Kitobni o'qish: «Таблетка от старения»

Глава 1

Когда мы есть, то смерти ещё нет, а когда смерть наступает, то нас уже нет.

Эпикур, «Письмо к Менекею»

Я висела под потолком и не отрывала глаз от собственного тела — того самого, которое три врача тщетно пытались реанимировать. Как-то глупо умирать в расцвете лет. Да и зачем? Кому это надо? Вот мне — точно нет! Столько дел ещё не переделано, у меня же диссертация не дописана!

Белый потолок, лампы, чужие лица.

Столько сил вложила в учёбу — и всё напрасно. Наверное, надо было жить, как мой сосед по лестничной площадке: пить, курить, тусить по клубам и мотаться волонтёром по разным странам. Он и мир посмотрел, и на жильё не потратился. Ну и что, что жил вчетвером в одной комнате с такими же ребятами со всего света — зато всегда есть компания. Зря я его не слушала, боже мой, как зря! «Живёшь только раз, — говорил он мне. — Наслаждайся».

Страшно ли мне? Нет, скорее обидно. Кстати, а где свет? Где туннель? Почему ничего не происходит? Может, у меня есть ещё шанс? Хм… Попробую забраться обратно в тело, вдруг поможет.

Попробовала лечь. К груди прижали электроды дефибриллятора — пытаются запустить сердце. Разряд… разряд… разряд… Тело подбрасывало, а я не чувствовала ничего, кроме холода, что подступал и обволакивал со всех сторон. Как странно, я же вроде ещё не успела остыть. Нет, обратно залезть не получается: там неприятно и неуютно. Интересно, кому подать жалобу, что про меня забыли?! Ау! Кто-нибудь! Где ангелы, где бесы? Я что, никому не нужна?

К разговору врачей я даже не прислушивалась. Да и что там слушать — всё понятно по их удручённым лицам. Интересно, чем они больше расстроены: тем, что я умерла, или тем, что статистика теперь малость попортилась?

Вот и лицо моё накрыли простынёй.

И только тогда меня достало по-настоящему. Мама. Мама ведь ещё ничего не знает. Ей позвонят, и она услышит это от чужого человека, по телефону, между делом. Мне захотелось заплакать — и я поняла, что нечем.

Какая же странная штука жизнь. Ничего ведь не предвещало. Я даже простудой редко болела. Хотя в последнее время совсем не следила за питанием и заработала неприятные ощущения в животе. Но это же ерунда! Память куда-то ускользает, никак не могу сосредоточиться. Надо вспомнить всё с самого утра — чувствую, упускаю что-то важное.

* * *

Утро того же дня.

Пора просыпаться, пора! Но как же не хочется. На улице слякоть и, судя по колышущимся занавескам, сильный ветер. Укутаться бы в одеяло и спать, спать. Но первая пара — спецкурс Марьи Николаевны, а она зверь: посещаемость у аспирантов проверяет строже, чем у первокурсников, и пропуски воспринимает как личное оскорбление. Значит, надо через силу сползать с кровати.

С закрытыми глазами спустила ноги, нашарила домашние тапочки и прошлёпала в ванную. Умылась, посмотрела на себя в зеркало. Ну что тут сказать? Оттуда на меня глядела обладательница голубых глаз — скорее даже голубовато-серого оттенка, менявшегося в зависимости от настроения. Впрочем, с утра они всегда были серыми. Волосы, от природы курчавые, торчали ёжиком в разные стороны; чтобы они лежали более или менее сносно, их приходилось каждый раз укладывать. Нос немного вздёрнутый, придающий облику озорной вид. Махнув на себя рукой и решив, что краситься сегодня не буду, почистила зубы и потопала на кухню. Наспех съев бутерброд с сыром и выпив чаю, начала собираться.

Родители не звонили — ну что же, я и не особо скучала. Они придерживались новомодного течения: «ребёнок должен с восемнадцати лет жить один и учиться самостоятельности». В принципе, меня это устраивало. Хотя иногда я ловила себя на мысли, что вся мамина забота уместилась в одну-единственную вещь — в кулон, который она надела на меня, едва я родилась.

