Kitobni o'qish: «Папина дочка. Путь от отца земного к Отцу Небесному»

Посвящается папе Андрею

отчиму Игорю

духовнику протоиерею Игорю Фомину

Святейшему Патриарху Кириллу

© ООО ТД «Никея», 2024

© Москвитина Н.И., 2024

Господи, я Твоя
Вместо вступления

Темно-темно, иду в заснеженном лесу около полуночи. Выехала за город, чтобы помолиться. Устала как собака. Счастлива, как ребенок. Это противоречие меня не смущает, я хочу сказать это Богу.

Ничего особого не произошло. Вообще ничего. Я просто поняла, что надо.

Господи, я Твоя, и мне больше никто и не нужен. Иду, ловлю снежинки рукавом, боюсь поскользнуться на крутом склоне, обнимаю сосны, они тут одни живые. Если, конечно, нет лис и волчиц. Мне хорошо и спокойно, потому что я чувствую себя единой со Вселенной. Я – часть этого большого мира, сотворенного Господом.

Остановилась перед обрывом, я знаю, что внизу река. Меня держит ствол сосны, он – мой друг, я с ним вместе смотрю вниз, на мерзлую реку. Лично я ничегошеньки не вижу, но знаю, что и как устроено в этой части леса. И сосна знает, что внизу река, она дает ей живительную влагу. Сосна – владычица, а я так – пришла в гости. Но сейчас мы заговорщики. Говорю ей это и прощаюсь, пора идти дальше.

Осенние сапоги не слушаются, не держат дорогу, норовят меня посадить в снег, а уши под платком мерзнут. Нашла заснеженный пенек, села и перевязала платок получше, посмотрела по привычке в телефон, убедилась, что никому не нужна, и это прекрасно. Я иду на дело, и мне никто не смеет даже помешать.

Дорога виляет, я присматриваюсь и иногда врезаюсь в ветки, стараюсь не спешить, чтобы не быть отброшенной назад лапой дерева.

Еще чуть-чуть – и я выйду к полю. Почему-то мне надо именно туда. Как-то особо я не продумывала путь. Но ноги вынесли, а сердце чуяло там высоту и простор. Я шла туда, где должен был состояться разговор.

Я в поле. Широкое и щедрое полотно земли покрыто белой скатертью, снег хрустит под моими ногами, тут никто не ходил уже с неделю, а может, с две. Тут все ждет меня давно, и я додумалась наконец прийти. Меня это забавит. «Времени не было у нее!» А снег покрывал землю саваном и ждал. Покорный.

Я тут, Пап. На секунды остановилась, прислушалась, посмотрела в небо. Темные тучи заволокли купол, но Он здесь, рядом, и поэтому так спокойно. Ноги сами повели меня в центр, я остановилась, лишь когда почувствовала, что пришла.

И тут же будто кто-то неведомый ставит меня на колени. Перед Отцом, перед Тем, Кому служу и молюсь, с Кем сора-дуюсь и плачу ночами. С Ним все. А без Него ничего.

Я поднимаю к небу глаза и руки и говорю вслух слова моей бесконечной благодарности. Мне есть за что благодарить Отца, я вижу и чувствую Его участие в моей жизни. Слова режут воздух и, будто ворох снежинок, несутся вверх. Через секунды тучи прореживает белая световая полоска. Вижу, но не замолкаю. Говорю, не запинаясь, от сердца, переживая только радость и какое-то детское счастье.

Небо открылось, будто вспоротое ножом. Из трещины на меня смотрела полная и чистая луна. Она была не за тучами, а тут, передо мной, вывалившись из этого черного дыма.

Я говорила и говорила, стоя на коленях в темном поле, освещенном глазом с неба. Мои руки были подняты вверх, и вся я была направлена к небесной вертикали. Где-то за луной плыли тучи, а луна, очень большая, не помещающаяся в глазницу из темных облаков, смотрела на меня одобряюще.

Слово за слово речь текла, и мне казалось, что слова рождаются не в сознании, а где-то в сердце, и весь мой организм жил в эти минуты не по земным меркам. По-другому билось сердце, дышали легкие и циркулировала кровь. Может быть, и время текло совсем иначе.

Когда я закончила и этот поток моих слов просто сам собой иссяк, луна подтянулась назад в открытое пространство и медленно-медленно, но ощутимо человеческому глазу ушла за тучи. Серые облака спрятали ее за собой. Сначала в небе виднелся белый шрам, как след от выхода. Но еще через минуту небо стало прежним: серым, кривым от разной полноты облаков и обычным.

А я пошла назад. Довольная, радостная, иногда оборачиваясь в сторону поля. Потому что Папа приходил, и это была долгожданная встреча, у которой нет точных дат, но все они заполняют мое сердце, лечат его и делают его бесконечным.

Тата

М ожет, я бы хотела, чтобы все социальные сети исчезли и люди читали бы мысли друг друга более интимно. Открыв чужой дневник. Или получив, как раньше, имейл. Или в железном ящике на первом этаже подъезда подглядев казенную бумагу с маркой. Тогда можно потрогать конверт пальцем через специальные глазницы, достать и жадно начать читать, наступив только на первую ступеньку первого пролета. Среди колясок и велосипедов. Запах конверта смешался бы с запахом сырого подвала.

У меня была учительница английского, которую я нежно люблю в памяти. Пока я помню ее, я жива, как та тринадцатилетняя ученица. А я знаю, что так оно и есть. Она была похожа сама на ученицу: шаловливого, непослушного, немного циничного ребенка в своем переходном безумии. Она любила меня. Как и всех других. Но других она любила в другие часы по расписанию. Я ей это прощала, как любимому мужу прощают преходящих любовниц: «Ну, вот он у меня такой». «Такой» для меня была она – учительница, читавшая дневник своей дочери.

Мне нравилось это. Вернее, как и зачем это делалось. У моей учительницы была десятилетняя дочь. Она вела дневник и прятала его под ковер. А ее мама доставала его, читала и делала полезные для себя выводы. Но главное – снова аккуратно прятала тетрадь, сохраняя до миллиметра аутентичность закладки рукописи. Дочка была счастлива, доверяя свои мысли тетради, мама была довольна, держа ситуацию под контролем. Я была свидетелем семейной истории. Но тот дневник никогда не читала. И даже не видела его.

Я тоже вела дневник, но куда любопытнее моя переписка с друзьями по почте. Я получала много писем с 11 до 15 лет от ребят из России и СНГ. Мы отсылали по почте друг другу подарки, вкладывали между страниц текста деньги, рассказывали про рок-концерты и обсуждали свеженаписанные стихи. В месяц приходило до 10 писем. Иногда в день приходило несколько. С разным почерком и настроением, кого-то нужно было поддержать, кого-то похвалить, с кем-то чем-то поменяться. А деньги мы высылали за фотографии любимых музыкантов.

Я хочу и сейчас так. Вместо открытого всем и вся Инстаграма¹ вот эти листы из тетрадки, заполненные убористым почерком. На конверте в адресатах только один адрес, мой. Хотя мама письма эти тоже изредка почитывала. Но не вскрывала конверты и не заклеивала. Она знакомилась с ними после меня. А это значит – после цензуры.

