньевич, теперь можете идти, я лично привезу господина преступника в дом полицмейстера, раз вы так заботитесь о его сохранности, – громко говорил Игнатий Иванович. – Оставьте уже шубу, Владимир Федосеевич, чувствуйте себя как дома. Сегодняшний праздничный день вы проведёте в семейном кругу, надеюсь, это послужит вам отдыхом и утешением.

В гостиную вошел хорошо сложенный человек в чёрном гражданском сюртуке. Едва увидев его тёмные кудри, большие глаза и, словно девичий, чётко очерченный рот, Пушкин помимо своей воли вскочил со стула, куда было успел присесть, и кинулся к пришедшему.

– Раевский! Боже мой, как я рад тебя видеть! Но как ты тут очутился?..

Вновь прибывший, казалось, был удивлён не меньше Александра.

– Дорогой мой Пушкин, ты ли это? Я, как раз, дело простое, из Замостьинской крепости, проездом в Сибирь. Но ты-то почему здесь?

– И я, душа моя, и я, – вздохнул Саша, обнимая Раевского. – Только у меня конечный пункт назначения. Это, собственно, уже Сибирь и есть. А тебя куда?

– Не велено знать. Гонят дальше и дальше. Думаю, что в Иркутск. На поселение. Шпаги надо мной не ломали, но дворянства и всех прав лишили. Бог им судья, да ехать на тройке лучше, чем сидеть в крепости.

Пушкин сочувственно похлопал товарища по плечу, оборачиваясь к семейству.

– Знакомьтесь: мой друг Владимир Федосеевич Раевский, поэт и умнейший человек.

– Все лучшие здесь, – мрачно пошутил Володя Соколовский. И, прижав руки к сердцу, приветствовал гостя. Затем спохватился: – А у меня же для вас есть письмо! Да вы садитесь, садитесь, сейчас принесу, – и он выскочил из комнаты.

– Письмо? – озадаченно поскрёб заросшую щёку Раевский, но сел в кресло и вежливо улыбнулся дамам. – Простите, не имею чести быть знакомым с хозяйками этого гостеприимного дома.

– Сейчас исправим, – Игнатий Иванович представил жену, дочерей и вернувшегося со стульями Асташева.

Пока Володя бегал за письмом, подали обедать. Молодой Соколовский придержал Владимира Федосеевича за локоть, когда все шумно перемещались в столовую. Пушкин тоже остался – из любопытства. Письмо было распечатано.

– Вообще, это мне письмо, от Батенькова, уже больше трёх лет лежит, – извинился Володя, – но тут про вас, смотрите.

– Ба! Это и впрямь почерк Гавриила Степановича! – удивился гость и негромко прочёл с указанного места: – «Может быть, известный тебе Раевский будет проезжать чрез Томск, поручаю и прошу тебя снабдить его деньгами и всем, что для него нужно, а я рассчитаюсь с тобою».

– Чем я могу быть вам полезен? – спросил Володя, аккуратно складывая письмо.

– Эх, Владимир Игнатьевич, всё изменилось, – грустно ответил Раевский. – Этот любимец и сотрудник Сперанского и самый близкий и доверенный человек при Аракчееве так же, как и я, посажен в крепость и, может, проедет здесь позже. Так что некому будет отплатить за ваши услуги.

– Это ничего! – горячо воскликнул Володя. – Скажите только, чего бы вы хотели, а я постараюсь всё устроить.

– Ничего не хочу, – вздохнул Раевский.

Пушкин с болью в сердце смотрел на этого когда-то энергичного молодого человека.

– Послушайте, – вмешался он, – а нельзя отсрочить отъезд Владимира Федосеевича? Хоть ненадолго.

– О, да, это было бы кстати. Милейший губернатор Тобольска вызвал врача и дал нам переждать морозы под предлогом моей инфлюэнцы. Правда, кажется, стужу мы привезли с собой. Но я готов поклясться, что ещё кашляю! – Раевский хитро усмехнулся, живо напомнив себя прежнего.

Володя заулыбался:

– Хорошо, постараемся устроить. А теперь пойдёмте обедать, нас все ждут.

Рождественский обед был хорош. Раевский, не умолкая, нахваливал хозяев, отогретый их душевным теплом и обильной пищей. Асташев, у которого явно перехватили бразды правления вечером, завёл тихую беседу с Гончаровым. Тот слушал вполуха, глядя на Лизу, но вдруг повернулся к собеседнику, чуть не своротив со стола тарелку жаркого. Пушкин, наслаждавшийся красноречием Раевского, тем не менее не мог не заметить Митиного волнения. Он навострил ухо.

– Дмитрий Николаевич, – говорил Асташев мягким вкрадчивым голосом, – я слышал, будто вы с татарами знаетесь, в хорошем смысле. Дела ведёте с коневодами. Не подскажете ли мне, у кого можно нанять работников?

– А… Вам для чего? – поинтересовался Дмитрий нарочито скучающим тоном. Впрочем, вряд ли кого-то мог обмануть его дрогнувший голос вкупе с беспокойными пальцами, ломавшими вилку.

– Да дельце намечается одно, – будто бы беспечно отмахнулся Иван Дмитриевич.

– Что-то вы темните, Ваня, – вмешался в разговор Игнатий Иванович. – Не думаете ли вы, что, состоя на государственной службе, если вы ей дорожите, возможно ввязываться во всякие авантюры? На личном опыте предостерегаю, – он усмехнулся в усы.

Реплика Соколовского привлекла общее внимание.

– Что вы затеяли, Иван Дмитриевич? – спросила Ольга, откладывая приборы. – Расскажите нам!

– Ну… – протянул Асташев, – если вы так просите… Расскажу вам… страшную историю, – он зыркнул глазами на Соню, но та, казалось, не слушала. – Жили-были на берегу одной маленькой речушки в предгорьях дядька Егор по прозвищу Лесной, ссыльный, и дочь его приёмная, подкидыш. Жили не тужили, Егор охотился, дочка – то ли Варя, то ли Вера, запамятовал я – по хозяйству. А дядьку сослали-то за незаконную добычу золота. И вот стало у них золотишко снова водиться. В деревне всё подмечают, хоть на десять вёрст в тайгу уйди жить. Богатства все ищут. А есть и те, кто с соизволения государя нашего Императора этим занимаются. Вот, например, уважаемый купец первой гильдии Попов Андрей Яковлевич, да вы его знаете, он винокуренные заводы держит. Прослышал он про золото в томской глубинке и заслал своих людей к Егору Лесному, да только не открыл ссыльный своих заветных мест. Тогда Андрей Яковлевич сам поехал, надеясь дорого купить эту тайну. Да опоздал.

Асташев драматически замолчал, оглядывая притихших слушателей.

– Почему? Что случилось? – не выдержал Володя.

Иван Дмитриевич сжал своё горло рукой и прикрыл глаза. Закончив пантомиму, предназначенную для всех, кроме Сони, он продолжил.

– Варя прибежала в деревню вся встрёпанная, мол, нашла около домика уже посиневшего, что делать – не знает. Тут Попов её и встретил. Успокоил, разговорил, посулил денег и хорошее место. Девушка рассказала всё. Андрей Яковлевич – приятный старик, любого склонит на свою сторону. Теперь оформляет права на участок, уехал в Петербург, лично к государю, – Асташев значительно поднял вверх палец.

– Это всё очень интересно, но а вы тут причём? – спросила Анна Афанасьевна.

– Я? – удивился Иван. – Знаете же Федота Ивановича Попова, что через Томск железо и свинец возит? Тоже первой гильдии купец.

– Как же, знаю, – кивнула хозяйка. – Верин муж с ним дружен.

– Ну вот, то племянник Андрея Яковлевича. Мы с ним знакомы. Он-то и попросил меня помочь.

– Перевозками, значит, – задумчиво протянул Соколовский. – А почему своих ямщиков не берёт? Почему к татарам послал?

– Свои, мол, заняты все. Налажен процесс. А тут дело новое, бумаг нет пока, что с прибылями – тоже неясно. Но ведь золото же, Игнатий Иванович! Рано или поздно дело выгорит!

– Да и ты, Ваня, будучи не кем-то там, а начальником отделения общегубернского управления, не имеешь права во всё это лезть, ведь так?

Асташев хитро прищурился:

– Так я и не лезу, и доли моей там нет. Я просто старому приятелю помогаю.

Соколовский не стал развивать тему, переведя разговор на литературу.

Володе и впрямь удалось устроить так, что Раевский задержался в их доме до Крещения. Пушкин заезжал к ним почти каждый день, да и у Мити был благовидный предлог увидеться с Лизой. Соколовского они редко заставали дома, а вот Асташева как-то встретили. Тот очень обрадовался. Отозвав Гончарова в сторону, за мозаичный столик, он снова поднял тему извоза.

– Вы, я вижу, Дмитрий Николаевич, деловой человек, хоть и молоды. Но это время поправит. Не думаю я, что вы навечно останетесь в своём положении наёмного работника у татар. Не по вам это.

Митя вздохнул.

– Так ведь ссыльные мы, тут ничего не попишешь.

– Знаете, как про меня говорят? – подмигнул Иван Дмитриевич, и его прищур живо напомнил Гончарову сокола на охоте. – «Асташев захочет – и мирту получит». Любую бумагу можно оформить губернском правлении. Конечно, в Москву это вас не вернёт, но здесь, в нашей глуши, сможете найти себе дело по душе.

– Но почему вы принимаете в нас участие? – усомнился Дмитрий.

– Уж не подозреваете ли вы меня в корысти? – искренне рассмеялся Иван Дмитриевич. – Просто вы мне сразу понравились. Честный молодой человек из хорошей семьи – такая редкость в наше время. И Александру Сергеевичу не спину гнуть надо, а литературными трудами заниматься. Коли к чему бог дал талант – нехорошо растрачивать в суетных делах. А уж если мы с вами поможем ему выкарабкаться из этих временных затруднений – и нам воздастся. Разумеете?

– Да, но что вы от нас хотите? – продолжал недоумевать Митя.

– Экий вы основательный, – Асташев потянул за хвою всё ещё стоявшую здесь сосновую ветку. – Хорошо, давайте говорить просто и прямо. Мы с Поповыми начинаем разрабатывать участок. Это не очень далеко, но и не близко – три сотни вёрст от города. Туда нужно возить рабочих, материалы, провизию. Обратно – коли всё сладится – может быть и ценные грузы. Нам необходимы верные, честные люди. Не просто наёмные ямщики. Да, и пока нет разрешения от государя – всё только на личных договорённостях. Вы отлично подходите – Соколовский вас у себя принимает, вот-вот зятем сделает…

– Что? – подскочил Гончаров, чуть не уронив стул.

Пушкин, Раевский и девушки, расположившиеся за ломберным столом, воззрились на Митю удивлённо.

– Как вы можете… С чего вы взяли?.. – шёпотом прокричал возмущённый Дмитрий.

– Простите великодушно, никак не хотел вас задеть, – Асташев успокаивающе коснулся его руки. – Садитесь, садитесь.

Но Гончаров, покраснев, отошёл к окну. Предложение Ивана Дмитриевича было заманчивым, но пугающим. Он не готов был прямо сейчас дать ответ. К тому же следовало посоветоваться с Александром Сергеевичем.

Тем временем, Асташев присоединился к компании за ломберным столиком.

– О чём вы так жарко беседовали? – громко и без церемоний спросил Раевский.

– О будущем, светлом и прекрасном! – воздел руки к небу Иван Дмитриевич.

– А поточнее? – Ольга строго постучала карандашом по сукну, будто учитель в лицее.

– Владимир Федосеевич, – проигнорировав вопрос девушки, обратился к Раевскому Асташев, – знаете ли вы, чем зарабатывают себе на хлеб эти прекраснодушные люди, дворяне, между прочим, и наши друзья? – и, не дожидаясь ответа, театрально воскликнул: – Они служат извозчиками у татарских коневодов!

– Да, Александр мне уже сообщил, – отмахнулся Раевский. – Кажется, это неплохо. Мне, в моём теперешнем положении, стоит у них поучиться. Я как-то никогда не ожидал, что придётся искать средства к существованию, поэтому каждая идея для меня дорога.

– Тогда я подам вам ещё одну. Возможно, там, где вы обоснуетесь, тоже найдётся месторождение чудесного металла, который так нужен нам для жизни. Сибирь – богатый край. И, возможно, там для вас тоже найдётся дело. Я его уже нашёл для наших друзей.

– Придержите коней, Иван Дмитриевич! – возмутился Пушкин. – Вы, кажется, позволяете себе решать нашу судьбу за нас!

– Не слушайте его, Александр! – вмешалась Ольга. – Иван – известный авантюрист.

– Нет, слушайте меня, Александр Сергеевич! Со мной вы станете богаты и свободны!

– Если вас раньше не посадят в тюрьму, – фыркнула Лиза.

– А я не делаю ничего противозаконного, – парировал Асташев. – Я просто прошу Александра Сергеевича – по дружбе – принять участие в нашем с Федотом Поповым предприятии.

Глава Первого отделения общегубернского управления был убедителен, так что даже Раевский встал на его сторону. Пушкин и подошедший к компании Гончаров обещали всё обдумать.

Прощались долго – назавтра Раевский уезжал. Уже в дверях Владимир, обнимая Сашу, сказал:

– Слушай, хуже уже не будет. Вот оно – дно. Отталкивайся и всплывай. Я думаю, Асташев этот дело говорит. У тебя есть все шансы выкарабкаться. Дерзай!

Пушкин лишь кивал, сглатывая стоящий в горле ком. Раевский уезжал навсегда.

Через три недели Асташев прислал в дом Зульфии Халиловны бумагу: разрешение на выезд с места отбывания ссылки не более чем на триста вёрст под личную ответственность И. Д. Асташева и с обязательной явкой в полицейское управление вышеозначенных Пушкина и Гончарова не реже раза в месяц, как обычно. Посыльный, привёзший бумагу, также передал письмо от Ивана Дмитриевича с просьбой уладить все дела и быть готовыми ехать в начале марта в первую поездку.

Глава 10. Туда и обратно

«В поход, беспечный пешеход,

Уйду, избыв печаль, -

Бежит дорога от ворот

В заманчивую даль.

Свивая тысячи путей

В один, бурливый, как река

Хотя, куда мне плыть по ней,

Не знаю я пока!»

(Дж. Р. Р. Толкиен «Властелин колец»)

Ильнури заметно огорчился, когда Пушкин сообщил ему о своих планах. Он долго вздыхал, цокал языком, качал головой, бил себя по бёдрам, даже ломал шапку.

– Эх, куда ж вас несёт, глупые? – сокрушался татарин. – Работа тяжёлая, опасная, дурные люди в тайге, ох, попадётесь. Ямщицкая доля незавидная, не то, что со мной на Конном базаре стоять.

– Ничего, друг, может, мы ещё разбогатеем! – трепал его по плечу Александр.

– Пфф, разбогатеете! – фыркнул по-лошадиному Ильнури. – Дело тёмное, удача неверная.

Но Пушкин уже настроился менять свою жизнь.

В конце февраля поехали в Магистрат – и к Соколовским заодно, попрощаться. У Касаротова их ждала почта – первая в этом году.

– Вот это новости! – воскликнул Пушкин, едва распечатав письмо от родных.

– Что случилось? – поднял голову от своей корреспонденции Дмитрий.

– Сестра замуж вышла, тайком от родителей, как в дамском романе! Причём, как я понял, за первого встречного. За неделю до того они прошлись в котильоне два тура, вот и всё знакомство. Если бы мать не устроила скандал по этому поводу, то Оля нипочём бы не решилась.

– А сколько лет вашей сестре? – уточнил Митя.

– Тридцать!

Гончаров поднял брови.

– Ничего себе. Действительно, событие.

– А у ваших какие новости? – спохватился Саша.

– Брат, Ваня, поступает на военную службу. Боже мой, как они все, должно быть, выросли без меня! – он вздохнул. – Сёстры уж выезжают вовсю. Наверное, ссыльный брат им портит все дела с замужеством. Хотя вот ваша Ольга же нашла жениха.

– М-да, нашла. Надеюсь, она будет с ним счастлива. А вы, Митя, никогда не думали о том, чтоб украсть невесту? Представляете, ночь, метель, вы подъезжаете к воротам, хватаете девушку в одном салопе, раскрасневшуюся и горячую от волнения, везёте в какую-нибудь деревенскую церковь, где вас венчает покладистый священник. А с родителями потом всё уладится, главное, чтоб дорогу обратно не замело.

– Нет, – хмыкнул Гончаров. – Я как-то иначе представлял свою женитьбу.

– Но уже представляли?

Митя возвёл очи горе и замолчал.

У Соколовских Дмитрий тоже был малоразговорчив. Он всё вздыхал, вил верёвочки из кистей скатерти и вообще явно не знал, куда себя деть. Зато Пушкин болтал не в меру, он просто боялся остановиться, чтобы хозяева не стали его отговаривать, воспользовавшись паузой. Ольга смотрела на него с недоумением.

Когда пришло время уходить, девушки расплакались.

– Нет причин для слёз, – искренне удивился Александр. – Мы же не навсегда уезжаем, будем видеться.

– Да-а-а, а вдруг разбойники? – сделала страшные глаза Соня.

– А мы их – пиф-паф! – Пушкин изобразил стрельбу из пистолета и в завершение подул на палец.

Девочка улыбнулась.

– Ну вот, видишь, всё будет хорошо, – Саша погладил Соню по плечу.

Ольга оттеснила сестру и взяла Александра за руку. Он с готовностью пожал тонкие прохладные пальцы.

Лиза, несмотря на присутствие родителей и брата, порывисто обняла Митю и что-то сунула ему в руки.

Наконец двери за гостями закрылись.

– Что там у вас? – небрежно спросил Пушкин, кивая на свёрток.

– Письмо и… И платок с монограммой, – заглянул в подарок Митя.

– А, заверения в вечной любви, – махнул рукой Александр.

– Ну что ж вы так? – укоризненно сказал Гончаров.

– Простите, я уже душою в пути. Мы теперь с вами искатели приключений, охотники за удачей. Дамы остаются дома скучать по нас.

Зульфия Халиловна тоже не одобрила затею, но тем не менее приняла деятельное участие в сборах. Одежду Асташев прислал за счёт предприятия: в первую очередь хорошие, собачьи дохи, да ещё шерстяные армяки, плотные стёженые бешметы, по шапке-малахаю, тоже собачьей, и по паре пимов со смешными красными и белыми горошинами.

– Ну теперь не замёрзнем летом! – посмеялся Пушкин, красуясь в новом наряде. Полы дохи путались у него в ногах, а шапка сползала на нос.

– Зря хохочешь! – погрозила пальцем ему старуха, укладывая в сани толстый ворсистый ковёр. – В марте морозы по ночам знаешь, какие бывают! Не хуже декабрьских. А вам ехать дней пять и там, в лесу, невесть сколько куковать пока суд да дело.

Зульфия Халиловна наготовила в дорогу припасов на целый месяц. Налепила пельменей, наморозила щей, нажарила сливок. Дала с собой целый мешок татарской выпечки и кирпич чаю. Ильнури притащил походный самовар с двумя отделениями.

– Берите, пригодится в пути, уж я-то знаю. Не держу на вас зла, хоть вы и нарушили уговор. Мы же друзья?

Гончаров обнял Сулейманова, прослезившись. Пушкин тоже тепло попрощался с приятелем. Ильнури давал и лошадей, и сани – напрокат. Обещал и телеги, как потеплеет. Александр ручался выкупить всё с первых же прибылей, а в залог оставлял своего Батыра. Татарин лишь махал рукой:

– Возвращайтесь только!

– Теперь уж к осени, если дело пойдёт.

– Ну так заезжайте, как в городе будете, или хоть весточку шлите, – вытирала глаза Зульфия аби.

Пушкин приторочил под облучок дорожный сундук, Гончаров взял вещи, увязанные в узел, и двое саней, позванивая в такт колокольцами, друг за другом выехали в сторону Томска.

Встреча была назначена у доходного дома на улице Ефремовской, около острога. Их уже ждали. С высокого крыльца спустился Асташев, а с ним высокий мужчина лет сорока пяти, в волчьей шубе, из широких рукавов которой выглядывали узкие, почти девичьи кисти рук. И всё у него было тонкое – лицо, обрамлённое бакенбардами, длинный нос, губы. Внимательно осмотрев новых ямщиков и сани, он обернулся к Асташеву.