Жила я одна в однокомнатной квартире в старом сталинском доме с видом на московский дворик. Там ничто не мешало мне грызть гранит науки, и грызла я его с усердием.

Меня зовут Нора, друзья — Нориком. Аспирантка биофака, мечтаю стать известным учёным. Пока, конечно, до этого далеко. Но мне удалось прорваться в команду Владимира Петровича — декана нашего факультета, чьи статьи получили международное признание. За глаза все мы называли его просто Профессором. К основным исследованиям меня, впрочем, не допускали: у Профессора и аспиранты первый год ходили в младших лаборантах и занимались рутиной — снимали показания с датчиков, отслеживающих поведение подопытных мышей. Но и это уже был большой прорыв: в его команду попадали единицы.

В последнее время я старалась не распространяться о своей работе. Как-то в разговоре одноклассница, узнав, где я работаю, скривилась и сказала, что не смогла бы мучить бедных маленьких мышек. А то, что исследования уже помогли в лечении многих болезней, связанных со старением, она слушать не хотела. Профессору удалось обратить вспять возрастную дегенерацию сетчатки у старой мыши — она снова начала видеть. Такого раньше не удавалось никому в мире. Новая разработка — это мировое открытие!

Перепрыгивая через несколько ступеней, я поспешила к автобусной остановке. Стояла середина весны, но в этом году она выдалась поздняя: солнце не грело, а сырой ветер неприятно холодил лицо, заставляя всё больше кутаться в тёплый вязаный свитер, надетый под плотный дутый жилет. Я пожалела, что не взяла свою любимую зелёную шапку: всё-таки она была бы нелишней. Но, вспомнив, что после двух пар мне нужно в лабораторию, улыбнулась. Сегодня последний день испытаний нового вещества. Мыши, которым его кололи, все шесть месяцев исправно показывали положительную динамику: они не старели — ни одного признака дряхления. Полгода для грызунов — это много, примерно четверть жизни. После снятия сегодняшних показаний эксперимент можно будет объявить успешным и перейти к следующему этапу исследований.

Перебирая в уме расчёты, которые требовалось отразить в диссертации, я вошла в автобус, любезно подошедший без опозданий. И, улыбаясь собственным мыслям, не заметила, что за мной наблюдают. Наверное, с этого и началась череда странных событий в моей жизни.

Плюхнувшись на первое сиденье и только успев подумать, что неплохо бы подготовиться к лекции, я услышала рядом голос:

— Вам не кажется, что сегодня удивительно свежо?

Окинув взглядом случайного попутчика, я растерялась. Дело в том, что я не привыкла к знакомствам на улице. Не сказать, что я недовольна своей внешностью, но прекрасно понимаю, что нравлюсь далеко не всем. И уж точно вряд ли заинтересую такого парня. Он выглядел так, словно долго готовился, прежде чем выйти на улицу. Чуть удлинённые тёмные волосы тщательно уложены, свежевыглаженная рубашка сидела безукоризненно и подчёркивала натренированное тело. Судя по дорогой одежде, такие в автобусах не ездят, а передвигаются исключительно на своих авто. Я настолько опешила от этой залётной птицы, которая ещё и заговорила со мной, что ляпнула первое пришедшее в голову:

— Что, тачка сломалась? Пересели на автобус?

И тут же мысленно себя отругала, прикусив язык и отвернувшись в противоположную сторону. На мой выпад он только рассмеялся, вытянув свои и без того длинные ноги в проход.

— А как иначе я мог бы с вами познакомиться, если вы всё время сидите дома? А в университете настолько увлечены учёбой, что не замечаете ничего кругом. Вот вчера, например, сел в институтской столовой прямо напротив вас, но вы даже на меня не взглянули. Признаться, это был большой удар по моему самолюбию, — объяснил незнакомец, внимательно меня рассматривая и продолжая улыбаться.