Я бы очень хотела этого времени. Времени первой влюбленности. Помню, как бежала за своим парнем, случайно увидев его в районе Центрального рынка. В американской курточке из секонд-хенда, с мелочью в карманах, я бежала и кричала: «Дима!» – а он не услышал. Я растеряла все монетки, и люди оборачивались, посмеиваясь надо мной, а мне было все равно. Шла моя тринадцатая весна, у меня немного мерзла шея, капали сосульки с крыш, и нужно было срочно заскочить в магазин согреться.

Дима работал медбратом на «скорой помощи». Ему было 19, и мы познакомились на концерте «Крематория». Он жил с бабушкой и дедушкой после смерти матери. Когда он пришел просить моей руки ко мне домой, он задал маме простой и каверзный вопрос. Такой вопрос может задать только медик медику. Он спросил: «А помните ли вы, Ирина Юрьевна, как на латыни ландыши?» – и протянул ей эти цветы. Мама, конечно, растерялась. Она забыла. Была неловкая пауза, когда все знают, кто выиграл, но виду не подают. Потом мама, немного извиняясь, сообщила мне это заклинание по-латыни. Закрыв за Димой дверь.

Тата – так звал меня Димка и его домашние. Всех в нашей компании называли именами героев Толкина, всякими мифическими персонажами, хоббитами, а ко мне это не прижилось. И тогда шутки ради я назвалась Татой, героиней любимых детских детективов. Там была тетя Тата, которая привезла из Парижа первое подобие мобильного телефона. И таким вот случайным образом я стала Татой, уже без тети и без телефона.

А с Димкой мы расстались через полгода. Но сперва мы пытались сбежать автостопом в Москву, подготовив побег в 6 утра. Я даже брала благословение у родителей. А папа пытался меня перехитрить, сказав, что ему нужно на операцию. Это означало, что пока не время для панк-забегов в столицу, нужно помочь маме с младшим братом. Это не произвело на меня должного впечатления, поэтому в ход пошла тяжелая материнская артиллерия.

Мама стала прослушивать все мои входящие звонки на втором телефоне (у нас дома было два телефонных аппарата: один на кухне, а другой у меня в комнате). И вот в день икс, когда я с рюкзаком кралась в коридоре, надевая босоножки, маман спокойно спала. Она закрыла дверь изнутри, а ключ спрятала себе под подушку. Я грустно вздохнула, с балкона крикнула Диме, что побег отменяется, и пошла досыпать.

Потом мы расстались, но я не помню заламывания рук и ночных объяснений. Просто как-то в троллейбусе он подарил мне кольцо «на память», и мы продолжили говорить про его друга-гроссмейстера. «Мое не уйдет», – примерно так тогда подумала я. У меня было полно времени впереди, и я хорошо это знала.

Время в детстве тянется долго, а небо близко. Многие вещи видятся очень чистыми и простыми, а с возрастом тяжелеют и обессмысливаются. Когда тебе десять, у тебя есть ответы на все. А в тридцать – одни сомнения. В десять я была очень решительной девочкой, ищущей справедливости. Я любила Тома Сойера, и мне казалось, что Бог дал мне лестницу в небо, куда я иногда захаживала. Потом я выросла и стала использовать ее в хозяйственных целях.

Был у нас такой кинотеатр «Родина», в нем афиши к фильмам по-прежнему рисовали вручную. Актеры не походили на себя – то ли это гуашь мешала художнику, то ли художник гуаши, но смотрелось это очень необычно. Стоишь на остановке и созерцаешь, как Ди Каприо или Киану Ривз стали такими родными, нашими, постсоветскими. Я даже хотела выкупить нарисованный плакат «Матрицы» и ходила знакомиться с художником, но ушла оттуда отчего-то загруженная проблемами кинотеатра и фактами жизни режиссера Зельдовича.

У «Родины» я ожидала троллейбус после службы в храме. Я пряталась среди целлюлитных колонн советского ампира и думала про Бога. Кинотеатр рядом с храмом являлся моим порталом из жизни духовной в жизнь обычную. Тогда я читала Борхеса и Кортасара, Пелевина и Паланика, их продавали в единственном месте в городе, в книжном на улице

Мира. Туда не нужен был троллейбус.

А потом я выросла

Откуда она взялась, эта благотворительность? Ведь у взрослых все просто: ты учишься пять лет и приобретаешь определенные навыки, потом конвертируешь их в зарплату и живешь. Никто нас не учил, что есть еще что-то, кроме работы, детей, квартиры… и теперь ипотеки. Быть хорошим человеком, конечно, по-прежнему надо, как и в детстве, для этого несколько раз за жизнь принято перевести старушек через дорогу.

У всех есть истории спасения детей и котят, крупные пожертвования в фонды или обещанные платежи. Если знакомишься с новым человеком и пытаешься его понять, то обязательно к концу второго часа дойдешь до вывески «моя благотворительность». Всегда с удовольствием слушаю.

Люди стараются сделать «что-то еще» разово или регулярно. Я тоже немного жила под этой вывеской.

Кормила бездомных на Киевском вокзале. Туда тянуло, к этим людям. Людям под Богом.

И мошенники там тоже были, и ленивцы, и проходимцы – все, как везде. И настоящие заблудшие. Там редко лицемерят, зато могут плюнуть в тебя или послать матом. Все сразу понятно. Но Бог у них был близко, и я к Нему ходила поговорить. И Он отвечал мне, через бомжей.

Надо отметить, что про мои еженедельные походы на вокзал не знал никто из домашних. Это было бы настоящим шоком для мужа. «Тата и бомжи? – спросил бы он. – Ты больная?» Ну, в некоторой степени, да. Чего уж тут таить. Но чтобы не раскрывать себя раньше срока, об этом я умалчивала.

Первый раз я пришла на вокзал зимой. Меня предупредили, что нужно взять теплые вещи. И я несла два мешка шарфов, варежек и шерстяных носков. Увидела пакеты, которые принесли другие. Удивилась: в одном была норковая шуба, но ее никто не взял. Может, была мала?

За вещи дрались. Грязное не брали, пренебрежительно выбрасывая и беря другое – почище и красивее. Вещи с этикетками разлетались сразу.

У бидонов с едой была толчея, там все не как мы привыкли: уважительно-прохладно бомжи не общаются. Тут стоят с разбитыми носами замерзающие люди. Если надо, вам тоже физиономию подправят. Действовать на раздаче нужно четко и слаженно с другими членами команды – с бездомными не рассусоливают. Тебя запросто снесут в ожидании тарелки, если будешь медлить. К тому же бездомные подходят за едой по второму, третьему, а иногда четвертому кругу. Им нужно отказывать, иначе еды не хватит тем, кто не дерется и не хамит. Такие есть. После раздачи мы всегда читали жития святых. У кого в этот день из святых праздник, про того и читали.

Несколько человек из всей этой толпы почти всегда были не как все. Относительно чистые, вежливые и немного стесняющиеся своего положения. Им было интересно поговорить, а просить помощь они не решались. Оказаться на улице очень просто. Мошенники могут переписать на себя квартиру; родственники сжечь ее; а жены/мужья выставить за дверь в городе, в котором, кроме семьи, никого нет.