– Вот это твои молодцы? – спросил он неожиданным баритоном.

– Они. Давай я вас познакомлю: это Пушкин Александр, а это Гончаров Дмитрий.

Названные, встав, поклонились.

– А я Федот Попов. Можно без церемоний. Я – человек простой, люблю кратко и по существу. Едем немедля. Мои люди уже готовы, – он указал рукой на два расписных возка, стоящих около дома. – На вас – груз, сейчас всё уложим. Эй, Исаков! – крикнул Попов куда-то во двор. Из сарая вышел молодой человек в тёмно-синей шинели с красной выпушкой. – Это мой унтерштейгер, Исаков, выпускник Горного кадетского корпуса. Он руководит всеми работами.

Исаков коротко кивнул и кинулся отдавать распоряжения по погрузке. Живо, в несколько минут, всё было увязано и закреплено на санях.

– Поедем поездом, так безопаснее. Я в первых санях, возки последними. По дороге ещё наговоримся.

Попов легко вспрыгнул на облучок к Пушкину.

– Трогай! Правь на Иркутский тракт, потом расскажу, куда дальше. Ванька, бывай здоров! – крикнул он Асташеву уже на ходу. – Верну тебе молодцев через неделю, готовь новый груз, чтоб по зимнику ещё успели вернуться.

Путешествие началось.

Первые несколько часов ехали спокойно. Дорога была проторённая, мимо деревень и полей. Погода выдалась отличная – солнце грело совсем по-весеннему, ветер дул только тот, что в лицо от движения вперёд. Попов щурился, молчал, временами пояснял маршрут.

– На обратном пути близко к городу остановок не делайте. Любой ценой, в любое время, хоть ночью, езжайте сразу до Асташева, в тот дом, откуда отправлялись. Не он, так его люди вас примут.

Федот Иванович встал в рост и помахал сидящим в возке. Тотчас оттуда выскочил дюжий парень, обогнал сани и на ходу подсел к Гончарову.

– Так вернее, – пояснил, опускаясь на облучок, Попов. – Места тут лихие, сейчас проедем Семилужное – поспокойнее будет.

Слева от тракта виднелся казачий острог с белокаменной церковью, вокруг него – обычные деревенские домики, как и везде вдоль тракта.

– А что здесь опасного? – спросил Пушкин.

– Да место, знаешь, такое, нехорошее. Видишь, какой уклон вниз от дороги? – он повертел головой. – И лес справа нечистый, весь кустарником порос по краю. Прятаться удобно. Сейчас день, солнце, можно не бояться, – вопреки своим предосторожностям, успокоил купец. – А по темноте всякая беда может случиться. Хотя здесь и острог, и постоялый двор есть, и почтовая станция, но слава ходит дурная. Не рискуйте без нужды.

Время близилось к обеду. Путники перекусили на ходу остывшим хлебом. Дорога ушла в сосновый лес, прозрачный насквозь, и Попов расслабился, даже задремал, прислонившись к тюку сзади.

С наступлением темноты останавливаться не стали – в марте ночь наступает рано. Ехали ещё часа три через тайгу, ориентируясь только на собственные фонари, едва освещающие дорогу перед носом лошади. Благо, тракт был укатан, и снег ещё плотный. Пушкин упорно отгонял сон – ритмичный звон колокольцев убаюкивал, мрак тем более соблазнял прикрыть глаза. Помогал бороться только мороз, крепчавший с каждым часом, да Попов, развлекавший Александра разговорами. Наконец, лес сменился полями, вдали показались редкие огоньки.

– Дальше сегодня не поедем, – сказал Федот Иванович, с хрустом потягиваясь. – Там поворот должен быть за деревней, боюсь, проскочим в темноте.

– А это мы где?

– Коли не заблудились, то это Турунтаево. Здесь татары живут, из служилых. Постоялый двор где-то с краю, смотри внимательно.

И правда, у второго дома под фонарём висел, привязанный, клок сена. В узких окнах горел свет, но двор пустовал. Исаков спрыгнул с возка в снег и пошёл стучаться. После недолгих переговоров из дома вышел мальчишка-подросток и помог распрячь и увести в конюшню лошадей. Участники экспедиции ввалились в сени, на ходу снимая дохи и шубы. Хозяйка – опрятная молодая татарка в светлом платке, завязанном сзади, и белоснежном переднике – уже поставила греться щи. Девочка лет десяти накрывала на стол. Попов подошёл к хозяину, подозвав Пушкина.

– Уважаемый, нас десять человек и четыре лошади. Как рассветёт, мы поедем дальше. Сейчас нам нужен ужин, утром – чай, а коням – сено в дорогу. Сколько?

– Пять с полтиною, – не задумываясь, ответил дворник.

Федот расплатился, не торгуясь. Его люди уже расположились за столом. Перед каждым дымились тарелки со щами, тарелки с варёным мясом. Котёл с добавкой для желающих стоял тут же, а ещё – миски с пирожками, хлебом, кувшины с квасом. В печи кипела гречневая каша, распространяя свой аромат по горнице.

– Цена нормальная, – прокомментировал Попов Саше вполголоса. – Смотри, какой хороший стол. Ты за старшего, так что денежные вопросы буду с тебя спрашивать – когда сами поедете. Пойдём, присядем.

Они опустились на лавку, скинув рядом с собой кафтаны. Натоплено в избе было очень жарко, и Пушкина неудержимо клонило в сон.

– Не спи, не спи, лучше ешь, – толкнул его в бок Федот Иванович.

– Да я не голоден, – вяло ответил Саша.

– А я говорю, ешь! Завтра тоже весь день ехать, надо наесться на сутки вперёд. На вот, погрызи рыбки. – Попов сунул Александру в руку солёную щуку. – Эй, там, разбудите ямщика, как бишь его, Митю! А то ужин проспит! – перекрикивая говор, возвысил голос купец.

Гончаров дремал, прислонившись к стене, приоткрыв рот. Его растолкали, вручили ложку. Дмитрий смотрел на неё непонимающим взглядом. Потом проснулся окончательно и принялся было за еду, но, увидев тарелки с мясом, растерянно повернулся к соседям по столу.

– Так ведь пост…

– Да мы же странники! – заулыбались вокруг. – Нам можно!

Митя неуверенно зачерпнул щи.

Пушкин неохотно разломил щучку и, оторвав полуспинку, положил в рот. Язык обожгло солью так, что брови непроизвольно поползли вверх. Саша схватил ложку и торопливо залил пожар доброй порцией щей со сметаной. Стало полегче. Федот Попов смеялся.

– Вишь, как рыбка-то аппетиту прибавляет. А говорил, не голодный.

Обижаться не было сил, да и желания, впрочем, тоже. Пушкин взялся за пирожки с капустой и гречку, которую подала хозяйка.

После такого сытного ужина хотелось только упасть на пол и уснуть под столом, но ямщикам пришлось встать, одеться и выйти к лошадям, чтобы напоить их, уже немного отдохнувших от целого дня бега.

Спали в той же горнице – кто на печи, кто на лавках. Поздняя зимняя заря ещё и не думала заниматься, когда Исаков всех растолкал, будто и не спал вовсе.

– Ехать пора. Пейте чай живо и выдвигаемся – путь дальний.

Саша так резко подскочил, что аж голова закружилась. Гончаров сидел напротив, вцепившись в свои густые тёмные волосы, будто хотел их выдрать вовсе. Потом медленно спустил ладони на лицо, с силой растёр его и шумно зевнул.

– Александр Сергеевич, – сказал Дмитрий громким шепотом. – Напомните, зачем мы в это ввязались?

– Деньги, Митя, деньги, – раздражённо ответил Пушкин.

С печки захохотал Попов. Саша предпочёл это проигнорировать. Гончаров тяжело вздохнул и поднялся. На столе, разлитый по кружкам, остывал чай, забелённый молоком. Рабочие, не садясь, выпивали его залпом, брали мягкие, горячие пшеничные попушники с блюда и шли на утренний мороз. Хозяйский мальчишка уже запрягал лошадей. Сытые, они весело перебирали ногами, предвкушая дорогу, и Пушкин позавидовал их настроению. Он бы предпочёл сейчас принять ледяную ванну и сесть за рукопись, за седьмую главу «Онегина», например, которую он начал ещё осенью, да всё недосуг было продолжить. Но нужно было ехать по тёмной дороге вперёд, в неизвестность.

Миновав деревню, свернули к юго-востоку. Прямо навстречу, слепя глаза, вставало позднее мартовское солнце. Оно прогоняло ночную стужу и приятно грело обветренные щёки. Затем солнце повернуло на юг, а путники – снова на восток, через довольно широкую реку Яю, чей скалистый противоположный берег виднелся справа. Пересекли реку по льду, обогнув крутой подъём с севера, и снова помчались без остановок. К вечеру небо затянуло серым маревом и пошёл снег. Сырой промозглый ветер бросал в лицо снежинки, они таяли на коже, оставляя мокрые капли. Лошади устали и не хотели идти навстречу метели. Заночевали поэтому рано, в какой-то совсем крохотной деревушке.

Наутро вьюга утихла, но снег продолжал сыпать, будто у зимы осталось ещё много неиспользованного с прошлого года, и она торопилась выдать его до потепления. Неутомимый, казалось бы, Попов, поскучнел от однообразного пейзажа и медленной езды и ушёл досыпать в возок, прислав указывать вместо себя дорогу Исакова. Молодой унтерштейгер сначала изъяснялся сухо, даже высокомерно, но со временем разговорился.

– Александр, я слышал, что вы – ссыльные, дело было политическое? – спросил он, выдав причину своего напряжения.

– Не то, чтоб уж очень. Гончаров, например, просто оказался не в том месте и не в то время. Если вы потому спрашиваете, что не разбойники ли мы, то тут точно скажу – не разбойники, не беспокойтесь.

– Да я знаю, что Асташев вас рекомендовал, – извиняющимся тоном сказал Исаков, – но дело такое, не терпит ненадёжных людей.

Пушкин скрипнул зубами, что, к счастью, осталось неуслышанным за ветром и звяканьем колокольцев. Отвечать он не стал, сосредоточившись на дороге, которую замело так, что легко было съехать куда-нибудь в овраг, промахнувшись мимо колеи.

– Вы хорошо знаете маршрут? – спросил Александр наконец после долгого молчания. Не то, чтоб ему сильно хотелось разговаривать с этим заносчивым юнцом, но в таком заснеженном лесу было слишком легко заблудиться.

– Да, мы ехали здесь в прошлый раз до Кии, правда, это было летом.

– А далеко ещё до Кии?

– Нет, до реки к ночи доедем, если тут в снегу не увязнем, – Исаков поморщился и отёр перчаткой лицо. – Там, в Кийском селе, и заночуем. А после я посуху дороги не знаю, мы плотами сплавлялись до месторождения. Попов меня сменит, я надеюсь.

Пушкин тоже на это понадеялся. Дружелюбный говорливый купец нравился ему куда больше инженера.

В Кийское приехали поздно, Александр еле разглядел постоялый двор в плотном буране. Всю ночь ветер выл и стучался в окна. Несмотря на усталость, а может быть, из-за неё, Саша долго не мог уснуть, вглядываясь в ночной мрак. Задремал он к рассвету. Исаков проспал – видимо, день на облучке тоже дался ему нелегко. Пушкин проснулся раньше и сразу взглянул в окно. Бледное, ещё зимнее, небо очистилось и розовело. Ветер совсем стих, и со двора были слышны только звуки просыпающегося села. Вдохнув запах ароматного хлеба, Саша потянулся и сел. Вслед за ним стали пробуждаться и остальные. С полатей спрыгнул Попов:

– Пора в путь! – гаркнул он. – Засони, поглядите, какой чудесный начинается день!

И вправду: от метели не было и следа, солнце с самого утра жарило вовсю. Свежий снег под его лучами становился тяжёлым и плотным, наливаясь талой водой, и полозья легко скользили, прокладывая колеи.

Кийское оказалось довольно большим селом с церквями, добротными домами и, вопреки ожиданиям, совершенно плоскими полями вокруг.

– А где же, наконец, горы? – спросил Пушкин снова севшего рядом с ним Попова.

– Да вон же гора, – Федот махнул рукой налево за реку, которая как раз показалась за последним рядом домов.

Широкий, но невысокий, с плоской вершиной, поросшей лесом, кряж нависал над дорогой, на правом берегу Кии. Спустившись на лёд, Александр смог увидеть и другие возвышенности в южном и восточном направлении их пути.

Попов то и дело поглядывал в карту, разложив её у себя на коленях, хотя ни деревень, ни поворотов к ним в этой глухомани не было – одни только сосны на вёрсты вокруг. Благо, сама просека хорошо выделялась в тайге. Ехали по прежнему на восток. Когда солнце стало светить в спину, Федот Иванович сказал:

– Сегодня рано заночуем, все устали. Да и упряжь надо проверить, чтоб вам потом не маяться, случись что в дороге.

– А что не так с упряжью? – обиделся за имущество Сулейманова Пушкин.

– Да всё в порядке, – махнул рукой Попов. – Просто хочу, чтоб вы места знали. Мне эту карту знаток тракта и окрестностей рисовал, со своими пометками. Если ему верить, скоро доедем до села Тяжинского, славящегося своими шорниками. Для любого ямщика самый нужный мастер.

Шорник Апанас, к которому их направил неизвестный Пушкину автор карты, оказался приземистым мужчиной средних лет, круглолицым, с широким мясистым носом и светлыми, спрятавшимися в набрякших веках глазами. Он внимательно осмотрел всю упряжь, подтянул кое-где ремни, заменил подпругу у одной из лошадей, тянущих возки, и, взяв плату, разместил всю экспедицию в доме своего брата, напротив через улицу.

Рано утром Попов проснулся взбудораженный. Он торопил людей, сам запрягал коней, его глаза блестели. Запрыгнув наконец в сани, он похлопал Пушкина по плечу:

– Крепись, немного осталось! Если повезёт, сегодня на месте будем!

Александр подумал, что радости в этом мало: ночевать, значит, придётся в лесу, ведь едут они в самую глушь, где их никто не ждёт. Но Федот Иванович сразу углубился в карту, не замечая выражения лица своего ямщика.

– Значит, выезжай из села направо, но не на тракт, а от него, – наставлял Попов Пушкина. – Правь к юго-западу, нам нужно немного назад воротиться. Там будет дорога на Тисуль. Пообедаем в трактире и дальше поедем. Мне нужно в посёлке посудачить с одним человеком, чтобы уточнить направление.

– С девушкой? – уточнил Александр.

– А ты откуда знаешь? – вскинулся Федот. – А, Асташев проболтался, – понял он сам, не успев дождаться ответа. – Да, теперь уж что таить, с Верой. Я надеюсь, она не уехала из Тисуля. Дядька Андрей ей обещал, что заберёт с собой в Петербург, а она гордая, вишь, деньги взяла – да содержанкой быть не захотела. Собиралась вроде бы дом купить и жить одна.

– Не обидят? С деньгами-то, – усомнился Пушкин.

– Не должны, – пожал плечами Попов. – По словам дядьки, она девка бойкая, не робкого десятка, да и посёлок небольшой, все на виду.

Тисуль оказался действительно невелик: с маленькими, покосившимися домиками, некоторые из которых больше походили на землянки, хотя трактир там был – под стать селению. Их экспедиция, войдя, заняла его целиком, огорошив своим появлением немолодого бородатого трактирщика. Попов сразу подошёл к нему. После коротких переговоров вполголоса, Федот Иванович объявил громко:

– Обедайте! Только недолго. Я скоро вернусь – и сразу поедем, – и вышел.

Митя подсел к Пушкину. За последние четыре дня они перемолвились буквально парой фраз, а Гончаров был полон впечатлений, это читалось по его лицу – обветренному, осунувшемуся, с запавшими глазами, но всё-таки возбуждённому.

– Жалеете, что поехали? – спросил его Александр, опережая поток слов, рвавшийся из уст молодого человека.

– Гхм, в какой-то мере, да, – признался Дмитрий, скривив губы. – А вы?

– Пока нет.

– И не боитесь?

– Митя, в том, что это опасное предприятие, я даже не стану вас разубеждать, но лично я надеюсь, что риск оправдает себя.

– А я боюсь, – тихо сказал Гончаров. – Я как-то оказался не готов к такой работе, я ведь раньше, самое большее, служил в кабинете, да и то всего полгода. У Ильнури всегда можно было передохнуть, выпить чаю, пройтись. А тут едем пятые сутки, не разгибая спины. Я так устал и боюсь, что дальше будет хуже.

– Будет, – не стал успокаивать его Пушкин. – Ведь ещё надо ехать обратно, а потом снова сюда – и так до осени. Вы же не бросите это дело на полпути?

Дмитрий вздохнул и, не ответив, принялся за еду.

Попов вернулся довольный. Наскоро перехватив капустного пирога, он приказал выдвигаться. Солнце было ещё высоко, насколько это возможно в марте.

– Смотри, – Федот Иванович, устроившись на облучке, снова развернул карту. – Едем вдоль речки, она зовётся Тисулькой. Можно прямо по льду, только, говорят река петляет больно, но сейчас, по зимнику, всё равно. Вот летом вам сложнее будет. А пока просто держись направления, ориентируйся на юго-запад, на солнце. Через дюжину вёрст примерно увидишь сперва правый приток, он ведёт к озеру, потом вскоре левый – он тоже без надобности. Нам нужно добраться до истока.

– А потом?

– Потом всего ничего: прошмыгнём меж двух гор и окажемся в долине Берикуля. Там и обоснуемся.

– А в той долине есть какое-нибудь жильё? – без особой надежды спросил Саша.

– Шутишь? – Попов вытаращил на него глаза. – Нет, конечно. Но мы всё везём с собой. Ночь переночуем и начнём строиться. Всё равно пока мыть рано – реки подо льдом.

Пушкин хлестнул кобылу. Реальность мало походила на мечты о будущности золотопромышленника.

Федот Попов был незаурядным купцом. Он отлично ориентировался в тайге, в два счёта нашёл проход меж горами, несмотря на вечерние сумерки, и Пушкин подумал, что вряд ли смог бы повторить такое – тут бы по готовому маршруту не заплутать. Снег перед лошадьми кое-где приходилось отбрасывать лопатами – ровный и плотный в лесу, здесь, среди скал, он стекал в низину живописными, но непролазными барханами. Пройдя перевал, золотоискатели оказались в долине, куда не задувал ветер, и было тихо, как в хрустальном гробу. Лунный свет отражался от сугробов невиданной белизны, Пушкин залюбовался даже. Попов тронул его за плечо.

– Идите с Митей в возок, выспитесь. А то оба уже на себя не похожи.

Склоны гор поросли деревьями, так что Исаков и его люди, быстро набрав хвороста, развели костёр, и он весело затрещал, разгоняя гнетущую тишину. Под эти уютные звуки, завернувшись в одеяла с головой, Александр и Дмитрий крепко заснули.

Разбудил их стук топоров. Пушкин выглянул из возка. Солнце уже встало, но его лучи светили пока поверх вершин, не проникая в долину. Горы здесь, хоть и невысокие, окружали со всех сторон, оставляя лишь узкие проходы с севера.

– О, проснулись? – бодро приветствовал Сашу Попов, копавшийся в багаже другого возка в поисках чего-то. Его худое лицо ничуть не изменилось с тех пор, как экспедиция выехала из города. Федот Иванович выглядел выспавшимся и полным сил, чего нельзя было сказать ни про Пушкина, ни про зашевелившегося в одеялах взъерошенного, опухшего Митю. – Завтракайте и поезжайте.

– Как, уже? – не сдержал удивления Александр.

– А то. Нужно, чтоб вы успели обратно, а потом снова сюда обернуться до ледохода. А лучше дважды, если река не подведёт. Кия раньше вскрывается, чем Томь, можно там проехать, а на полпути застрять.

Пушкин медленно втянул носом холодный утренний воздух и шумно выдохнул. Надо было ещё как-то сказать это Мите.

Обратная дорога не была сложной. Особенно, если уметь её найти. К счастью, снег пока не засыпал следы, это сильно облегчало дело. В Тисуле остановились пообедать.