Странно, что в автобусе почти не было народу. Но тогда я не придала этому значения. Стало вдруг душно, кислорода резко перестало хватать, захотелось выйти и сбежать от этих тёмных глаз, смотревших на меня в упор. Уши заложило, подскочило давление, сердце сжалось, пульс участился. Я почувствовала себя как в самолёте, попавшем в перепад высот.

Меня обволакивал серый туман, не давая мыслить здраво и удерживая мой взгляд на попутчике. И тут кулон на груди обжёг кожу — так сильно, что я испугалась: останется след. Мамин подарок, гладкий белый камень в тусклой оправе, всю жизнь висел у меня на шнурке и всю жизнь был чуть тёплым. Мама надела его на меня в день, когда я родилась, и, сколько я себя помню, повторяла одно: «Не снимай».

Я очнулась и, стараясь не смотреть на соседа, стала пробираться к выходу, хотя до университета оставалась ещё одна остановка. Как только выскочила на улицу, сразу стало легче: воздух наполнил лёгкие, в ушах перестало шуметь. Двери закрылись, автобус тронулся — и я увидела, что незнакомца внутри уже нет. Не было его и на улице. Нигде.

Глава 2

Вдох-выдох. Постепенно я приходила в себя. Что это вообще было? Я по жизни всё-таки скептик, не верю в то, чего нельзя объяснить наукой. Но как такое истолковать? Заглянула под кофту, где висел кулон, убедилась, что никаких следов ожога нет, и немного успокоилась. Может, почудилось? Просто понравился парень, гормоны сыграли злую шутку. Никакой мистики тут нет и быть не может. Вот ещё версия: его парфюм вызвал у меня приступ аллергии, а тот выразился в затруднённом дыхании, плохом самочувствии и небольшой галлюцинации в виде дыма. Настораживало, судя по его словам, одно — он за мной следил. Но тут надо быть просто осторожнее и немного сместить график своих перемещений. Скажем, выходить из дома пораньше, а возвращаться в разное время. Авось надоест ему за мной шпионить. Правда, как тогда строить личную жизнь?

Так размышляла я, продолжая свой путь по тихому скверу в университет. Дышала тяжело, попутно наслаждаясь свежим и чуть морозным воздухом, напоминавшим вкус тающей льдинки на губах. Всё-таки утренние прогулки полезны для здоровья!

А что касается личной жизни, то я предпочитаю контроль над своими эмоциями. Вот есть у меня симпатичный друг — Пётр. Вполне себе хороший кандидат на роль жениха. Увлечён наукой, правда, немного в другой сфере: сейчас трудится над диссертацией на тему «Коррекция окислительного стресса мозга с помощью природных и синтетических антиоксидантов». Вот, хорошо вспомнила: как раз с ним и посоветуюсь насчёт моей реакции. Завуалированно, естественно. Не признаваться же, что это мой организм выдаёт такие шутки. Ещё не хватало! Он и так посмеивается над моей верой в то, что в ближайшую пару лет человечество изменится. А я свято верю, что скоро не будет стариков, все начнут выглядеть молодо.

Профессор любит приводить в пример Мафусаила. Согласно Библии, тот прожил девятьсот шестьдесят девять лет. Раньше я сочла бы это легендой. Сейчас же думаю: а что, если он жевал листья какого-нибудь растения, в составе которого было вещество, схожее по характеристикам с открытием Профессора? Как-то я слышала спор одного учёного с известным историком — тот придерживался того же мнения, что и я, только с поправкой на летоисчисление: в те времена год считали иначе. По его меркам, Мафусаил прожил лет двести тридцать — двести пятьдесят. Пётр относится к этому скептически, но тем интереснее ему доказывать свою правоту, разбивая один аргумент за другим.

Шум родного университета обрушился на меня лавиной. На первом курсе мне даже нравилось пройти в середину общего зала, закрыть глаза и слушать, слушать. Похоже на погружение в воду на большую глубину. Иногда сквозь толщу звуков и обрывков разговоров можно вычленить такие мудрые мысли, что потом поллекции сидишь и размышляешь.