Была на Киевском вокзале Примадонна. Так звали Наталью, женщину лет пятидесяти. Ее все боялись, она ругалась матом, могла накинуться и побить любого. Проще говоря, была грозой вокзала. Я слышала о ней задолго до моего первого появления там. И так случилось, что первый раз, идя к месту раздачи еды, я обратилась за помощью к женщине, вместе со мной переходившей дорогу. Я спросила, где именно волонтеры кормят бездомных. Эта женщина тоже несла что-то в пакетах и подсказала мне. Тогда я, чтобы продолжить разговор, спросила про Примадонну. И, о чудо, эта женщина оказалась ее сестрой.

Мы вместе дошли до контейнеров с едой, к нам подошла Примадонна и стала разбирать пакеты. Кажется, взяла носки, но очень радовалась красивому платку, его тоже взяла. Благодаря сестре и платку мы подружились. На второй или третий раз она рассказала, что сестра ее и выгнала на улицу. Правда ли это – неизвестно. Наталья периодически лечилась в психиатрической клинике, и нападения на людей были связаны с каким-то диагнозом. Вещи она выкрикивала часто страшные, это можно было объяснить и духовными причинами. Ведь кричала она сильнее и страшнее всего именно во время чтения житий святых.

В один из дней, после жития, я отправилась к ней под дерево. Было тепло. Она сидела поодаль ото всех, и я, не беспокоясь за свою безопасность, подошла к ней. Ни разу она не тронула меня, и я решила взять с собой житие святой Наталии, воспользоваться правом тезки. Можете себе представить, что Примадонна знала житие святой Наталии местами наизусть! Она прерывала меня и цитировала целые отрывки из жития Адриана и Наталии, как когда-то заучила. Она любила свою святую. А я полюбила ее.

Ни разу на Киевском я не надела маску. Однажды мне приятель сказал что-то вроде: «Это безумие – идти к ним без средств защиты, у тебя дети, а среди бомжей туберкулез». Я помню свою реакцию на его слова, как сейчас: это был шок. Я ни разу не сомневалась, что Бог все держит под контролем. Я взвесила каждое слово и, не поколебавшись, ответила: «Возможно, ты и прав, но для меня тут нет страха, я верю, что я все делаю правильно». Потом я еще раз вернулась к его словам и честно себе ответила, что все делаю в соответствии с совестью. Я не боялась и не сомневалась. Сейчас бы так я уже не смогла.

После кормежки мы всегда шли внутрь вокзала и покупали себе чай, чтобы отогреться и обсудить насущные вопросы. Нужно ли скинуться деньгами, нужна ли помощь с машиной и у кого как дела дома. Ребята, с которыми мы кормили бездомных, искренне горели желанием помогать. Мы придумывали название нашему проекту, кто-то говорил, что нужно активно вести соцсети, ведь это поможет рассказать о благотворительности тем, кто после работы сидит на диване. Кто-то из парней начал вести группу Вконтакте. Название «НебомЖивы» впервые было произнесено Авитом Биджамовым после нашего чая в стенах вокзала. А лидером этого движения стал Дима Билык.

Это произошло как-то вскоре после нашего молебна в Марфо-Мариинской обители у раки с мощами святой Елизаветы Федоровны. Мы читали акафист святой по очереди, стоя на коленях. Нас было около пяти человек. Потом еще кто-то сказал, что сейчас так помолимся, что каждый из нас навсегда свяжет свою жизнь с благотворительностью. Так и случилось. Только Димин проект «НебомЖивы» теперь принадлежит другим людям. В благотворительности, как и везде, клювом не щелкают. А на вокзалах при кормежках теперь, говорят, навели порядок.

В благотворительности, как в бизнесе или на войне. Но этого я не знала. Я закончила миссионерские курсы в храме апостола Фомы на Кантемировской, где убили отца Даниила Сысоева. И все искала свой путь. Несколько раз в неделю я настойчиво ходила в Храм Христа Спасителя к мощам свт. Филарета Дроздова (кстати, родственника телеведущего Николая Дроздова) и просила помочь мне найти служение, близкое по духу и талантам.

Молилась я просто и даже дерзко, примерно так: «Святитель Филарет, помоги мне. Подскажи, где я могу быть полезной послужить Богу. Ты миссионер и катехизатор, я тоже закончила миссионерские курсы. Но тебе было легче, ты мужчина, ты можешь послужить в алтаре, а где пригодиться мне, женщине?» Надеюсь, это немного развеселило святого и явно озадачило. Взывала я к своей беспомощности и несколько манипулировала. Молилась я долго и в конце концов решила уточнить один важный момент: «Святитель Филарет, только не надо меня в антиабортную деятельность, я пробовала себя там, но это не мое. Там много несчастных женщин, для которых у меня нет ответа. И там их расчлененные дети. Я не справлюсь».

«…и стал тогда Кролик жалобно умолять Лиса:

„Делай со мной все, что хочешь,

только не бросай меня в терновый куст!“»

Если вспомнить сказку, то кролик умолял лиса не кидать его в куст по одной причине: из куста он мог выбраться. Это была уловка и обман, которые помогли братцу Кролику избежать смерти. Я не знала, что в помощи беременным я найду свой путь. Но получилось ровно как в сказке. Может, подсознательно, но я просила не ставить меня туда, куда я в итоге попала и пригодилась.

Но перед этим была война. На тот момент я родила троих детей. Последнего – в 25 лет. Тогда я искала вид служения людям и отправилась в Косово. А началось все с младенца. Вернее, с того, что его не было.

Сербский младенец

«А у вас есть дети?» – я задала этот вопрос Майе, сербской молодой девушке в Черногории. Она мне помогала сидеть с тремя детьми каждое утро, с 6 до 9. Я успевала за это время принять душ, приготовить завтрак детям и поесть сама. Дальше сербкиня (а вовсе не сербка, на русский манер) уходила работать в ресторан, а я проводила целый день одна с детьми. Старшей было четыре года, среднему – два, а младшей – год. В Москве загорелись торфяники, и я застряла на море вместо двух недель на два месяца. Очень скоро я познакомилась с условно русскоговорящими сербами, молодой парой. Супруга предложила мне помощь на раннее утро. И в первый же день я спросила у нее про детей.

Говорить по-русски она могла всего несколько фраз, но языки похожи, и мы понимали друга друга через жесты и мимику. Я увидела, что она расстроилась от моего вопроса. Обрывочно я поняла, что детей у них нет около пяти лет и, возможно, не будет. Я не очень разобрала почему, но зато узнала, что ее супруг и его родные – беженцы. Они скромно живут сейчас в центральной Сербии, а на лето приезжают в Черногорию подработать. Ее супруг бежал из Косово во время конфликта в 1999 году, когда бомбили Белград, а в Косово была резня. Коренные сербы жестоко вытеснялись албанцами. Он и его четверо братьев и сестер, вместе с родителями, под обстрелом покидали родной дом. Они запрыгнули в машину, не взяв с собой ничего.