– Нам как, торопиться вообще? – спросил Дмитрий, размешивая сметану в грибном супе. – Асташев нас ждёт?

– Вряд ли всё прямо уж по дням рассчитано, – пожал плечами Пушкин. – Но постоялые дворы, как мне кажется, лучше не менять, чтобы стать там своими. Значит, надо укладываться в прогоны. До Тяжинского ещё почти полсотни вёрст, к ночи хотелось бы добраться.

– Кстати, я ночью слышал волчий вой, – округлив глаза, сказал Митя. – Надеюсь, на дорогу они не выходят?

– На тракт наверняка боятся, но здесь места глухие.

– Умеете вы успокоить, – поморщился Гончаров. – У вас хотя б оружие есть. А мне что делать?

– Давайте вам дубину-шмараковку срежем, как у всех ямщиков. Отмахаетесь, – усмехнулся Пушкин.

– Вам бы всё смеяться, – обиделся Дмитрий, но, выйдя из трактира, откромсал от ближайшей берёзы добрую ветвь длиной аршина в полтора и кинул в сани около себя.

Волки выли где-то совсем рядом, и Александр тоже вытащил из своих вещей поближе шкатулку с пистолетами. С наступлением темноты ориентироваться стало сложнее. Но у Пушкина была карта, которую утром ему отдал Попов, сделав своей рукой несколько пометок для точности, а Гончаров просто правил за Александром. До Тяжинского повезло добраться без приключений.

Наутро Пушкин попросил шорника Апанаса помочь сцепить сани в связку, и Дмитрий пересел к Саше – так стало проще. Можно было править по очереди и ехать быстрее, налегке.

В Томск прибыли к вечеру пятого дня. Асташев был дома и очень обрадовался.

– Живы? Здоровы? Как дорога?

– Всё хорошо, устали только, – бросил Пушкин, прислоняясь к косяку. Садиться в обитые вишнёвым бархатом кресла в рабочем облачении не хотелось. Вообще больше всего хотелось мыться и спать.

– Если желаете, можете у меня остаться, я распоряжусь.

– Нет-нет, мы бы у Зульфии Халиловны переночевали, если позволите, – жалобно сказал Митя.

– Понимаю, – кивнул Иван Дмитриевич. – В таком случае, поезжайте и завтра спите. А послезавтра с утра – ко мне. Я вам груз подготовлю.

На том и разошлись.

Старая татарка встретила их натопленной баней.

– Зульфия аби, откуда вы узнали, что мы сегодня приедем? – удивился Митя, распрягая во дворе лошадей.

– Так посчитала же, – всплеснула руками старушка, чуть не обронив фонарь. – Пять да пять умею сложить, из ума не выжила ещё. Идите скорее мойтесь, а то и в дом вас не пущу, – она шутливо погрозила пальцем и скрылась за дверью, откуда заманчиво пахло жареным тестом и мясом.

Суток сна с перерывами на еду показалось мало. Тело ломило, и ехать никуда не хотелось. Саша растёр лицо и шею снегом из сугроба в тени сарая, это помогло взбодриться. Лошади отдохнули лучше, во всяком случае, они с готовностью перебирали копытами по слякоти и весело фыркали. Утро было солнечным, ярким. Небо вернуло себе утраченную зимой синь и теперь ласкало взор насыщенным цветом.

Асташев уже ждал во дворе. Возле его ног возились два белоснежных лохматых щенка-подростка. Иван Дмитриевич глядел на них умилённо и с трудом оторвал взгляд.

– Смотрите, какая прелесть! – сказал он вместо приветствия.

Гончаров присел на корточки и потрепал одного из щенков за пушистую гриву. Тут же подскочил второй и боднул Митю своим заострённым, как у лисы, носом с чёрной, резко выделявшейся пуговкой на кончике.

– Что это за порода? Впервые вижу, – спросил Дмитрий снизу вверх с улыбкой. – Такие милахи.

Милахи поставили лапы ему на плечи и колени, чуть не уронив. Гончаров с сожалением встал.

– Это самоеды, – ответил Иван Дмитриевич. – Хотите с собой взять? И в дороге веселее, и прииск охранять будут. Вообще, они послушные, – неубедительно добавил Асташев.

– А откуда они у вас? – спросил Пушкин. – Почему отдаёте?

– Вы не поверите, такая забавная история! – будто бы смутился чиновник. – Подписывал я неделю тому разрешение на торговлю, но неохотно, честно скажу. Человек с севера, возит по тракту шкуры не первый год, а тут вздумалось ему в городе поторговать. Зачем? Не знаю. В общем, усомнился я вслух, а он мне щенков суёт вот этих. А они мягонькие такие, руки лижут, носами тыкаются. Не удержался я. Взял взятку вот этими мордами, – он хихикнул. – Только куда они мне? Я ж даже дома здесь пока не имею, в доходном живу. В общем, буду рад, если вы их к делу приспособите. Им по полгода, обе суки с одного помёта.

Митя просительно посмотрел на Пушкина. Тот насупился, не желая принимать навязанного решения, ковырял подошедший водой лёд носком пима. Один щенок, смешно переваливаясь с боку на бок, подошёл к нему, обнюхал и завалился прямо в лужу, примостив голову на пим и прикрыв глазки.

– Ну ты звезда, конечно. Сонного царства, – фыркнул Саша, сдаваясь. – Как назовём поросят?

– Эта пусть будет Ласка, – сказал Митя, снова опустившийся на корточки, чтобы почесать второго щенка.

– Ну а звезду тогда наречём Авророй. Я согласен, возьмём. Надеюсь, Федот Иванович не будет против. Только в дороге привязать придётся, чтоб не убежали.

– У деда в Полотняном Заводе огромная псарня, он собирает большие охоты, – рассказывал позже Дмитрий, устраивая щенков в санях среди поклажи. – А вот мать в городском доме нам собак держать не разрешала, ну только цепную в будке. Но мы и ту любили, особенно Ташка. Залезет к собаке в будку, маленькая же, и чешет ей пузо, а она только что не мурлычет по-кошачьи. Maman ругалась ужасно, мол, разбалуете сторожа, не будет лаять, но мы всё равно Динку нашу ласкали тайком.

Пушкин улыбнулся и взялся за вожжи. Он надеялся, что Гончаров справится с собаками, раз с детства к ним приучен, и они не будут отвлекать его от дороги. Александр уже вошёл во вкус долгой, монотонной езды. Когда можно было иногда передать управление или даже остановиться и записать свои мысли на бумагу – дорога становилась благом для сочинителя, давая вдохновение и освобождение ума.

На прииске собакам обрадовались. Ласка быстро стала всеобщей любимицей, она не делала различий между людьми и принимала внимание от всех с одинаковым энтузиазмом. Аврора была хулиганкой, она могла пробежать вперевалочку по лагерю, заглянуть во все постройки и за одно утро натворить больше, чем её сестра за месяц. Попов, похмыкав на разрушения, предложил Пушкину брать Аврору с собой в дорогу.

В обратный путь выехали через день. Была уже середина марта, весна стремительно вступала в свои права, и Федот Иванович боялся, что обоз не успеет вернуться до закрытия ледовых переправ.

– А нам очень нужны ещё инструменты. Возможно, в городе вам придётся задержаться на пару дней, хотя я надеюсь, что Ванька всё быстро изыщет. Исаков тут список набросал. Вроде бы должно хватить до лета.

На самом деле, прииск преобразился уже за те десять дней, что Пушкин с Гончаровым отсутствовали. Под склоном горы появилась бревенчатая хибара, крытая еловыми лапами, куда стащили все ковры и одеяла с возков, чтобы можно было ночевать с удобством. Неподалеку от неё чернела расчищенная земля кухни: обустроенное костровище и пара столов с лавками. В снегу протоптали дорожки к реке и к лесу, вдоль последней валялись сучья, оставшиеся после стройки.

Пушкин спустился к воде. Сухой Берикуль бодро журчал среди раздвинувшегося льда, подмывая снег с берегов. Сама речушка была неширокой – лошадь перейдёт и не заметит, а вода – грязновато-рыжего цвета, которого не ожидаешь от горного ручья. Александр невольно задумался, из чего варили его утренний чай – из этой золотоносной жижи или всё же из чистого топлёного снега? Саша зачерпнул воды в ладонь. Конечно, никакого золота там он не увидел – обычная прозрачная капля. Он вытер руки о доху и, вздохнув, пошёл к лагерю.

Следующий путь в город был уже по накатанной. Аврора весело скакала возле саней, белая на белом, так что только её любопытный нос чернел среди подтаявших сугробов. Гончаров смастерил ей ошейник и длинный поводок, чтобы собака не потерялась, но вскоре в них не стало нужды – Аврора быстро привязалась к новым хозяевам и особенно к Мите, и сама бы вернулась к нему откуда угодно.

В Томске Асташев, пробежав глазами список Исакова, отправил Пушкина с Гончаровым отдыхать на целую неделю, наказав сменить сани на телеги и обещав прислать более уместные в весеннюю распутицу сапоги и перчатки. Несмотря на то, что в лесу ещё всюду лежал снег, в городе на дорогах была уже грязевая каша. Сани скользили по ней со скрипом, бедные уставшие лошади еле дошли до Эуштинских Юрт. Там, к счастью, их всех ждал отдых.

Отоспавшись сутки, отмывшись в бане, в понедельник Пушкин и Гончаров поехали снова в Томск – нужно было отметиться в Управлении и получить пособие. Аврору оставили на попечение Зульфии Халиловны.

В Магистрате Митя посмотрел на календарь, лежащий на столе, и, повернувшись к Александру, спросил озадачено:

– Это что же получается, нам надо выезжать в Вербное Воскресение, тридцатого марта?

Пушкин заглянул ему через плечо.

– Да, так и есть. Или накануне.

– А Пасху праздновать будем в горах? – воскликнул скорбно Гончаров.

– Или в дороге, – подтвердил Саша. – Хотя постойте, я не уверен, что мы сможем вернуться обратно.

– Что вы имеете в виду? – побледнел Митя.

– Да не пугайтесь вы, – поморщился Пушкин. – Всё просто. Вы забыли про ледоход.

– Ах, да, – вздохнул Гончаров, – я всё не могу привыкнуть, что здесь, в Сибири, почти нет мостов. Но что же нам делать?

– Ничего, – пожал плечами Александр. Отодвинув Митю, он склонился над календарём. – Если лёд пройдёт так же быстро, как в прошлом году, то в конце апреля мы сможем быть в Томске – чтобы отметиться здесь, разумеется. Иначе наши поездки могут запретить.

– Давайте тогда зайдём к Соколовским? – попросил Дмитрий. – Раз это всё так надолго.

– Давайте, – согласился Пушкин, но в последний момент передумал и свернул на Конную площадь к Ильнури, отправив Митю на свидание одного. Саше очень не хотелось оправдываться перед Ольгой. Его уже не влекло к ней, девушка казалась слишком благовоспитанной и потому – скучноватой. Александр даже немного позавидовал Мите, у которого так неплохо всё складывалось с Лизой Соколовской.

Ильнури обрадовался приятелю. Обещал на днях забежать к Зульфие Халиловне, забрать сани и снарядить телеги для весенне-летнего сезона. Пушкин сразу отдал ему все полученные в Магистрате деньги, чтоб не быть должным. Ильнури сперва отнекивался, потом таки взял.

– Мы же всё равно на всём казённом, – пояснил Александр. – Деньги для меня сейчас лишний соблазн. Я лучше домой поеду, отдохну ещё.

Но, вернувшись, Саша не лёг спать, как намеревался, а сел за поэму, потом, когда вдохновение перебил вернувшийся Гончаров, за ответные письма в Петербург и Тригорское.

Накануне Вербного воскресенья две гружёные телеги, сцепленные вместе так, что напоминали разбитую пополам фуру, с дышловой парой соловых лошадей, выехали из Томска. Погода благоприятствовала: лёгкий мороз, неожиданно нагрянувший в конце марта, сдерживал реки, и ледовые переправы ещё не были закрыты. Во всяком случае, Яю миновали благополучно, а вот на Кие уже появились кое-где значительные промоины, пришлось петлять по реке с риском угодить колесом в воду. Под тяжёлыми подводами лёд тревожно поскрипывал, так что замирало сердце, но ангелы-хранители не дали потонуть путникам в Великий Вторник. Гончаров истово молился всю переправу, крепко прижимая к себе Аврору, а по достижении берега поклялся не брать в рот скоромного до самой Пасхи, даже если ничего другого не найдётся на постоялых дворах. Впрочем, пути оставалось всего на пару дней.

Из Тисуля выехали в четверг после обеда, за которым Дмитрий, как и обещал, ел пустую кашу. И тут с досадой обнаружили, что Тисулька почти полностью очистилась ото льда и весело бежит им навстречу.

– Вот это здорово, конечно, – Пушкин хотел выругаться, но сдержался. – Как нам дальше, вплавь?

Гончаров привстал на козлах, оценивая обстановку.

– Пожалуй, нам её не пересечь, – высказал он очевидное. – Давайте двигаться по левому берегу к истоку, там только через небольшие ручьи придётся переправляться.

Но пришлось делать немалый крюк, чтобы выполнить этот план. Тисулька безостановочно петляла, и не везде её берега были гладкими, кое-где – и чем дальше, тем больше – вдоль реки лежали огромные валуны, которые приходилось объезжать лесом, по расквашенному снегу. Лошади совсем выбились из сил. Не дойдя немного до истока, решили сделать привал – все нуждались в отдыхе и ужине. Впервые раскочегарили самовар Ильнури, сварили в нём чай и подтаявшие пельмени. Митя со вздохами съел свою порцию и, свернувшись калачиком в телеге, уснул, обняв Аврору. Вид у него был такой младенчески-трогательный, несмотря на куцую отрастающую щетину, что Пушкин пожалел его будить. Дал лошадкам ещё сена, посидел в сумраке, глядя на звёзды и полную луну, отражавшуюся бликами на снегу и воде Тисульки. В какой-то момент его разбудила собака. Она, подскочив, залаяла куда-то во тьму леса. Лошади беспокойно прядали ушами. Снова послышался вой, поднявший Аврору. Гончаров проснулся и сел, часто моргая. Александр не теряя времени полез за пазуху.

– Дьявольскими спичками пользоваться умеете? – спросил он Митю, кидая ему плоский металлический коробок. – Подожгите что-нибудь, да поскорее!

– Д-д-да, приходилось, – Дмитрий непослушными после сна пальцами открыл крышку и, вынув щипцы для раздавливания спичечной головки, покрутил их в руке. – Откуда они у вас?

– Спасибо братцу Лёвушке за столь ценный дар! – Пушкин сплюнул сквозь зубы, доставая пистолеты из шкатулки. – Поживее, будьте добры.

– Да-да, сию минуту, – пробормотал Митя, неуверенно сползая с телеги, чтобы подобрать валежник.

Александр сыпанул пороха и быстро вогнал пули в оба ствола. Положив оружие около себя, он снова поторопил Гончарова.

– Не хотелось бы стрелять. Давайте попробуем уйти.

Дмитрий, с несколькими хорошими заготовками для факелов в одной руке и спичками в другой, неловко перевалился обратно в телегу. Пушкин хлестнул лошадей. Они с готовностью потянули повозки. Вой приближался.

– Жгите ветки, только груз не подпалите, – обернувшись, скомандовал Александр.

Аврора лаяла, как сумасшедшая, и рвалась в лес. Митя пытался удержать её, зажав между коленями, и одновременно разбить пузырёк-головку спички. Наконец ему это удалось. Пламя на влажной коре разгоралось с трудом, к счастью, ночь стояла безветренная. К тому времени, как из чащи показался первый волк, у Гончарова в руках уже полыхал факел. Передав искру второй ветке, Дмитрий зашвырнул огненный снаряд в сторону стаи.

– Не спешите, дайте им подойти поближе, – посоветовал Пушкин. Он сидел вполоборота, намотав вожжи на запястье левой руки и не выпуская кнута из правой. Лошади бежали по подёрнувшемуся за ночь настом снежному покрову так быстро, как могли, подстёгиваемые страхом более, чем кнутом возницы.

– Если я буду медлить, то, боюсь, мы сами загоримся.

– Ну ладно, вам виднее. Не бойтесь, Митя, до лагеря вёрст десять, не больше.

Вскоре огневая защита у них закончилась. Волки не нападали, но держались в поле зрения.

– Вот черти, – разозлился Пушкин, – на нервы действуют. Может, нам Аврору на них спустить?

– Что вы, Александр Сергеевич, она же маленькая ещё, – дрожащим голосом сказал Гончаров, крепко обнимая незамолкающую собаку.

– Да, пожалуй, – согласился Пушкин. – Идите-ка, Митя, на козлы.

Он передал поводья Гончарову и подобрал пистолеты. Первая пуля улетела в тёмный лес, но грохот выстрела заставил волков приостановиться. Пушкин выругался и отбросил под ноги бесполезное оружие.

– Надо. Чаще. Тренироваться, – раздельно и громко сказал он, сдерживая бешенство. Закрыл глаза, постоял, приноравливаясь телом к дрожанию и раскачиванию повозки. Открыв глаза, снова увидел стаю. Зверей стало меньше, видимо, остались самые смелые. Саша вдохнул и на выдохе повёл второй пистолет сверху вниз. Увидев над дулом – совсем близко – жёлтые глаза волка, Пушкин спустил курок.

В этот же миг Гончаров закричал:

– Ущелье!

Саша обернулся. Вершины гор уже были окрашены в розовый. Дмитрий обогнул крутой склон, и повозки, громыхая колёсами по камням, въехали в долину.

Глава 11. Опасная работа

«Я дам вам парабеллум.

Мы будем отходить в горы.

Сможете нас прикрыть?» 

(Из к/ф по роману И. Ильфа

и Е. Петрова «12 стульев»)

На прииске никто не спал.

– Долгонько же вы, – укорил Попов, – мы уж заждались.

– Волки воют вокруг, вы не слыхали? – спросил Исаков, тоже вышедший встречать подводу. – И стрелял будто кто-то… – с прищуром добавил он.

– Да, волков вокруг тьма! – воскликнул Митя, разводя руками.

– Да, потому мы и ехали всю ночь без остановок! – перебил его Пушкин. Пистолеты он спрятал под одежду ещё в ущелье и не хотел, чтобы кто-либо посторонний узнал о них. – Страху натерпелись!

Рабочие посмеялись над трусливыми горожанами и принялись не теряя времени разбирать груз.

– Как переправы? – спросил Попов, наблюдая за разгрузкой.

– Обратно без парома уже никак, – ответил Саша, стараясь держаться поодаль, чтобы не выдал запах пороха.

– Значит, до тепла поживёте здесь. Мы тут баню отстроили и второй барак. Можете попытать удачу в отмывании золота. Старателям я разрешаю всё, что найдут в своё нерабочее время, забирать себе. Правда, они моют по десять часов в сутки, мало кому хочется ещё лезть в холодную воду. Но Григорий, например, у нас везунчик: по дороге на родник нашёл самородок с горошину прямо под ногами, – Федот Иванович кивнул на щуплого рыжеватого парня, который тащил на себе огромный тюк к кухне. – Кстати, ближайшие три дня у всех выходные. Там Асташев нам передал гостинцев к празднику?

Пушкин развёл руками. От телег раздались радостные возгласы: спиртное, яйца и куличи нашлись в достаточном количестве.

– Тихо, тихо, – подошёл ближе Исаков. – Это всё на послезавтра, сегодня ничего не трогаем.

– Ну ладно, отдыхайте пока, – отослал ямщиков Попов, и сам стал отдавать распоряжения по разгрузке.

– Вы слышали, Митя, золото валяется прямо под ногами! – Пушкин пересказал разговор по дороге к баракам. – Мы не зря сюда приехали!

Но Гончаров, ещё не отошедший от переживаний ночи, не разделял его энтузиазма.

– Не нравится мне Исаков, – поделился он. – Хуже волка на нас смотрит. Жди от него гадости.

– Да нет, – усомнился Саша, – мне показалось, он человек прямой, за спиной козни строить не будет, а лицом к лицу как-нибудь разберёмся, не переживайте.