Впрочем, спецкурс Марьи Николаевны был, как всегда, интересен, я не успевала за ней записывать. Её лекции по иммунологии были так проработаны и так пестрели открытиями последних лет, что каждый раз слушала с открытым ртом. Я даже подумывала купить диктофон, чтобы не отвлекаться на писанину. К тому же моя тема тесно связана с иммунитетом живых существ. Ведь чем крепче иммунитет — тем дольше живёт человек. Уже доказано, что перенесённые инфекции не проходят для организма бесследно, а я иду дальше и верю, что даже обычная простуда откусывает от нашего срока свой кусочек. Мне нравится думать, что деревенские дети выигрывают у городских не только чистым воздухом: плотность населения ниже, болеют меньше, а бегают на воздухе больше. Доказать бы это ещё как следует — вот и была бы диссертация.

Я не заметила, как промчались лекции, и настала пора идти в лабораторию. Это ощущение предвкушения всегда напоминало стаю бабочек в животе. Они начинали порхать, как только я переступала порог исследовательского отсека. Подойдя к своему шкафчику и надев белый халат, я отправилась к своим мышам. Но, зайдя в помещение с клетками, сразу почувствовала: что-то не так. Кулон на груди опять начал теплеть. Я даже не стала обращать на него внимания — датчики, к которым были подключены грызуны, громко пищали. А это означало, что все подопытные мыши мертвы. Что здесь произошло? В большой клетке лежало десять бездыханных тел. Но как же так? Даже если и была реакция на препарат, она не могла так быстро сказаться на всех десятерых.

Бросившись в раздевалку, я начала звонить Профессору, попутно удивившись отсутствию дежурного лаборанта. Надо было срочно доложить начальству. Но боль — та же, что в автобусе, — переключила моё внимание на себя. Что тут происходит? В этот момент в лабораторию влетел Профессор, на ходу поздоровался и отмахнулся от моих невнятных объяснений. Я двинулась за ним и вдруг остановилась. Прямо за его спиной, нависая, стояло существо в чёрном балахоне. Именно «существо»: оно висело в воздухе, ног его не было видно, оно слегка мерцало и рассыпало во все стороны чёрные всполохи. Моё лицо застыло в немом крике, а в следующую секунду существо повернулось и резко направило чёрную руку мне в грудь, указывая в область сердца. Я почувствовала сильную боль и потеряла сознание.

Больше ничего не помню. На этом воспоминания обрываются.

* * *

Ну вот, моё тело увозят в морг. Родителей-то хоть оповестили? Правда, меня же увезли из института со скорой — стало быть, им уже сообщили. Не хочу видеть горе родственников. Видимо, всё произошло слишком быстро, и они не успели доехать с дачи. Может, это и к лучшему. А то расклеюсь, а мне нужно узнать, что со мной случилось. И кто — или что — лишило меня жизни.

Выплыла из палаты в коридор и, обогнув двери с надписью «реанимация», последовала по инерции за своим телом. А оно уже катилось на тележке к грузовому лифту, подгоняемое услужливым медбратом. Тот нажал кнопку вызова и стал ждать.

Как странно… Это же больница — почему тут нет других призраков, кроме меня? Одни живые в коридоре. Их я различаю по светящимся аурам, пульсирующим и немного ярким. У медицинского персонала они все разные. У кого-то аура яркая, переливчатая, это видно даже по мимике: вот медсестра улыбается всем, ходит по палатам и говорит каждому пациенту что-то ободряющее.

А у кого-то аура матовая, с небольшими тёмными вкраплениями — как у проходящего мимо врача. Это он так устал? Выглядит вполне презентабельно, с аккуратно подстриженной бородкой, что наверняка располагает к нему пациентов. Этакий доктор Айболит из детской книжки. Да и весь облик — высокий рост, прямая осанка, уверенный взгляд больших глаз — вызывает доверие.

Размашистой походкой он дошёл до поста дежурной медсестры и начал её грубо отчитывать. Бедняжка вся сжалась на стуле, а её аура принялась понемногу бледнеть. У него же тёмные вкрапления стали насыщеннее, а к концу разноса и вовсе налились чернотой.