Доехав до ближайшего свободного от албанцев города, семья моего друга нашла заброшенный дом. Он был старый и перекосившийся, в крыше зияла дыра. В нем они и жили, когда мы с детьми, подружившись, приехали в гости. Мы подружились семьями и через два месяца расставались с трудом. Они говорили, что привыкли видеть русских с двумя детьми, даже апартаменты рассчитаны на одно-двухдетные семьи. А тут молодая русская с тремя почти погодками. В аэропорту мы прощались со слезами. И я придумала план, как им помочь родить.

Вернувшись в Россию, я стала молиться о них. Постоянно поминала их в храме и дома в молитве, обязательно заезжала в храмы по пути, если выбиралась из дома по делам. Мы созванивались, но вести о беременности не было. А время шло. И тогда я позвонила подруге: «Ань, привет! Какие иконы дарят тем, у кого нет детей?» – «Феодоровскую икону Божьей Матери, конечно». И я поехала за ней.

Вошла в магазин, где продают писанные иконы. Попросила показать все Феодоровские Богородичные. Увидела. Много каноничных знакомых икон. Строгий лик, темно-зеленые цвета. У Младенца до колена оголена ножка. Какую выбрать? И в этот момент продавец показал мне еще одну Феодоровскую, совсем не каноничную: ярко-красно-золотое изображение, даже матрешечное немного. Лик у Богородицы какой-то русский: она румяная, даже немного пухлые щеки. И мне так понравилось. Я представила, как мои сербы будут у этой иконы деток просить, а Богородица до-о-обрая, щедрая. «Беру, – говорю. – Заверните хорошенечко, она в Сербию поедет почтой».

Вышла я в холодный декабрь с этой иконой и хотела было побежать в службу доставки, а рабочий день кончился. Я расстроилась. Ведь так хотела побыстрей моих друзей обрадовать. На завтра я уже стояла в самой известной в мире службе доставки грузов и оформляла посылку. Проконтролировала, как икону завернули, несколько раз переспросила, не узнают ли получатели стоимость иконы, которую с моих слов записал оператор на случай потери отправления. Все было сделано, и я расписалась. Мне обозначили дату доставки через три дня, 17 декабря. И я на ломаном сербском кричала на улице в трубку:

«Седам-наести-де-цем-бар!»². Повторяя и повторяя это «седамнаести», но это было очень им непонятно. А когда они уяснили, я смеялась и была счастлива до седьмого неба. Осталось лечь на печку и ждать чуда.

Семнадцатое декабря. В этот день у моего брата день рождения. Ну и конечно, дата доставки самого ценного груза в мире, русской иконы моим братьям-сербам. Звоню. «Нет, нам не звонили с почты». Нет, квитка у них тоже нет. Странно. И вдруг звонок от них, вопросительно-тревожный: «Нам нужно заплатить за икону 2 тысячи евро. Но у нас их нет». Дурацкое недоразумение, в сердцах думаю я, какие деньги?! Пытаюсь разобраться, позвонив в службу доставки. Там говорят мне, что сумма иконы слишком большая и получающей стороне нужно заплатить налог. «Постойте, – говорю я, – но ведь и сумма небольшая, и раскрыть ее не должны были получателям?!»

Сумма была действительно небольшая, но в ней оператором была допущена ошибка. Лишний нолик увеличил сумму в разы, и теперь посылка требовала налога. Под документом стояла моя подпись, и отстаивать права было бесполезно. Но компания решила попробовать изменить документ описи входящего в страну груза (исходящий было не изменить), на это требовалось время. «Не беспокойтесь, – сказали мне, – у нас есть десять дней, именно столько посылка может находиться в Сербии». Каждый день я была на телефоне с разными менеджерами компании и пыталась исправить ошибку. В Сербии происходили странные вещи: когда к ним нужно было направить факс, во всем маленьком городе отключали электричество, или никто не подходил целый день к телефону, или еще что. А дни тем временем шли. И подошли к концу раньше срока. Икона уехала обратно на границу и улетела в Россию.

Это было удивительно даже для местного представительства самой большой в мире компании по доставке грузов. И теперь они признали вину полностью за собой, сказав, что не выждали время, положенное посылке по закону, и будут пытаться вмешаться в процесс. Но икона была уже на русской таможне, и… теперь 2 тысячи евро требовали с меня. Только в рублях. Я спорила и возмущалась, кричала и просила, но время шло. Икона была меж двух стран почти два месяца. И тут я очнулась.

«Это же икона», – сказала я себе. Не книга и не картина, а икона. И дети не даются просто так. Нужна жертва: кто-то должен от чего-то отказаться, чтобы другие могли что-то приобрести. Ребенок – это результат любви, а любовь не ищет своего». И я позвонила в эту крутую компанию, чтобы пожертвовать деньги за свою же икону. И произошло чудо. Через полчаса у меня раздался звонок из сербского отделения. Они сказали, что готовы принять посылку снова, изменив ее входящие документы. И извинились передо мной за доставленные неудобства. Бог поцеловал мои намерения, Ему нужна была милость, а не жертва. Моя решимость, а не сам поступок.

И вот икона дошла 14 февраля. Тут открылось второе чудо. В тот день, 17 декабря, когда мы ждали доставки иконы в первый раз, сербкиня забеременела, но беременность была под угрозой. Ее положили в больницу на сохранение, они не сказали никому об этом, боясь потерять ребенка. А 14 февраля, когда икона уже дошла и они смогли раскрыть упаковку и убедиться в ее целости, врачи сообщили о благополучном сохранении беременности. Они мне говорили, а я плакала, не могла поверить. Вот почему так сложно шла икона!

Все последующую весну и лето мы проводили в Черногории вместе. Мои дети и беременная Майя. Ходили на службы в храм, в гости к друг другу, гуляли и купались. Скоро нужно было рожать, и я немножко волновалась. Как пройдут роды? Майе ставили узкий таз и обсуждали кесарево сечение («царски рез» по-сербски), а дата родов была рядом с их семейным праздником Крстна слава. Это как день ангела у нас, но для всей семьи, фамилии. У них у всего рода один святой покровитель, из поколения в поколение. У моих друзей это Александр Невский.

«Как – Александр Невский? Это же наш святой! У вас есть царь Лазарь, сербский святой. При чем тут наш Александр Невский?» – по-детски отреагировала я. Помню, они посмотрели на меня ревностно: «Как это – ваш святой? Ваш святой – наш святой! Мы братья навек!!!» И мы рассмеялись. Это прозвучало по-кавказски гордо и немного наивно.

Святой Александр Невский празднуется 12 сентября, и оно к тому шло. На Крстну славу у сербов съезжается вся родня со всего мира. Они гуляют три дня, объединяя деревни, не закрывая на ночь дверей и не разбирая столы с едой. На гуляния приходят священники, и даже монахи могут навестить родную семью в эти три дня, чтобы разделить радость. И мне казалось, как вовремя подоспел младенчик, в их главный семейный праздник в году. Все складывалось в моей голове, и… вдруг! Как некий мелкий помысел, пролетело в моей голове, что и святая Наталия в эти дни – 8 сентября. И я тут же остановила эту мысль, на корню пресекла: «И думать забудь, что в голову тебе пришло». И я и вправду больше к этому не возвращалась.

