Kitobni o'qish: «Москва в судьбе Сергея Есенина. Книга 3»

Дарственные надписи С.А.Сергея Есенина цитируются по книге Н.Г.Юсова «С добротой и щедротами духа…». Литературно-издательская артель «Алексей Казаков со товарищи». Челябинское полиграфическое объединение «Книга». Челябинск, 1996.

Текст публикуется в авторской редакции

© Леонова Наталья,2025

От автора

 
Тяжко и горько мне…
Кровью поют уста…
Снеги, белые снеги —
Покров моей родины —
Рвут на части.
На кресте висит
Ее тело,
Голени дорог и холмов
Перебиты…
Волком воет от запада
Ветер…
 

1918

Ну, кто мог бы еще так сказать? Лишь Есенин. Есенин – душа России. Сегодня только простодушные или равнодушные люди принимают на веру версию самоубийства большого русского поэта Сергея Александровича Есенина, хотя тайна его страшного ухода до сих пор не разгадана. Есть категория читателей и даже почитателей поэта, предпочитающих не вникать в сложные жизненные обстоятельства покойного: мол, личность – это одно, а талант – другое. Пил, хулиганил, бил своих жен, но писал чудесные стихи, и пусть его тайны останутся тайнами…

Считаю такой подход к творчеству С. Есенина ошибочным. Если в течение столетия на известную личность возводится напраслина, то в этом нужно разбираться: изучать факты, сопоставлять, опровергать.

Наш современник, выдающийся композитор Георгий Свиридов, не раз обращавшийся в своем творчестве к поэзии Есенина и высоко ценивший его дар, писал: «Сергей Есенин – это колоссальная фигура в мировой поэзии, он был принижен ниже всякой меры сознательно. И мы с этим, к сожалению, смирились».

Задолго до Георгия Васильевича поэт есенинского круга Рюрик Ивнев утверждал:

«Есенина знают оболганным и урезанным<…>».

27 декабря 2025 года исполняется 100 лет со дня гибели Сергея Есенина. В течение ста лет в публикациях о поэте проскальзывают сомнительные характеристики: «алкоголик», «с ужасным психиатрическим диагнозом»… Последнее выражение из книги Ольги Кучкиной «Зинаида Райх» (неплохая в целом книга). Все несуразности, все загадки последних часов жизни поэта исследователи уверенно объясняют состоянием его психики.

Официальное есениноведение упорно не признает никаких, даже самых убедительных, доводов в пользу версии убийства. Остается надеяться на следы, оставленные в архивах, которые обещали открыть через сто лет… Валентина Пашинина в книге «Неизвестный Есенин» пишет: «Есенинская комиссия ищет документы о последних днях поэта. И, скорее всего, напрасно. Большевистские руководители научились не оставлять компрометирующие документы. Это было не в их интересах. Искать нужно не документы, а следы и мотивы, побудившие к насилию. Анализировать факты».

В том-то и дело, что особо никто ничего не ищет. Для официального есениноведения самоубийство поэта – дело доказанное окончательно. Есенинская группа Института мировой литературы им. А.М. Горького РАН занята другими проектами. Успешно завершен фундаментальный труд «Летопись жизни и творчества С.А. Есенина» в 5 томах и 7 книгах, замечательное справочное издание. В разгаре работа над «Есенинской энциклопедией». Старший научный сотрудник ИМЛИ Максим Владимирович Скороходов отрапортовал журналистам о новом открытии Есенинской группы (хотя, по его словам, – «о Есенине известно очень многое»): «В этом году(2024) я опубликовал неизвестную ранее дарственную надпись Есенина издательскому работнику Иосифу Вениаминовичу Аксельроду – копию автографа прислал из США один из дальних родственников адресата». Да, Иосиф Вениаминович – известная личность – начинал свою трудовую деятельность уборщиком в Книжной лавке Есенина и Мариенгофа, потом перешел в типографию.

Тема гибели С. Есенина не обсуждается. Все фотографии по делу и документы хранятся в ИМЛИ. Почти все документы порченые. Все протоколы допросов с оборванными концами.

Подводя итоги деятельности Есенинского комитета Союза писателей по выявлению обстоятельств смерти С.А. Есенина (еще в XX веке), ныне покойный председатель комиссии Юрий Львович Прокушев констатировал: «Прямых, неопровержимых данных пока нет. Подчеркиваю: пока. Как нет их и в публикациях с версией об убийстве поэта» (Цитирую по «Летописи», т.5–2). В архиве ИМЛИ имеются документы, подтверждающие проживание поэта в 5-м номере гостиницы «Англетер» с 24 по 29 декабря 1925 года: счет на оплату проживания на общую сумму 27 руб. 06 коп. и за гостиничную простыню, утраченную при транспортировке тела поэта в морг, на сумму 6 руб. Копии этих документов представлены гл. редактору «Летописи» Наталье Игоревне Шубниковой-Гусевой племянницей поэта Светланой Петровной Есениной для публикации в «Летописи».

Поддерживая версию самоубийства, Есенинский комитет все-таки разумно оставил себе «лазеечку» на тот случай, если будет доказана версия убийства…

Почему-то принято считать, что все окружение С.А. Есенина безоговорочно приняло версию самоубийства. Это утверждение – одно из основных в копилке доказательств самоубийства – ошибочно.

На самом деле версии убийства были. Старожилы Ленинграда рассказывали, что 28 декабря у гостиницы, вход в которую охраняла конная милиция, собралась толпа. Шепотом произносилось слово «убийство». Во весь голос слово «убийство» не произносилось, но многие сомневались в версии самоубийства.

Василий Наседкин, который ездил с Софьей Толстой-Есениной в Ленинград и сопровождал гроб с телом поэта в Москву, сказал жене Кате, что Сергея убили. А вдова, уезжая в апреле 1926 года в Ленинград с целью сбора материалов для будущего Музея Сергея Есенина, зачем-то написала завещание в пользу своих ленинградских подруг И. Карнауховой и Е. Николаевой: в случае ее смерти все собранные материалы следовало передать подругам для продолжения начатого дела. Завещание датировано 11 апреля 1926 года. Что заставило молодую здоровую женщину, Софью Андреевну Толстую-Есенину, писать завещание?

А вот что цитируется в «Летописи», т. 5–2 —выдержка из газеты «Postimees». Tartu, 6 gaan, N5 (перевод С. Субботина): «<…> Судебному следователю Семеновскому, который был сторонником версии убийства, а не самоубийства, продолжение следствия запрещено, и на его место назначен другой следователь.

Из кругов близких усопшему писателю, сообщается, что Есенин в последнее время очень досаждал советским властям своими острыми сатирами на коммунистических заправил. Эти сатиры тайно размножались и ходили из рук в руки».

О том, что следствие изначально рассматривало версию убийства, в Ленинграде шептались многие. Но вскоре и следственные действия и слухи прекратились.

Валентина Пашинина, автор книги о Есенине, написала об изображении тела покойного работы художника Сварога, одним из первых оказавшегося в 5-м номере гостиницы:

«Этот рисунок, по моему глубокому убеждению, следует рассматривать как одну из главных улик, главный документ, составленный не подневольным участковым надзирателем, а художником. И этот документ опровергает ложь участкового».

Рисунок художника В. Сварога

«Записка, написанная кровью, – единственная, если так можно выразиться, улика самоубийства». А. Яковлев, режиссер. «Жертва вечерняя». Кстати, Есенинский комитет по выявлению обстоятельств смерти С.А. Есенина вопрос о группе крови поэта и ее соответствия группе крови, которой написана предсмертная записка, перед собой не ставил.

Взрослый сын Сергея Есенина Константин Сергеевич Есенин, вспоминая последнюю встречу с отцом, тоже, видимо, чувствовал странности версии самоубийства:

«Последний приход отца, как я уже сказал, состоялся за несколько дней до рокового 28 декабря. Этот день описан многими. Отец заходил к Анне Романовне Изрядновой, еще куда-то. Уезжал в Ленинград всерьез. Наверное, ехал жить и работать, а не умирать. Зачем иначе ему было возиться с огромнейшим, тяжеленным сундуком, набитым всем его скарбом. Эта деталь, по-моему, существенная.

Отчетливо помню его лицо, его жесты, его поведение в тот вечер. В них не было надрыва, грусти. В них была какая-то деловитость». Добавлю к сказанному: известно, что огромный сундук был набит яркими модными галстуками и обувью!

Духовный пастырь села Константиново, крестный Есенина отец Иоанн, до самой своей смерти отпевал крестника. Отпевала «самоубийцу» и истово верующая мать. А спустя годы говорила: «Сына убили, внука убили, зятя убили…»

Мать сына Сергея Александровича Есенина Александра – Надежда Вольпин, склонная верить в самоубийство поэта, все же отмечала: «Однако, никогда, даже вскользь, не бросал он слов о прямой готовности покончить с собой. Только в стихах Есенина, в давних его стихах, прозвучало это памятное:

 
И вновь вернусь я в отчий дом,
Чужою радостью утешусь,
В зеленый вечер под окном
На рукаве своем повешусь.
 

Сам же Есенин говорил Василию Наседкину, что поэту необходимо чаще думать о смерти и что, только помятуя о ней, поэт может особенно остро чувствовать жизнь.

Близкий приятель последних лет поэта – писатель Всеволод Иванов – удивлялся: «С. Есенин никогда не казался мне мрачным, обреченным. Это был человек, который пел грустные песни, но словно не его сочинения. Казалось, он много сделал и был доволен».

Считается, что находясь за границей в обществе Дункан, поэт только беспробудно пил и скандалил. На всех известных мероприятиях присутствовала Л.Е. Белозерская (Булгакова), жена журналиста Василевского. О пресловутом «алкоголизме» Есенина очень важно свидетельство беспристрастного человека. Любовь Евгеньевна видела Есенина в день его приезда в Берлин, видела в гостях у профессора Ю.В. Ключникова, видела за столом у А.Н. Толстого и Н. Крандиевской, приходил к ним Есенин с «неразлучным» А.Б. Кусиковым. Видела Есенина Любовь Евгеньевна и после возвращения поэта из Америки и написала: «Мне повезло – я ни разу не видела Есенина во хмелю».

Известны воспоминания Ивана Васильевича Евдокимова, технического редактора Собрания стихотворений С. Есенина, кочующие из сборника в сборник. В этих воспоминаниях Есенин часто предстает в подпитии. Словно невидимый режиссер следит, чтобы все воспоминания работали в едином ключе: освещали путь поэта к последней черте – самоубийству (без капли сомнений). А вот что Иван Васильевич записал в свой дневник, который находится в РГАЛИ (Сообщено С. Субботиным): «Пытаюсь объяснить смерть – почему этот земной счастливец, первый поэт нашей гигантской страны, общий любимец, красивый, прекрасный, заласканный женской и мужской любовью, с поднимающеюся все выше и выше славой, вдруг так внезапно кончает свою жизнь? Ведь было же внешнее полное земное счастье! Вскрытие дало нормальный мозг. Кончил с собой, будучи трезвым. И всего-навсего прожил 31 год. Пытаются объяснить смерть – и не могут, пишут жалкие слова».

Уж коль коснулись алкоголизма, вот еще воспоминания из 1925 года Лидии Белуччи-Гриневой, записанные москвоведом Ниной Молевой: «Была в Сергее Александровиче удивительная ловкость и непринужденность. Все, что он делал: подвинет за спинку венский стул, возьмет из рук чашку, откроет книгу (обязательно пересматривал все, что было в комнате), – получалось ладно.

Ладный он был и в том, как одевался, как носил любую одежду. Никогда одежда его не стесняла, между тем заметно было, что она ему не безразлична. И за модой он следил, насколько в те годы это получалось. Особенно запомнилось мне его дымчатое кепи. Надевал он его внимательно, мог лишний раз сдуть пылинку. Мне этот жест всегда потом вспоминался в связи со строкой: «Я иду долиной, на затылке кепи…»

Читали у нас свои произведения многие, читал и Сергей Есенин. От всех поэтов его отличала необычная сегодня, я бы сказала, артистическая манера чтения. Он не подчеркивал ритмической основы или мысли. Каждое его стихотворение было как зарисовка настроения. Никогда два раза он не читал одинаково. Он всегда раскрывался в чтении сегодняшний, сиюминутный, когда бы ни было написано стихотворение. Помню, после чтения «Черного человека» у меня вырвалось: «Страшно!» Все на меня оглянулись с укоризной, а Сергей Александрович помолчал и откликнулся как на собственные мысли: «Да, страшно». Он стоял и смотрел в окно». Это и есть портрет горького пьяницы?!

А как быть со свидетельством замечательного современного поэта Григория Калюжного, которому посчастливилось общаться с Натальей Михайловной Дитерихс, в замужестве Полуэктовой, дочерью генерала М.К. Дитерихса, двоюродной сестрой Софьи Андреевны Толстой-Есениной?