Так вот, значит, откуда берутся энергетические вампиры. Восстановится ли её аура, когда он наконец отстанет, или останется повреждённой? Ведь говорят же: нервные клетки не восстанавливаются. Хотя научно доказано, что нейрогенез идёт всю жизнь, просто очень медленно. Наверное, и аура работает по схожему принципу: у кого-то пополняется быстро, у кого-то медленно, а воздействие идёт и идёт. Ну вот опять во мне проснулся учёный. У самой забот полон рот, одни вопросы без ответов, а я тут научными изысканиями увлеклась.

Да отстанет он от бедняжки или нет? Она же сейчас заплачет! А это ещё что? Мимо прошёл пациент, и аура его чуть мерцала — не ярким цветом, а серовато-дымчатым. Она уже почти потухла. Значит, скоро он будет такой же, как я. Совсем ещё не старый. И ведь идёт себе, ничего не знает.

О, кажется, лифт пришёл. Двинулась следом за тележкой. Эй, полегче! Не дрова везёшь!

Может, все призраки в морге? Меня вот тоже туда тянет — туда, где моё тело. В замкнутом пространстве лифта неуютно, да и пахло еле уловимым перегаром. О, я чувствую запахи! Это же здорово. Без них я была бы как в вакууме.

Может, поэтому у медбрата аура с зеленоватым отливом — водит, так сказать, дружбу с зелёным змием. Ха, отличная шутка. Видимо, народные поговорки имеют под собой реальную почву.

Толчок — лифт остановился. У дверей нас встретил пожилой санитар, молча кивнул медбрату и покатил тележку вглубь плохо освещённого серого коридора. Медбрат вызвал лифт и уехал обратно. Я последовала за тележкой.

В зале, отделанном сплошным белым кафелем, санитар переложил моё тело в холодильную ячейку, задвинул её и, не оглядываясь, вышел. Щёлкнул выключатель, лязгнула дверь. И всё.

Так я узнала, что мёртвым тоже бывает долго.

Ночь в морге тянулась дольше, чем весь мой последний день. Я пересчитала ячейки — двенадцать. Прочитала все таблички. Сходила по коридору до самого конца и обратно раз восемь. Пробовала выйти на улицу — не смогла: у крыльца я будто упиралась в невидимое стекло, и я поворачивала назад, к своему телу, будто привязанная. За окошком под потолком серело медленно, нехотя. Никого. Ни ангелов, ни бесов, ни таких же, как я. Только сгустки под потолком — небольшие, похожие на туманные тучи. Их я тогда ещё не разглядела как следует.

Утром загремел замок.

Вошёл очень мрачный с виду врач, явно патологоанатом. Аура у него была яркая и в то же время дымчатая, будто слегка тлела. Но никаких чёрных всполохов, как у того, из коридора, — просто другая. Может, это от соприкосновения с потусторонним миром? Наверняка: он же как-то с ним взаимодействует. Был патологоанатом сух, слегка за пятьдесят, с чуть бледноватой кожей. Волосы скрыты под шапочкой, сам субтильного телосложения. Образ дополняло полное отсутствие эмоций на лице. Вот натуральный гробовщик! Не хватает только крестов и надгробий — впрочем, железные ящики и так дают достаточно антуража.

Был у меня забавный преподаватель, который столько баек рассказывал про патологоанатомов. Тогда мне казалось, что всё это сказки. Сейчас я рассуждала бы иначе. Врач выкатил мою ячейку, переложил тело на стол, повернулся — и посмотрел прямо на меня.

Я даже оглянулась — может, кто-то нарисовался за моей спиной? Никого.

— Ты как тут оказалась, а?

Не передать моего изумления! Я не поверила, что он обращается именно ко мне, а не к кому-то в своём воображении и не к моему телу на каталке. Как он меня видит? А услышит, если что-нибудь отвечу? Это у него такие способности или у всех в данной больничке? Нет, вроде бы медбрат и те, в коридоре, меня не видели. Решила выпендриться в ответ — скорее по привычке, чем от вредности.