А она возьми и роди 8 сентября. За пару дней до этого врач назначил дату операции. Но я была невозмутима. Вот, думаю, родит пусть сначала, потом и удивимся. Сто раз еще перенесут, чего только не бывает в жизни. Но нет. 8 сентября я стояла в Цетинье, в горном монастыре Черногории, на литургии, в этом монастыре находятся мощи Петра Цетиньского и десница Иоанна Крестителя, которой он крестил Христа. А в маленьком городе Сербии рожала моя Майя. И родила. Такое вот начало моей взрослой веры – когда уже в осознанном возрасте ты соприкасаешься с миром невидимым и полностью ему доверяешь. Верю, что мою немощную молитву за друзей донесла до Престола Божьего святая Наталия, в чью дату и был рожден младенец.

А потом было Косово

Эта история рождения вдохновила меня на изучение сербского языка и на помощь братскому народу. Я все больше знакомилась с сербами и с их традициями, выучила с преподавателем язык и мечтала съездить в Косово, чтобы понять землю, с которой все началось. В Косово и Метохии испокон веков находилась Патриаршая кафедра, там в 1389 году произошла Косовская битва, и ради справедливости на этой земле в 1999 году Примаков развернул свой самолет над Атлантикой. «На небе Бог, а на земле Россия», – говорят сербы. А еще: «С русскими нас пола миллиона, а без русских пола камиона (полгрузовика)». Узнав, как сильно пострадали в косовской резне монастыри (они были сожжены и разграблены), я очень хотела принять участие в их восстановлении. Но как?

Первое, что я нашла в интернете, был «Косовский фронт» – это движение помощи сербам в самопровозглашенной республике. Я стала помогать им как могла. Купила в Донском монастыре икону Божьей Матери, передала на баррикады ее и скопленные деньги. Баррикады делили город Косовская Митровица на две части: албанскую и сербскую. Город был окутан колючей проволокой, на албанской стороне висело много американских флагов, границу охраняли установки БТР и военные с оружием. На сербской стороне были палатки с триколором. Красно-сине-белый – это сербский флаг, бело-сине-красный – российский. Их там не разделяли, все одно – родное. В палатках стояли печки «буржуйки», обогревая врачей и учителей, круглосуточно дежуривших на баррикадах. В углу стояли фотографии Путина и иконы. Мне надо было туда.

В России я знала всех в русскоязычном фейсбуке, кто был причастен к Сербии или сочувствовал. Но были и те, кто намекал, что горевать нужно только за наше, русское и что Приднестровье ближе. Но каждому свое, считала я. Свое время и свое дело. У меня тогда душа болела за Косово, и я уверена, что это было нужно нам обоим. Я заявила в «Косовском фронте», что я готова ехать туда, если пригожусь. Я знаю язык и могу помочь как переводчик. Близился народный референдум по признанию независимости Косово.

Тогда я почти случайно нашла на фейсбуке Наталью Батраеву. По образованию она тоже журналист, через несколько дней после бомбежки Белграда в 1999 году она уже была там и написала книгу. Натальины фотографии разрушенного бомбами Белграда выставлялись в России и в Сербии, а я ее не знала. Я написала ей что-то вроде: «Так странно, что мы еще не знакомы. Давайте встретимся». На что Наталья ответила: «Я живу в Краснодаре». И вот тогда впервые я осознанно произнесла, что должна быть там, с сербами, во время этого референдума, чтобы поддержать. Что икона и деньги, на которые на баррикадах купили сахар, муку и кирзовые сапоги, – это хорошо, но не очень важно. Важнее поддержать дух людей, показать: русским не все равно, что произойдет с исконно сербской землей.

И Наталья, не особо расспрашивая, почему меня все это трогает, согласилась. Но оговорилась, что сама туда не поедет, а лишь поможет мне. Я ей ответила, что это все похоже на авантюру и ехать туда стоит, только лишь точно зная, что это нужно Богу и другим русским. Потому что взять на себя миссию спасти кого-то – это по меньшей мере смешно. Помня, что мы простые женщины, и больше ничего. Совсем ничего.

И тогда мы создали на фейсбуке группу «Русские иконы – косовским анклавам» и начали собирать деньги и готовые иконы в монастыри Косово и Метохии. На деньги мы решили заказывать написание икон. Но важно было понять, есть ли благословение Божье на наше дело. И в первый же день одна семья пожертвовала нам единственную писанную дома икону – Казанской Божьей Матери. В течение 14 дней мы собрали 11 икон – часть мы заказали иконописцам, часть нам подарили. Иконы были разных размеров, даже метровые, но в основном аналойного размера. Мы хотели, чтобы в центре разрушенных храмов снова стояли святые образа.

Были и чудеса, например, меня набрал мужчина, который захотел пожертвовать деньги на икону. Ночью перед звонком он дописывал проект, который должен был принести ему крупную сумму денег, и перед тем, как отправить его заказчику, он попросил Бога, чтобы все состоялось. Он отправил проект по имейлу, почта обновилась, и в ответ ему пришла рассылка, в которой рассказывалось про нашу с Натальей акцию. В ней был мой номер. Мы договорились с ним встретиться в «Шоколаднице» на «Парке Победы». Я шла и было боязно: кто этот человек, звонивший мне с незнакомого номера? Мы не делали никаких рассылок, никого не просили помочь нам в распространении информации, только создали группу на фейсбуке.

А оказалось все правда. Ему действительно пришла рассылка, он сказал, что благодаря ей он и подписал контракт. И передал мне обещанные деньги. Кто сделал эту рассылку, мы так и не узнали. А потом снова незнакомый номер на входящем звонке: «Здравствуйте, я – певица Ольга Кормухина, я знаю, что вы едете в Косово, и я хотела помочь вам. У меня нет возможности дать деньги, но недавно у меня вышел альбом. Запишите адрес и приезжайте, я подарю вам коробку с дисками». Это был шок.

В свои двенадцать я была фанаткой «Парка Горького». Они тогда только вернулись из Америки и отправились в турне «Protivofazza» по России. Такого у нас в стране еще не видели: шикарнейший звук, аранжировки, энергетика. Мы с подругой Наташкой не только следили за творчеством группы, но и молились за музыкантов. Наташка полюбила гитариста Алексея Белова, и мы постоянно в храме ставили за него свечки. Я не пропускала их интервью по телеканалам. По НТВ+ они были в гостях у Оксаны Пушкиной. И вдруг Алексей Белов процитировал евангельскую притчу о талантах.

А ведь до этого мы прочитали совершенно не детское интервью с ними в журнале MAXIM об их пребывании в Америке и расстроились: разгульная жизнь, женщины, алкоголь и наркотики. Нам, детям, это было понятнее, чем сейчас, взрослым. Люди погибают, решили мы, надо молиться. Причем хорошие же люди, талантливые. Наташка как-то поставила за Белова свечу в храме и позвала меня: «Смотри, она черная, даже коптит». И мы молились, как могли, переживали.