Ямщиков поселили «с начальством», то есть, с Исаковым и Поповым, в новом бараке. Неподалёку на склоне, видно, собирались строить и третий, там лежали брёвна и инструменты – после ледохода ждали ещё одну партию старателей. Хотя разработка только началась, но золотой песок в реке уже попадался, и немало. В первый же день Дмитрий нашёл пару крупинок в шерсти Авроры, залезшей в самую глинистую жижу.

– Вода ледянющая! – стуча зубами, проговорил Гончаров. Он отмывал собаку на быстрине, стоя в воде почти по колено, благо, сапоги Асташев выдал высокие и из хорошей кожи. – Я лучше буду бедным, но в тепле. И вам лезть не советую.

Покрасневшей негнущейся рукой Митя выгнал Аврору из реки и поскорее вылез сам, уже грея ладони за пазухой.

– Пока не буду, – задумчиво проговорил Пушкин и едва увернулся от брызг, разметаемых собачьей шерстью. – Не полезу сейчас, – со смехом повторил он, отирая лицо, – но, может, летом вода немного прогреется?

– Речка горная, – буркнул Гончаров, но крупинки золота тщательно завернул в чистый носовой платок и спрятал.

Утром Светлого Воскресения пошёл дождь – первый этой весной. Все обитатели прииска собрались в рабочем бараке, накрыв трапезу прямо на сдвинутых нарах. Исаков на правах управляющего сказал торжественную речь и прочёл вслух отрывок из Четьи-Минеи. Попов слушал вполуха, раскручивая на столе то в одну, то в другую сторону крашеное луковой шелухой яйцо. Пушкин следил за вращением, потеряв нить проповеди где-то на середине. Голос Исакова, слишком высокий, чтобы быть приятным, мешал сосредоточиться. Заметив паузу в речи, Александр поднял голову. Унтерштейгер смотрел на него с осуждением. Пушкин встретил взгляд ярких голубых глаз равнодушно, демонстративно зевнул и протянул руку к тарелке с яйцами, чтобы христосоваться с Федотом Ивановичем.

Попову пришлось дать старателям ещё один выходной на следующий день, потому что спиртного Асташев передал слишком много, и рабочие, не зная меры, как котята, вылакали его целиком. Трезвыми остались только Гончаров, Пушкин и Исаков. Федот Иванович тоже лишь пригубил, поэтому вскоре они ушли в свой барак, позволив оставшимся праздновать во всю мочь. Но уже со вторника работа на прииске снова закипела.

Делать было решительно нечего, по каким-то своим соображениям Попов не давал никаких поручений ямщикам. Но просто так смотреть, как люди моют песок и находят золото, Пушкин не мог. Сначала он наблюдал за процессом издали, с большого камня. Даже зарисовал себе в тетрадь, как рабочие сперва кайлом и кирками раскалывали края глинистого берега и рыхлили речное дно, затем поднявшуюся муть пропускали через лотки, стоя по колено в воде. Найденные крупинки собирали в общий ковш, который в конце дня сдавали Исакову. Их было пока немного, но тем не менее. Попов часто мыл вместе со всеми, конечно, не всё время, но на пару часов присоединялся к работе. Сашиного терпения хватило на несколько дней. Потом, в один тёплый солнечный вечер, он попросил у Федота лоток, когда тот выходил из реки. Попов протянул его, усмехаясь:

– Попробуй.

Вода была ужасно холодной, это чувствовалось даже через сапоги и вязанные носки от Зульфии аби. Руки замёрзли ещё быстрее, спина скоро стала болеть от положения в наклон, но несколько крупинок Александр нашёл. Наполненный радостью добычи, он вылез на берег. В голове крупинки складывались в самородки пропорционально времени, проведённому на месторождении. Но на следующий день погода испортилась, а в метель даже золото не смогло выгнать Пушкина из барака, и он весь день провёл с пером в руках. Гончаров спал в обнимку с обеими собаками. Казалось, он готов так спать неделями. Но, как только небо прояснилось, снова для них нашлась работа: Попов отправил повозку в Тисуль за продуктами. Крупы и овощей завезли с лихвой, но яйца, молоко и хлеб уже закончились. Благо, до Тисуля всего полдня пути, и можно обернуться до темноты. Дмитрий очень боялся выезжать из долины, но всё прошло благополучно – с наступлением тепла волки даже выть по ночам перестали или просто ушли глубже в лес.

Между тем, апрель заканчивался. Снега даже в лесу стало значительно меньше, на проталинах росли первоцветы. Пора было выдвигаться в Томск. Попов сперва хотел тоже ехать, но в последний момент побоялся оставить прииск без присмотра. Сказал: «Сами справитесь».

Паромы по Кие и Яе уже ходили, правда, пришлось отстоять большие очереди на переправу, да и на постоялых дворах всевозможные путники, почти месяц ожидавшие окончания ледохода, устроили настоящую свалку.

В городе, не заезжая в Юрты, сразу отметились в Магистрате – Пушкин и Гончаров и так просрочили три дня из-за задержек в пути, и только заступничество Асташева выручило их. Времени на отдых в этот раз у них почти не было – десяток новых рабочих для прииска уже ждали сопровождающих. Это сильно расстроило Митю, но не Александра.

К Соколовским Гончарову удалось попасть только в мае.

– Ольга сердится на вас, – сказал Дмитрий Пушкину, едва переступив порог по возвращении. – Зачем вы так с ней?

Саша досадливо дёрнул плечом. Он сидел на нарах, низко склонившись над столом, и писал подробное письмо в Тригорское, для няни.

– Владимир уехал, насовсем, и остальные тоже собираются, – продолжал говорить Дмитрий. В его голосе слышалась дрожь плохо сдерживаемой истерики, и Пушкин поднял голову.

– Куда?

– Володя в Красноярск, к дяде. Тот его пристроил экзекутором в суд, представляете?

– А остальные?

– Остальных Игнатий Иванович увезёт в Иркутск к тёще, – со вздохом сказал Гончаров.

– Но ещё не уехали? – уточнил Александр.

– Ещё здесь, – подтвердил Митя уныло.

– Так не вешайте нос, ловите момент! – Пушкин встал и, подойдя к приятелю, положил ему руку на плечо. – Нам обратно на прииск ещё через четыре дня только, после Троицы. Чтоб я тут, в Юртах, вас вообще не видел! И даже ночью! Впрочем, сегодня оставайтесь, – глядя на опешившего Дмитрия, улыбнулся во весь рот Александр. – Нужно же как-то предупредить девушку.

– Подождите, – Гончаров сбросил Сашину руку с плеча. – Вы сейчас что мне предложили?

Пушкин продолжал улыбаться.

– Вы… Вы бесчестный человек, Александр Сергеевич! – Митя задыхался от волнения. – Как вы могли?!

Саша закатил глаза.

– Ну и страдайте, благородный юноша. Помогать я вам не стану, – он снова сел за стол и углубился в письмо.

Соколовские уехали в июне. Гончаров, вернувшись в город в конце месяца, как положено, обнаружил послание, которое передала ему, улыбаясь, Зульфия Халиловна.

– Девушка тут была, красивая. В сопровождении какого-то статского чина. Передала вам вот это, – она протянула запечатанное письмо.

Митя повертел его в руках и, не сказав ни слова, оттолкнул с прохода Пушкина и вбежал в дом.

Саша зашёл немного позже. Поговорил с аби, напоил лошадей, покормил собаку. Войдя, он обнаружил Дмитрия в слезах. Юноша рыдал, уткнувшись в колени, в руке его был лист исписанной бумаги.

Александр присел около него на корточки и тронул за рукав.

– Все живы? – осторожно спросил он.

Гончаров судорожно кивнул.

– Уехали?

Тот же кивок, рыдания стали громче.

Пушкин встал и налил воды. Сунул кружку Мите в свободную руку и зажал пальцы. Тот непонимающе поднял красное, опухшее лицо.

– Выпейте, – указал Саша на сосуд. – И расскажите толком.

– Что тут рассказывать, – буркнул Гончаров, сделав пару глотков и наконец перестав трястись. – Приезжал какой-то хлыщ, по тому же делу, в Нарым, останавливался у них. Соколовский имел разговор с губернатором, после чего собрал всех своих, кроме Веры, и увёз в Иркутск, вернее, – Дмитрий взглянул на бумагу, – в село Тельма Иркутской губернии. Лиза адрес оставила. Возвращаться не намерены, – он снова всхлипнул.

Пушкин опустился рядом на нары и обнял приятеля.

– Ну, не раскисайте, Митя, что вы, как маленький. Всё только начинается, вот намоем сейчас золотишка, разбогатеем – а там и личная жизнь наладится. Амур любит тех, у кого карманы набиты солнечным металлом.

– Дом куплю в городе, – успокаиваясь, сказал Гончаров хмуро. – И заберу её к себе. Отдадут, как думаете? – он жалобно посмотрел на Александра.

– Конечно! – как можно увереннее ответил Пушкин.

Лето на Сухом Берикуле выдалось очень жарким. Горы, окружающие долину, преграждали путь всем ветрам, поэтому духота в посёлке была нестерпимая. Так что постоять несколько часов в холодной воде иногда даже казалось удовольствием. Гончаров, вопреки своим первоначальным заверениям, торчал в реке целыми днями, просеивая песок в поисках блестящих крупинок. На его лице застыло выражение мрачного остервенения. Попов, проходя мимо, только посмеивался.

– Наш друг решил разбогатеть? – спросил он как-то Пушкина, растянувшегося под сосной с тетрадью на коленях.

– Да, – не стал скрывать Александр. – Дмитрий мечтает жениться. Для этого ему нужны деньги и положение в обществе.

Федот понимающе поджал губы и закивал.

– Похвальное рвение, желаю удачи. Он – мальчик упорный.

Из-за постоянной работы в горной реке Митя застудил горло, на неделю совсем потерял голос, а потом звук вернулся, но хриплым и с сильно понизившимся тембром. Но это не остановило Гончарова в его рвении.

В конце июля Федот Иванович попросил дождаться в Томске его дядю, приславшего в прошлый раз письмо с радостным известием, что высочайшее позволение на золотодобычу получено. Так что пришлось задержаться в городе на две недели, ожидая Андрея Яковлевича, который хотел лично посетить прииск. Дмитрий изнывал от скуки, не выходил из дома, тем более что каждый день громыхали грозы, которые к вечеру проливались ливнями. Зульфия аби ахала над Гончаровым, отпаивала его согревающими горло чаями и кормила, как на убой. Саша, напротив, приходил только ночевать, проводя все дни в компании Сулеймановых. Танзиля по-прежнему к нему благоволила, ничего не требуя и не раскрывая тайны их встреч ни брату, ни родителям. Александр старался не загадывать на будущее, хотя мечтал иногда приехать в Москву, как его Татьяна Ларина, попасть в светское общество на ярмарку невест и устроить своё будущее в соответствии с положением свободного дворянина.

В начале августа Асташев впервые пригласил Пушкина с Гончаровым на чай – знакомиться с Поповым-старшим. В доходном доме у Ивана Дмитриевича было три комнаты – просторная столовая, маленький уютный кабинет и, вероятно, спальня. Обслугой он пользовался казённой. Во всяком случае, девушку-горничную по имени Асташев не знал, называя каждый раз по-разному.

– Душечка, налейте кипяточку гостям.

– Любезная, принесите с кухни каких-нибудь сладких пирожков.

– Благодарю, прелестница, вы свободны.

Андрей Яковлевич, несмотря на преклонный возраст, оказался таким же поджарым и бойким, как и племянник. Абсолютно седые, его волосы были уложены в небрежный хвост, серый сюртук – хоть и явно недешёвый – не имел должного лоска.

– Простите великодушно, из дороги в дорогу, – прокомментировал он свой внешний вид. – Надеюсь скорее уладить дела и вернуться в Петербург. Представляете, три десятка приисков нужно оформить, а Федот на одном месте осел, всё ему хочется своими руками попробовать работу. В самом расцвете сил ещё, деятелен. А вы, молодые люди, тоже искатели приключений?

Пушкин недоумевал, почему Асташев устроил этот приём. Представив их купцу по всей форме, Иван даже не упомянул, что в деле они лишь на правах возниц. Видимо, поэтому свой вопрос Попов-старший адресовал всем троим. Дмитрий тоже выжидал, медля с ответом.

– Я вообще лицо постороннее, – развёл руками Асташев, улыбаясь одними губами. – Посредник. Мне, на государственной службе, не положено заниматься вопросами золотого промысла.

Андрей Яковлевич понимающе усмехнулся и перевёл взгляд на Пушкина.

– Мы с Дмитрием, собственно, просто хотели заработать денег, поэтому Федот Иванович предложил нам быть у него ямщиками, – честно ответил Саша.

– Друзья моего драгоценного племянника – мои друзья, – патетически воскликнул Попов-старший, без стеснения разглядывая Александра. – Он, между прочим, именно так вас мне рекомендовал. А друзья здесь нам нужны. Возраст мне уже не позволяет проводить всё время в путешествиях, я бы хотел, чтобы вместо меня разъезжал Федот. А на своём месте оставил верных людей. Но у него, – старик досадливо поморщился, – то государевы слуги, то, напротив, ссыльные.

Митя громко вздохнул.

– Знаете ли, мы как раз они, – запинаясь, как всегда при волнении, сказал он. – Хотя лично мне очень любопытно это всё, я аж пожалел, что учился в Московском Университете гуманитарным наукам, а не финансовым или даже горному делу.

– Финансовая премудрость – дело нехитрое, если знать, с какого конца подойти, – Попов перегнулся через стол и фамильярно потрепал Гончарова по плечу. – Ваш интерес очень похвален, юноша, а учиться никогда не поздно. Но, конечно, с законом надо быть осмотрительнее, а не как наш неосторожный друг, – он кивнул на Асташева.

– А что, собственно, случилось? – небрежно спросил Пушкин, навострив любопытные уши.

– Кое-кто накупил добра на ярмарке на казённые деньги – где-то прибавил цену, где-то убавил товара. Суд, к счастью, не стал разбираться дотошно, просто пожурил. Суд всегда на стороне власть имущих, так что вам, Ваня, повезло, что вы при должности. А вот молодым следует с оглядкой заниматься финансами. Если не иметь связей, можно уехать ещё дальше на восток. Держитесь около нас, юные друзья, вам это будет только на пользу.

Пушкин проглотил приуменьшение своего возраста – давно его не называли юным, но семидесятилетнему старику позволительно. Он уловил основное – приглашение к сотрудничеству. Гончаров тоже радостно порозовел. Поездка с Андреем Яковлевичем обещала быть приятной. Ехали не спеша, в Тисуле переночевали – Попов-старший решал какие-то свои вопросы – так что на прииск прибыли поздним утром.

Племянник встретил дядю со всей сердечностью, Саша даже позавидовал теплоте их семейных уз. Поповы сперва обошли всю долину – оживлённо беседуя и жестикулируя, так что это не выглядело инспекцией, скорее, совместным времяпровождением, хотя Саша был уверен, что Андрей Яковлевич всё подмечает. Затем они немного постояли на берегу реки, глядя на работу старателей. И наконец удалились в барак для приватной беседы, которая к вечеру переместилась на кухню и постепенно перетекла в общий ужин и веселье.

Наутро, одиннадцатого августа, оба Попова отбыли в Тисуль, в волостное управление, подавать официальную заявку на отвод площадей для добычи россыпного золота на притоках Кии. Править лошадьми взяли одного Гончарова. Пушкин в душе возмутился, а потом махнул рукой и сел читать новый роман, одолженный у Асташева. Солнце припекало макушку, поджаривая комаров, в изобилии водившихся в этих местах – впрочем, не больше, чем на пастбищах у Эуштинских Юрт. Краем сознания Александр слышал журчание Сухого Берикуля и редкие возгласы рабочих. Внезапно идиллию разрушил пронзительный окрик Исакова, затем последовал взвизг и лай обеих собак. Саша вскочил, бросив книжку. Аврора и Ласка, пятясь от реки, гавкали на унтерштейгера, который стоял на берегу с хворостиной в руках. Несколько старателей вылавливали упавшие в воду кирки и лопаты. Пушкин быстрым шагом подошёл к Исакову. Проходя мимо возбуждённых собак, он успокаивающе потрепал обеих по мокрой шерсти.

– Ваше благородие, что здесь происходит?!

Исаков раздражённо отбросил палку, и она сразу поплыла по течению.

– Это я должен у вас спросить, – возмущённо закричал инженер, – почему вы не следите за своими животными! Они уже перевернули мне весь прииск!

– Почему я должен следить за ними? – искренне удивился Пушкин.

– Потому что это вы их сюда привезли на мою голову!

– Прекратите так орать, Андрей Андреевич, – посоветовал Саша, которому очень хотелось влепить Исакову оплеуху, чтобы прекратить истерику. – Мы всё равно не сегодня-завтра уедем и заберём одну из них.

Исаков открыл несколько раз рот, дыша, будто рыба, выброшенная на берег, потом в сердцах сплюнул и ушёл в сторону посёлка.

Пушкин вернулся к оставленной книге, предоставив рабочим самим наводить порядок.

К вечеру приехали Поповы. Гордо помахивая документами, Федот пригласил всех жильцов главного барака для беседы. Говорил, впрочем, Андрей Яковлевич.

– Сегодня у нас большое событие – наконец-то мы можем добывать золото по полному праву! За такое дело надо обязательно выпить – чуть позже. Но к правам всегда прилагаются обязанности, запомните! – он значительно поднял указательный палец. – В нашем случае это горная подать. Пятнадцать процентов в казну со всего найденного золота. Подчёркиваю – со всего. И с того, что будет добыто промышленным способом, и с того, что попалось случайно под ноги нашим старателям и было – законно или нет – присвоено. Такое правило для всех зарегистрированных участков. Мы свой оформили сегодня, – Попов-старший кивнул на бумаги, лежащие на нарах около него. – Значит, платить подать должны с сегодняшнего дня. Чтобы не возникло путаницы, предлагаю весь найденный до этого момента металл перевести в рубли. Рабочим тоже сообщим за ужином. Много уже намыли-то?

Исаков покосился на Пушкина и нехотя ответил:

– Восемнадцать с четвертью фунтов на вчерашний день.

– Точный учёт ведёте? Это хорошо, – похвалил Андрей Яковлевич. – А у вас лично сколько?

– Я бы не хотел говорить об этом при всех, – заявил инженер.

– Не смею настаивать, – развел руками Попов-старший, но в его голосе появились жёсткие нотки. – Советую всё же сдать золото мне. Я рассчитаюсь по курсу Государственного коммерческого банка. Конечно, здесь, на приисках, крупная сумма денег будет вам обузой, так что по возвращении в Томск Федот всё выплатит по расписке. Остальную добычу я тоже забираю, – обратился он к племяннику. – Завтра увезём в город с этими господами. И впоследствии не забывай о подати, следи, чтобы твои люди ничего от тебя не утаивали, – Андрей Яковлевич неприязненно взглянул на Исакова, порадовав этим Пушкина.

Выехать с прииска смогли только через три дня. Сначала праздновали: Андрей Яковлевич привёз с собой бочонок вишнёвой наливки. По такому важному поводу выпить никто не отказался. Потом, на второй день, объявили сдачу добытого. Оказалось, что почти у каждого есть своё золото, и даже нашлись три небольших самородка – правда, не совсем чистые, с примесью кварца. Попов-старший обещал владельцам оценить всё в городе и тогда уточнить стоимость, а расписку написал по весу. Наконец дела были окончены, ценный груз упакован и хорошо спрятан на дне телеги. Гончаров и Пушкин уже запрягли лошадей, и Саша пошёл за Авророй, которая, по обыкновению, бегала где-то с сестрой. Около бараков он услышал голос Исакова и остановился.

– Вы точно хотите ехать без охраны? – говорил инженер. – Я не уверен в ваших сопровождающих.

– А я уверен, – отрезал Андрей Яковлевич, выходя из-за навеса. – Я полвека занимаюсь коммерцией и за это время, думается, научился хорошо разбираться в людях. О, Александр Сергеевич, вы уже готовы? Я сию минуту буду.

Исаков испепелил Пушкина взглядом.

– Как мы повезём эту кучу золота? – боязливо сказал Митя на ухо Александру, когда они садились в повозку.

Но Попов-старший услышал.

– Не переживайте, любезный Дмитрий Николаевич. Я не первый год езжу по тракту.

– А если разбойники? – спросил Гончаров. – Чем мы будем защищаться?