— Попрошу без фамильярностей. Прежде чем задавать вопросы, извольте представиться!

— Самой помощь нужна, а она тут выкобенивается, — проворчал патологоанатом и задвинул засов на двери.

Да, он действительно меня видит. Что теперь делать? Наверное, подыграть.

— Интересно, и чем это вы можете мне помочь? — развела я руками. — Как видите, тело и душа теперь отдельно.

— Так в том то и дело, что отдельно. А так быть не должно. И скоро за тобой придут.

— А у других как-то иначе происходит?

— Естественно. Думаешь, почему тут нет призраков? — Он не стал дожидаться ответа. — Да потому что это вотчина Графа. Он Жнец и курирует всю округу. Все души сразу переправляет по назначению. У него осечек не бывало. До сегодняшнего дня.

— А какие бывают назначения?

— Тебя должно волновать не это.

— А вам-то что? Почему вы видите призраков и разговариваете с ними?

Он ответил не сразу и заметно тише:

— Все, кто соприкасается со смертью, заключают договор и поступают в услужение Жнецу. И я обязан о тебе доложить.

— Так, подождите, подождите, мы ещё не всё обсудили!

Патологоанатом вдруг вскинул голову и застыл, будто прислушиваясь к чему-то в коридоре. Лицо у него сделалось серым.

— Он идёт сюда. Прячься, идиотка! — прошипел он сквозь зубы.

— Так куда? Я же призрак!!!

— Сюда. Здесь он тебя не почует.

Он отодвинул тяжёлую резиновую занавеску, служившую ширмой, и почти втолкнул меня внутрь. Я нырнула в убежище и затаилась. Странное помещение — вроде скрытой от посторонних глаз каморки, сплошь увешанной иконами. Меня даже потянуло перекреститься, хотя до своей смерти я считала себя убеждённой атеисткой. А ведь патологоанатом не так прост: служит какому-то Жнецу, а сам держит от него потайную комнату с образами.

— Приветствую вас, Граф!

Голос патологоанатома звучал ровно, даже приветливо. Я прильнула к щели в стыке занавески — и чуть не вскрикнула, вовремя зажав себе рот рукой.

«Так вот он, мой знакомый засранец из автобуса!»

Мой случайный попутчик выглядел точно так же, как при первой встрече: загадочно и привлекательно. Вот теперь понятна моя нестандартная реакция на него. Даже полегчало. Раз уж я открыла для себя существование потустороннего мира, то соглашусь: его законам логика не чужда. Ему было что-то от меня нужно, и это «что-то», по всей видимости, моя душа — раз он Жнец, интерес понятен. Только кто меня убил?

А врач со скальпелем в руке невозмутимо принялся за вскрытие моего — МОЕГО! — родного тела, предварительно сняв с него больничную рубашку. Как же это ужасно. Не могу смотреть! Лучше буду слушать, о чём они говорят.

— Здравствуй, Матвей. Как проходит вскрытие? Ничего необычного не замечал? — Жнец склонился над моим уже растерзанным и голым телом.

— Да нет, всё как всегда…

— Только не надо мне врать. — Голос Графа стал ниже и жёстче. — Она должна была прийти сюда. Я чувствую действие амулета.

— О чём вы? Кто — она?

«Вот же актёр! Так натурально притворяется!» — подумала я и инстинктивно схватилась за кулон. Он снова нагрелся. Это он так на нечисть реагирует.

— С другой стороны, возможно, остаточное воздействие идёт от тела, — пробормотал Жнец, склонившись над столом и не обращая внимания на вопросительное лицо Матвея. Врач отступил, чтобы не мешать. — Скажи-ка мне: тело привезли без амулета?

— Без всего. Вы ведь знаете, личные вещи усопших передают родственникам.