Притча о талантах сменила вектор наших переживаний. Это интервью я ждала, видела заранее анонсы и хорошо подготовилась: в видеомагнитофон вставила кассету, надо только вовремя нажать REC, чтобы не пропустить ни секунды. Тогда не было так много информации о звездах, по крупицам поклонники собирали данные о кумирах. Мы прилипли к телику и ждали… результата молитвы. Что скажут те, чьи песни мы переводили со словарем и видели в них глубокий смысл?

Притча о талантах!!! Белов процитировал то, что мы знали с самого детства! Мы ходили с Наташкой в духовно-певческую школу с 7 лет и изучали Закон Божий, церковную историю, Новый и Ветхий Завет. И Алексей очень осторожно начал говорить про таланты, которые заложены в человеке, что их нельзя закапывать в землю, а нужно удваивать и утраивать. Это было и про Америку, где они возглавили хит-парад Billboard, и про возвращение на родину. Мы кричали, смеялись и прыгали перед телевизором, слыша библейскую притчу. Потом, когда я увидела, как радуются эфиопы на Пасху в Храме Гроба Господня в Иерусалиме, стуча в барабаны, залезая на плечи к друг другу и сшибая соседей с ног, я была уверена в их правоте. Я тоже так умею. С самого детства.

Через год увлечение сошло на нет: появились Земфира и «Мумий Тролль», «Сплин» написал «Выхода нет» и «Орбит без сахара». Классе в восьмом мы слушали новую волну русского поп-рока.

И как-то утром я завтракала, опаздывая в школу, а по Первому каналу показывали новости. И в них Белов с венчальным венцом на голове. Я обомлела. Рядом стояла какая-то женщина. Говорят, певица Корму-хина. Доесть нормально я, конечно, уже не могла, дожевывала завтрак и обувалась одновременно. До школы бежать 7 минут (я много раз засекала), мне нужна была Наташка. Она училась на класс младше. Сначала надо найти ее в расписании кабинетов на втором этаже, потом добежать до ее класса. И все-таки я опоздала, прозвенел звонок, учителя закрыли двери и начали занятие.

«А можно Ермохину?! – почти прокричала запыхавшаяся я. – У меня для нее срочная информация!» Ермохина в шоке выходит в коридор и пялится на меня, как на сумасшедшую.

– Чё такое?

– Белов твой женился. Да не просто женился, а венчался. На Кормухиной.

– Да ла-а-адно, – удивленно произнесла Наташка. – Что, прям в церкви?

– Ну да.

Это было очень серьезно для нас. Это и доказательство нашей детской веры, и любовь к людям. Это справедливость. Хорошим людям Бог должен воздать сторицей, и мы высеивали из всех интервью какую-то простоту Белова и хотели, чтобы Бог его вознаградил за это. Крепкой семьей и детьми вместо американских мытарств. Это был предпоследний информационный всполох от «Парка Горького» для нас. Где-то рядом по времени из группы ушел фронтмен Маршал и записал сольный альбом, «Парка Горького» больше не было. Но главное – Белов женился!

«Это Ольга Кормухина!»

Через 12 лет я уже с другой Натальей планирую поездку в Косово. У меня трое детей и желание поддержать людей на баррикадах. И этот удивительный звонок. Как это вообще? Тебе звонит человек из телевизора! А она откуда про нас узнала?

«Пишите адрес и приезжайте за дисками», – говорит Ольга, и я пишу. Помню, как стою в гостиной собственной квартиры и на деревянной столешнице плохо пишущей ручкой вывожу адрес. Боясь переспросить то, что не расслышала. Это ведь сама Кормухина, которую показывали на Первом канале. Я волнуюсь и заказываю такси.

Недавно мы с Ольгой решили посмотреть, как она меня тогда записала у себя в телефоне. С Косово прошло много времени, мы уже много раз пересекались на «Спасе», я брала большое портретное интервью у Алексея Белова, и они вдвоем были у меня и в «Прямой линии жизни», и в «Службе спасения семьи», которую я веду вместе с Павлом Астаховым.

А в телефоне у Ольги я значилась по-прежнему как «Наташа Косово».

Я помню, как попала к ней в квартиру. Мы проговорили на кухне несколько часов. Про то, почему я этим решила заняться, не страшно ли мне ехать туда, где танки, ведь я молода. На кухню зашла дочка Ольги и Алексея – Анатолия, мы познакомились. Ольга торжественно объявила дочке: «Это Наталия, посмотри, какая она хрупкая, у нее трое детей, и она не боится ехать на войну». Конечно, я не ехала тогда на войну. Я ехала к людям, до конца, наверное, не понимая, что делаю. У меня накопилась тысяча мелких проблем, которые предстояло решить, и это меня очень заботило. Не было денег на перелет и проживание. Не было маршрута поездки. Мы не знали, как везти иконы в самолете. К тому моменту мы уже решили поместить каждую икону в киот со стеклом, и они могли разбиться. Одна из икон, «Троеручица», XIX или даже XVIII века. Меня страшно запугали, что через таможню без экспертизы нам ее не провезти.

Все это роилось в моей голове, когда Ольга начала резать помидоры. «Мы заговорились! – воскликнула Оля. – Сейчас проснется Алексей, а я не приготовила ему ужин». Пишу и смеюсь, как же я тогда захотела выбежать в коридор и начать обуваться. Сослаться на дела и некормленых детей. Познакомиться с кумиром школьных лет – на это нужно отважиться. Что-то при этом нужно говорить. И я не знала что. Я стала намекать, что мне пора. Короче говоря, я не хотела собственного фиаско и еще разочарования. Я двигалась в сторону своих ботинок, а Алексей двигался мне навстречу. Сонный и без своей фирменной шапочки.

Услышав от Ольги представление меня в связке с тремя детьми и контекстом поездки, Алексей заговорил про Америку. Про Косово как наркотрафик в Европу, про продажу людей на органы и «Желтый дом», где без вести пропадали плененные сербы. Про Ратко Младича и геноцид в Сребренице (Боснии), представленный миру как символ жестокости сербов. Про Гаагский трибунал, осудивший Младича. А я рассказала, как Русское общество из Армавира помогало оплачивать больному и измученному тюрьмой Ратко Младичу адвоката в Гааге. И что именно эти армавирцы подарили нам сербскую «Троеручицу» XVIII–XIX века для монастыря в Косово. Теперь осталось ее довезти до места назначения.

Коробка с Олиными дисками была очень тяжелая. До машины нес ее Алексей. А я ему напомнила про притчу о талантах на НТВ. Я не помню, что ответил Алексей, а может, и ничего. Что-то обычное в таких случаях, чтобы занять паузу. Зато я помню его глаза и невозможность вытереть слезы, потому что в руках коробка. Я села в машину и поняла, что мое Косово было задумано Богом ради этой встречи. Бог позаботился об этом в моем детстве. А это значит, я на верном пути.

Икона для Косово

В Косово я ехала молиться о своем браке. Ведь если разрушены храмы, то разрушены и семьи. От нашей семьи я тоже решила везти в монастырь Косово и Метохии икону и поехала ее покупать.