Григорий Петрович пишет: «Готов выступить как свидетель, если будет наконец открыто уголовное дело по факту гибели Сергея Есенина в связи с новыми открывшимися обстоятельствами, на которые так и не обратили внимание советские есениноведы во главе с Ю.Л. Прокушевым.

Да. Наталья Михайловна Дитерихс в ночь с 27 на 28 декабря 1925 года стала свидетельницей телефонного звонка из Ленинграда, после которого Соня Толстая упала в обморок, а потом, придя в себя, сказала: «Сергея застрелили». Об этом она мне рассказывала не раз, поскольку я был потрясен ее воспоминаниями. А память у нее была отличная».

Снимки Наппельбаума – плохие свидетели. Есенина в петле он почему-то не фотографировал…

Кстати, о фотоснимках… Снимок Есенина с подписью «Поэт за работой. 1920-е г.г.» я впервые увидела в книге Захара Прилепина «Есенин» из серии ЖЗЛ. Все снимки поэта известны наперечет. Этот – явно постановочный. Некий актер, в образе Есенина, снят в декорациях гостиницы «Англетер», в наброшенном на плечи пальто – каким увидел поэта Вольф Эрлих, вернувшийся в номер за забытым портфелем вечером 27 декабря, и описал его на следующий день в свидетельских показаниях. Снимок гуляет по интернету. Снимок, которого быть не могло: не Эрлих же притащил в 5-й номер гостиницы «Англетер» треногу и тяжеленный ящик фотоаппарата!

Поэт за работой. 1920-е г.г.

Как недавно стало известно дотошным исследователям, «Акт» вскрытия тела покойного поэта патологоанатомом Гиляревским, скорее всего, фикция. У каждого патологоанатома имелся личный журнал, в который заносились результаты после каждого вскрытия рукой ассистента патологоанатома под диктовку, в отличие от «Акта», который заполнял сам патологоанатом. Так вот, личный журнал Гиляревского не найден: либо утерян, либо конфискован.

Неспроста заключительная часть моей книги озаглавлена строчкой известного стихотворения Сергея Есенина: «Я с собой не покончу. Иди к чертям».

В народе говорят: «Все, кто провоцирует или покрывает убийство – находятся в союзе с чертями».

Глава 1
«В развороченном бурей быте»

К.Д. Бальмонт и С.А. Есенин

Светло запомнился поэту Сергею Алексеевичу Соколову Константин Дмитриевич Бальмонт: «Иду по Козицкому, еще не растаявший грязный снег, падает что-то вроде дождя. Вижу, идет в своей крылатке Бальмонт и что-то кидает. Подхожу, у него корзинка с фиалками, и он их раскидывает по пути. Увидел меня, страшно смутился: «Не смейся, Гриф, Благовещение – праздник весны, а видишь, какая скверность вокруг, вот я и решил…» Близкие считали, что Бальмонт выразил себя верно следующими строками:

 
Не кляните, мудрые,
Что вам до меня?
Я ведь только облачко,
Полное огня.
Я ведь только облачко,
Видите, плыву.
Я зову мечтателей,
Вас я не зову.
 

У символистов это называлось «ловить миги», выражаясь современным языком, очевидно, «жить на полную катушку». В кругу символистов предпочитали мадеру и коньяк. После «принятия», даже всегда молчаливый Юргис Казимирович Балтрушайтис становился интересным собеседником. Но у Бальмонта быстро наступал «кризис». Он, часто надменный и заносчивый, становился просто невыносимым. Балтрушайтис тогда говорил о нем: «В нем непоправимо сидит провинциальный трагик!» Иван Алексеевич Бунин выражался более поэтично: «У Бальмонта в мозгах хризантемы распустились».

1903 год. Когда поэт Сергей Алексеевич Соколов (псевдоним С.А. Кречетов, прозвище «Гриф») задумал открыть собственное издательство, и пригласил в качестве «лица фирмы» К.Д. Бальмонта, тот согласился. Соколов и его тогдашняя жена Нина Петровская, тоже поэтесса, жили на Знаменке, 20 – в доме причта Храма Бориса и Глеба. И дом, и Храм не сохранились. В 1906 году они переедут в Большой Николопесковский переулок, 1/28. Там тоже у них будет бывать Бальмонт. С «благоговейным трепетом» ожидала Нина Ивановна знакомства с известным поэтом. И вот он явился:

«Невысокий господин с острой рыжей бородкой и незначительным лицом, непохожий на портрет Бальмонта, показался мне совсем незнакомым. «Я Бальмонт!» – сказал он и быстро сбросил пальто. Верно, растерянно потопталась я в прихожей, прежде чем догадалась пригласить гостя в кабинет. Он вошел, беглым прищуренным взглядом скользнул по стенам, потом, оглядев меня с головы до ног, сказал: «Вы мне нравитесь, я хочу Вам читать стихи. Только постойте…» Он стоял посреди комнаты точь-в-точь в той же позе, как на ехидном портрете Серова, краснея кончиком носа, вызывающе выдвинув нижнюю губу, буравя блестящими остриями маленьких глазок. Петух или попугай.

К.Д. Бальмонт

«Спустите шторы… зажгите лампу…»

Спустила, зажгла.

«Теперь принесите коньяку…»

Принесла.

«Теперь заприте дверь…»

Не заперла, но плотно затворила.

«Теперь… (он сел в кресло) встаньте на колени и слушайте…»

Я двигалась совершенно под гипнозом. Было странно, чего-то даже стыдно, но встала на колени.

 
Будем как солнце всегда молодое
Нежно ласкать огневые цветы.
Счастлив ли? Будь же счастливее вдвое,
Будь воплощеньем внезапной мечты.
 

Читать Бальмонта одно, слушать совершенно другое. Он читал с вызовом, своеобразно ломая ритм, в паузах нервно шурша листочками из записной книжки (с ней он не расставался), крепко закусывая нижнюю губу необыкновенно острым белым клыком.

Пауза – и опять звенящие, рвущиеся нити, шуршание крыльев, журчание весенних ручьев. Через мою голову время от времени рука поэта тянулась к рюмке. Я, сохраняя неудобную позу, едва успевала ее наливать. И бутылка пустела…

Вернулся Кречетов, в недоумении посмотрел, протер пенсне, опять посмотрел и скромно присел на диван. Цельность этого прекрасно-нелепого действия нарушилась, к тому же подошел час обеда. «Пойдем обедать, Бальмонт, – радушно пригласил Гриф».

Бальмонт посмотрел на него уничтожающим взглядом и залился фальцетным саркастическим смехом.

«Я хочу пить, а не есть! Пить!.. еще!» Он произносил «пть» <…>

«Ах, тебе жалко!.. Тогда вот…монеты, позови прислугу!»

«Здесь не кабак, дорогой Бальмонт», – мягко, но решительно ответил Гриф. И тут началось…

Пришлось уйти и оставить Бальмонта с самим собой. Мне не было ни жалко, ни грустно, ни противно. С того же первого дня мне уяснилось, что Бальмонт страдает самым обыкновенным раздвоением личности <…>».

Большой Николопесковский переулок, дом 1/28

В период с 1905 по 1913 годы К.Д. Бальмонт много путешествовал. А в 1920 году уехал из России навсегда. Последний адрес «рыжекудрого сына Солнца» – так называл поэта имажинист Вадим Шершеневич, – Большой Николопесковский переулок, дом 15. В наши дни здание принадлежит Театральному институту им. Б. Щукина. А до 1920 года на двери квартиры первого этажа сверкала начищенная медная табличка:

«ПОЭТ

Константин Бальмонт»

Большой Николопесковский переулок, дом 15

Вадим Шершеневич был хорошо знаком с Константином Дмитриевичем, и своей язвительной «кистью» нарисовал потомкам его портрет:

«Золотые, годами немытые кудри, усиленно сдобренные перхотью, высокопарное произношение в нос, словно у человека полипы в носу или сифилис, выводок стилизованных девиц в модных платьях «реформ», уткнувшихся в лицо Бальмонта влюбленными глазками и гладивших его руки, стаканы, разбиваемые по-юнкерски после тоста, невнятные речи и плохие стихи, нарочито старомодный сюртук, траур из-под ногтей – словом, вид того самого поэта, не потребованного к священной жертве Аполлоном и погруженного в забавы суетного света, который так мне противен».

Забавно, что критик и поэтесса Серебряного века Ольга Мочалова в неопубликованной рецензии на книгу стихов Шершеневича «И так итог», оказавшуюся действительно последней его поэтической книгой, назвала Вадима Габриэлевича «Воскресшим Бальмонтом»…

Кстати, яростнее всех символистов Бальмонт нападал на футуристов (вспомним начало поэтической карьеры Шершеневича в рядах футуристов), а вот имажинизм считал чрезвычайно интересной поэтической задачей», – так и говорил на закрытом заседании Всероссийского союза поэтов.

Константин Дмитриевич Бальмонт высоко оценивал творчество Сергея Есенина: «Есенин – большой талант, почитайте его, послушайте его лучше». Особенно поэт-символист отмечал стихотворение «Шел господь пытать людей в любови»… Когда Есенину передали лестную похвалу, тот «покраснел, как мальчик».

Хорошо, что забияка Есенин узнал, как Бальмонт ценил его творчество. В гибели Сергея Есенина Константин Дмитриевич винил советскую власть. М. Горький был другого мнения. Он писал из Соренто Ромену Роллану: «Бальмонт обвиняет Советскую власть в самоубийстве Есенина? Для меня Бальмонт – человек слишком далекий от действительности для того, чтобы судить о ней более или менее правильно. Драма Есенина – это драма глиняного горшка, который насмерть разбился о город <…>».

В одном из своих стихотворений Бальмонт написал: «Нам нравятся поэты, похожие на нас». Литераторы старшего поколения сравнивали Сергея Есенина с Константином Бальмонтом. Из дневника К.И. Чуковского: «Я говорю Тынянову, что в Есенине есть бальмонтовское словотечение, графоманская талантливость, которая не сегодня-завтра начнет иссякать». И он же о Бальмонте: «галантерейный, романсовый стиль», «дешевизна», «затасканные штампы», «ужимка и пошлость».

Еще пример сравнения Сергея Есенина с Константином Бальмонтом – цитата из письма Максимилиана Волошина Ольге Константиновне Толстой, уже бывшей теще Есенина, из Коктебеля 18.03.26: «Бальмонта знаю очень близко и очень люблю его. Поэтому мне кажется, что я понимаю Соню. Бальмонт страдает запоем, и один глоток алкоголя часто искажает всю его внутреннюю сущность и заставляет его говорить про самых близких ему и дорогих людей отвратительные вещи: обвинять, клеветать, жаловаться первому встречному. Точно так же его жизнь полна кабацких скандалов и безобразий. Но те, кто хоть однажды видел его подлинный лик, всегда будут связаны жалостью к больному. Этот заносчивый, хвастливый, на публике всегда рисующийся и манерный поэт – в сущности, очень скромный и застенчивый ребенок, совершенно исковерканный переменным душем то успеха, то презрения. Судьба Есенина мне представляется именно такой. И чем больше унижения и позора, искажения человеческого ЛИКА, тем крепче вяжет любовь к таким потерянным. Эта жалость, думается мне, и связала Соню так крепко». Письмо Волошина попало к Софье. По поводу письма С. Толстая-Есенина написала матери, Ольге Константиновне, т. к. именно матери и адресовал письмо Волошин: «Оно меня очень возмутило. <…> Макс не понял меня, не понял Сережу.<…> Бог с ним».

Давайте и мы попробуем сравнить этих, столь несхожих на первый взгляд, поэтов…

Константин Дмитриевич Бальмонт (1867–1942) по происхождению из мелкопоместных дворян. Родился и первые 10 лет прожил в селе Гумнищи Владимирской губернии. Стихи начал писать в раннем детстве. Говорил, что учителями его в поэзии были «усадьба, сад, болотные озерки, шелест листвы, бабочки, птицы и зори». Любовь к литературе у него от матери. Бальмонт ничем, кроме поэзии, жить не мог. Своими обширными знаниями, прежде всего, обязан самообразованию, т. к. в 1890 году исключен из лицея, и оставил попытки получить «казенное образование». Войти в круг поэтов помог Бальмонту В.Г. Короленко, обратившись к редактору журнала «Северный вестник» с просьбой приглядеться к стихам одаренного юноши. Как видим, многие события жизни юного Бальмонта схожи с путем Есенина в мир поэзии. И Бальмонт, и Есенин читали лекции в «Школе стихосложения», организованной В.Я. Брюсовым, выступали в кафе «Домино» Всероссийского союза поэтов (СОПО), состояли в правлении «Дворца искусств».