– А, понимаю, – кивнул купец. – Вы безоружны в силу обстоятельств. Но я – нет, – он довольно похлопал себя по груди, скрытой невзрачным дорожным плащом.

Несмотря на опасения Гончарова, до Томска добрались благополучно. Вероятно, полупустая телега и неприметный старичок-пассажир не производили впечатления богатой добычи для разбойников. И всё же, когда Андрей Яковлевич высадился со своим грузом у дома Асташева, Дмитрий, да и Александр тоже, вздохнули с облегчением. Всю дорогу они спали по очереди прямо в повозке, опасаясь оставлять груз без присмотра на постоялых дворах, и теперь рассчитывали на пару дней отдыха.

Перед отъездом обратно на прииск заглянули в Магистрат. Там их ждала свежая корреспонденция. Митя получил три письма от сестёр и ни одного от матери. Пушкин тоже три: от Соболевского, от Осиповой и от родителей. Читали в пути. Гончаров первым, с улыбкой на лице, затем свернул листы обратно в конверты и бережно положил за пазуху. Отдав Дмитрию вожжи, Саша развернул послание друга. Едва пробежав первые несколько строчек, он присвистнул сквозь зубы. Соболевский писал, что до императора дошла «Гаврилиада», поэма, написанная в порыве юношеского романтизма на основе библейской истории и совершенно неприличная по содержанию. «Говорят, Его Величество в бешенстве и очень рад, что ты находишься там, где находишься. И я тоже даже рад, что ты уже там. Хуже вряд ли будет, но милостей просить не время. И хотя те стихи, что ты мне прислал, безукоризненны, забудь о публикации. Никто не осмелится взять их в альманах. Но если совсем туго с деньгами, скажи – попробую собрать по старым друзьям». Пушкин с досадой покусал губу, свернул письмо Соболевского и распечатал родительское, оставив послание из Тригорского напоследок. Мать писала какие-то светские сплетни и лишь в конце упомянула мельком, что Оля заболела, а муж о ней заботится мало. Убирая конверт, Саша задумался о судьбе сестры, но быстро переключился на мысли о Прасковье Осиповой и, надеясь на приятные новости, развернул третье письмо.

«Сашенька, милый, – писала она по-французски, – ты только не переживай сильно. Уж мы плакали, плакали, но слезами горю не поможешь. Арина Родионовна скончалась в доме у Оли. Приехала за ней ухаживать, а сама дорогу не перенесла. Нам кучер твой, Архип, принёс весть, и сразу тебе пишу». Далее следовали расспросы о его, Сашином, здоровье, но Пушкин уже не мог читать. Глаза застлала какая-то муть, к горлу поднялся тошнотворный ком, в ушах зазвенело. Гончаров, посматривающий на приятеля краем глаза, всполошился и схватил его за рукав.

– Александр Сергеевич, с вами всё в порядке? Вы такой бледный, вот-вот с телеги свалитесь, – он потянул вожжи и остановил повозку.

Саша закрыл глаза и сделал глубокий вдох. Все мысли исчезли, в голове задули свечу. Следующее, что он почувствовал – это удар виском о твёрдое плечо Дмитрия, выбивший из глаз брызги слёз.

– Няня умерла, – сказал он, выпрямляясь и потирая ушиб. Всхлип на последнем слоге сдержать не удалось.

Митя коротко обнял приятеля и, не говоря ни слова, стронул лошадей.

Осень, как всегда в этих краях, началась стремительно. В сентябре погода испортилась, ночи стали холодные, темнело рано. Рабочий день на прииске пришлось сократить до восьми, а потом и до шести часов, так как к вечеру в лотках было невозможно ничего разглядеть и с фонарём. Возвращаться в город решили в октябре. Федот уехал первым, чтобы успеть подготовить расчёт старателям. Собирать имущество и запечатывать бараки на зиму остался Исаков. На нём было всё завершение работ: подведение итогов сезона, упаковка ценного груза. Золото Попов поручил увезти в город следующим рейсом, чтобы в сутолоке перевозки людей не случилось воровства своими же.

– Надо вам, Митенька, научиться стрелять из пистолета, – сказал Пушкин, когда они выехали из ущелья. Ранним утром было морозно, и лёд на лужах, налитых вчерашним дождём, похрустывал под колёсами тяжело гружённых телег, сцепленных друг за другом.

– З-з-зачем? – спросил Гончаров, заикаясь. Он со вчерашнего дня трясся, как узнал, какой груз им предстоит перевозить помимо инструментов, да ещё и Исаков добавил, выразительно выказав своё недоверие таким олухам, как они.

– Чтобы чувствовать себя увереннее, конечно. Даже не имея своего оружия – на двоих у нас оно всё же есть, с умением защититься появляется внутренний стержень, – серьёзно объяснил Александр. – Пора взрослеть, мой юный друг. Я готов вас потренировать зимой, да и самому тоже не помешает освежить навык. Только надо где-то раздобыть свинца и пороха, а то мой уже на исходе. Кстати, подержите-ка, – он передал Дмитрию вожжи, достал пистолеты и зарядил их. – Мало ли. Сегодня с нами нет Андрея Яковлевича.

Но всё шло спокойно. Постепенно Гончаров расслабился и перестал вздрагивать на каждый шорох из кустов. На постоялых дворах спали, как и в прошлый раз, по очереди, только на ужин заходили вместе.

В последний день с самого утра зарядил противный мелкий дождик, дорога совсем размокла, приходилось двигаться медленно и всё время следить, чтобы повозка не увязла в какой-нибудь особенно глубокой луже. Проехали Халдеево, до Томска оставалось меньше сорока вёрст. За резким поворотом лошади захрапели и встали – путь преградили перевёрнутые дрожки, распряжённый рысак пасся на полянке неподалёку. У передних колёс возились двое мужчин в одежде зажиточных крестьян, только все мокрые и грязные. При виде путников они выпрямились и, сняв шапки, поздоровались. Тот, что постарше, представился Петром. Юношу звали Павлом.

– Что у вас тут случилось? – спросил Гончаров. – Повозка перевернулась?

– Хуже! – Пётр почесал чёрную, торчащую во все стороны, бороду. – Шина лопнула от сырости, растуды её в качель, а за ней и обод треснул. Теперь колесо не собрать, – он развёл руками.

Дмитрий спрыгнул на землю и, не обращая внимания на рванувшую было за ним Аврору, привязанную в телеге, осмотрел поломку.

– Всё так! – подытожил он громко. – Нужно менять.

– Да где ж его взять? – жалобно спросил Павел. Был он совсем юн, не старше Мити, и рыжий, как золотой самородок.

– Господа хорошие, а вы не подбросите нас до Семилужного? Здесь недалече. Там и кузнец есть, – обратился к Пушкину Пётр.

Гончаров с Павлом уже оттаскивали дрожки на обочину, освобождая проезд.

– А сами вы откуда? – помедлив, спросил Александр.

– Сами-то из Турунтаево, думали, в город съездить, с матерью этого молодца повидаться – она сестра моя, а Пашка мне в хозяйстве помогает – да, вишь, застряли. Ещё и дождь этот, будь он неладен.

Тем временем Дмитрий с навязавшимся попутчиком уже усаживались в телегу – Гончаров на своё место рядом с Пушкиным, Павел позади него на тюки, прикрытые парусиной. Аврора залаяла боязливо и забилась под сидение.

Александр махнул рукой, и Пётр, бормоча слова благодарности, полез в повозку и разместился рядом с племянником.

– А вещей нет у вас? – спросил Саша, не оборачиваясь.

– Нет, мы налегке, мы же в гости собирались – день туда, день сюда – вот и дом родной. Зачем нам вещи? Но теперь задержаться придётся, конечно.

– А почему вы обратно не поедете, коли дело не спешное? До Турунтаева ближе, чем до города, – недружелюбно заметил Пушкин, стронув лошадей.

– Да не едет никто в ту сторону! – плаксиво воскликнул Павел.

Аврора глухо заворчала на его голос. Гончаров наклонился и почесал густую белую шерсть, успокаивая собаку.

Дождь пошёл сильнее. Беседа, заглушаемая шумом падающих капель и чавканьем копыт по грязи, не клеилась. До Семилужного оставалась пара вёрст, когда Пушкин услышал рычание Авроры, затем отчаянный скулёж и какую-то возню. Митя страшно закричал и, перекинув ноги через облучок, прыгнул назад. Сашу крепко схватили за локти, но он вывернулся ужом и вскочил. Гончаров почти лежал на щуплом Павле сверху, и, сжав запястье, пытался увести его руку с ножом подальше от своего горла. Что-то тёмное заливало их одежду, и Пушкин не сразу понял, что это кровь Авроры, лежащей рядом. Где-то справа мелькнула бородатая фигура. Александр с усилием перевёл взгляд. Пётр, прихватив какой-то мешок из телеги, улепётывал в сторону леса. Пушкин выругался, вытащил из-за пазухи пистолет и выстрелил. Разбойник выгнулся и с диким утробным воплем рухнул ничком на землю. Лошади захрапели и понесли, дёрнув повозку. Саша еле устоял на ногах. Тут он услышал ещё один вскрик. Бросив пистолет себе под ноги, он кинулся к Гончарову. Митя был цел, хотя и весь в крови. А вот у его противника чуть ниже ключицы торчал нож. Пальцы Павла на рукояти ещё не разжались до конца, так что случившееся было ясно. Пушкин, внезапно обессилев, упал на сиденье. Дмитрий, которого подкидывало на каждой кочке, крутил головой и ничего не понимал. Александр сдёрнул друга с тела разбойника. Митя рухнул на дно телеги и, увидев бесчувственную Аврору, со стоном вцепился в её мокрую, окрашенную алым, шерсть. Пушкин с рычанием сжал зубы и обернулся к лошадям. Вожжи болтались непонятно где, как остановить мотающуюся во все стороны повозку, он не знал. Слева уже показалась маковка Семилуженской церкви. С разбегу кони влетели в глинистое, размытое русло Каменки, пересекавшей дорогу, и встали так же неожиданно, как рванули с места. Саша чуть не свалился, чудом ухватившись за облучок. Тело Павла, лежащее на краю телеги, дёрнулось и, потеряв равновесие, упало в реку. Течение сразу подхватило его и понесло в сторону села. Пушкин чертыхнулся, соскочил прямо в воду, начерпав полные сапоги, подобрал вожжи у обеих лошадей и, оставляя за собой следы ила, залез обратно. Гончаров продолжал сидеть в той же позе, обнимая мёртвую собаку.

– Митя, ты в порядке? – спросил Саша и осторожно, чтобы опять не напугать животных, натянул поводья. – Посмотри, пожалуйста, на дне под лотками, лежит мешок с песком?

– Я не ранен, если ты об этом, – Дмитрий говорил медленно, будто спросонья. Он пошарил рукой под парусиной среди вещей. – Слава Богу, всё на месте. Сволочи, из-за золота её убили! – воскликнул Гончаров с болью в голосе. – Сволочи! – повторил он, снова утыкаясь лицом в шерсть.

Лошади стронулись с места, преодолели поток и теперь устало шли по дороге, удаляясь от Семилужного.

– Отлично! – отлегло у Саши от сердца. – Я уж боялся, придётся возвращаться. А нам мимо острога нужно быстрее проскочить, не маячить туда-сюда у казаков перед носом. Но что же он взял, этот хрыч? – Пушкин пошарил рукой сзади себя и задумался. – Что же тут лежало? А, точно, наш обед! – он нервно рассмеялся.

На подъезде к городу остановились возле пруда – умыться и привести повозку в порядок. Вечерело. Дождь закончился, но тяжёлые, набрякшие тучи усиливали сумрак. Вода была ледяная, поэтому обошлись без стирки: подвернули испачканную материю так, чтобы спрятать следы крови, а у Дмитрия нашлась смена грязной, в глине, одежды.

– Эти пятна хотя бы не вызывают подозрений, – одобрил костюм Пушкин. – Может быть, сходишь в деревню, купишь чего-нибудь пожевать?

Митя равнодушно пожал плечами.

– Давай схожу. Во всяком случае, с грузом лучше остаться тебе.

Гончаров вернулся со свёртком пирожков, который отдал Саше.

– Ешь, пожалуйста. Мне не хочется.

Александр сразу принялся за еду. Митя присел на поваленное дерево и уставился в землю.

– Я здесь за деревней кладбище видел, – угрюмо сказал он и надолго затих.

– Да, – прервал молчание Пушкин. – Аврору надо похоронить. Можно за оградой кладбища, например. Подходящее место. Только повозку нельзя оставлять без присмотра.

– Я сам всё сделаю.

Гончаров подскочил, достал из телеги лопату, фонарь и надолго ушёл. Вернулся с пустыми руками и в полной темноте. Безмолвно взял собаку и бережно, как ребёнка, унёс во тьму.

– Поехали, – Митин голос вырвал Александра из дрёмы. – Хорошо же ты охраняешь наш груз, – упрекнул его Гончаров. – Ладно, спи, я всё равно не смогу, – он взялся за поводья.

– Да нет, я тоже не хочу, – отказался Саша, зевнув во весь рот. – Нам надо будет что-то сказать Асташеву. Следы крови не утаить совсем.

– Что тут говорить? – печально сказал Митя. – Знаешь, я сперва услышал, как она закричала от боли. Думал, может, хвост ей придавило или что. Обернулся – а она уже обмякла, и этот ко мне руки с ножом тянет. Я начал отбирать, но телегу тряхнуло, и я упал на него всем весом, – Гончарова снова затрясло. – Я, конечно, хотел убить его – за Аврору, – шёпотом, не поднимая взгляда, добавил Митя, – но никогда бы не смог. Оно случайно вышло. Мне очень жаль.

– Понимаю, – посочувствовал Пушкин. – Мне тоже очень жаль нашу девочку, – Дмитрий душераздирающе всхлипнул, – но вот разбойника не жаль вовсе. Ты герой, Митя, честное слово. Так и скажем Асташеву. Но больше – никому об этом. И про второго тоже ни слова. А то – прав Андрей Яковлевич – поедем ещё дальше на восток.

Глава 12. Охотники за удачей

«Я не собираюсь устраивать войну,

но в свою сторону никому плевать не позволю».

(Из к/ф «Карты, деньги, два ствола»)

Асташев, которого Пушкин и Гончаров подняли с постели, изрядно перепугался задним числом, когда ему представили отредактированную версию событий. Заперев золото в бюро, он обещал передать всё с описью Попову лично в руки уже завтра. С остальным грузом он тоже хотел разобраться сам, поэтому обеспечил друзьям ужин и ночлег в гостевой комнате – не отправлять же их в Эуштинские Юрты пешком.

Александр спал, как убитый, без сновидений – одна сплошная чернота – и проснулся поздно, солнце вовсю светило в окно. Митя разметался на постели, на его щеках белели солевые дорожки. Вероятно, и ночью он продолжал оплакивать Аврору.

Асташев к утру оправился от новостей, во всяком случае, бодро и жизнерадостно сообщил, что Федот Иванович уже заезжал, но не стал никого тревожить, мол, после следующего, последнего, рейса, встретит всех сам и выдаст расчёт с учётом личных находок. Телеги были вычищены и готовы к пути. Впрочем, сегодня можно было ещё отдыхать, и впервые за год Александр с Дмитрием решили не заезжать к Зульфие Халиловне – Пушкин не хотел пугать старушку пятнами крови на одежде, тем более, что Асташев предложил услуги своей прачки, да и Митя был сильно взбудоражен. Выйдя из вчерашнего ступора, он сделался говорлив и мог случайно рассказать аби лишнего. Иван Дмитриевич, разумеется, воспользовался этим и за ужином выведал исподволь все обстоятельства произошедшего. Саша лишь зубами скрипел, представляя, чем может грозить огласка некоторых фактов. Но Асташев, на удивление, оказался на их стороне.

– В наших краях с разбойниками не церемонятся, – сказал он. – Бывает, уши да носы отрезают в отместку, вешают кверху ногами, жгут заживо. Так что вы, друзья, ещё гуманисты, по сравнению с большинством ямщиков. Никто не будет разбирать это дело. Если бы не ваш статус ссыльных, – он поморщился, будто откусил лимон, – я бы посоветовал Дмитрию тоже обзавестись пистолетом. Но, думаю, не стоит рисковать. Хороший кистень я вам раздобуду. Это обычное орудие защиты в вашей профессии, ни у кого не возникнет вопросов. Прошу прощения, я должен был подумать об этом раньше.

Пушкин представил лицо Исакова, когда тот увидит Митю с кистенём, и повеселел.

К середине октября пошёл снег. Он закрыл собой всю подмёрзшую грязь, так что даже на телеге стало ехать легче. Старатели покидали Берикульский прииск до весны, забрав всё, что можно было увезти. Двигались длинной вереницей в шесть повозок, на переправах подолгу ждали, пока всех перевезут на пароме.

Федот Иванович действительно лично встречал их поезд. Он раздал всем заработанные за лето и вырученные за золото деньги, причём, у Гончарова оказалось прибыли в три раза больше, чем у Пушкина. Попов, поблагодарив рабочих за труды, позвал всех на следующий сезон. Сашу и Митю пригласил отдельно и долго жал руки, прощаясь.

Вскоре после того, как друзья вернулись в Эуштинские Юрты, закрылась паромная переправа. Шёл снег – красивый, огромными хлопьями. Ласка весело прыгала по побелевшему двору, разбрызгивая снежную кашу во все стороны, не поддаваясь на нерешительную Митину дрессуру. Пушкин наконец сел дописывать «Онегина» и с лёгкостью закончил седьмую главу. Но за восьмую взяться так и не смог – без благодарных слушателей и писать было не в радость.

По реке ещё шла шуга, не желая смерзаться в сплошной ледяной покров, да, впрочем, в город ехать было не к кому и незачем. Гончаров, лишившись постоянного занятия, уныло слонялся из угла в угол и даже что-то сочинял такое лирическое, роняя слёзы на лист бумаги, но Александру свои творения не показывал. Когда Пушкину надоело смотреть на Митины страдания, он предложил тому поупражняться в стрельбе. Гончаров, поломавшись немного, согласился. С порохом и свинцом неожиданно выручил старший Сулейманов.

– Что же вы не сказали мне, за какую работу взялись? – подосадовал он, когда Пушкин зашёл рассчитаться за пользование лошадьми и повозками. – Я бы ещё весной нашёл вам хороший карабин. Как в тайге без ружья? А если дикий зверь? Или того хуже – дикий человек? Слава духам, что любят вас.

– А откуда б вы достали карабин? – полюбопытствовал Александр.

– Племянники мои служат здесь, в крепости. Они и мне для охоты ружьё подарили.

Саша уцепился за возможность и, отказавшись от оружия, попросил помочь с литьём пуль и порохом. Так что теперь, отойдя подальше в лес, Пушкин учил Митю стрелять и попадать в цель. Так прошла зима.

В конце февраля в Эуштинские Юрты неожиданно нагрянул Федот Попов. Зульфия Халиловна засуетилась – нечасто у её постояльцев бывали гости, пригласила к чаю. Федот Иванович от чая отказался, сославшись на занятость, и сразу прошёл вслед за Пушкиным на их половину. Митя, впрочем, заскочил к аби и прихватил миску с горячими эчпочмаками. Попов долго чесал загривок узнавшей его Ласке, прежде чем начать разговор.

– Ну-с, господа мои хорошие, рассказывайте, пойдёте ко мне снова? – наконец спросил он. – Не боитесь?

– Чего мы должны бояться, Федот Иванович? – голос Гончарова дрогнул.

Саша подумал, что Дмитрий сейчас сам похож на щенка-переростка, который опасается не столько волка за оградой, сколько хозяина, выгоняющего на мороз. Не хватало только прижатых ушей и метущего пол хвоста. Конечно, ведь именно Митя выболтал всё Асташеву и теперь чувствовал себя виноватым. У Пушкина Попов не вызывал страха. Не таков был Федот, чтоб, в обход своей выгоды, доносить на хорошего работника.

– Давайте не будем в игры играть, – взмахнул рукой Попов. Он говорил не сердито, но напористо. – Иван мне всё рассказал. И вашу историю, и то, что он видел своими глазами. Я бы боялся снова ехать, а вы?