В магазине я попросила показать мне аналойные по размеру иконы, их ставят в центре храма для поклонения. Мы долго ходили по магазину, ничего не нашли, продавец принес стремянку и стал показывать иконы под потолком. Но все, что мне нравилось, стоило в два, три или даже четыре раза дороже нужной суммы. А то, что подходило мне по деньгам, помещалось у меня на ладони.

Я замучила продавца и думала уже уходить. И тогда он вспомнил «про еще одну икону, правда, на старой доске». Тогда я еще не знала, что такие доски могут быть препятствием на границе. Под новой росписью может тайно вывозиться культурная ценность.

Икона мне очень понравилась. Это была Богородичная икона, окруженная по краям изображениями Господа и ветхозаветных пророков.

– Что это за икона? – только спросила я.

– Читайте, я не очень знаю ее историю, – сказал мне продавец-консультант и сунул открытый на нужном месте каталог.

Это была Курская-Коренная икона Божьей Матери, 25 лет хранившаяся в Белградском Свято-Троицком соборе, а потом вывезенная в Америку епископом Сан-Францисским и Шанхайским Иоанном. Получалось, что мы фактически возвращали ее на родину, хоть и в виде списка. Мы приняли решение ради этой иконы изменить маршрут, выбрав более долгий путь – ехать сначала в столицу, где она была четверть века.

Я позвонила Наталье и восторженно рассказала про мою покупку, а в ответ услышала: «Ты что, православных чудес, что ли, не видела?» Ну, как бы плевое дело – творишь добро, и чудеса сыпятся как из рога изобилия.

А мне все равно хотелось поделиться этой историей, и я, пристегнув икону ремнем безопасности на заднем сиденье автомобиля, поехала к знакомому батюшке.

«Ба-а-тюшки, – почти прокричала я, взглянув на икону по приезде, – да она же треснула!» Почти до самого лика снизу тянулась трещина. Все пропало! Батюшка позвал к себе, шла служба. Он исповедовал у самого алтаря, там у него был уголок, он сидел. И я опустилась рядом.

– Так должно быть, – сказал он. – Курская-Коренная была разрублена пополам, а потом срослась. Что бы ты ни делала с ней, больше она не треснет.

Так и было. Мы заказали на нее киот, а он был настолько впритык, что мы втискивали икону буквально кулаками, навалившись вдвоем сверху. Но трещина больше не стала.

А дальше нужно было получить благословение от Церкви на нашу поездку. Мы написали прошение в Отдел внешних церковных связей, и я занесла его секретарю. Выходя в коридор, вдруг из другого кабинета я услышала свою фамилию. Немного помедлив, зашла.

– Здравствуйте! Вы только что назвали мою фамилию.

– Какую?

– Москвитина. Я еду в Косово вместе с Батраевой и прошу благословения на поездку.

– А, да. – Он посмотрел в свои записи на столе. – А вы кто вообще?

– Многодетная мать и журналист.

– А зачем вам в Косово?

– Помочь сербскому народу.

– Как?

– Отвезти туда иконы, пожертвованные русским народом.

– Зачем вам это?

– Я просто считаю это нормальным.

– Знаете ли вы, что даты вашей поездки совпадают с референдумом по признанию независимости края?

– Да.

– У вас есть план поездки, и кто вас будет сопровождать?

– Нет.

Он спросил, с кем в Сербии мы будем взаимодействовать. Я назвала священника, которому мы звонили. В телефоне секретаря неожиданно нашелся его номер, и он позвонил по нему. Священник открестился от нас, сказав, что с нами незнаком. Это было неприятно. И было похоже, что нас не пропустят.

Но вскоре все произошло ровно наоборот: мы получили благословение. На руках у нас была бумага, в которой Русская Церковь просила Сербскую оказать содействие в нашем проживании, переездах и безопасности на их территории.

Дата поездки получилась сама собой: мы собрали иконы, Наталья договорилась с монастырями, куда какая икона будет подарена, и мы купили билеты на самолет. Покупая билеты, мы не очень понимали, как их везти, и, главное, на грузовой отсек не было денег. И я решила звонить, а потом писать в «AIR SERBIA».

Там было как-то все очень лирично. Сам директор авиакомпании заявил, что к судьбе Косово он небезразличен и готов посодействовать двум русским девушкам. Нужно было только в день перелета подойти к определенной стойке регистрации. Как я в это поверила?

Страх меня начал догонять по дороге в аэропорт. 11 икон в пяти чемоданах, вес неподъемный даже для нескольких мужчин, и еще эта липовая договоренность с директором авиакомпании.

Однако все случилось, как и пообещали: нас ждали у нужной стойки регистрации и проводили отдельным коридором. Но таможенники попросили вынуть иконы из киотов, и тогда мы схитрили: мою икону на старой доске и еще одну XVIII века мы оставили напоследок. Пускай таможенники устанут проверять и махнут на нас рукой. И они устали.

Сербия

Белград нас встречал метелью. За несколько дней до полета нам позвонили из Посольства России в Сербии и попросили отказаться от поездки. Местный МЧС рекомендовал сербам оставаться дома. Столицу Сербии завалило снегом, и транспорт не работал. Такое у них бывало редко, и снегоочистительной техники они в принципе не держали. Но разве это могло смутить нас, да еще купивших билеты?

Конечно, нет, мы так и сказали по телефону, что за нами «Россия, Москва и Арбат», и мы не можем подвести их ожидания. Поэтому мы просто съездили в спортивный магазин, купили флисовой одежды и что-то пошутили про Сталинград.

И вот мы и наши иконы в Белграде. Город обездвижен. Столица Сербии в метровом снегу, транспорт не ходит. И мы очень смешно одеты: Наталья в валенках и ушанке, а я в красных резиновых сапогах на меху. Жарища, а мы разодетые, как капуста.

После молебна нас вызвал на аудиенцию посол России в Белграде Александр Конузин. Мы шли по сугробам и хохотали от нашего отражения в зеркальных витринах – сейчас мы в валенках ввалимся к послу.

Он принял нас с интересом. Целых полтора часа спрашивал, зачем нам это, и рассказывал про ситуацию в регионе. Конузина любили сербы и вставали перед ним на колени. Он был абсолютный рок-стар в политике.

За несколько месяцев до этого на международном саммите по терроризму он спросил зал: «Тут вообще есть сербы? У вас Америка отнимает Косово, исконно сербскую землю. И вы сидите и молчите, выискивая среди своих террористов?» На следующий день с балконов многоэтажек сербы вывесили флаги с его портретом.

Конузин выдал нам машины с дипломатическими номерами. Распорядился о смене машин перед границей: мы должны были въехать с нейтральными номерами. Ситуация перед референдумом накалялась. Кроме того, было важно въезжать через определенные посты, где нам не ставили печать самопровозглашенного Косово. Печать блокировала обратный вылет из аэропорта Сербии, которая не признавала отделения. Этого мы не знали и, если бы добирались своим ходом, столкнулись бы с серьезными проблемами. Мы еще много чего не знали, но Бог устроил все за нас лучшим образом.