Непродолжительный роман с Бальмонтом дает право Нине Ивановне Петровской слегка приоткрыть завесу над взаимоотношениями Константина Бальмонта с женщинами: «Прежде всего, нужно было выбрать в поведении с ним определенный стиль и такового держаться. То есть или стать спутницей его «безумных ночей», бросая в эти чудовищные костры все свое существо до здоровья включительно, или перейти в штат его «жен-мироносиц», говорящих хором только о нем, дышащих только фимиамом его славы и бросавших свои очаги, возлюбленных и мужей для этой великой миссии. Или же оставалось холодно перейти на почву светского знакомства, то есть присутствовать в назначенные дни на пятичасовых чаях, которыми сам триумфатор тяготился безмерно <…>»

Нина Серпинская, поэтесса, современница Бальмонта и Есенина, дополняет Петровскую, иллюстрируя выше сказанное о «женах-мироносицах»: «Внутри его квартиры захлопали все двери: из каждой выглянула настоящая, будущая и бывшая жена. Все заахали, заохали – да как же Константин Дмитриевич поедет в такую даль (Спасопесковский— Сухаревская-Садовая), может простудиться, может случиться автомобильная катастрофа…» И для сравнения – эпизод, описанный Надеждой Вольпин, подсмотренный ею в коммунальной квартире Галины Бениславской: «И вот он возлежит калифом среди сонма одалисок. Дубины стоеросовые!

Различаю среди «стоеросовых» стройную Соню Виноградскую и еще одну девушку, красивую, глазастую, кажется, Аню Назарову.

Идет глупейшая игра. «А он не бешеный?», «Пощупаем нос. Если холодный. Значит, здоров!» И девицы наперебой спешат пощупать – каждая – есенинский нос. «Здоров!», «Нет, болен, болен!», «Пусть полежит!»

Есенин отбивается от наседающих ценительниц поэзии».

Бальмонт был женат 3 раза. Есенин 4. Еще пример. Две женщины были последовательно увлечены сначала Бальмонтом, потом Есениным. Первая – влюбчивая внучка Льва Николаевича Толстого, юная Соня Толстая. В 1916–1917 она брала уроки музыки у горячего поклонника Л.Н. Толстого, музыканта и композитора А.Б. Гольденвейзера, и посещала его уроки на Пречистенке, 9. В гостях у музыканта познакомилась с Константином Дмитриевичем Бальмонтом, влюбилась сначала в его стихи, а потом и в самого поэта. А в 1925 году вышла замуж за Есенина. Вторая – Агнесса Рубинчик. Бальмонт посвящал стихи и ей и ее сестрам. Был влюблен в каждую из них. Потом у Агнессы был небольшой роман с Есениным.

Есть у Есенина и Бальмонта общее в искренности, исповедальности творчества. Надежда Петровская написала: «Бальмонт творил из жизни поэмы по кабакам и канавам арбатских переулков». О том же, но о Есенине, по сути, написала и Соня Виноградская: «Каждая строка его говорит о чем-то конкретном, имевшем место в его жизни».

Благодаря поддержке своего друга, поэта и литовского дипломата Юргиса Казимировича Балтрушайтиса в июне 1920 года Константин Дмитриевич Бальмонт получил разрешение на временный выезд за границу. На родину Бальмонт уже не вернулся. Ни политической, ни административной карьеры в России Бальмонт, конечно, не сделал. Он бедствовал в большевистской России, бедствовал и вне Родины. Его письма из заграницы удивительно напоминают письма Есенина друзьям из поездки по миру. Поэту пришлось задержаться в Ревеле, ожидая немецкой визы (он ехал в Париж, через Берлин). В письме бывшей жене от 19.07.20 Константин Дмитриевич написал: «Ревель – красивый старинный город. Но жизнь здесь пустая и ничтожная. А вид толстых обжор и пьяных грубиянов столь противно необычный, что хочется проклинать буржуазию, – занятие бесполезное. Русские, которых встречаю, беспомощно слепы. Они ничего не понимают в современной России». Для несчастного Бальмонта пути назад уже не было. Он умер в нищете, потеряв рассудок, от воспаления легких в богадельне под Парижем.

Когда-то юный Есенин, работая в Типографии И.Д. Сытина, восхищался тем, как поэт Бальмонт оформляет свои рукописи, сдавая их в набор. Собирал сборники поэта в свою личную библиотеку. Потом, под влиянием времени, стал относиться к К.Д. Бальмонту с иронией. Сетовал, что назвал сына Константином. Но похвала поэта-символиста его порадовала… Бальмонт и Есенин – поэты милостью Божией… Оба очень любили свою Родину. Ранний Есенин похож на раннего Бальмонта. У вас есть возможность сравнить.

 

Безглагольность

Есть в русской природе усталая нежность,
Безмолвная боль затаенной печали,
Безвыходность горя, безгласность, безбрежность,
Холодная высь, уходящие дали.
Приди на рассвете на склон косогора, —
Над зябкой рекою дымится прохлада,
Чернеет громада застывшего бора,
И сердцу так больно, и сердце не радо.
Недвижный камыш. Не трепещет осока.
Глубокая тишь. Безглагольность покоя.
Луга убегают далеко-далеко.
Во всем утомленье – глухое, немое.
 

Константиново. Рассвет на Оке

 
Войди на закате, как в свежие волны,
В прохладную глушь деревенского сада, —
Деревья так сумрачно-странно безмолвны,
И сердцу так грустно, и сердце не радо.
Как будто душа о желанном просила,
И сделали ей незаслуженно больно.
И сердце простило, но сердце застыло,
И плачет, и плачет, и плачет невольно.
 

1900 Константин Бальмонт

Константиново. Рассвет на Оке

* * *

Есть светлая радость под сенью кустов Поплакать о прошлом родных берегов И, первую проседь лаская на лбу, С приятною болью пенять на судьбу. Ни друга, ни думы о бабьих губах Не зреет в ее тихомудрых словах, Но есть в ней, как вера, живая мечта К незримому свету приблизить уста. Мы любим в ней вечер, над речкой овес, – И отроков резвых с медынью волос, Стряхая с бровей своих призрачный дым, Нам сладко о тайнах рассказывать им.

Константиново. Рассвет на Оке

 
Есть нежная кротость, присев на порог,
Молиться закату и лику дорог.
В обсыпанных рощах, на сжатых полях
Грустит наша дума об отрочьих днях.
За отчею сказкой, за звоном стропил
Несет ее шорох неведомых крыл…
Но крепко в равнинах кобыльих лугов
Покоится правда родительских снов.
 

1917 Сергей Есенин

Брюсовские «Среды»

Константин Бальмонт с горячностью утверждал, что у Брюсова «лицо нераскаявшегося грешника» и «неестественно красные губы вампира». Юлий Айхенвальд, умнейший, обладавший редким поэтическим чутьем, во всеуслышанье заявлял: «Не талант – а преодоление бездарности». Корней Чуковский бесцеремонно подливал масла в огонь: «От Белого моря до Черного – ни одной корявой строчки, хоть со свечой ищи, не найдешь. Все правильно, по стандарту. А поэзии и в помине нет».

Несмотря ни на что, поклонение Брюсову было прочным и длительным: толпы учеников, подражателей, обожание девушек, писавших восторженные письма с просьбами принять, выслушать и посоветовать. Раз в месяц по средам у Брюсова за чайным столом собирались поэты, и читали по очереди свои произведения. Право критики принадлежало лишь Валерию Яковлевичу. Если стихотворение ему совсем не нравилось, он молчал несколько секунд, а потом давал слово следующему. Критиком он был строгим, безапелляционным, но очень толковым. Всякий, кто хотел у него кое-чему научиться, проводил это время с большой пользой для себя. Брюсов настойчиво призывал начинающих гениев работать неустанно, не полагаясь на вдохновение.

Сначала встречи проходили на Цветном бульваре, 24 (современный адрес 22). В доме семьи Брюсовых было 8 квартир, 6 из них сдавали внаем. С 1910 года поэты приходили уже на Мещанскую, 32 (Проспект Мира, 30).

Андрей Белый вспоминал дом Брюсовых на Цветном бульваре: «Поминается белый домик на Цветном; синий номер: <…> здесь бывал я у него; я не помню устройства и цветов; мне бросалось в глаза: чистота, строгость, точный порядок; стояли лишь необходимые вещи; в столовой, малюсенькой, – белые стены, стол, стулья; и – только: в смежной комнате, вблизи передней (с дверями в столовую и кабинетик) – седалища: малый диванчик, – и полки, полки, полки, полки, набитые книгой, его кабинетик».

Цветной бульвар, дом 22

Проспект Мира, дом 30

Брюсов был, прежде всего, талантливым педагогом. Он обладал редким даром зажигать учеников своим восторженным горением. Он любил русский язык бережной любовью и страдал, когда встречал в стихах явные погрешности.

На «Средах» Брюсова бывали преимущественно поэты-москвичи. В разные годы здесь встречались и выступали: С. Соловьев, Андрей Белый, В. Гофман, Муни, Н. Асеев, Ю. Балтрушайтис, К. Бальмонт, К. Большаков, М. Волошин, И. Грабарь, Ф. Сологуб, А.Н. Толстой, И. Рукавишников, С. Есенин, А. Кусиков, В. Шершеневич, А. Крученых, И. Северянин, В. Ходасевич, А. Чеботаревская, В. Маяковский и др.

Из имажинистов чаще всех приходил Вадим Шершеневич. Он считал себя учеником Валерия Яковлевича. В «Великолепном очевидце» он описал свою первую встречу с мэтром символизма: «Я шел по Воздвиженке. Среди прохожих, среди ленивых извозчиков, среди падающего снега и похрустывающего от мороза воздуха навстречу мне мелькнуло ненастоящее лицо. Шел человек среднего роста, в бобровой шапке, с поднятым воротником. Лицо сплошь ассиметричное, спрыгнувшее с портрета кубиста, резкие скулы, замороженные усы, рысьи глаза и тросточка в руках.

Я узнал его, но не поверил. Не может быть, чтоб вот так просто, по той же Воздвиженке, на которой я жил и по которой я сейчас шел, около Офицерского общества и дома Шереметева проходил и «он»».

«Среды» Брюсова посещали и С. Есенин, и А. Кусиков, и Рюрик Ивнев. Есенина подозревали в намеренных опозданиях: в целях привлечения к себе внимания. Владислав Ходасевич описывал «среды», позволяя себе критику: «Брюсов тщательно разбирал то, что ему читали. Разбор его был чисто формальный. Смысла стихов он отнюдь не касался и даже как бы подчеркивал, что смотрит на них как на ученические упражнения, не более.

Разбирать стихи самого Брюсова, как я заметил, было не принято. Они должны были приниматься как заповеди.

Чувство равенства Брюсову было совершенно чуждо.<…> «Всяк сверчок знай свой шесток», «чин чина почитай»: эти идеи заносились Брюсовым в литературные отношения прямо с Цветного бульвара. Брюсов умел командовать или подчиняться. Проявить независимость – означало раз и навсегда приобрести врага в лице Брюсова. Молодой человек, не подошедший к Брюсову за оценкой и одобрением, мог быть уверен, что Брюсов никогда ему этого не простит».

Возможно, этим объясняется тот факт, что на «Средах» Брюсова Есенин был не частым гостем.

Валерий Брюсов

В 20-е годы жизнь в доме Брюсовых протекала тревожная, неуютная, «похожая на нищету». Но Валерий Яковлевич не разделял возмущение семьи наступившей хозяйственной разрухой. Родным казалось, что все это его даже занимало.

В кабинете Валерия Яковлевича была замечательная библиотека с редкими изданиями. Однажды в квартире раздался звонок, и в переднюю ввалилась группа с ордером из местного Совета рабочих депутатов на реквизицию: «Завтра пришлем грузовик за всеми книгами. А пока… чтоб ни одного листочка не пропало. Иначе придется вам отвечать перед революционным трибуналом!»

Когда горничная закрыла дверь за непрошенными гостями, сказала оцепеневшим хозяевам: «Барыня, а вы бабу-то узнали? Да ведь это прачка Дарья. Помните, у ней всегда столько белья пропадало? Еще покойная Матрена Александровна хотели на нее в суд подавать! А вы, барин, не убивайтесь. Неужели на такую прачку не найти коммуниста покрупней? Да я бы на вашем месте к самому Ленину пошла!» После обеда Брюсов позвонил Луначарскому. «На следующий день – ни жуткой бабы, ни страшного грузовика», – вспоминала Бронислава Матвеевна Рунт, свояченица Брюсова. Брюсов старался «слиться с жизнью». Он владел техникой стиха, но стихи того времени порой переставали быть брюсовскими и начинали подозрительно напоминать стихи Маяковского (по словам его остроумной свояченицы).

В 1921 году у Валерия Яковлевича состоялись две судьбоносные встречи: и Троцкий, и Луначарский звали его работать. Троцкий, очевидно, хотел доказать Европе, что коммунисты не такие варвары, как их изображают, Луначарский же предложил основать кафедру поэзии и стихосложения – это было заветной мечтой Брюсова. Он возглавил Литературно-художественный институт, ставший им. В.Я. Брюсова еще при его жизни, в связи с юбилеем в декабре 1923 года.