— Знаю! — с раздражением бросил Граф, продолжая пристально разглядывать моё тело. — Только в данном случае после активации амулет становится невидим для обычных людей, а значит, должен оставаться на оболочке. А его тут нет. Либо его кто-то украл, либо он обрёл хозяйку. В общем, так…

Он отмахнулся от Матвея, уже открывшего было рот.

— Увидишь неприкаянную душу девушки — немедленно доложить мне. Ты понял?

— Конечно, конечно.

Матвей уважительно склонился перед Графом и проводил его до двери, так и не сняв окровавленную амуницию.

Поморщившись, я вышла из укрытия. Понять меня можно: стоит на минуту представить, что это твоя кровь, — и становится дурно даже человеку, привыкшему к анатомичке.

Матвей прислушивался к коридору ещё с полминуты и только потом задвинул засов обратно.

— Шла бы ты уже подобру-поздорову. Застукает он тебя здесь — мне несдобровать, — устало сказал он, на ходу снимая перчатки и фартук. Затем накрыл моё тело простынёй, повернулся ко мне спиной и стал мыть руки в раковине.

— Никуда я отсюда не сдвинусь без объяснений! — Я скрестила руки на груди, рискнув понаглеть. Ну а что? Кто мне ещё всё разъяснит?

— Тише. — Он выключил верхний свет, оставив только лампу над столом. — Присаживайся, что ли. Небось устала? Мышечная память ещё долго работает.

Он указал мне на стул рядом с каталкой. Видимо, понял, что от меня так просто не избавиться.

Я прислушалась к себе. Действительно, захотелось присесть. Ладно, села, стала слушать.

— Давай по порядку, — проговорил он, проведя рукой по лицу. — Только быстро.

— Вы знаете, кто меня убил?

— Расскажи сначала последнее, что помнишь.

— Существо в чёрном балахоне, указывающее на меня рукой. Потом провал.

— Это была вторая ипостась Графа. При исполнении, так сказать.

У меня даже стопор случился, пока я это переваривала. Так вот едешь в автобусе, едешь — и не догадываешься, что рядом с тобой сидит смерть.

— На каком основании он забрал мою жизнь? — Я начала заводиться и повысила голос. Вообще-то я всегда разговариваю тихо, папа в детстве даже называл меня «мой маленький разведчик», но, когда волнуюсь, срываюсь на крик.

— Тише!

Он оглянулся на дверь и заговорил только после паузы:

— Я мало что знаю. Обычно такого не происходит. Раз забрал — значит, было дано высочайшее разрешение. Вот скажи: рядом с тобой ещё смерти были? Ну, поблизости кто-нибудь умирал?

— Да не знаю я. Зашла в лабораторию, — я старалась вспомнить, — мыши в клетках дохлые. Ой, надеюсь, Профессор жив!

— Над чем вы работали?

— Я в аспирантуре, в лаборатории пока на подхвате. Это мой научный руководитель изобрёл вещество, замедляющее старение. Вернее, убирающее программу дряхления, заложенную в каждом живом существе.

— Ну вот! Всё же очевидно! — Он забыл про осторожность и почти выкрикнул это. — Вы нарушили естественный ход вещей! Это же ломает саму суть замысла: рождение, жизнь, старение, смерть!

— Так! Могу с вами не согласиться. Вот, например, голые землекопы. У них риск смерти с возрастом вообще не растёт, старение будто выключено. И ничего, мир пока не рухнул.

— Мы с тобой можем спорить долго, но суть от этого не изменится.

— Значит, другие лаборанты во главе с Профессором тоже мертвы?

— Скорее всего. Или умрут в ближайшее время.

— Так это получается, наш эксперимент прошёл удачно?! И мыши погибли не из-за лекарства, а из-за вмешательства какого-то заносчивого засранца! — Я снова сорвалась на крик и заёрзала на стуле.

— Потише ты! Он ведь и вернуться может.

— Ну хорошо, допустим! А кулон мой при чём?

— Вот про это я тебе ничего сказать не могу. — Он помолчал. — Могу подсказать, к кому обратиться.

— Почему вы мне помогаете?

Матвей ответил не сразу.