Косово

В Косово грязно. Ветер. Везде мусорная свалка. Бесхозный край без хозяина. Нет архитектуры, нет инфраструктуры. Сплошные горы из разобранных автомобилей. Много американских флагов, чтобы хозяин не забыл, что эта точка на карте – его внебрачный ребенок. Улицы переполнены гуляющей молодежью. Знаменитый у местных ресторан, рядом с которым возвели бутафорную статую Свободы. Парни 13–18 лет бездельно шастают стаями. Их матери много рожают, а отцы приезжают домой из Америки и Европы несколько раз в год. Молодежь не рассчитывает задерживаться тут надолго.

Православные кладбища осквернены и разрушены. Баннер вдоль дороги: два борца на ринге, на их трусах изображены флаги стран. У одного Америки, у другого СССР. Америка бьет наотмашь СССР.

Косово – не религиозный, а политический ринг. Много заброшенных домов, в них жили сербы, пока их не убили или не прогнали прочь. Тогда я впервые услышала слова, сказанные ранее Патриархом Сербским Павлом:

«Если албанская женщина рожает семерых детей, а сербская делает семь абортов, то эта земля нужнее албанцам, чем сербам».

В нашу машину кидали ледяные глыбы, а когда мы шли – вслед нам плевали. Нас, белокожих, рассматривали с животным интересом, и это была энергия хищников. Оскал победителей.

Поездка имела форму круга: мы начинали и заканчивали в одном месте. И мы договорились провести что-то типа импровизированного крестного хода с Державной иконой Божьей Матери. А подарить ее в последнем монастыре. Тот, кто из нас ехал на первом сиденье, держал икону на руках, как бы освящая ею путь. Возили нас всегда разные люди.

Мы много ездили с русским консулом и представителем ООН. И тот и другой были глубоко верующими людьми. Они помогали нам во всем, но так было не всегда. Мы зависели от множества обстоятельств, разных людей и их внутренних распорядков.

Сербы никогда никуда не спешили, да и сербское «полако» (тише, медленнее) звучало там на каждом шагу. Никого не волновало, что у нас были обратные билеты, все думали, что если уж мы приехали в гости, то 2–3 дня проведем именно у него. И вечером стандартной ситуацией стал поиск машины, чтобы отправиться дальше в путь. Однажды наша машина застряла в лесу. За рулем был монах, и мы вдвоем с иконами. Что поделать, мы вдвоем с Натальей вытолкали машину, застрявшую в сугробе. И доехали до монастыря.

В каждый монастырь, куда мы приезжали, заносилась на несколько часов Державная икона, а потом мы везли ее дальше. Монастыри находились под охраной миротворческой миссии KFOR, на входе мы сдавали паспорта и получали документ НАТО. Обстановка была военная, смотреть на монахов и святыни через колючую проволоку и вышки для обстрела было тяжело. Монахини не выходили за ограду монастыря и зависели от поставок продуктов. Их привозили раз в неделю.

В одном женском монастыре произошла необычная история. Мы вышли из машины, вынесли Державную икону и ту икону, что хотели подарить. Наташа мне показала одну монахиню, ее звали Полька, и в Наташиной книге про Косово она фигурировала.

Мы провели в монастыре некоторое время и уже хотели уходить, унося и Державную икону. И что-то произошло в тот момент, когда нужно было садиться в машину. Ни с того ни с сего я заплакала. Я не понимала, что происходит. Была моя очередь везти икону на переднем сиденье, и я просто не смогла с ней сесть. Я обернулась к Наташе, чтобы она помогла мне, но оказалось, что такая же ситуация и у нее.

– Может, нам нужно эту икону оставить тут? – спросила я. – Как думаешь?

– Может, но нам нужно двигаться вперед, как задумали, и, если Богу будет угодно, мы вернем икону в этот монастырь.

Державную икону мы все же завезли туда, куда и планировали, а по приезде в Россию обнаружили, что за время поездки на карту собралась сумма, равная еще одной иконе, и мы заказали ее в тот монастырь. Монахиня Полька оказалась прямой родственницей моих друзей-сербов, которые до резни жили в Косово. Даже однофамилица, только я это узнала позже. Такое вот совпадение, его я почувствовала сердцем.

Мы были во многих монастырях, подолгу общались с настоятелями и монахами, с трудниками. Ночевали в обителях. Попали на Крстну славу в Печку Патриаршую (Печская епархия), нас встречал ночью епископ в полном облачении. Как он сказал, мы не простые гости, раз приехали на небесный праздник.

Утром мы крутили каравай вместе с епископом и его гостями и насельниками, а потом преломляли его, стоя над мощами святых.

В другом монастыре, в Грачанице, нам пришлось оставить чемоданы с иконами в самом главном храме. В нем зимой не служили, он считался летним, отапливать его было проблемой. В Сербии это обычная история и во всех монастырях служба зимой проводится в домовых теплых храмах. Мы приехали в монастырь в ночи, занесли чемоданы в пустой храм и пошли немного перекусить. Я вспомнила, что в чемодане осталось что-то нужное, и спросила, как я могу попасть в главный собор. Мне сказали, что я могу сама туда сходить.

Я вышла на улицу, было очень красиво. Полнейшая тишина, мрак. В центре храм из красного кирпича с большими, до пола, глазницами окон. Я двинулась к нему. И в этот момент медленно приоткрылись ворота монастыря и забежали мальчишки-албанцы. Я почувствовала себя в опасности. Я зашла в каменный храм и замерла. Это была абсолютная киношная картинка, словно отрывок из «Вия». К чемоданам я не пошла, а устремилась в самое нутро храма и стала молиться, находясь, как у Христа за пазухой. Подождала время, в храм никто не входил, я посмотрела из окон – никого не видно. Взяла из чемодана то, что было нужно, и вышла на мороз. На улице пусто, ворота закрыты.

В Высоких Дечанах нам открыли раку святого Стефана Дечанского. Приложились к его деснице, в перстнях. А потом нам разрешили по их благочестивой традиции пролезть под мощами святого. Это было необычно. У нас бы сказали язычество, но мы пролезли целых три раза, решили не мелочиться.

Конечно, мы сами смеялись над своим стандартным мышлением и поэтому решили сделать все ровно наоборот привычному. А еще в этом монастыре красивая редкая фреска Спасителя с мечом, я такую нигде не видела.

Впервые в Косово я увидела православные татуировки: кресты, четки и монастыри. Они были не с тюремным подтекстом, как мы привыкли, а скорее со шлейфом войны. «За эти кресты им умирать», – мелькнуло в голове. Эти кресты не снять. И я, никогда не понимавшая эстетики татуировок, вдруг подумала, что, может, такое и сама бы себе набила как знак того, что я – Христова, того, что я была в Косово. Как арабы, например, набивают крест после паломничества на Святую землю.

Спустя 5 лет я действительно набила крест, очень похожий на сербский. Он называется константинопольский, с расшифровкой по четырем углам IC XC NI KA (Иисус Христос Победа), а у сербов CCCC (Само Слова Србина Спасава – Только Единство Спасет Сербов).