Большую часть зимы 1923–1924 Брюсов провел в постели, мучаясь тяжелым бронхитом с частыми приступами кашля. В.Я. Брюсов скончался в 1924 году. Институт просуществовал с 1921 по 1925 год, и был расформирован.

 

Сонет к форме

Есть тонкие властительные связи
Меж контуром и запахом цветка.
Так бриллиант невидим нам, пока
Под гранями не оживет в алмазе.
 
 
Так образцы изменчивых фантазий,
Бегущие, как в небе облака,
Окаменев, живут потом века
В отточенной и завершенной фразе.
 
 
И я хочу, чтоб все мои мечты,
Дошедшие до слова и до света,
Нашли себе желанные черты.
 
 
Пускай мой друг, разрезав том поэта,
Упьется в нем и стройностью сонета,
И буквами спокойной красоты.
 

1895 Брюсов В.Я.

Свояченица В.Я. Брюсова

Было бы несправедливостью обойти молчанием незаурядную личность Брониславы Матвеевны Рунт – свояченицы Валерия Яковлевича Брюсова, сестры его жены Жанны (Иоанны) Матвеев- I ны, переводчицы, тонкой, ' остроумной мемуаристки, литературного критика, «надсмешницы» – по выражению Андрея Белого.

В 1996 году коллекцию Государственного музея В.В. Маяковского пополнил «Альбом автографов поэтов Серебряного века Брониславы Рунт» в изящном коричневом, натуральной кожи переплете, с замочком и тройным золотым обрезом – бесценный объект изучения. В альбоме 88 листов, на 27 страницах – рукописные автографы 10-20-х годов XX века – Д.Д. Бурлюка, В.Ф. Ходасевича, И.В. Северянина, Ф.К. Сологуба, К.А. Большакова, А.Б. Кусикова, В.Г. Шершеневича и других поэтов. От поэтического наследия Константина Большакова почти не осталось ничего, а в альбоме Брониславы – 3 стихотворения! На нескольких страницах— автографы Брюсова: 8 кратких комментариев в стихах, экспромтов. В 2006 году на основе этого альбома мизерным тиражом издана книжечка «Автографы из старого альбома». Составитель и автор сопроводительного текста – М.А. Немирова, хранитель музея. Эта книжечка позволила немного расширить сведения о Брониславе Рунт.

Бронислава Рунт

Рунт, как оказалось, – фамилия второй жены австро-венгерского подданного Матвея Францевича Сладека. Матвей Францевич и трое его старших детей – Иоанна, Бронислава и Юлиус, после смерти матери переехав в Москву, взяли эту фамилию. Всего в семье было шесть детей – Иоанна, Бронислава, Юлиус, Мария, Ядвига и Петр. Иоанна родилась в Праге, Бронислава – в Варшаве. В Москве Матвей Францевич работал литейным мастером на заводе братьев Бромлей («Красный пролетарий»). Все дети получили прекрасное образование.

Жанна (Иоанна) Брюсова

Жанна (Иоанна) Матвеевна (1876–1965) и Бронислава Матвеевна(1885–1983) блестяще владели французским языком. Обе учились в католическом французском пансионе Сен-Пьер и Поль в Милютинском переулке близ Мясницкой. Несмотря на разницу в возрасте, были очень близки. В феврале 1897 года Жанна Матвеевна поступила гувернанткой в семью старообрядцев, купцов второй гильдии Брюсовых (Цветной бульвар,22) для занятий французским языком с младшими братом и двумя сестрами студента Университета, любимца родителей, Валерия Яковлевича Брюсова, умника и ловеласа. 28 сентября того же года Иоанна (Жанна) Матвеевна и Валерий Яковлевич обвенчались в Храме Иконы Божией Матери «Знамение» в Ховрине (Фестивальная улица, д 77а).

Когда старшая сестра вышла замуж, Броничке было 12 лет. В 14 она получила от Валерия Брюсова первый урок. Однажды мимо гуляющих парами по Мясницкой воспитанниц пансиона проехали санки, в которых, нежно обняв даму в красной ротонде, сидел Валерий Яковлевич. Броня радостно поклонилась ему, он не ответил. За чайным столом Бронислава весело рассказала при всех об этом происшествии. Сестра вспыхнула и вышла из комнаты. Раз и навсегда девочка запомнила укоризненные слова зятя: «Разве о таких встречах рассказывают?»

Французский лицей в Милютинском переулке, дом 7А

Поэт встал и пошел объясняться с женой. Страстная натура Брюсова всегда жаждала новизны. Жанна стоически переносила увлечения мужа и напоминала сестре: он – символист.

Музыковед Л.Л. Сабанеев об увлечениях Валерия Яковлевича писал: «В нем был научный дух и научная усидчивость – я думаю, что он мог быть хорошим ученым. Даже те «миги», которые символисты любили «ловить», он ловил как-то «по-научному», словно предмет исследования».

Видимо, глядя на брак любимой сестры, Бронислава стала феминисткой. Говорила, что Брюсов «высушил Жанну, как цветок для гербария». Клялась, что никогда не выйдет замуж, и очень не любила детей…

Она писала о Брюсове: «Брюсов, вероятно, умел быть и задушевным, и внимательным с теми дамами, за которыми ухаживал. Иначе как объяснить те бесконечные телефонные звонки, настойчивые письма, которые приводили в отчаянье несчастную Иоанну Матвеевну? Не одними же стихами (порой замысловатыми и не каждой понятными) привлекал Брюсов женские сердца, не перестававшие трепетать еще долго после того, как поэт остывал».

Одна из его жертв, Нина Петровская поэтично написала: «В ту осень В. Брюсов протянул мне бокал с терпким вином, где как жемчужина Клеопатры растворена его душа <…>».

В журнале «Русская мысль» Валерий Яковлевич заведовал литературно-критическим отделом, в главном журнале символистов «Весы» был редактором, и в обоих изданиях к тому же – постоянным автором. Из-за нехватки технического персонала Брюсову приходилось отвлекаться на утомительные обязанности корректора, что отнимало у него уйму времени. В письме Вячеславу Иванову он сообщает: «Я решил найти для редакции лицо, которое могло бы делать всю неответственную работу: читать непоследние корректуры, переводить не столь важные отрывки и письма корреспондентов, ездить в типографию, вести корреспонденцию и т. д. Это, вероятно, сократит мне работу».

На роль секретаря Брюсов выбрал свою повзрослевшую свояченицу. Бронислава оказалась энергичной и ответственной. Год спустя, он, уезжая из Москвы, оставлял на нее даже важные дела и вел с ней переписку.

Окна заднего фасада гостиницы «Метрополь» смотрят на Китайгородскую стену, именно здесь располагались комфортные, дорогие квартиры. В одной из таких квартир находилось книгоиздательство «Скорпион», существовавшее на средства щедрого мецената Сергея Александровича Полякова. Здесь и работала Бронислава. Она вошла во вкус, и фактически возглавила журнал «Женское дело» на Большой Дмитровке, 26 (дом не сохранился), хотя официально редактором был некто Попов. На книге «Венок Stefanos», подаренной свояченице, Брюсов написал: «Дорогой сопутнице в звездном мире между созвездьями «Скорпиона» и «Весов» Брониславе Матвеевне Рунт. Декабрь 1905. Валерий Брюсов».

Одаренная от природы, Бронислава многому научилась у Валерия Яковлевича. «Должна сказать, что в области русского языка и литературы он долгое время был моим учителем, очень требовательным и столь же сведущим», – писала свояченица. Благодаря учителю она и сама стала писать не только рецензии и статьи, но и рассказы, повести, киносценарии. Бронислава Матвеевна посещала «Среды» Брюсова, Литературно-художественный кружок, «Свободную эстетику». При поддержке Валерия Яковлевича выступала как переводчик французских романов, серьезный и добросовестный.

В 1910 году по сведениям адресно-справочной книги «Вся Москва» Бронислава еще проживает с семьей Брюсовых на Цветном бульваре. В том же году Брюсовы переезжают на Мещанскую (современный адрес: Проспект Мира, 30). Доподлинно известно, что Бронислава Матвеевна постоянно жила в этом доме с 1918 по 1923 годы. Где-то в середине 10-х годов XX века снимает (согласно справочнику «Вся Москва» за 1916 год) подвальную квартирку в доме 10 по Дегтярному переулку. Этот период ее жизни ознаменован открытием здесь «Кружка Брониславы Рунт». Кружок был очень популярен, о чем свидетельствует Дон-Аминадо (Аминодав Пейсахович Шполянский, критик, поэт, журналист), сравнивая «Кружок» с наипопулярнейшими местами встреч творческой молодежи: с «Десятой музой» (Камергерский переулок,1), со «Стойлом Пегаса» (Тверская, 37, дом не сохранился), с рестораном «Риш» в Петровском пассаже (Петровка,10), с Кафе-кондитерской Сиу в Пассаже братьев Джамгаровых (Кузнецкий Мост,12).

Об уютной квартирке Брониславы Рунт Дон-Аминадо вспоминает с ностальгией:

«Никакого художественного беспорядка, ни четок, ни кастаньет, ни одной репродукции Беллестриери на стенах, ни Льва Толстого босиком, ни Шаляпина с Горьким в ботфортах, ни засушенных цветов над фотографиями молодых людей в усиках.

– Если б я всех кавалеров на стенку вешала, да еще засушенными цветочками их убирала, то у меня уже давно был бы целый гербариум. А уж сколько моли развелось бы, можете себе представить! – с обезоруживающей откровенностью заявляла хозяйка дома».

Эту милую хозяйку и ее квартирку в Дегтярном переулке, 10 посещали: адвокат М.Л. Мандельштам, Е.В. Выставкина, В.В. Маяковский, Анна Мар (Леншина (Бровар) А. Я.), В. Ф. Ходасевич, В.Г. Шершеневич, Г.Б. Якулов, С.Я. Рубанович, Нина Заречная (Софья Абрамовна Кочановская), Маша Каллаш (религиозный публицист) и многие другие.

Дон-Аминадо: «До поздней ночи, до слабого утреннего рассвета кричали, шумели, спорили, превозносили Блока, развенчивали, защищали Брюсова, читали стихи Анны Ахматовой, Кузмина, Гумилева, говорили о «Железном перстне» Сергея Кречетова, глумились над Маковым, Меем, Апухтиным, Полонским.

Дегтярный переулок, дом 10

Маяковский рычал, угрожая, что с понедельника начнет новую жизнь и напишет такую поэму, что мир содрогнется.

Ходасевич предлагал «содрогнуться всем скопом и немедленно, лишь бы не томиться и не ждать». <…> А милая наша насмешница Броня Рунт, «председательница оргий», могло ли ей прийти в шалую ее голову, замученную папильотками, обрамленную завитушками, что много, много лет спустя, где-то в угловом парижском кафе, на бульваре Мюра, два когдатошних аборигена, два усердных посетителя ее Вторников или Сред в Дегтярном переулке будут не без печали, смешанной с благодарностью, – вспоминать далекое прошлое <…> и на экземпляре «Счастливого домика», подаренного поэтом Ходасевичем автору настоящей хроники, будут написаны последние, грустным юмором овеянные гекзаметры?

 
Общею Музой была Бронислава когда-то,
Помню остроты ее, и черты, к сожалению, помню.
Что ж? Не по-братски ли мы сей девы дары поделили?
Ты унаследовал смех, а мне досталось уродство».
 

С приходом большевиков книгоиздательство «Скорпион» выселили из комфортной квартиры в «Метрополе», весь запас бумаги и мебель реквизировали. Бронислава Матвеевна вернулась в квартиру на Мещанской, к сестре и зятю. Давала уроки иностранных языков детям. Уставала ужасно. В отсутствие хозяйки, принимала гостей, угощала чаем.