— Да дочка у меня твоего возраста. — Он махнул в мою сторону рукой. — Жалко мне тебя.

Не сказать, что я верю людям. Но, как говорится, жизнь хоть и короткая, а была, и кое-какой опыт имеется. А следовательно, сомневаться надо всегда и во всём. Может, он меня за нос водит, кто знает? Только больше мне информацию взять неоткуда, придётся работать с тем, что есть.

— Что вы знаете про кулон?

— Да ничего. Это дела Графа, я от них далёк. Но выглядишь ты действительно необычно. Не такая прозрачная, как остальные, почти как живая.

— Стоп. — Я подалась вперёд. — Вы же полчаса назад говорили, что призраков тут не бывает, всех сразу переправляют. С кем это вы меня сравниваете?

Патологоанатом посмотрел на меня долгим взглядом и впервые за весь разговор чуть заметно усмехнулся.

— Умная. Хуже нет — умная и мёртвая. — Он снова покосился на дверь. — Тридцать лет я тут стою, девочка. До него здесь был другой хозяин, и порядка при нём было куда меньше. Насмотрелся.

— И что, никто никогда не выглядел, как я?

— Никто.

Он тяжело вздохнул, поднялся и подошёл к неприметному столику, отвернувшись ко мне спиной.

— На вот тебе адресок помощницы Графа. Зовут Вероника. Да не смотри ты на меня так! Она поможет, она девчонка неплохая. А что ученица его — так бывшая же. Отказалась Вероника и от помощи его, и от наставничества, ушла, так сказать, в свободное плавание.

Врач протянул мне бумагу с адресом.

— Взять я её не смогу, но постараюсь запомнить, — сказала я, вчитываясь. — А что, неужели Граф отпустил её просто так? Решил не мстить?

— Да брось ты! — Он опять уселся напротив меня. — Что касается Графа, то, во-первых, он умеет ждать. А во-вторых, он в общем-то живёт по понятиям. Про свободу воли слышала? Она с ним договор о наставничестве так и не подписала. Умная девочка, оставила себе право выбора.

— Чего?! А мне кто-нибудь дал свободу выбора? Меня вообще спросили, хочу ли я умирать?

Я вскочила со стула — и, кажется, прыгнула: меня вынесло под самый потолок. Это от волнения, наверное; тело — вернее, то, что от меня осталось, — было лёгким и невесомым. Как зайти в воду и слиться со стихией.

— Ты это… угомонись, — спокойно сказал патологоанатом. — Спустись вниз. А то мне с задранной башкой неудобно с тобой разговаривать.

Я послушно опустилась обратно на стул.

— На вот, понюхай мою банку с кофе. Небось с непривычки мутит от запаха.

Я с благодарностью подошла и наклонилась над протянутой банкой. В ноздри ударил знакомый терпкий аромат, перебив на корню противную склизкую смесь, витавшую в воздухе. Врач-то не замечал, а я отсюда видела те самые сгустки, что разглядывала ночью: висели под потолком, похожие на туманные тучи, и пахло от них сильнее, чем от формалина.

— Вы видите эти облачка?

Патологоанатом проследил за моим взглядом и вздохнул.

— А ты подумай. Вчера ведь видела, как один человек ест другого.

Я вспомнила врача с бородкой и медсестру, у которой бледнела аура. И тёмные вкрапления, налившиеся чернотой.

— Значит, это остаётся после человека? Всё, что он наговорил и напожелал?

— Соображаешь. — Он кивнул. — Сгустки какое-то время держатся, потом развеиваются. Я уже привык и перестал замечать.

Он покосился на часы и вернулся к прежнему:

— Как я тебе уже объяснил: вы все нарушили естественный ход вещей. Вернее, были, по всей видимости, в одном шаге от этого. А такое снимает с вас всякую защиту.

— А кто-нибудь мне об этом сказал? Объяснил? Я будущий учёный! Вернее, могла бы стать. Да если бы я знала, я бы и тему другую выбрала, и в эту лабораторию не полезла бы.