– Нет, – твёрдо ответил Саша. – Что касается нас – мы готовы. Сможем за себя постоять и груз сохранить.

Федот оценивающе смерил его взглядом, хмыкнул.

– По рукам. И оклад повышу. В этом сезоне возить добытое необходимо каждым рейсом. Меня на прииске не будет – дядя совсем занемог после петербургской зимы, ездить по другим участкам не сможет, придётся мне самому. Первой Берикульской площадью станет заправлять Исаков, он штейгер, ему это дело уже знакомо. Но хранить золото инженеру я не доверю. Молод очень, да и людей пришлых вокруг будет много – я собираюсь нанять втрое больше старателей, прииск перспективный. Убьют ещё мне специалиста.

Гончаров закашлялся.

– А нам, значит, доверяете? – вычленил главное Пушкин.

– Вам доверяю, вы уже рисковали жизнями, – отрезал Попов. – И давай уже на «ты», Саша, если не против.

Александр медленно кивнул, обдумывая ситуацию. Предстояло охранять этого заносчивого инженеришку, который их терпеть не может и подозревает во всех смертных грехах, причём, охранять в тайне от него самого, дабы сберечь самолюбие ценного работника.

– А вы сами будете на Берикуль приезжать? – спросил Дмитрий. – Хоть иногда.

– Надеюсь, что заеду пару раз за сезон. Не волнуйся, Митя, Андрей Андреевич не кусается. Я вижу, что вы с ним не очень-то ладите, но простых людей он умеет держать в узде. Да вы-то не простые у меня, – Федот тепло улыбнулся Гончарову и снова повернулся к Пушкину. – В общем, я на тебя рассчитываю, Саша. Будешь за старшего.

Александр не сказал Попову того, что подумал. Внутренняя цензура не пропустила. Всё же такой поворот в карьере был даже полезен. Если, конечно, Исаков не создаст проблем.

Исаков за зиму возмужал, стал выглядеть ещё более высокомерным и значимым. Неудивительно, что рабочие его слушались беспрекословно. Первая партия была небольшая, ехали примерно тем же составом, что возвращались в октябре. Везли много нового оборудования – разборные вашгерды для того, чтобы при промывке золота не стоять по колено в воде, железные решётки и желоба к ним, множество лопат, вёдер, лотков, строительные инструменты для постройки дополнительных бараков, в которых будут жить те старатели, что приедут после ледохода. Пришлось сцепить четверо саней для груза и двигаться не спеша. Ласка, не привыкшая ходить с обозом, всё норовила бежать рядом с первой лошадью, путаясь у неё под ногами, пришлось Мите забрать собаку к себе, чтобы не тормозить весь поезд. Впрочем, Ласка быстро усвоила, когда можно побегать, а когда лучше залезть в сани или телегу – ведь отныне она была с Дмитрием неразлучно. Прииск остался без собаки, чему Исаков был нескрываемо рад. Он теперь чувствовал себя полновластным хозяином в посёлке и установил во всём свои порядки. Главный барак по приказанию Андрея Андреевича разгородили на две комнаты и прорубили второй, отдельный, вход – так он изолировал себя от ямщиков. Золото хранилось под замком в сундуке, который Исаков привёз из города. Хотя бы за это Пушкин был спокоен. А вот инженер, передавая ценный груз для отправки в Томск, всякий раз нервничал и не скрывал этого, напротив, явно демонстрировал, подчёркивая своё недоверие перевозчикам. Митю такое отношение сильно задевало. Александр сперва злился так, что, при других обстоятельствах вызвал бы Андрея на дуэль, но потом убедил себя, что на дураков не обижаются, и махнул рукой.

Весна в Томске была поздней, холодной. Притоки Кии уже все оттаяли, на Сухом Берикуле вовсю мыли золото и с нетерпением ждали новую партию рабочих. А Пушкин и Гончаров застряли в Эуштинских Юртах – переправу закрыли, но ледоход ещё не прошёл. Лёд на Томи никак не мог стронуться с места. Он уже стал тонким и прозрачным, на потемневшей поверхности то тут, то там разливались лужи и промоины, но не хватало волны, чтобы унести Томин зимний наряд в Северный океан. Зульфия аби, как и многие соседи, каждое утро выходила со двора посмотреть, не потрескался ли лёд. Река пошла в один из ветреных, пасмурных дней. Ночью намело снега, всё стало белым, будто не апрель, а ноябрь на дворе, и весь день вьюжило колючими каплями то ли дождя, то ли снега. А к вечеру все промоины сдвинулись, закрылись, поперёк Томи пошла трещина, лёд пополз на остров Инсков, затрещал. Вода в реке быстро поднималась, будто выше по течению прорвало плотину. Зульфия Халиловна, вернувшись с берега, куда ходила ещё раз перед ужином, сказала:

– Как хорошо, что вы сейчас здесь!

– А что такое, аби? – спросил Митя.

– Мнится мне, в этом году опять Тома нас затопит.

– Опять? – удивился Саша.

– Да, раз в три-пять лет наши Юрты превращаются в островки посреди огромной, широкой реки.

– Это правда? – не поверил Дмитрий.

– Стану я вам врать, – фыркнула старуха. – Лучше одевайтесь и пособите мне поднять мясо из погреба, да наберите воды в бадью из колодца, да дров принесите. Скотину я давно не держу, а вот к Сулеймановым сбегаете потом, предложите помощь. Конюшню у них не топит, но коров и овец обычно приходится перегонять из хлева.

Вечер выдался хлопотливый. До поздней ночи суетилась вся деревня, готовясь к наступлению водной стихии, но случилось это не на следующий день. Зато наутро под яркими солнечными лучами лёд на реке сломался окончательно и поплыл на север. Все жители высыпали из своих домов на праздник Боз Карау. Александр оставил Гончарова любоваться сжиганием чучела Зимы на льдине, а сам пошёл искать Танзилю. Накануне она ни слова ему не сказала и всё время отводила взгляд, хотя работали они бок о бок. Сашу это сильно задело. Он скучал без Танзили весь март, привыкнув к её постоянному присутствию в своей жизни за зиму, и даже думал, не будет ли это слишком для него – связать свою жизнь с татарской девушкой. Её спокойное дружелюбие и девичий беззаботный взгляд на окружающее умиротворяли Пушкина. И ему казалось, что Танзиля тоже любит его, по крайней мере, она во всём отвечала ему взаимностью с готовностью и страстью. Саша нашёл девушку около мечети. Она сидела одна на завалинке, прислонившись спиной к крашеной стене, и смотрела издали на реку и на то, как Александр идёт через площадь. Их взгляды наконец встретились. Саша встал рядом, опершись ладонью на мечеть, заслонив собой для Танзили весь мир. Она привычно потянулась к нему, но, мотнув головой, как лошадь, будто опомнилась и отстранилась.

– Что-то не так? – спросил Саша озадаченно.

Глаза девушки сразу покраснели и наполнились слезами.

– Ну, говори же! – Пушкин присел около неё и взял в руки тонкую ладонь.

Танзиля долго не могла набрать воздуха в лёгкие, всхлипывая.

– Я сговорена, – наконец вышептала она.

Некоторое время до Саши доходил смысл этих слов. Осознание было болезненным. Он прижал её пальцы к своей щеке на долгое мгновение, а затем отпустил. Девичья рука бессильно упала ей на колени. Танзиля ждала какого-нибудь ответа, но что он мог ей сказать? Спрашивать, кто жених, в чей дом уезжает, почему принято такое решение – бессмысленно. Это ничего не изменит. К тому же после первого потрясения сквозь боль и обиду стало чувствоваться некоторое облегчение. Видя его отстранённость, Танзиля закрыла лицо руками.

– Мне так жаль, Саша, но уходи, – плача, сказала она, и Пушкин с трудом разобрал её слова. – Нам нельзя больше видеться.

Александр хотел что-то возразить, но все слова выветрились из головы. Он молча встал и послушно пошёл прочь.

Вода прибыла во двор Зульфии Халиловны на четвёртый день. Сначала стаял весь лёд – солнце жарило без устали, несмотря на по-зимнему холодный и сильный ветер. Река скрыла остров Инсков и выступила на дорогу, ведущую в город. На поверхности воды торчали голые ветви кустов, растущих на берегу – вернее, там, где он был раньше. Медленно перелившись через улицу, Томь вошла на площадь и в огороды. Теперь до бани и дровяного сарая можно было добраться разве что вплавь, а наведаться в гости к соседям стало пределом мечтаний. Впрочем, мечтам подрезало крылья не только наводнение, так что Пушкин ходил кругами по дому, нетерпеливо ожидая, когда спадёт вода и можно будет ехать на прииск. Дмитрий же сочинял письма Лизе, описывая всё в подробностях, и радовался, что, благодаря непредвиденной задержке, попадёт в храм на Пасху. Полную неделю они просидели в осаде и, как только Томь отступила с улиц Эуштинских Юрт, а по двору, превратившемуся в раскисшее болото, стало возможным пройти пешком, Пушкин и Гончаров поехали в Томск. Ильнури уговаривал друзей повременить до той поры, пока дорога совсем просохнет, но наступила Страстная Суббота, и Дмитрий не хотел ждать. Паром уже запустили, хоть вода и была высока, и основная свалка миновала, но всё же стояли до позднего вечера, чтобы перебраться на правый берег Томи. Пушкин проводил Митю до Воскресенской церкви на Всенощную службу, а сам уехал спать к Асташеву.

Иван Дмитриевич встретил друзей радушно, хоть и не ожидал. На праздничный пасхальный обед повёл их в ресторан, где Асташева все знали. Официант в белом фраке пригласил к столику у окна, с видом на Ушайку, плескавшуюся высоко, у самой дороги.

– А что, у вас тоже было наводнение? – спросил Пушкин, указывая на реку.

– Да, и небывалое! – сообщил Иван Дмитриевич. – Вода поднялась выше набережной и вошла прямо в Гостиный Двор! И дня три так и стояла, только недавно спала. Торговцы сейчас, наверное, подсчитывают убытки и рвут на себе волосы.

– А вы в двадцать четвёртом году не были в Петербурге?

– Нет, я к тому времени уже давно служил в Сибири.

– Я тоже жил у себя в деревне, но друзья рассказывали, что в столице тогда случилось ужасное наводнение, и как раз тоже подтопило торговые ряды. Сахар со складов растаял, местные жители приезжали на лодках и вычерпывали вёдрами сироп. Правда, в Петербурге вода поднимается из-за морских штормов и редко держится больше нескольких часов. Мы удивились, оказавшись здесь, в Юртах, как на островах, на целую неделю.

– Я даже начал волноваться, сумеем ли мы выбраться к Пасхе, – сказал Дмитрий. – Чудом успели.

– Здесь вода поднимается надолго, – подтвердил Асташев. – Причём, бывает, что и дважды за весну. Сперва, как сейчас, с ледоходом, а позже – когда оттают подземные воды.

– Интересно, а как там на Берикуле? Не затопило ли посёлок? – задумчиво сказал Пушкин, отламывая кусочек кулича пальцами.

Но Кия и её притоки были спокойны, это стало понятно уже при переправе в Кийском. Ехали шумно, многолюдно, не всегда вмещаясь на постоялый двор – в мелких деревушках приходилось занимать по несколько домов. Александр издёргался – вся компания рабочих напоминала ему лицеистов в худшем смысле слова, хотя часть из них были старше его самого. Они норовили выпить в каждом трактире, устраивали потасовки, играли на сахар и табак. Но в итоге, потратив уйму нервов, Пушкину всё же удалось довезти всех старателей до места в целости. Когда он наконец сдал их Исакову, то вздохнул с облегчением, удивляясь, как молодой инженер с ними справляется. Может, благодаря как раз своему гонору?

На прииске началась промышленная золотодобыча, и вся работа ямщиков снова свелась к поставкам провизии из Тисуля да к поездкам раз в месяц до города с ценным грузом. Гончаров сокрушался, что у него почти нет возможности мыть золото самому. Разве что вечером, когда рабочие уходили с берега речушки. Днём там не было места для праздных искателей. Так что Митя от скуки начал упражняться с кистенём, который подарил ему Асташев. Оружие было самодельное, явно пользованное, во всяком случае его кистенище – длинное, Саше по пояс – блестело, отполированное руками предыдущего владельца. На короткой, в четыре звена, цепи, висел не шар с шипами, а простая торговая гиря на два фунта, длиною в женскую ладонь. С непривычки Дмитрий вообще не знал, что делать с этой дубиной. Пушкин, который до ссылки несколько лет не расставался с тяжёлой тростью, показал ему несколько способов тренировать силу рук, но особыми способами обращения с кистенём он тоже не владел.

Однажды после завтрака Гончаров познакомил Александра с кашеваром Гришей, тем самым рыжим счастливчиком, сумевшим в первые дни найти у родника самородок. Собственно, Пушкин и так его знал – второй год на прииске бок о бок, но Саша почти не общался с рабочими, будучи больше погружён в себя. В свободные часы Александр читал или гулял по лесу – писалось здесь плохо, слишком много суеты. Гончаров же привык жить в большой семье, ему нужно было общение. В этом году в посёлке остро чувствовалось отсутствие Федота Ивановича. Исаков с первого взгляда невзлюбил обоих ямщиков, а теперь ещё и отгородился стеной. Мите было тоскливо одному. А Григорий болтал без умолку, пока варил каши и супы на выросшую в этом году компанию старателей. Сам он редко участвовал в промывке золота.

– Я здоровьем слаб, – объяснил он Пушкину. – Мамка говорит, мне ноги нельзя застужать – сразу кашляю кровью. Но деньги здесь и так хорошие, на пропитание брательникам и девкам мелким хватает. А зимой я ямщичу по тракту, вот где страшно, без дураков. Пару раз только кистенём и удавалось отбиться. Но я старший, без меня мамке не справиться, бати нет у нас.

– Кистенём? – сразу заинтересовался Саша. – А показать можешь?

– Чего там показывать! – взмахнул грязным половником Гриша, разбросав по земляному полу крупинки каши. – А кистень-то есть у вас?

– Есть. Митя, сгоняй в барак, принеси, пожалуйста.

– Погодьте, – важно остановил их Григорий. – Вы мне сперва поможете с посудой управиться, а после я вам – с оружием. Лады?

Пришлось соглашаться на все условия и мыть гору посуды в холодной родниковой воде. Зато рыжий кашевар оказался хорошим учителем, и скоро оба – и Гончаров, и Пушкин – могли не только размахивать кистенём, как дубиной, но и ловко сшибать билом шишки с ёлок.

Как-то Александр поймал себя на том, что некоторые приёмы напоминают ему фехтовальные. Гриша понятия не имел о трудах Альбрехта Дюрера, однако сообщил, мол, «это потому, наверное, что оно от махания дубиной произошло». Митя тоже заинтересовался исторической параллелью, однако опыта для сравнения у него было мало. Зато у Саши овладение кистенём пошло быстрее. В тренировках лето пролетело незаметно.

В начале августа то ли от переохлаждения, то ли от сырости зарядивших надолго дождей у Саши неожиданно разболелись ноги. По этому поводу Пушкин помянул недобрым словом императора, не давшего ему добро на выезд в Европу на лечение, а, напротив, отправившего в эту гнилую глушь.

– Ни в одном месте мира, – ворчал он, хромая, – нет столько болот, как в Томской губернии. И надо было меня сослать именно сюда. А тебя, друг мой Митя, не тревожат ноги от постоянного нахождения в ледяном Берикуле?

– Нет, – отозвался Гончаров с набитым ртом. Он обирал кусты малины в овраге, вдоль которого бродил раздражённый Александр. – Но знаешь ведь, я коплю деньги. Мне надо много.

– Да, тебе ещё повезло, что русские здесь не платят за невесту калым, как татары, – скривился Пушкин. – Пойдём уже на поляну, потренируемся.

– Опять? – протянул Митя, не отрываясь от ягод. – Да зачем? Мы уже всё умеем.

– Нужно держать себя в форме, – назидательно сказал Александр и со всей силы врезал кистенём о дерево, сбрасывая напряжение.

– Ну хорошо, сейчас, – вздохнул Гончаров. – Хотя погоди-ка… – он нагнулся куда-то вниз, запутался шевелюрой в колючках, чертыхаясь, выбрался наверх. – Саш, погляди, пожалуйста, это то, что я думаю? – спросил он, протягивая испачканную ладонь, на которой лежал большой, с пистолетную пулю, золотой самородок.

Пушкин присвистнул.

– Да ты счастливчик! Кварц, конечно, есть, но совсем немного налипло, – он поковырял находку ногтем мизинца. Митя ревниво отодвинул руку и поднёс поближе к глазам. – Интересно, сколько Попов за него отвалит?

– На дом не хватит, – вздохнул Гончаров. – В прошлом году Григорию всего сотню рублей дали. Правда, у него меньше был.

– Только ты Гришке не говори, – предостерёг Александр. – Вообще никому не говори, особенно Исакову.

– Но мы же должны ему всё золото сдавать, – возразил Дмитрий.

– Ничего мы ему не должны, – вспылил Пушкин. – Федоту отдашь. Уверен, от Поповых денег больше получишь.

– За что ты Андрея Андреевича так не любишь? – добродушно спросил Митя. – Аж покраснел весь, и желваки ходят.

– Он меня тоже не любит, – буркнул Саша, а потом сознался. – Не знаю я, просто раздражает до невозможности. Вся эта его чопорность, его формализм – механизм просто, а не человек. Были б мы с ним на равных…

– Тогда что? – Гончаров по-детски наивно смотрел на него.

– Убил бы, – бросил Пушкин, отворачиваясь. – Пойдём.

На знакомой полянке было сумрачно. Лужи от вчерашнего дождя уже высохли, можно было заниматься, но, сделав несколько выпадов, Саша почувствовал, что ноги за сегодня устали прыгать по горам. Он тяжело опёрся о кистенище и тут заметил, что из кустов за ними наблюдают. Гончаров сидел на траве и любовался своим самородком. Пушкин, не выдавая себя, проковылял к Мите и слегка пнул того по сапогу.

– Спрячь, – одними губами сказал он и повернулся лицом к зарослям, которые снова зашевелились. – Андрей Андреевич?? – скорее угадал, чем узнал, Саша.

Исаков решительно выбрался из кустарника. На сюртуке и в волосах его застряли листики.

– Что вы здесь делаете? – сразу перешёл в наступление он. – Почему не в посёлке?

– Гуляем, – недовольно ответил Пушкин.

– Знаю я, как вы гуляете! – повысил голос штейгер. – Замышляете сокрытие самородка, и, наверняка, вооружённое нападение!

– Нападение? – искренне удивился Саша. – Вы точно в этом уверены – и пришли сюда один, без охраны?

– Не ехидничайте, – оборвал его Исаков. – Здесь, на прииске, все подчинены мне. Особенно это касается тех, кто уже сослан за покушение на жизнь государя-императора нашего Николая Павловича и должен более остальных бояться повторного наказания.

– Это вы сейчас нас имели в виду? – тон Александра стал ледяным, хотя внутри него всё кипело. – За такие слова я мог бы вызвать вас на дуэль, милейший!

– Ах, на дуэль! – противным голосом воскликнул молодой человек. – Я готов хоть сейчас, только не дуэли вы достойны, а каторги.

Пушкин задохнулся от возмущения и двинулся на инженера. Исаков сунул правую руку за отворот сюртука. Саша привычным движением перехватил кистень поудобнее. Рука штейгера вынырнула наружу, держа рукоять пистолета Тульского завода. Сухо щёлкнул взводимый курок. Тело ссыльного поэта стало лёгким, в голове сама собою образовалась звенящая пустота. Будто в танце, Пушкин быстро шагнул вперёд и – как с саблей – крутанул кистью. Справа налево и слева направо. Исаков вскрикнул и выронил пистолет. Хлестнув по его руке, двухфунтовая гиря отскочила и ударила штейгера в ухо. Тот упал. В наступившей тишине раздались совершенно театральные хлопки в ладоши. Из кустов вышел Федот Попов.

– Браво, Пушкин! – сердито сказал он. – Надеюсь, не убил мне специалиста?

Саша и Митя сидели на нарах у поперечной стены и подслушивали, как два лицеиста. Дощатая перегородка хорошо пропускала звуки с той стороны. Слышно было, как Попов расхаживает вперёд и назад.

– Ты идиот, Андрей!