В 1923 году приняла решение переехать в Чехословакию, где у них жили родственники. Октябрьскую революцию она не приняла. Смерть близкого человека, музыканта Михаила Круглова, могла ускорить это решение. В РГБ хранится удостоверение «Чешского комитета» в Москве, полученное еще в 1915 году, подтверждающее, что она чешка по национальности. (Чехословакия была создана 28 октября 1918 года, просуществовала до 1993). Получив в июне 1923 года в Чехословацкой миссии в Москве паспорт, в июле Бронислава приехала в Чехословакию. Приехала без знания языка, без средств. По всей видимости, положение ее было непростым, т. к. она писала прошение за прошением о ссуде. Обращалась к Министру иностранных дел Чехословакии Доктору Гирса. Писала в Комитет по улучшению быта русских писателей и ученых, проживающих в Чехословакии. Откликнулся Комитет, назначив 600 крон. Остановилась в Братиславе, там жил брат Юлиус. К тому времени в Братиславе собралось около тысячи русских эмигрантов. У них была довольно активная культурная жизнь. Бронислава говорила на четырех языках (кроме чешского) и вскоре познакомилась с лингвистом Валерием Александровичем Погореловым (1872–1955). Это был крупный ученый, филолог-руссист. Он переехал в Братиславу в 1922 году по приглашению кафедры русского языка и литературы Университета им. Я. Коменского. Он тоже не принял революцию, уехал в 1919 году из России в Болгарию. Встретились в Братиславе. Так Бронислава Матвеевна стала спутницей и другом вдовца, от первого брака имевшего шестерых детей (двух совсем маленьких) и взяла на себя семейные обязанности. В РГБ хранится письмо В. Погорелова от 14 апреля 1934 года Жанне Матвеевне Брюсовой, где Валерий Александрович пишет: «Я счастлив признаться перед Вами, что чем дальлыне мы живем с Броничкой, тем больше я понимаю и ценю ее редкие свойства и дарования». Из переписки сестер видно, что Бронислава не забывала своих родственников в России, посылала деньги и продуктовые посылки. Связь прервалась в период оккупации Чехословакии немцами. Перед освобождением Братиславы Советской Армией, супруги уехали на Запад, с приходом американских войск

В мае 1945 года супруги были определены в лагерь для перемещенных лиц. В 1949 году он был ликвидирован. С тех пор Погореловы проживали в домах престарелых в пригородах Мюнхена. Профессор ушел из жизни в 1955 году, Б.М. Погорелова в 1983. Оба похоронены в Мюнхене на Северном кладбище, в одной могиле. В Мюнхене Брониславой Матвеевной написаны лучшие ее работы, появившиеся в «Новом журнале» (Нью-Йорк). – «Валерий Брюсов и его окружение» (1953) и «Скопион» и «Весы» (1955). Замечательны портреты ее современников, с которыми доводилось близко общаться. Своеобразны, подчас, неожиданны ее характеристики.

Бронислава Матвеевна хорошо была знакома с Маяковским: он бывал на «Средах» Брюсова и посещал ее литературный кружок: «Этаким бесцеремонным верзилой шатался он целыми днями по Москве. Из кафе – в редакции, оттуда – по клубам и знакомым. Своими стихами пугал обыкновенных слушателей. Основным его занятием, и, как говорили, единственным средством к существованию была «железка». Производил впечатление не вполне сытого человека. Придя в гости, он жадно и без разбора поглощал все, что стояло на столе. Бросал в огромный беззубый рот пирожное, а за ним тут же – кусок семги, потом горсть печенья, а вслед за ним – котлету и т. д. Его друзья рассказывали, что одно время никакого постоянного места жительства у него не было. <…> Сыпал дерзостями направо и налево. Очень часто острил удачно, но с неизменной наглостью. <…>

Однажды зимой на улице мне привелось с ним встретиться. Он прямо изумил меня.

И не столько роскошной шубой, уверенным и спокойным выражением побелевшего и пополневшего лица, сколько улыбкой блестящих, великолепных зубов.

Вероятно, он подметил это мое изумление, так как сразу брякнул:

– Вас изумляют мои новые зубы? Да… революция тем-то и хороша: одним она вставляет новые, чудесные зубы, а другим безжалостно выбивает старые!»

А следующим воспоминанием Бронислава Рунт невольно опровергает сведения о том, что Ося Брик в ЧК был лицом незначительным и недолго:

«Таким мы знали Маяковского до большевистского переворота, после которого он, с целым рядом молодых писателей, учредил культурно-просветительную комиссию при московской чрезвычайке. <…> О Маяковском поговаривали, что у него крепкая, романтическая связь с молодой художницей, женой крупного чекиста. <…>

В самый разгар террора один старый друг моей семьи, накануне отъезда в Германию со специальным эшелоном, пошел проститься с друзьями. У них в квартире попал в облаву и был уведен в тюрьму. Все дело было в ведении МЧК, одним из главных воротил был тот самый следователь, у которого проживал Маяковский. <…>Я решилась отправиться к Маяковскому. <…>Кругом слякоть, понурые, убого одетые люди. Мерзли мы в ту пору и на улице и еще больше – в нетопленных квартирах. <…> Когда передо мной открылась дверь в квартиру следователя Б-ка, я очутилась в совершенно ином мире. Передо мной стояла молодая дама, сверкающая той особой, острой красотой, которую наблюдаем у блондинок евреек. Огромные ласковые карие глаза. Стройный гибкий стан. Очень просто и изысканно одета. По огромной, солидно обставленной передней носился аромат тонких духов.

– Володя. Это к тебе, – благозвучно позвала блондинка

Вышел Маяковский. В уютной, мягкой толстовке, в ночных туфлях. Поздоровался довольно величественно, но попросил в гостиную. Там, указав мне на кресло и закурив, благосклонно выслушал меня. Причем смотрел не на меня, а на перстень, украшавший его мизинец. <…>

С большим достоинством, без малейшего унижения или заискивания Маяковский прибавил от себя:

– Очень прошу, Ося, сделай что возможно.

А дама, ласково обратившись ко мне, ободряюще сказала:

– Не беспокойтесь. Муж даст распоряжение, чтобы вашего знакомого освободили.

Б-к, не поднимаясь с кресла, снял телефонную трубку <…>

С этого острова счастья, тепла и благополучия я унесла впечатление гармонически налаженного menage en trios.

Особенно выиграл, казалось, в этом союзе Маяковский. И поэтому весть о самоубийстве Маяковского поразила меня».

Вернемся к «Альбому» Рунт Брониславы Матвеевны. Заполнение альбома было бессистемным, об этом говорит несоблюдение хронологии, отсутствие автографов многих известных личностей, с которыми подолгу общалась Бронислава Рунт – возможно, сказался импульсивный характер свояченицы Брюсова: в какие-то периоды она забывала про альбом, потом вновь о нем вспоминала.

Когда я работала над первой частью своей книги «Москва в судьбе Сергея Есенина», то искала доказательства посещения Есениным «Сред» В.Я. Брюсова, прямых не нашлось, только косвенное. У Шершеневича в «Великолепном очевидце» прочитала фразу: «Если Есенин говорил Кусикову, что он идет к Брюсову, то это всегда значило, что Сережа к Брюсову и не собирался, а хотел узнать: будет ли Сандро у Брюсова?» Потом нашлось и более верное подтверждение.

У Брониславы Рунт есть воспоминание о том, что в одном из литературных кафе в переулке близ Тверской она встречала, среди прочих, Есенина и Кусикова. Поскольку она посещала «Среды» Брюсова, которые посещали и эти два поэта, и особенно наличие автографов друзей Есенина в альбоме Б. Рунт – К. Большакова, В. Шершеневича, А. Кусикова и упоминание Георгия Якулова как завсегдатая «Кружка Рунт» в Дегтярном переулке,10, можно предположить более близкое ее знакомство и с Есениным, не зафиксированное, к сожалению, в ее альбоме.

Наслышанная о безмерном тщеславии А.Б. Кусикова и его желании прославиться «любой ценой» и «по блату», смею предположить, что он сам инициировал появление своего автографа в альбоме Брониславы:

 

Кони безногие

Отзвук ночи и звон зари
Полусон переломанных линий
С неба сыпались звезд глазыри
В дали кони безногие плыли.
Липкий взгляд сквозь ресничный пробуд
Ввысь арканом – о, стойте кони!..
Но безногие в дали плывут
Их никто, никто не нагонит
 

А. Кусиков. 24.07.20

Я не сожалею о потраченном времени на долгие поиски номера дома в Дегтярном переулке подвальной квартирки Брониславы Матвеевны Рунт, я сожалею о том, что не удалось визуально доказать знакомство поэта Сергея Есенина с такой интересной личностью, как свояченица В.Я. Брюсова Бронислава Рунт. Все впереди.

Иван Сергеевич Рукавишников

«Отщепенец» и «Белая ворона», отпрыск одной из самых влиятельных семей Нижнего Новгорода второй половины 19 – начала 20 века – богатейших купцов Рукавишниковых – Иван Сергеевич Рукавишников явно недооценен современниками. И Вадим Шершеневич, и Владислав Ходасевич иронизируют над его косноязычием, словно других, более достойных черт в его характере нет.

Острит Шершеневич: «Рукавишников всегда говорил трезво, но стоило вам прислушаться к тому, что он говорит, а не к тону его речи, и вы немедленно понимали, что это бред сумасшедшего. За всей этой трезвой логикой его рассуждений была какая-то грань попадания вникуда». Думаю, это не так. Поэт и писатель, написавший 20 томов стихов и прозы, говорил: «В России три категории людей: гении, жулики и лентяи. Гениям не хватает жуликоватости, жуликам – гениальности, а лентяи же надеются на гениев и жуликов». По-моему, вполне трезвая мысль.

И.С. Рукавишников

Шершеневичу вторит «муравьиный спирт», мой любимый поэт Владислав Ходасевич: «Отдуваясь и сопя, порой подолгу молча жуя губами, Рукавишников «п-п-п-а-а-азволил п-р-редложить нашему вниманию» свой план того, как вообще жить и работать писателям. Оказалось, что надо строить огромный дворец на берегу моря, или хотя бы Москвы-реки… м-м-дааа… дворец из стекла и мррррамора… и аллюмии-ния… м-мдааа… и чтобы всем комнаты и красивые одежды… эдакие х-х-хитоны, – и как его? это самое… – коммунальное питание. И чтобы тут же были художники. Художники пишут картины, а музыканты играют на инстр-р-рументах, а кроме того, замечательная тут же библиотека, вроде Публичной, и хорошее купание. И когда рабоче-крестьянскому пр-р-равительству нужна трагедия или – как ее там? – опера, то сейчас это все коллективно сочиняют з-з-звучные слова и рисуют декорации и все вместе делают пластические позы и музыку на инструментах».

Луначарскому, видимо, было неловко, он смущенно на нас поглядывал, но у нас лица были каменные. Когда Рукавишников затих, мы встали и ушли, молча пожав руку Луначарскому. С Рукавишниковым не попрощались».

А ведь идея создания Дворца Искусств, возникшая еще в Нижнем Новгороде у юноши-мечтателя, художника и поэта, и воплощенная в жизнь (с некоторыми поправками) при поддержке А.В. Луначарского в Москве 1919 года, в самом прямом значении этого слова поддержала, а кого-то и спасла, в суровые будни военного коммунизма.

Поварская, дом 52

Например, вечно голодную, бесприютную поэтессу Нину Яковлевну Серпинскую: «Анфилада дивных комнат со штофными обоями, старинным фарфором; концертные белые залы с мягкими креслами и золочеными диванами; уютнейший мезонин из нескольких низеньких комнатушек с расписными кафельными печками и лежанками; правое крыло полуподвала – были отданы Наркомпросом в распоряжение содружества людей искусства. Для приюта приезжающим писателям и художникам, для концертов, вечеров и лекций, наконец, для ежедневной трапезы, горячих завтраков и обедов, приготовляемых и подаваемых членам общества Дворца Искусств. <…> Все дерзкие и робкие, прославленные и начинающие соединялись за длинными столами в каменной, сводчатой, продолговатой, полутемной «трапезной», а летом – во дворе, под вьющимся виноградом, образующим чисто итальянские дворики. Дарья Тимофеевна, в монашеском темном платье, вышколенная и аккуратная, раздавала торжественно порции чечевичного супа с воблой и пшенную кашу. В пору военного коммунизма – это царский обед.

Вечерами в полутемной гостиной на мраморном мозаичном столе сервировали чай с карамельками и бутербродами с повидлом. Бывший граф Сергей Сергеевич Шереметев, сын Сергея Дмитриевича Шереметева, которому принадлежал целый квартал домов в Москве, ряд имений, подмосковных усадеб (а так же в Петербурге), проживал в левом крыле Дворца Искусств, по соседству с художником Николаем Вышеславцевым». Да-да. Граф Шереметев морщился, глядя на бутерброды с повидлом, но к чаю выходил ежедневно.

Дворец Искусств имел еще летнюю дачу в бывшем имении чаеторговцев Некрасовых. Питались и здесь неплохо. Еду добывали в соседских деревеньках. И расходились по живописным уголкам хвойного леса с этюдниками и альбомами.

Весной того же 1919 года открылась Книжная лавка «Дворца Искусств», им выделили здание на углу Газетного переулка и Тверской улицы (на этом месте сейчас стоит дом 9 по Тверской). В лавке трудились Андрей Белый, Федор Сологуб, Матвей Ройзман, журналист НФ. Барановский, Дир Туманный (Н.Н. Панов) и другие члены Дворца Искусств. Заслуга Ивана Сергеевича Руковишникова в создании Дворца Искусств вне сомнений.

Иван Сергеевич с юных лет страдал туберкулезом (от него и скончался в 1930 году). Из-за этой проклятой болезни он и учился с перерывами. А мечтал стать художником! Неплохо рисовал. Свои первые стихи опубликовал в «Нижегородском листке» в 1896 году.

Максим Горький, прочитав стихи молодого человека, пригласил его на разговор. Рукавишников вспоминал встречу с писателем: «Я был белым вороном, вернее вороненком. Таким же Белым вороном, только из другой стаи, был и Горький. Общество не ожидало писателей из той среды, куда забросила судьба меня, и из той среды, куда забросила Горького. И много еще лет потом доводилось мне слышать за спиной: «Это тот, отец которого… Это тот, дед которого… Это тот, дом которого…» Юноша понравился писателю, и Алексей Максимович рекомендовал его редактору популярного «Журнала для всех» в апреле 1898 года: «Имею в виду одного мальчика, который тоже хочет стать литератором и имеет для этого данные. Первый рассказ его – очень задушевная штука! – пошлю Вам. Денег автору не требуется, ибо у него папашка – миллионщик».

С легкой руки Горького Рукавишников отправился в Санкт-Петербург, где в 1911 году опубликовал свой роман «Проклятый род», в 1914-м роман был переиздан. Роман высоко оценил А.В. Луначарский: «Представляет собой значительную художественную и историческую ценность».

Надо отметить, что и в наши дни роман «Проклятый род» не потерял своей художественной и исторической ценности. Его и сейчас читают и советуют прочитать своим знакомым эту занимательную историю трех поколений рода Рукавишниковых – роман, вызвавший злобу и проклятия всех сородичей Ивана Сергеевича.

Талантливого юношу приветил М. Горький, но он же, по легенде, и сыграл неприглядную роль в жизни начинающего писателя – посоветовал лечить туберкулез водкой. Парень пристрастился к этому «снадобью»… С тех пор, мягко говоря, часто бывал нетрезв. За два месяца до отъезда из страны в длительное путешествие с Айседорой Дункан, Есенин жаловался Иванову-Разумнику:

«Живу я как-то по-бивуачному, без приюта и без пристанища, потому что домой стали ходить и беспокоить разные бездельники, вплоть до Рукавишникова. Им, видите ли, приятно выпить со мной. Я не знаю, как отделаться от такого головотяпства, а прожигать себя стало совестно и жалко».

Несмотря на столь резкую характеристику и насмешки современников над Иваном Сергеевичем Рукавишниковым, Сергей Есенин высоко ценил творчество поэта. Из воспоминаний Ивана Грузинова: «Иван Рукавишников выступает в «Стойле Пегаса» со «Степаном Разиным». Есенин стоит близ эстрады и внимательно слушает сказ Ивана Рукавишникова, написанный так называемым напевным стихом.

В перерывах и после чтения «Степана Разина» он повторяет:

– Хорошо! Очень Хорошо! Талантливая вещь!»

Ивану Сергеевичу не везло с женами, которых, как истинный поэт, он, словно, выбирал в рифму:

«Первая жена его была Ирина Дусман, вторая – Нина Зусман». Первая родила ему сына Данила, но он умер за год до смерти отца. Молоденькую вторую жену Нину он привез из Балаклавы. Ее описала Нина Серпинская: «<…>у богатого еврейского купца нашел поэт жгучую красавицу, которая, попав в необычную атмосферу московской богемы, вообразила себя сразу пушкинской Татьяной, египетской Клеопатрой, Мадам де Помпадур и современной просветительницей». Девушка пользовалась благосклонностью ближайшего помощника Троцкого – товарища Склянского и наркома А.В. Луначарского. Луначарский, скинув лет десять, дарил ей свои фотокарточки с игривыми надписями «От короля духов», «Царь магов»…

Когда Рукавишников со второй женой приехал в Москву, сначала жили во 2-м Доме Советов (гостиница «Метрополь»), в номере 432, потом недолго в Хлебном переулке, 16 (дом не сохранился), потом во Дворце Искусств. В адресносправочной книге «Вся Москва» за 1929 год адрес все еще оставался прежним – улица Воровского (Поварская), 52, кв.9.

Вскоре Нина Рукавишникова стала «наркомом цирков» и вышла замуж за циркача Дарлея. Фамилию не сменила, что позволило Вадиму Шершеневичу острить в газетной статейке: «Дела в цирках идут «спустя рукавишки»…». Эта шутка чуть не стоила ему жизни. Поэт переходил улицу, и еле увернулся от мчавшегося на него автомобиля, в котором усмехались Нина и ее новый муж.

После закрытия Дома Искусств в 1921 году Иван Сергеевич Рукавишников в качестве профессора в Литературно-Художественном институте им. В.Я. Брюсова преподавал стиховедение, том же особняке на Поварской.

В родительском доме Рукавишниковых в Нижнем Новгороде по инициативе Ивана Сергеевича и его брата Митрофана создан Музей. Митрофан Сергеевич стал скульптором, его сын – Иулиан Митрофанович продолжил дело отца. Стал известным скульптором и Александр Иулианович…

 

Памяти Сергея Есенина

Не расцвел-отцвел. Повалился-сгиб.
И пошла расти крапива-бурьян,
Пушкин, Лермонтов, Кольцов, да мало ли
В полчаса не сосчитать.
Стариками нас судьба не баловала.
Двадцать, тридцать, тридцать пять.
Скоро сказка русская катится,
А концов поди – ищи.
Трахнет в темя гнилая матица,
И никто не виноватится.
Рыскай по полю, свищи.
Пропадай ты, святая родина,
Чудо-тройка, чудо-птица.
Ров да кочка да колдобина.
Кто сказал, что тройка мчится.
По грязи осенней хлюпая,
Ты куда шажком везешь…
…Эх ты родина, баба глупая,
Соловьев своих почто не бережешь.
В ночи, зорями улыбчивые,
Хороши твои соловьи заливчатые, хороши.
Попоет соловей да повалится,
Об пень головенкой ударится.
Иль что шибко пел от души.
Эх ты мать, баба корявая,
Хороша твоя панева дырявая,
Хороша твоя кривая клюка.
Только жизнь с тобой тяжка.
Ночью осеннею над полями встал сон.
Видится зайцам, волкам, соснам да странникам:
Встали вкруг мудрецы-певцы-старцы
Всех сто сот.
Бороды седые длинны, посохи высоки.
Встали вкруг сто сот.
Затаилась земля: ждет-молчит.
Посмотрели на звезды старцы и запели враз.
Запели они от мудрости своей, от полноты дней,
От пережитых горей радостей, от улыбок внуков своих,
От великого раздумья, от красы-истины.
Ах и песня ж то.
Расцвели в полях цветы лазоревые и рдяные.
Пали на землю звезды-огоньки.
Видят волки да зайцы сосны да странники:
Стал рай на земле.
Жизнь-любовь-красота. А смерть не смерть.
Родина, родина, слепица юродивая…
Красен сон, только сон не явь.
Эх ты мать, дурища корявая,
Задавила ты всех сто сот мудрецов во младенчестве.
Задавила, темная, только начали петь по-соловьиному.
Видно не нужны тебе мудрецы-певцы.
И так, мол, проживу… – Проживешь, ленивица
И городу башня великая.
На башне колокол бьет, ведет счет.
Александр, Сергей. Кто там еще. Проходи.
В лесу дремучем пещерка малая
В месте неведомом.
Старик замшонный, не понять, где одежа, где тело,
По старине Яриле молится.
Книга у него берестяная лежит.
Что ни час угольком вписывает не по-нашему.
В землю лбом бьет.
– Имена же их ты веси.
Окрай неба зарево новых дней.
 

1926 Иван Рукавишников

«Соловьиный дом»

Круглолицую, черненькую Надю Павлович, вечно озабоченную своими нарядами, которые она шила сама «вкривь и вкось», «одному Богу известно из чего» в это суровое время, белокурый Сережа часто провожал домой, сюда, на Никитский бульвар, к дому 6. Они познакомились в литературном кружке при журнале «Млечный путь» (Садовническая, дом 9). Оба были начинающие… Сереже очень нравилось здание, где жила Надя: оно называлось «Соловьиный дом» (Никитский бульвар, дом, 6). Как поэтично звучит! В прошлом веке дом принадлежал директору императорских театров. Здесь постоянно звучала музыка. Репетировали актеры Большого и Малого театров. Распевались… Сюда приходили Пушкин, Грибоедов, Гончаров… Дом перестраивали и надстраивали… И теперь в квартире 23 жила его кокетливая подружка…

Никитский бульвар, дом 6

Надя родилась в Лифляндской губернии, окончив псковскую гимназию, приехала в Москву. Поступила на Высшие женские курсы. Их дороги с Сережей Есениным постоянно пересекались. В 1918 году Надя Павлович уже являлась секретарем Пролеткульта, где приятель жил на чердаке (Воздвиженка, 16). Все поголовно пролеткультовцы бредили стихами Сережи и думали: «Как он все-таки похож на свои стихи!»

Надю Павлович, Сережу Есенина, Сергея Клычкова и Мишу Герасимова еще больше сблизила работа над киносценарием «Зовущие зори».

Лекции Андрея Белого по антропософии одинаково интересовали и Надю и Сережу. Позже Надя служила секретарем внешкольного отдела под началом Надежды Константиновны Крупской, там же служила и Зинаида Райх, жена Сережи.

Жизнь девушки резко изменилась, когда в июне 1920 года Надя Павлович приехала в Петроград с поручением организовать Петроградское отделение Союза поэтов и просьбой к Александру Александровичу Блоку – возглавить созданное отделение.

Надя давно увлекалась поэзией Блока. Восхищалась поэмой «Двенадцать»: «Я страстно принимала его поэму «Двенадцать» и она сыграла большую роль в моем собственном признании революции и сближении с пролетарскими поэтами». С тем же трепетом и холодеющими руками, как ее приятель Сережа Есенин, Надя показала свои стихи А. Блоку. И Блок во многом определил ее судьбу. Они часто и много беседовали. Разговоры с поэтом Надежда запомнила навсегда. Она любила Блока – поэта, в разговорах же узнала и полюбила Блока-человека. Блок укорял девушку за ее рассеянность: «Я все всегда могу у себя найти. Я всегда знаю, сколько я истратил. Даже тогда, когда кутил в ресторанах, я сохранял счета…» Надежда смущенно поинтересовалась, неужели он никогда не терял своих записных книжек? Александр Александрович ответил: «У меня их 57. Я не потерял ни одной».

Когда интеллигенция покидала Родину, Блок говорил Надежде: «Я могу пройти незаметно по любому лесу, слиться с камнем, травой. Я мог бы бежать. Но я никогда не бросил бы Россию. Только здесь и жить и умереть».

Блоку нравилось четверостишие Нади:

 
У сада есть яблони.
У женщин есть дети.
А у меня – только песни,
И мне – больно.
 

Великий поэт написал в ответ на своем сборнике, подаренном ей:

 
Яблони сада вырваны,
Дети у женщин взяты,
Песню не взять, не вырвать,
Сладостна боль ее.
 

В 1921 году Блок неожиданно умирает… Потрясенная Надежда Александровна пишет: «Умер близкий мне человек…» В тот же год в тяжелейшей депрессии Надежда отправляется в Оптину пустынь, где становится послушницей отца Нектария – последнего старца Оптиной пустыни.

В 1923 году Оптину пустынь закрыли, отца Нектария тяжелобольного отвезли в тюремную больницу. Надежда, представившись внучкой старца, воспользовалась близким знакомством с Н.К. Крупской, и добилась смягчения приговора: старца отправили на поселение.

Надежда Александровна часто посещала духовного отца, написала воспоминания о его удивительной жизни, учениях и беседах с ним. Старец почил в 1928 году, завещав Надежде Александровне помнить Оптину и трудиться на ее благо. Все эти годы Павлович писала духовные стихи, которые нашли читателей лишь в 1991 году. Много сочиняла для детей.

В годы Великой Отечественной войны поэтесса издала сборники патриотических стихов «Шелка победы» в 1943 году и «Бранные кони» в 1944 году.

В 1962 году вышла книга Н.А. Павлович «Думы и воспоминания» о М. Горьком, С. Есенине, В. Маяковском, В. Брюсове и А. Ахматовой. Надежда Александрова писала и о А. Блоке, рецензировала первый том его Собрания сочинений. Поэтесса прожила яркую жизнь, наполненную общением с величайшими людьми своего отечества. Скончалась в 1980 году. Похоронена на Даниловском кладбище.