Пушкин вскинул брови и подмигнул Гончарову. Митя опустил очи долу и промолчал.

– Молчи! – донеслось через стену. – Не хочу пока ничего слушать!

Судя по звуку шагов, Федот ещё походил туда-сюда, затем встал на прежнем месте и продолжил:

– Александр Пушкин – опытный боец. Я узнавал, к настоящему времени у него было девятнадцать дуэлей, и он не проиграл ни одной. Он превосходно стреляет…

Дмитрий мрачно кивнул Александру – знаю, мол. Тем временем, Попов из-за перегородки добавил:

– А как он обращается с саблей, ты уже можешь себе представить. Если б он был заговорщиком… Впрочем, я точно знаю, что это не так. И слава Богу.

Пушкин представил, как купец знакомым жестом проводит ладонью по лицу, будто снимая паутину, и крестится.

– Вообще Пушкин и Гончаров назначены мною охранять тебя и золото. Людей на прииске много, среди них есть и лихие – и не те, про кого ты подумал. Хорошо, что я вовремя приехал. Впрочем, – голос Федота посуровел, – Александр с Дмитрием справились бы и без меня. Вот только всем стало бы понятно, что ты – не самый главный на прииске в моё

отсутствие.

Александр скривился. Вот же ж забота…

– Что косоротишься? В общем, так. – Голос Попова стал жёстким. – Ты сейчас же пойдёшь на другую половину и извинишься.

Что-то со стуком свалилось на перегородку с той стороны. Федот помянул чёрта, Богородицу и всех святых.

Исаков так и не извинился. Впрочем, Пушкин и не ждал – он счёл, что получил удовлетворение в достаточной мере. Федот зашёл в их комнату сам. Тяжело опустился на нары и прижал ладони к вискам. Посидев так пару минут в молчании, он выпрямился.

– Ну, ребятушки, вы даёте. Аж голова разболелась от ваших приключений. Я что вам говорил: охранять! А вы что? Э-э-эх! – он махнул рукой.

– Федот Иванович, – запинаясь, проговорил Дмитрий. – Говорите, пожалуйста, потише, – он кивнул на дощатую стену.

– А что? – удивился Попов.

– Перегородка тонкая, всё слышно, – пояснил Митя вполголоса и уставился в пол.

Федот посмотрел по очереди на обоих: на потупившегося Гончарова, на Пушкина, усиленно напускавшего на себя беззаботный вид, – и рассмеялся.

– Ладно, Бог с вами. Не мне судить, кто прав, кто виноват: тот ли, кто первый достал оружие, или тот, кто нарывался на драку. Но мне придётся вас мирить, раз уж я здесь. Другого инженера и управляющего мне в этом сезоне не найти. Других верных и честных ямщиков – тем более. Думайте, как будете работать вместе, – Попов встал и пошёл к двери. В пороге он обернулся и погрозил пальцем. – Думайте! – повторил он ещё раз и вышел.

На прииске Федот прожил почти неделю – пока у Исакова не перестала кружиться голова после ушиба. За это время он несколько раз подступался к Андрею с разговорами о мире и сотрудничестве даже с теми, кто по какой-то причине пришёлся не по нраву. Перед отъездом он созвал всех в одну комнату и снова повторил:

– Увы, я не могу здесь находиться безотлучно, но давайте договоримся: мы делаем общее дело, для этого каждый выполняет свою работу. Андрей руководит старателями. Александр и Дмитрий возят и охраняют золото. Федот улаживает вопросы с вышестоящими, – он поморщился. – Но за это у каждого будет добрая прибыль.

– Охраняют! – фыркнул Исаков. На его правой половине лица уже начал желтеть огромный фиолетовый кровоподтёк, но инженер не желал сдавать позиции. – А самородок, который они присвоили? Хороши охранники!

– Какой самородок? – хмыкнул Попов, снимая с пояса увесистый кошель. – Этот, что ли? – он развязал шнур и достал Митину находку.

Исаков приуныл.

– Андрей Андреевич, дорогой, ну не устраивай ты свары на ровном месте, – взмолился Федот. – Жмите друг другу руки, да я поеду уже. И так здесь задержался сверх меры.

Вздыхая и отводя взгляд, инженер пожал протянутую Пушкиным ладонь. На Гончарова Исаков смотрел с вызовом, всё ещё не веря до конца в его честность, но руку подал сам. Митя улыбнулся ему в лицо.

– Ну вот и хорошо, – обрадовался Попов. – Теперь я буду спокоен.

Через полчаса купец, тепло распрощавшись со всеми, помчал дальше по делам в своих лёгких дрожках. Провожая его, Саша думал, что Федот слишком оптимистичен, но Исаков и в самом деле, хоть и разговаривал неохотно, но обвинений больше не выдвигал и был подчёркнуто учтив до самого завершения работ и отъезда.

В Эуштинские Юрты вернулись уже по снегу – зима в этом году пришла рано. Радуясь окончанию трудового сезона, сперва спали чуть не два дня. Наконец, отоспавшись, появились к завтраку у Зульфии аби. Бабушка постарела за это лето, круглое лицо её осунулось, волосы и даже брови стали полностью белыми. Зато на ней красовалось новое синее платье и чёрный, ярко расшитый цветами, фартук.

– О, Зульфия аби, какая вы нарядная! – отметил Митя, макая баурсак в пиалу с чаем. – Праздник, что ли, сегодня?

– Нет, – усмехнулась тонкими губами хозяйка. – Праздник был на прошлой неделе.

– М-м-м? – протянул Гончаров с набитым ртом.

– Танзиля, Чагатая старшая дочь, замуж вышла.

Саше кусок пошёл не в то горло от неожиданности, и он чудом не подавился, издав горлом глухое бульканье.

– Вот, платье и фартук мне подарили, я на свадьбе была главная повариха, чак-чак родне молодого подносила.

– Танзиля – это сестра Ильнури? – уточнил наивно Митя, которого Пушкин никогда не посвящал в тайны своей личной жизни.

– Она самая. Свадьбу гуляли три дня здесь, а потом в Тахтамышевские Юрты праздновать уехали, в новый дом. Правда, чуть было не расстроилось всё, но Танзиля слишком завидная невеста, Чагатай приданое за неё большое дал – коней, корову. Жених только зря сор из избы вынес.

– А что случилось? – Гончаров слушал с любопытством. С недавнего времени ему стало интересно всё, что касается свадеб.

– Наутро после первой ночи вышла молодая из комнаты без мониста – муж разорвал с досады, – Зульфия аби увидела, что её не поняли до конца и добавила вполголоса, отведя взгляд: – У нас так делают, если невеста не чиста.

Последний глоток чая всё же заставил Сашу закашляться. Весь покраснев, он махнул рукой, мол, рассказывайте дальше, ничего страшного. Аби посмотрела на него с подозрением.

– Танзиля у нас хорошая девочка, – сказала она с нажимом. – Никто никогда о ней слова плохого не молвил. Это нелепица какая-то. Я думаю, разлад ночью у них случился, вот и погорячился жених. Хотел опозорить Сулеймановых, да родители отговорили, остудили горячую голову, дай духи им здоровья. Так что опосля все помирились и в Тахтамышевские Юрты уехали уже дружной семьёй. Пусть всё благополучно у неё сложится! – Зульфия Халиловна возвела взор к потолку.

Гончаров горячо присоединился к её пожеланиям. Саша тоже – но не вслух. Что-то свербило в его душе.

Глава 13. Эуштинская осень

«Безумных лет угасшее веселье

Мне тяжело, как смутное похмелье.

Но, как вино – печаль минувших дней

В моей душе чем старе, тем сильней.

Мой путь уныл. Сулит мне труд и горе

Грядущего волнуемое море.

Но не хочу, о други, умирать;

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;

И ведаю, мне будут наслажденья

Меж горестей, забот и треволненья:

Порой опять гармонией упьюсь,

Над вымыслом слезами обольюсь,

И может быть – на мой закат печальный

Блеснет любовь улыбкою прощальной».

(А. С. Пушкин «Элегия», 1830 год)

В первую субботу декабря с утра пораньше вдруг зазвенели бубенцы, и у ворот Зульфии Халиловны остановился расписной яркий возок. Пушкин, коловший дрова у сарая, вышел посмотреть поближе. С облучка спрыгнул мальчик-подросток в длинном, великом ему, тулупе и с поклоном протянул письмо. Послание было от Попова. Раскрыв его, Саша улыбнулся. Выполненное на дамской розовой бумаге, оно приглашало поехать с посыльным в усадьбу под названием «Отрадный уголок» праздновать сорок седьмое рождение Федота. Александр попросил парнишку подождать и, забыв про дрова, поспешил сообщить Мите и начать одеваться.

Ехали долго, больше часа. Пересекли Томь по ледовой переправе и, не заезжая в город, двинулись на юг почти вдоль реки. Там, в большом белом доме с мезонином, возле устья речки Басандайки, и жили Поповы.

Федот встретил их при параде. Накрытый к обеду стол уже дожидался гостей. Пушкин и Гончаров явились последними. Впрочем, помимо именинника, их было всего четверо. Асташев непринуждённо, ногу на ногу, сидел в кресле у камина. Увидев приятелей, он склонил голову в приветствии. Незнакомый мужчина лет сорока, перебиравший какие-то бумаги, едва обратил внимание на вошедших.

– Очень, очень рад вас видеть! – искренне воскликнул Федот. – Хочется, понимаете ли, праздника!

– Мы, прости, признаться, без подарка, – смутился Пушкин. – Твой посыльный стал для нас неожиданностью.

– О, это всё чепуха, – отмахнулся Попов. – Посидим, выпьем, поговорим. Нуждаюсь в простом человеческом отдыхе, а тут и повод подходящий. Стёпа, оторвись от сборов, будь добр, – незнакомец подошёл, одёргивая манжеты и отряхивая с них бумажную пыль. – Это брат мой младший, Степан Иванович, – представил Федот. – Он любезно предложил свои комнаты для этого скромного празднества. Мой здесь только мезонин, но там тесновато.

– День добрый, господа, – сухо, но без неприязни сказал хозяин. – Федот прибедняется. Через несколько дней я уезжаю в Семипалатинск на хутор, и дом остаётся Федоту в полноправное владение. Сестра наша Татьяна, насколько мне известно, тоже на него не претендует, ей и в Таре, у мужа, неплохо. И заводы тебе оставляю, не пропей их только, – иронично добавил он, тепло глядя на брата.

Тон его речи не соответствовал взгляду. «Вообще, они очень похожи, – подумал Саша, – только у Степана волосы коротко стрижены, и за счёт этого глаза выразительнее, и в плечах он шире».

Несмотря на то, что Федот хотел отдыха, за столом говорили о делах.

– Эх, Стёпа, жалко, что ты уезжаешь, – посетовал старший брат. – Мне будет недоставать твоей хватки. Золото в одиночку не добудешь. Дядька Андрей застолбил приисков больше, чем может обработать, а сам слёг. На каждый чих к нему не наездишься, почта месяц идёт.

– До меня ближе, – успокоил Степан. – Меньше тысячи вёрст.

– А почему вы уезжаете? – спросил Митя.

– На моём хуторе изыскания проводятся, хочется самому наблюдать за работами, – пояснил Попов-младший. – Как-то из поездки на Байкал – знаете такое озеро? – привёз я дикую рожь. А она у нас плохо растёт. Вот пробуем подбирать условия, выводить сорт, чтобы родилась не хуже. Федя, слушай, тебе тоже нужны помощники. Почему Ивана в долю не возьмёшь? – он подмигнул Асташеву, который на удивление сегодня был тих, но Степану ответил:

– Я, Степан Иванович, был бы рад, да не могу сейчас службу оставить. Неподходящий момент. А пока я служу – никак нельзя. Возьмите лучше Пушкина, или Гончарова вот. Он хоть и молод, но очень смышлён и хорошо образован. Не молчите, Митя, расскажите о себе.

– Ну, я окончил Московский университет, служил в Государственной коллегии иностранных дел, точнее, в Архиве… – Дмитрий смутился, не зная, о чём ещё говорить.

– Андрей Яковлевич в свой визит крайне положительно отзывался о Дмитрии, – помог ему отрекомендоваться Асташев. – А Александр Сергеевич у нас вообще незаурядная личность.

– Несомненно! – рассмеялся Федот. – Саша, не обижайся, не в твою сторону смех, а про нынешнее лето. Я тебе, Стёпа, рассказывал эту историю. Давайте выпьем уже за то, что случаю было угодно свести нас вместе!

И все выпили за благосклонную судьбу и, конечно, за здоровье именинника.

В ту зиму Александр и Дмитрий впервые после отъезда Соколовских снова стали выезжать в свет. Федот то и дело звал их к себе – и тогда дружеские посиделки часто заканчивались попойкой, а иногда приглашал знакомиться со своими друзьями – в гости или в рестораны Томска. Везде их принимали приветливо, видно было, что Попов – человек уважаемый и в городе известный. Теперь и с Пушкиным, и с Гончаровым здоровались на улице и вступали в разговоры, даже когда они появлялись там одни. Тем досаднее для Саши было по двадцатым числам каждого месяца отмечаться в Магистрате, где его считали исключительно политическим ссыльным все, кроме Асташева. Но к Ивану на службу не было обычая заходить. Дмитрий относился к своему положению равнодушнее, его, казалось, ничуть не унижает полицейский надзор. Он приходил в Магистрат, как на почту – с радостью получал письма и редкие посылки, дружелюбно болтал со служащими. Пушкин завидовал его невозмутимости. Саша же в праздном времяпровождении всё больше впадал в уныние и мрачную злобность. Радушие Федота уже не доставляло ему удовольствия, хотя пил с ним Пушкин охотно. Последней каплей стало письмо Дельвига, пришедшее в феврале. Барон прислал ему несколько номеров новой «Литературной газеты», в которой выступал издателем. На восьми полосах печатались в основном стихотворения столичных поэтов, среди которых Саша с изумлением обнаружил свои вирши, опубликованные анонимно. В приложенном послании Тося завуалированно извинялся за то, что не согласовал размещение, но, впрочем, это были те самые стихи, которые Пушкин отправлял другу пару лет назад. Тем не менее, Александр почувствовал себя ущемлённым. Было до слёз обидно не видеть своего имени под выстраданными строками. Подавив первый порыв разорвать газетные листы, Саша отдал их Гончарову. Кроме письма Антон прислал пятьсот рублей, видимо, имея в виду гонорар.

– Давно я не получал денег за свои творения, – горько сказал Пушкин, выходя из Магистрата.

– Да ты и не пишешь почти ничего, – заметил Дмитрий.

– Ты прав, – согласился Александр. – Надо что-то менять в жизни. Идей у меня полная голова, не хватает, не знаю, внутреннего спокойствия, что ли, чтобы сесть и записать. Всё бежим, всё едем… Пора осесть.

В этот же вечер друзья снова гостили у Попова. Асташев встретил их в городе и, хитро поглядывая то на одного, то на другого, сопроводил в «Отрадный уголок». Степан уже давно уехал в Семипалатинск, дом был тёмен, только в кабинете горели свечи. Когда они вошли, Федот сидел за столом, заваленном бумагами, и что-то считал на листке в столбик. При виде гостей он встал для приветствия.

– Привёз? – спросил Попов Асташева и обрадовался, когда тот достал письмо. Федот без церемоний вскрыл толстый конверт, вытащил из него пачку документов, отложил на стол и принялся читать приложенную записку.

Пушкин и Гончаров, слегка недоумевая, присели на диван. Иван по-свойски подошёл к бару и налил всем вина. Саша взял высокий бокал за ножку и посмотрел на свечу через бордовую жидкость.

– За что будем пить? – спросил он, кивая на письмо. – Хорошие новости?

– Новости просто отличные, – ответил Федот, отложив бумаги. Он забрал свой бокал у Асташева и поднял в салюте. – Дядька Андрей зарегистрировал Первую золотопромышленную компанию. Здесь документы. В доле он, я – и вы оба. Ждём только тебя, – он широко улыбнулся Ивану. – Как оставишь службу – добро пожаловать.

– Подождите! – воскликнул Митя жалобно. – Я ничего не понял. Мы же не можем вложиться в это дело, у нас ничего нет!

– Считайте это авансом, – серьёзно ответил Попов. – Часть прибыли будет идти в предприятие, вот и всё. А вкладываетесь вы с первого дня, своими силами. Это, кстати, была дядина идея, – сознался он. – Я за вас не просил. Но рад, что так получилось. Мы теперь партнёры.

Гончаров только хлопал глазами растерянно. Пушкину тоже понадобилось время, чтобы осмыслить произошедшее. А потом он спросил с иронией:

– А что скажет на это Исаков?

– А Исакова я поставлю на другой прииск – зачем волновать человека. На Первую площадь поедет пожилой управляющий, тоже горный инженер, Гаврила Данилович. Он сразу познакомится с вами как с пайщиками Компании и не будет задавать вопросов.

– Тогда давайте пить за успех Компании и за Андрея Яковлевича!

В этот вечер никто не вернулся домой. Радость и предвкушение богатства захватили присутствующих, вино лилось рекой в глотки новоявленных золотопромышленников, строились планы, чертились прожекты, пока сон не сморил всех там, где они находились.

Через пару недель начался новый сезон. Рабочих на прииске снова прибавилось втрое от предыдущего, Федот посоветовал нанять ещё ямщиков для хозяйственных поездок, а самим возить только золото – объезжая попутно сразу несколько Берикульских площадей. Подумав, Пушкин обратился к Ильнури за содействием. Тот подыскал нескольких честных и толковых товарищей. У Сулеймановых же компания выкупила и лошадей с упряжью. Гончаров по наводке старого Чагатая съездил к проверенному тележнику и заказал десяток новых повозок.

– С ума сойти, мы теперь коммерческие люди, – удивлялся Митя, а Саша обнаружил, что снова с головой ушёл в деятельность, и не знал, как остановиться, чтобы вернуть себе вдохновение.

Хотя к маю уже всё было налажено, так что и про приискам можно было не ездить самостоятельно. Ямщики Сулейманова справлялись с работой, количество привезённого ими золота всегда совпадало с донесениями, присланными голубиной почтой Попову. Управляющие таким образом отчитывались о размере добычи. Золото оценивалось, упаковывалось и отправлялось особо охраняемыми обозами в город Верхотурье, в Общественный банк, директором которого значился Степан Иванович Попов. Оттуда и шла вся прибыль в серебряных рублях и ассигнациях.

Гончаров веселел с каждым поступлением денег и уже начал присматривать себе дом в городе. Проблема была лишь в том, что для переезда в Томск требовалось разрешение высшего начальства губернии. А Фролов, как назло, не выезжал из Барнаула. Митя уже хотел просить поспособствовать Асташева, но тут пришла весть о смене губернатора. По счастливой для Гончарова случайности, Евграф Петрович Ковалевский местом своего жительства избрал именно Томск. И, вступив в должность, новый губернатор решил устроить большой приём для значимых людей города. Федот Попов со товарищи вошёл в число приглашённых.

Собирались как на бал во дворец. Давненько Пушкин не бывал на таких приёмах, а Гончаров так вообще никогда. К счастью, было и что надеть, и на чём поехать. Приём проходил прямо в Магистрате, в большой зале на втором этаже. От обычной аудиенции его отличало разве что присутствие официантов с напитками и закусками на подносах. Сам Евграф Петрович вместе с супругой восседали в дальнем конце залы, и гости по очереди подходили к ним для знакомства, а кто и, пользуясь случаем, для прошения. Попов, несмотря на свою бойкость, сперва выпил вина для смелости и лишь затем подвёл Александра и робеющего Митю к губернатору. Его жена Анна Степановна, молодая дама с высоким покатым лбом в обрамлении белокурых локонов и приятными чертами лица, приветствовала подошедших благосклонной улыбкой и протянула руку, украшенную перстнями, для поцелуя. Евграф Петрович смотрел цепким тяжёлым взглядом.

– Значит, это вы нашли золото на притоках Кии? Как вам это удалось?

Федот, сперва сбивчиво, но по ходу повествования войдя во вкус, в красках рассказал историю Егора Лесного и далее о добыче на прииске. Анна Степановна глядела на Попова, приоткрыв рот. Губернатор побарабанил пальцами по подлокотнику кресла.