«Соловьиный дом» был безжалостно снесен в 1997-м. На его месте появилась прозаическая автостоянка…

Еще в 1939 году Надежда Александровна написала стихотворение, посвященное своему опальному другу юности – Сереже Есенину, в которого была чуточку влюблена. В этом стихотворении – вся нехитрая история их отношений: взаимная симпатия, рожденная юностью и любовью к поэзии, их прогулки по ночному городу и рассказы его о деревенском детстве, и ее размышления о трагическом уходе Сергея…

 

Сергей Есенин

Голубоглазый, озорной мальчишка,
С ребятами по стежке полевой
Ходил он в школу, ночь не спал за книжкой,
Но иногда бывал он сам не свой.
В родной деревне все казалось странно,
Как будто жил в ней чародейный дух:
Рожком, дрожащим на волне тумана,
Сзывал коров седеющий пастух;
У бабки пузырями шла опара
Под мудрое мурлыканье кота…
Уже дыханье песенного дара,
Как уголь, обожгло ему уста.
Он затуманился от первой боли;
Вся красота его родной земли
Раскрылась в нищенском рязанском поле,
Где древние дороги пролегли.
Кровь Коловрата, видно, не остыла
В тяжелых красных ягодах рябин,
И, голос пробуя, о вечно милой —
О Родине запел крестьянский сын.
 

* * *

 
В синей поддевочке, с барашковым воротником,
Встал молодой на пороге моем.
Волосы русые – в два кольца,
Бледность безусого его лица.
– Дай на крылечке в Москве посидим! —
Вижу в глазах его хмель и дым.
 

* * *

 
«Стойло Пегаса»… Кабацкий уют.
Здесь спекулянты, отчаявшись, пьют,
Дамы накрашены дочерна,
А за окном – снег и луна;
Мчатся последние лихачи…
Выстрел далекий…Молчи! Молчи!
Вот он – рязанский родной паренек
Комкает белый смятый платок,
Голос срывается, как струна…
Эти стихи покрепче вина!
Тесной Тверской идем вдвоем,
Каждый думает о своем…
«Волос кудрявый, взор голубой!..
Что за беда приключилась с тобой?»
 

1939 Надежда Павлович

Новинский бульвар, дом Князевых

Историк русской поэзии, библиограф и книговед, Иван Никанорович Розанов, день 21 января 1916 года в дневнике отметил особо. В этот день он впервые услышал стихи юного Сережи Есенина на очередном собрании «Общества свободной эстетики». От восторга долго ворочался в спальне и не мог заснуть, все твердил про себя запомнившиеся строки чудесного стихотворения «В хате». И автора запомнил: Сергей Есенин.

Следующий день – 22 января – невыспавшемуся библиографу подарил не менее яркое впечатление— посещение «Вечера поэтесс» в Большой аудитории Политехнического. Этот день он считает днем рождения поэтического кружка «Девичье поле».

И.Н. Розанов

После окончания университета Иван Никанорович преподавал преимущественно в женских учебных заведениях: на курсах, в гимназиях, и кружок «Девичье поле», созданный по его инициативе, составился в основном из слушательниц Высших женских курсов, что находились на Малой Пироговской, дом 1. Отсюда и появилось название – по близлежащему месту в Хамовниках.

Слушая в день 22 января выступления «девиц с серьезными литературными интересами», Розанов задумал их объединить и возглавить, то есть направить. Он и сам до революции издал две книжечки стихов. Девицы его предложение поддержали. Постановили собираться каждую неделю для обсуждения женской поэзии и собственных произведений.

Малая Пироговская, дом 1

На том вечере в Политехническом выступали (список с оригинальными пометками – из дневника И.Н. Розанова):

1. Моравская. Странный костюм. Голубенькое платьице. В руках янтарные четки. Под стать волосам. Стильная. Кажется простушкой, но это стилизация и очень мила в наивности ее стихов, особенно детских. Имела успех.

2. Парнок. Мне понравились некоторые строчки. О любви ни слова…

3. Рачинская. «Мне страшно, мне жутко» в ожидании мужчины и его ласк. Отвратительно-банально. Затем немного о крутящихся снежинках.

4. Серпинская – всех смешнее и нахальнее.

5. Копылова – другим кое-кому понравилась, нам – нет. О том, как девочка боялась запачкать море апельсиновой коркой.

6. Любовь Столица – самоуверенная, самодовольная…

Во втором отделении Чумаченко скучна, Панайотти – что-то лепетала детским голосом о страсти… Наконец, сверх абонемента графиня Подгречне-Петрович, в костюме монашки. О жажде монашки страстных ласк.

Печальная «звездочка» московской богемы – Нина Серпинская, получившая столь негативную характеристику Ивана Никаноровича, сама охарактеризовала себя и своих соратниц, выступивших на вечере:

«Во всех этих салонах, кабаре, на благотворительных вечерах меня, как и других присутствующих, чем-нибудь выделяющихся на фронте искусства, просили читать свои стихи, которые нравились, очевидно, за эксцентричность и непонятность.

<…>Ада Чумаченко, Наталья Крандиевская, Марина Цветаева, Софья Парнок, Любовь Копылова были мне знакомы по «Свободной эстетике». Панайотти, Моравская и я появились перед большой публикой впервые. <…> Во время чтения эротических стихов Рачинской, брюнеткой лет тридцати, внешностью ничем не напоминающей поэтессу, а скорее полковую даму, с верхнего яруса раздался густой бас:

– Ишь ты, куда тебя, матушка, понесло!

Оказалось, что Рачинская пошла выступать тайно от мужа, солидного полковника, который услышал любовные излияния жены в неподобающем месте, на людях, пришел в собственническую ярость. <…> После в газетах обсуждали выступления поэтесс. Обо мне с Панайотти: «на двух детках, вместо декальтированных модных платьев, хотелось бы видеть переднички с надписью «Кушай суп». Общее веселье вызвала госпожа Серпинская, объявившая в первом стихотворении, что ей девятнадцать лет, а потом спросившая в следующем: «Отчего?» и заключившая восклицанием: «После этой точки не встать!»

Итак, именно на этом вечере поэтесс Иван Никанорович Розанов задумал объединить этих молодых женщин в Кружок, и, примерно, через 10 дней состоялось первое собрание «Девичьего поля» по адресу: Новинский бульвар, дом 103, кв.34, Дом Князевых. Здесь жили брат Ивана Никаноровича Матвей Никанорович Розанов, литературовед, академик и его дочь Наталья Матвеевна, литературный работник.

Постановили: встречаться каждый вторник, читать и обсуждать свои произведения и изучать современную женскую поэзию. Составили план встреч и докладов. Иван Никанорович прочитал доклад «Три победы русской поэтессы».

К сожалению, кружок «девиц с серьезными литературными интересами» просуществовал лишь 4 месяца с 23.02 по 22.05, но практика встреч в квартире М. Н. и Н.М. Розановых, подготовки рефератов о современной поэзии и обсуждения творчества современных поэтов осталась.

Из записей Ивана Никаноровича известно о программе «вечеров и чтений», которые планировалось провести в гостеприимном доме на Новинском бульваре. Среди них – вечер, посвященный творчеству Сергея Есенина в 1921 году.

20 февраля 1921 года И.Н. Розанов дает Б. Осколкову книги С. Есенина и материалы о нем для подготовки к «ближайшему оппонированию» на предстоящем вечере, посвященном поэту.

26 февраля И.Н. Розанов беседует с Есениным, предположительно в Книжной лавке на Большой Никитской,15, где работает поэт. Есенин надписывает Розанову сборник «Звездный бык»:

«Ивану Никаноровичу. С приязнью

С. Есенин. 26 февраля 1921 г.»

27 февраля. На квартире Натальи Матвеевны происходит первое собрание с обсуждением творчества Сергея Есенина. Выступили Н. О. Корст, методист и Иван Никанорович.

2 марта. Назначенная на этот день беседа о Есенине отменяется.

9 марта. Есенин выступает с чтением стихов на авторском вечере в Доме печати на Никитском бульваре, дом 8. Вечером на Новинском бульваре Н.О. Корст читает свой доклад о С.А. Есенине.

10 марта. Иван Никанорович Розанов узнает у поэтессы В. Мониной, как прошел вечер С. Есенина в Доме печати.

Нам же об авторском вечере С.А. Есенина в Доме печати рассказывает «летописец» Тарас Григорьевич Мачтет: «На вечере Есенина слушал Есенина. Поэт с подъемом декламировал свои стихи. Ярко светило электричество. Воодушевленный переполненной залой, мой земляк пошел в настоящий раж и, размахивая руками, тряс головой и чувствовал себя героем. Ему везет. Он одну за другой под флагом имажинизма выпускает книги своих стихов, устраивает свои вечера, открыл свое кафе «Стойло Пегаса» и пожинает там обильные лавры. Ему прощают за его талант все поэтические эксцессы, грубости и скабрезности стиха, слушают с удовольствием и критикуют изрядно. Я смотрю на высокую фигуру (Мачтет был небольшого росточка и горбат) земляка, выкрикивающего что-то из «Исповеди хулигана». Смотрю, как он то и дело ерошит волосы и, отступая то взад, то вперед, готов, словно соскочить вниз к публике и заразиться общим настроением. Будем ли мы, его современники, гордиться, что видели и слышали живого Есенина, вместе почти что выступали в кафе поэтов».

15 марта 1921 года. У Натальи Матвеевны Розановой на Новинском бульваре, 103—34 с успехом проходит собрание, посвященное творчеству Сергея Есенина. Корст читал доклад о поэзии Есенина. В дневнике И.М. Розанова записано: «Вечер удался». Чем занимался Сергей Александрович 15 марта в «Летописи жизни и творчества С.А. Есенина» не отражено. Вполне возможно, что и забегал «на огонек» на Новинский бульвар. А вдруг?!

Новинский бульвар, дом 13

Теперь уточним место проведения «Вечера поэзии Сергея Есенина» на Новинском бульваре. Новинский бульвар обустроили в 1870-х: высадили деревья – получился зеленый бульвар. Проезжая часть была тогда очень узкая. Бульвар вырубили в конце 30-х. Проезжую часть расширили и переименовали в улицу П.И. Чайковского, она стала частью Садового кольца. В отсутствие самого бульвара Новинскому вернули прежнее название в 1990 году. Теперь Новинский бульвар – широкая магистраль от Садового кольца до Смоленской площади. Мне казалось, что найти дом 103 – невозможно. Утраченных зданий много. Но «Дом Князевых», к счастью, не пострадал, стоит на своем месте, между особняками князя Щербатова и Оболенского. Под счастливым номером 13!

Владимир Татлин – «Летатлин»

Графика (в том числе книжная), живопись, сценография, режиссура, архитектура – все, требующее новых форм, манило Владимира Евграфовича Татлина.

Художнику Н. Соколову Татлин напоминал «мастерового с большими руками», а Валентина Ходасевич восхищалась: «Какая точность руки, проводящей линию в волос или два сантиметра шириной или идущую с нажимом – от самой тонкой до большого расширения!» Она же, художница и его ученица, составила наиболее полный портрет учителя: «Внешность его далека от красоты. Он высокий, худой, узкое длинное лицо с нечистой, никакого цвета кожей. Все на лице некрасиво: маленькие глазки под белесыми ресницами, над ними невыразительные обесцвеченные брови – издали будто их нет, нос большой – трудно описать его бесформенность, бесцветные губы и волосы, которые падают прямыми прядями на лоб, похож на альбиноса. Движения нарочито неуклюжие, как бывает у борцов, а на самом деле он ловок и легок в движениях.

В.Е. Татлин и макет Башни-спирали

Первые же его слова – они всегда неожиданны, заинтересовывают и приковывают внимание, и уши развесишь… <…>и вы уже в его власти». Она обязательно добавляла: «У него всегда получалось искусство! Всегда получался Татлин!»

После такой характеристики можно не сомневаться: Есенин и интересовался Татлиным, и дружил с ним. Есенина всегда привлекали люди неординарные, фанатично преданные искусству. Сталкиваясь с настоящим, Есенин всегда радовался.

О художественном методе В. Татлина рассказывала Валентина Ходасевич с улыбкой. На Большой Дмитровке, 11, в Художественном салоне Михайловых (матери и сына) готовился очередной вернисаж. Татлин в мрачном настроении: ему нечего представить зрителям… В этом своем настроении он зашел к Валентине Ходасевич в мастерскую, которую она делила с Гончаровой и Ларионовым (Трехпрудный пер.,2а), и стал задумчиво бродить вокруг концертного рояля. Вдруг попросил принести пилу, внимательно разглядывая черные, полированные ножки инструмента. Сказал Валентине, что хочет отпилить только одну заднюю ножку… Сказал очень серьезно: «Ногу я распилю, и всего-то мне, вероятно, понадобится немногим больше ее половины, остаток завтра можно будет приладить на место… Вот это будет вещь! Ни у кого похожего ничего не будет! У меня как бы предчувствие было, что вы мне поможете!» Когда авангардист услышал отказ, чего только не узнала о себе хозяйка рояля! Бедный Татлин затрясся от возмущения и волнения. Ему дали валерьянки. Он немного успокоился, и после скис, «как всякий неврастеник».