– А как так получилось, что в ваших, Федот Иванович, деловых партнёрах оказались политические ссыльные?

У Саши внутри что-то оборвалось. В висках застучала горячая кровь. Он скосил глаза на Митю. Тот стоял белее снега и, кажется, немного качался. Пушкин представил, как друг мысленно прощается с мечтами о доме и свадьбе, и ему стало жаль его даже больше, чем себя.

Попов тем временем беспечно взмахнул рукой.

– Вы не смотрите на это, Ваше превосходительство. Дмитрий Николаевич Гончаров и Александр Сергеевич Пушкин – дворяне, и они усердным трудом заслужили доверие и уважение.

– Да, но их товарищи по Сенатскому делу всё ещё отрабатывают свои грехи на каторге в Иркутске, – нахмурил брови Ковалевский.

– Каждому своё, – рассудительно сказал Федот.

Евграф Петрович задумчиво пожевал губу.

– Александр Сергеевич, – обратился он к Пушкину, – я был наслышан о вас как о выдающемся поэте, даже о просветителе, быть может. Тем досаднее оказалось известие о вашей ссылке в Сибирь. Не ожидал, что именно здесь состоится наше знакомство.

– Я не буду оправдываться, Ваше превосходительство, – Пушкин внутри ещё кипел, но, понимая, что многое зависит сейчас от этого неглупого человека, говорил медленно, сдерживая пыл. – Сам не думал, что окажусь здесь: без доступа к типографиям, к книжным лавкам, к библиотекам даже! Совместное дело с господами Поповыми скрашивает мои унылые будни. Надеюсь быть полезен Отечеству и на этом месте.

– Хм, пожалуй. Кстати, библиотеки в Томске действительно не хватает. Я подумаю об этом. Хорошо же. Не буду чинить препон вашей компании, – и губернатор дал понять, что разговор окончен.

Несмотря на формальное разрешение заниматься дальнейшей добычей золота, Пушкин вышел с приёма в состоянии, близком к бешенству. Предчувствия его не обманули: спустя несколько дней Ковалевский передал через Асташева, что отменяет разрешение на выезды из Томска далее тридцати вёрст для всех ссыльных поселенцев без исключения. Однако позволяет для коммерческой необходимости приобрести дом в городе и сменить место жительства.

Иван Дмитриевич не был доволен новым начальством – губернатор, почти безотлучно находясь в Томске, загрузил все ведомства работой так, что и чаю попить стало некогда. Поэтому и делами компании – да ещё и без пая в ней – заниматься Ивану стало недосуг. Все его задачи переходили, таким образом, к Пушкину и Гончарову. Впрочем, дружбу с ними и Поповым Асташев вовсе не разрывал. Напротив, тут же предложил Мите помощь в поисках подходящего дома. Дмитрий с радостью согласился. Все его мечты сбывались. Об Александре этого сказать было никак нельзя. Материальное его не так радовало, как раздражало отсутствие свободы. Второе перевешивало первое значительно, и скрыть своей досады он не мог.

После ухода Асташева Дмитрий, понаблюдав с полчаса, как Саша мечется от стены к стене, осторожно предложил ему:

– Послушай, давай ты с нами будешь жить? Купим дом, Лиза приедет, но нам и троим хватит места, – его голос приобрёл мечтательные интонации.

Пушкин остановился на полном ходу и сел прямо на пол, поджав под себя ноги.

– Нет.

– Почему? – разочарованно протянул Митя.

– Здесь останусь. Построю конюшню для Батыра – его уже пора объезжать. Поживу один наконец. – Гончаров засопел, и Саша, спохватившись, добавил: – Не обижайся. Писать лучше в одиночестве. Мне до смерти его не хватает.

– А как же Попов? А золото?

– Не переживай, я не выхожу из дела. Не в разгар сезона, во всяком случае.

Это успокоило Дмитрия, и скоро он снова строил планы на прекрасное будущее в любви и согласии с Лизой Соколовской.

Дом Асташев нашёл Мите близ Богородице-Алексеевского мужского монастыря.

– Совершенно новый! – рассказывал восторженно Гончаров за ужином. – С мезонином и кирпичным подклетом. И район хороший, хоть и окраина, но много домов строится. Иван Дмитриевич говорит, что и себе там участок присматривает под усадьбу.

– А чего продают-то? – усомнилась Зульфия аби.

– Купец какой-то строил себе да помер, не успел даже заселиться. А наследники все в столицах, им здесь жильё без надобности, – пояснил Митя, не смутившись вопросом. – Я на завтра договорился задаток отдать. Ты поедешь со мной посмотреть? – спросил он Сашу.

– Покупай, что хочешь, – отмахнулся Пушкин. – Тебе жить.

На следующее утро Гончаров уехал рано, но вернулся уже к полудню. Июньское солнце ещё не жарило, но лицо Мити было красным и мокрым, как после бега, а выражение такое, будто он вот-вот разрыдается. Пушкин поднялся к нему навстречу.

– Что случилось?

– Деньги, – тяжело дыша, ответил Дмитрий и, замолчав, сел на нары.

– Что – деньги? – не понял Александр.

– Потерял. Или украли, – уточнил Гончаров почему-то шёпотом. – Теперь на дом не хватает. А с задатком меня всё ещё ждут.

Пушкин, который только на днях вложил свои наличные деньги в покупку лошадей для компании, потому что Попов обещал, что всё вернётся с процентами, помрачнел и присел рядом.

– Как так вышло? – спросил он сочувственно.

– Понимаешь, взял извозчика, незнакомого, а он подсадил ещё какую-то барышню, – Митя покраснел ещё больше, хотя это казалось невозможным. – Нёсся, как сумасшедший, а она на поворотах всё ко мне прижималась. Смеялась ещё. Я вышел, хотел рассчитаться, а кошелька нет. И экипаж уже умчал.

– М-да, – протянул Саша. – Ты прав, похоже на то, что они действовали сообща. Но не плачь. Поехали к Попову, он же звал отметить покупку нового дома!

– Но ведь дома-то нет, – тяжело вздохнул Гончаров.

– Да какая разница, он же нас ждёт.

Федот, узнав про Митино горе, только расхохотался.

– Да, дорогой мой, твоя юность долго ещё будет тебя подводить! Молодой, красивый, при деньгах – грех не обокрасть. Ну, будет, не обижайся, – он потрепал Гончарова по плечу. – Бери деньги, дрожки и дуй отдавать задаток. Вернёшься – отпразднуем.

– Где деньги-то брать? – несчастным голосом проговорил Митя.

– Да вот же, вот! – Попов со смехом сунул ему в руки свой увесистый кожаный кошель. – Ты что ж думал, я тебя брошу?

– Но вы не обязаны… – робко пробормотал Гончаров.

– Ой, иди уже, долго тебя ждать? А то выпить очень хочется! – нарочито сварливо вытолкал его Федот.

Дмитрий, оглядываясь, вышел, и Пушкин тоже рассмеялся.

– Спасибо, – с чувством поблагодарил он купца. – Митя мне уже как брат. Я рад, что у него всё складывается.

– Да, славный парнишка, – согласился Попов, отрезая себе сыру. – Но давай всё же начнём без него, я сегодня ещё не завтракал.

Дом Гончарова был хорош. Около выкрашенного в голубой цвет крылечка в палисаднике уже зеленели кусты рябины, хотя внутри ещё велись отделочные работы. Дмитрий нанял на оставшиеся от покупки деньги несколько человек, которые подготавливали жильё к новоселью.

В день совершения сделки Гончаров, заручившись разрешением губернатора, отправил письмо Соколовским, где на трёх листах убористым почерком просил у Игнатия Ивановича руки его дочери. Ответ пришёл только в конце июля. Митя уже весь извёлся и поехал бы в Иркутск сам, если б то было возможно.

Родители Лизы не противились её счастью, если Гончаров может его составить, но напоминали, что до свадьбы их дочь будет жить у сестры и лишь после венчания сможет переехать в новый дом. Но для ликования Мите хватило и этого. Лиза осыпала его изъявлениями любви и уверениями, что выезжает немедленно, как только будет подготовлено приданое.

Одновременно с письмом от Соколовских пришло ещё одно послание. Гончаров откинул его на стол, не распечатав.

– А это от кого? – Пушкин, которого уже утомил восторженный Митя, развернул к себе конверт.

– Это из дома, – отмахнулся Гончаров. – Я им тоже писал про новоселье и про свадьбу. О, кстати, надо сообщить, что Лиза согласна! Маминька, наверное, будет довольна!

Он всё же разорвал конверт. Из него выпало сразу несколько листов. Саша поднял тот, что спланировал на пол. Страница была вся заполнена мелким аккуратным почерком. «Дорогой мой Митуш!» – начиналось письмо.

– Кажется, это от твоей сестры, – сказал Пушкин, подавая лист.

– Да, от Таши, – глянув вскользь, определил Дмитрий. – Смотри, maman пишет: они рады, что у меня всё хорошо. Но… Это как-то чересчур! – он ещё раз просмотрел текст материнского послания и растерянно опустил руки. – Просит прислать денег сёстрам на туалеты, а то, мол, замуж никто не берёт…

Саша аж закашлялся от изумления:

– И как, пошлёшь?

– Да у меня нет! Мне ещё на свадьбу копить, не могу же я с Лизой где-нибудь в сельской церкви обвенчаться, и всё. Жалко, конечно, сестёр. Наряды дорого стоят, а от имений у нас расходов больше, чем доходов. Да, точно, – Митя вспомнил про другие письма и принялся за чтение. – Вот это да! – воскликнул он через пару минут. – Представляешь, Таша хочет сюда приехать! Но зачем? Пишет как-то туманно. Подала прошение на высочайшее имя и, раз у меня теперь тут дом, надеется, что в Сибири ей будет спокойнее. Бедная Натали. Видимо, совсем её дома издёргали.

– Что ты ей ответишь? – заинтересовался Пушкин. Гончаров неожиданно начал обрастать женщинами в окружении.

– Спрошу у Лизы, – нерешительно сказал Дмитрий. – Если она не против, то мне сестра будет не в тягость. Наоборот, приятно иметь рядом родную душу. Она хорошая девочка, правда, я её уже четыре с половиной года не видел. Ей через месяц исполнится восемнадцать! – вдруг осознал Гончаров. – С ума сойти!

– Отважный ребёнок! – восхитился Александр. – Одна, в Сибирь, по собственной воле! Лишь бы не обидел никто по дороге. Мать-то отпустит?

– Боюсь, что да, – вздохнул Митя. – Ей лишний рот ни к чему. Вот Катю бы не отпустила, она старшая и любимица. Кстати, – он перебрал листы письма, – как раз Катерина-то мне давно ничего не писала, а ведь мы, казалось, отлично друг друга понимали в Москве.

– С глаз долой – из сердца вон, – Пушкин закусил губу и подумал о всех тех, кто ему не написал в Томск ни разу, видимо, опасаясь за свой социальный статус.

В августе Гончаров переехал в новый дом. Зульфия аби даже всплакнула от радости за него на прощанье.

– Ты мне как родной стал! – обнимала она Митю. – Заезжай в гости, не забывай старуху.

Новоселье праздновали неделю. Попов помог организовать стол и выпивку, Асташев тоже приходил каждый вечер после службы. Пушкин не торопился возвращаться в Эуштинские Юрты, ему было жаль расставаться с другом, но «Онегин» требовал завершения. Конечно, Дельвиг не опубликует такое заметное произведение анонимно, но Саша лелеял надежду показать поэму Ковалевскому. Может быть тот, как ценитель литературы, сможет что-нибудь сделать.

Когда уже собирались разъезжаться, прискакал взмыленный Ильнури.

– Вставайте, вставайте, горе пришло в ваш дом! Зульфия Халиловна померла. Запрягайте лошадей, к похоронам успеете!

Гончаров выронил из рук чашку, расплескав кофе на светлые штаны. В наступившей тишине чашка с грохотом прокатилась по полу и, не разбившись, закатилась под буфет.

Пока собирались да провожали Попова, Сулейманов рассказал, что его мать ждала аби с утра за молоком, а когда та не пришла, сама решила проведать старушку. А Зульфия и не вставала нынче с постели – так и померла во сне.

– Отчего она умерла? – сдавленным голосом спросил Митя.

– Духи ведают, – пожал плечами Ильнури. – Ей лет ведь уже было… Восемьдесят с лишком, наверное.

– Я думал, меньше, – грустно сказал Гончаров.

В Эуштинских Юртах уже обмывали покойницу, поэтому Сашу и Митю в дом не пустили. Могила тоже была готова, так что они сели во дворе на солнцепёке, понурив головы, не имея возможности помочь чем-либо. Ждать пришлось не очень долго, но это время тянулось бесконечно. Пушкин смотрел на потемневшие брёвна сруба и думал, что вдвойне осиротел сегодня. Зульфия аби в какой-то мере заменила ему няню, и вот теперь и она… Саша даже пожалел, что отказался от Митиного предложения. Он остался совсем один. Впервые за долгое время Пушкин почувствовал себя в ссылке, как он её себе представлял раньше.

Скорбные размышления прервали женщины, вышедшие из дома позвать мужчин для выноса тела. Митя и Саша вызвались помочь. Вместе с ними за верёвки, протянутые под носилками, взялись Ильнури и его отец. Ещё двое пожилых соседей несли узлы с вещами. Тело было закрыто саваном из белого холста и перевязано в трёх местах: у ног, у головы и на поясе. Старая татарка оказалась неожиданно лёгкой, будто её отлетевшая душа весила по меньшей мере столько же, сколько земная оболочка. На кладбище у свежевыкопанной могилы процессию встретил мулла Ахмедулла хазрат. На его морщинистом лице были заметны дорожки слёз. Он пожал руки опустившим тело Пушкину и Гончарову и, склонив голову, сказал, будто извиняясь:

– Огромная утрата для всех нас! Я не смогу читать суры над покойной, она не верила ни в каких богов, кроме древних. Но плачу вместе с вами! – в подтверждение слов глаза его увлажнились.

Место для погребения состояло из двух небольших, но глубоких ям, соединённых между собой проходом. Ильнури легко спрыгнул в одну из них. Женщины распустили завязки савана. Мужчины снова взялись за верёвки и опустили тело. Ильнури принял аби внизу и усадил на дно, подогнув ноги. Во вторую яму спустили узлы с вещами. Гончаров помог приятелю выбраться и, постояв минуту молча, бросил первый ком земли в могилу. Затем мужчины взялись за лопаты и быстро насыпали небольшой холм. Утирая пот, Пушкин оглянулся. Почти всё взрослое население Юрт собралось на похоронах старой Зульфии Халиловны. К Александру подошла мать Ильнури.

– Сейчас вам не следует возвращаться в дом, – сказала она тихо. – Женщины приберут там сами. На третий день приезжайте. Помянем Зульфию у нас, после этого можно будет жить дальше.

«Можно будет жить дальше», – повторил про себя Саша, а вслух ответил:

– Спасибо вам за участие.

Впервые войдя в дом после похорон, Александр по привычке пошёл на свою половину, но потом, решившись, распахнул дверь в комнату Зульфии аби. Там терпко пахло дымом каких-то трав, и Пушкин сразу раскрыл окно. Вещей никаких не было: чисто убранная комната, свежевыстиранные коврики на полу и на нарах, пустой раскрытый сундук. Печь непривычно холодная, посуда спрятана на полки и прикрыта занавесками. Как будто и не жил здесь никто много лет.

На поминках Сулеймановы звали его столоваться у них, раз нет больше хозяйки в доме, но Саше было неловко навязываться в их гостеприимную семью. В итоге договорились на то, что за небольшую плату к нему будет приходить старшая после Танзили девочка – тринадцатилетняя Малика, чтобы готовить обеды и ужины. Но Малика придёт теперь только завтра. А сегодня Александр один. В долгожданном уединении. Даже Ласка не путалась под ногами – Гончаров забрал её с собой. Вдруг ему захотелось выбежать во двор, вскочить на коня и помчаться галопом в дальние дали куда глаза глядят. Но Батыр всё ещё стоял в конюшне у Сулеймановых. Жеребёнок вырос в красавца-коня, его давно пора приучать к седлу. «Завтра же начну строить свою конюшню», – решил Пушкин, успокаиваясь. Сердцебиение утихло, дыхание выровнялось. Он шагнул в сени, аккуратно прикрыв за собой дверь, и тут на дворе послышались шаги. Сердце припустило вновь.

«Да что ж я сегодня, как заяц», – обругал себя Саша и решительно вышел из дома, чуть не врезавшись в Касаротова.

Ерофей Арсеньевич ничуть не смутившись поздоровался и предложил пройти внутрь.

– Александр Сергеевич, – начал он разговор, едва сев на нары, – я прибыл сюда поинтересоваться вашими делами и планами. Может быть, вам нужна помощь?

– Нет, спасибо, ваше высокоблагородие, я справляюсь, – вежливо ответил Пушкин, пытаясь понять, в чём здесь подвох.

– Я ходил на кладбище, – пояснил Касаротов. – Соболезную. Знаете ли, было очень удобно, что вы жили у покойной Зульфии Халиловны. Даже не знаю, куда вас теперь поселить.

– Я не хочу переезжать, – сразу упёрся Александр, внутренне готовясь к борьбе.

– Понимаю, но дело в том, что этот дом принадлежит Губернскому Управлению. И я не знаю, как Третье Отделение намерено им теперь распорядиться.

– Послушайте, – пришла в голову Пушкина внезапная мысль, – а не могу я его выкупить у Управления?

– Нужно специальное разрешение… – протянул задумчиво Касаротов.

– Но Гончарову Дмитрию Николаевичу разрешение на покупку дома в Томске губернатор выдал!

– Да, но… Впрочем, я узнаю. А вы непременно хотите жить именно здесь, в Эуштинских Юртах?

– Непременно, – подтвердил Александр. – К тому же, я не так богат, чтобы купить дом в городе. Думаю, этот обойдётся дешевле.

Ерофей Арсеньевич поднял одну бровь.

– Ну хорошо же. А татары вас примут? Нужно согласие старейшин и отсутствие протеста со стороны всех остальных жителей, чтобы вы могли здесь поселиться на законных основаниях.

– Я уверен, – сказал Саша и подумал: «Учитывая, что старейшины – это мулла и Чагатай Сулейманов, за согласием дело не станет».

– Ну хорошо, – повторил Касаротов. – Да, я думаю, это возможно.

Оформление всех бумаг заняло пару недель, стоимость дома Управление выставило небольшую, так что к сентябрю Пушкин неожиданно тоже оказался домовладельцем. Друзья были очень рады за него, а Гончаров согласился взять на себя часть дел, чтобы самостоятельно завершить сезон добычи золота и дать Александру возможность пожить одному в деревне. Саша договорился с Ильнури и с его помощью быстро выстроил небольшую конюшню для Батыра. Физическая работа здорово отвлекала от переживаний. Когда наконец все дела были закончены, на дворе уже наступила настоящая осень. Листья на деревьях пожелтели, по ночам стало холодно. Пушкин просыпался до рассвета, принимал холодную ванну – ванна была с превеликими трудами привезена из города – и садился писать. Когда солнце всходило и рассеивался туман, Саша выводил Батыра и скакал на нём вдоль реки, пока не кончались силы и у всадника, и у коня. Тогда Пушкин падал в пожухшую траву и лежал, глядя в высокое сентябрьское небо, а Батыр пасся рядом. Потом они оба шагом возвращались в Эуштинские Юрты, где Малика уже приготовила обед. После обеда Пушкин снова работал, вдохновение нашло свой путь к его сердцу. Здесь, в глуши и одиночестве, хорошо писалось теперь – будто кто надиктовывал. К октябрю был окончен «Евгений Онегин», циклы «Повести Белкина» и «Маленькие трагедии», несколько десятков стихотворений, по памяти со слов покойной Зульфии аби записаны несколько татарских сказок.

Бабье лето пролетело незаметно. Октябрь принёс скорбную весть. Приехал Митя с письмом от Пушкиных – умер Василий Львович. Саша помянул дядю присланным Лёвушкой ромом и, погрустив пару дней, засел за новый большой труд – поэму «Ермак», повествующую о противостоянии знаменитого казачьего атамана и сибирского хана Кучума. Эуштинская осень стучала в окна дождём со снегом, помогая отбивать ритм и рифмовать строки.