И все-таки на вернисаже в Салоне Михайловых Татлин появился с новой работой – «Мадонной с треугольниками». На выставке она носила название «Анализ композиции». «Хочу всех удивить», – подмигнул Валентине Татлин. Владимир Евграфович забронировал местно в первом зале салона, как бы очертив его прибитым к полу и стене шнуром. На стену повесил объявление: «Место В.Е. Татлина не занимать». Художник изобразил на полу часы со стрелкой, стрелка указывала на Мадонну. О шнур и стрелку постоянно спотыкались посетители.

Своим заклятым соперником Татлин считал Казимира Малевича, тихого и принципиального. Малевич мог выставить, например золоченую раму с холстом, покрытым белилами. И оставить эту работу как есть… Так он провозглашал свой супрематизм. Валентина Ходасевич писала: «В данных случаях он, конечно, издевался». Наверное, как Александр Блок в поэме «Двенадцать»… А Татлину не давала покоя мысль, что Малевич воспользуется его замыслами, и опередит его.

Большая Дмитровка, дом 11

Однажды Валентина пришла в дом Татлина, а там темнота, как ночью, а на улице солнечный день. Татлин объяснил: «Напротив этих окон, в этом же этаже, через двор живет негодяй Малевич и подсматривает, что я делаю – сам-то ничего придумать не может! Вот я и загородился…» Чудачества Татлина никого не удивляли: он гений.

Итак, посетители спотыкались о шнур, натянутый Татлиным, и стрелку, указывающую на Мадонну. А в следующем зале В. Маяковский выставил свой шедевр – бутылку водки на полке, прибитой к стене, к которой были подвешены за шнурки два его огромных башмака. По залам ходил Василий Каменский, бил поварешкой по сковороде, на нем висели две мышеловки с живыми мышками. При этом Василий пел частушки и читал стихи.

Пути Сергея Есенина и Владимира Татлина пересеклись еще в Петрограде, куда за славой приехал наш поэт. Он посещал выставки творческих объединений «Мир искусства», «Бубновый валет» и «Ослиный хвост». Он тоже, как Владимир Татлин, любил новые формы. Есенин приятельствовал со многими художниками-авангардистами: Александром Родченко, Аристархом Лентуловым, Михаилом Ларионовым, Натальей Гончаровой.

В январе 1918 года в Москве открылось кафе «Питтореск» (Кузнецкий Мост,11), вскоре переименованное в «Красный петух». Татлин и Родченко разрабатывали эскизы и большие рабочие детали по черновым наброскам Жоржа Якулова для этого кафе. «Питтореск»-«Красный петух» подружил поэтов и художников. Есенина с Якуловым, Татлиным, Комарденковым…

В 1919 году – Татлин служит заместителем заведующего московским отделением ИЗО Наркомпроса. По инициативе ИЗО создается Музей живописной культуры.

Адреса Музея:

1919 год – Волхонка, дом 14;

1922 год – Поварская, дом 52;

1923 год – Рождественка, дом 11.

Музей живописной культуры устраивал диспуты, лекции. В фондах Музея хранились произведения русского авангарда— К.С. Малевича, В.Е. Татлина, П.В. Кузнецова, Л.С. Попова, П.П. Кончаловского, И.И. Машкова, А.В. Лентулова, А.В. Куприна и т. д. Зарубежную живопись представляли П. Пикассо и А. Дерен. Есенин посещал Музей, особенно интересовался Пабло Пикассо. В его личной библиотеке имелся альбом на немецком языке работ этого оригинального художника. Вкусы Татлина и Есенина совпадали: Пикассо и Пушкин.

ИЗО Наркомпроса, в лице В.Е. Татлина, было поручено руководство и контроль за выполнением Ленинского плана монументальной пропаганды и агитации. Суть плана заключалась в смене памятников старой формации с монархической символикой на памятники новым героям. В.И. Ленин лично занимался финансированием плана. Из-за недостатка средств памятники создавались из недолговечных материалов, как временные: из гипса, бетона с добавлением мраморной крошки и т. п. Татлину предстояло руководство возведением 30 памятников к празднованию годовщины Октября. Памятник монархисту Михаилу Бакунину у Мясницких ворот возмутил Ильича. Татлина отстранили от руководящей работы, и он с увлечением занялся преподавательской деятельностью во ВХУТЭМАСе.

Постепенно Татлин отошел от живописи. Он загорелся идеями конструирования бытовых вещей: рабочей одежды, мебели, посуды. Он с энтузиазмом бросался в самые различные предприятия: задумал усовершенствовать печь, перестроив дымоход так, чтобы двумя поленцами можно было отопить огромную площадь. Аскеза военного коммунизма провоцировала его на подобные идеи. «В искусстве Владимир Евграфович никогда не шел дорогой компромиссов, и поэтому было у него много противников и жилось ему очень трудно», – писала Валентина Ходасевич.

Непростой оказалась судьба и грандиозного замысла В.Е. Татлина – Башни-монумента, посвященного Третьему Коммунистическому интернационалу. Макет был построен из дерева и металла к 1920 году, его демонстрировали в Доме Союзов и в Третьяковке. Стальную спираль не оценили, а ведь этим проектом родоначальник художественного конструктивизма заглянул в 20-й век! Лев Троцкий сравнил Башню с бутылкой. Сам Ленин приезжал взглянуть на Башню. Ее демонтировали в 1923 году, сославшись на нехватку бюджета. В 1925 году Татлин соорудил еще один макет своей Башни – для Международной выставки в Париже. Там проект был отмечен золотой медалью.

В 1927 году в Колокольне Новодевичьего монастыря неисчерпаемый Татлин построил махолет – аппарат для полетов над полями под названием «Летатлин». Название придумал Велемир Хлебников. Изобретатель собирался отправить в полет на нем своего маленького сынишку… Заглохло и это дело, но профессиональные авиаконструкторы заинтересовались некоторыми его придумками, и кое-что использовали при создании самолетов, а Татлин получил денежную премию.

Владимир Евграфович еще успел поработать сценографом в Театре Таирова. Скончался в своей мастерской на Масловке. На похороны пришло 7 человек. О времени, когда активно творил Владимир Татлин, Илья Эренбург написал: «<…> когда не хватало ни топлива, ни продуктов и люди жили без промежуточных состояний, были веселье и отчаяние, пещерный быт и макеты 20-го века».

Да, проект Башни-спирали Татлина, посвященной Третьему Интернационалу, так и остался проектом. Но вот в 2003 году на углу Малой Бронной и Ермолаевского переулка вырос дом «Патриарх». О его остроконечном завершении, чем-то похожим на башню-спираль Татлина, москвичи говорят, что она «татлинизировалась»…

Остоженка, дом 37

Старая Басманная, дом 33

Адреса, связанные с именем Владимира Евграфовича Татлина (1885–1953) в Москве. Чудом сохранился дом, где жил маленький Татлин, его современный адрес: Ленинградский проспект, дом, 5, стр.1. До 1915 года мастерская Татлина находилась на Остоженке, 37. В 1915 году художник переехал на Старую Басманную, дом 33. На чердаке этого дома он устроил мастерскую. Здесь его посещали футуристы. Возможно, бывал С. Есенин. Есенин посещал Татлина в красном кирпичном доме 21, во дворе ВХУТЭМАСа на Мясницкой. Бывал С. Есенин в Салоне на Большой Дмитровке, дом 11. В Музее живописной культуры на Рождественке, 11; на Поварской, 52; на Волхонке,14. На Кузнецком Мосту, 11 —в кафе «Красный петух».

Две судьбы одной «головы»

Сергей Тимофеевич Коненков любил свою мастерскую на Пресне, 9. В начале XX века здесь работал скульптор Константин Федорович Крахт, у него собирался артистический кружок «Малый Мусагет», здесь читали стихи Андрей Белый, Борис Пастернак, Валерий Брюсов, Марина Цветаева… В декорациях Натальи Гончаровой танцевала Ида Рубинштейн… Когда предыдущий арендатор съехал, в 1914 году в уютном деревянном флигеле, среди кустов жасмина, сирени и шиповника, обосновались Коненков и его помощник Григорий Александрович. Первым делом вскопали они пустошь вокруг флигелька, посеяли рожь с васильками. Как же полюбился новым жильцам и их богемным гостям этот уютный уголок! Запела крестьянская душа Сергея Тимофеевича, часто играл он тут на лире, сидя на завалинке. Пел. Резал от всей души свою «лесную серию» в традициях народного искусства, из поленьев: «старичков-лесовичков», «вещих старушек». Выставки устраивал. Принимал гостей. Места всем хватало. Знатоки Москвы определяют местоположение мастерской – рядом с наземным павильоном станции метро «Краснопресненская». Нужно обладать определенной долей воображения, чтобы представить себе уединенность этого уголка «среди зарослей сирени, жасмина и шиповника». А уши желательно заткнуть: движение транспорта тут о-го-го! Поющего в ожидании вдохновения в этом «родном и желанном приюте муз» скульптора Коненкова под звуки его лиры, тут бы точно никто не услышал…

Павильон станции метро «Краснопресненская»

А в те далекие года… Однажды, дослушав до конца песню скульптора, сюда пришел поэт Сережа Есенин. Его привел друг, Сергей Клычков, старый знакомец Сергея Тимофеевича со времен баррикадных боев 1905 года. С тех пор, один или в компании друзей, знакомых, любимых женщин появлялся он. Сергей Тимофеевич вспоминал: «Есенину очень нравилась моя пресненская обитель. Во ржи и васильках, с поленницей дров возле сарая, с дневавшими и ночевавшими тут знаменитыми музыкантами и мудрыми слепцами. Он всегда появлялся неожиданно и бесшумно: старался застать живую песню. Мои знакомые передавали изустный рассказ Есенина про то, как однажды он, пройдя в калитку незамеченным дядей Григорием, сквозь кусты сирени наблюдал и слушал, как Коненков, сидя на пеньке возле сарайчика в глубине двора и подыгрывая себе на гармошке-двухрядке, пел очень печальную песню <…>».

Коненков любовался Есениным, относился к нему, как к сыну, и поэта тянуло сюда, на неожиданный среди камней городских, островок живой природы, к душевному теплу большого мастера.

Сергей Тимофеевич рассказывал: «Весной двадцатого года Есенин позировал мне для портрета. Сеансы продолжались с неделю. Я вылепил из глины бюст, сделал несколько карандашных рисунков. <…> Есенинский бюст я переводил в дерево без натуры, корректируя сделанный с натуры портрет по сильному впечатлению, жившему во мне с весны восемнадцатого года. Тогда на моей пресненской выставке перед толпой посетителей Есенин читал стихи. Возбужденный, радостный. Волосы взъерошены, наморщен лоб, глаза распахнуты.

 
Звени, звени, златая Русь,
Волнуйся, неуемный ветер!
Блажен, кто радостью отметил
Твою пастушескую грусть.
Звени, звени, златая Русь…
 

Пока я работал над бюстом, все время держал в памяти образ поэта, читающего стихи рабочим прохоровской мануфактуры – они тогда пришли с экскурсией на выставку. Читая стихи, Есенин выразительно жестикулировал. Светлые волосы его рассыпались. Поправляя их, он поднял руку к голове и стал удивительно искренним, доверчивым, милым».

Коненков почувствовал в этом есенинском жесте «шаляпинскую естественность и гармоничность». Свое впечатление от чтения Есениным стихов он определял словами «нежность, трогательность, трагичность».

…В мастерской Коненкова Есенин бывал со всеми своими женщинами. С Вольпин, с Айсдорой Дункан, с Миклашевской, даже с Софьей Толстой, когда скульптор уже был в отъезде. Из воспоминаний подруги Дункан – Мэри Дести: «Айседора и Есенин очень часто ездили в гости к одному из величайших скульпторов, Коненкову, который жил в одной огромной комнате. Для ее отопления ему отпускали дрова, но он приладил в конце длинной комнаты маленькую печурку, которую топил углем, и, закутанный до самых глаз во все теплое, что было в доме, день и ночь вырезал из поленьев изумительнейшие вещи. Здесь Сергей, казалось, чувствовал себя лучше всего. Он часами читал стихи, а Коненков мирно продолжал работать. Затем он приносил немного водки, черного хлеба и колбасы, и начинался великолепный пир. Это были одни из счастливейших дней в жизни Айседоры».

В память об этих «счастливейших днях» остались изящные фигурки танцующей Айседоры, вырезанные из «поленьев».

О том, как в мастерской с Есениным побывала Августа Миклашевская, она написала в воспоминаниях: «В студии Коненкова я поняла, что перед большим искусством он как перед чем-то святым. Он был смирный, тихий, почти ничего не говорил. И я вспомнила его стихотворение к Пушкину. Почти такое же чувство было у него к Коненкову».

Бюст С.А. Есенина работы С.Т. Коненкова (дерево)

С.Т. Коненков и С.А. Есенин в последний раз виделись в августе 1923 года. Коненков рассказывал: «Стояли последние жаркие дни недолгого московского лета. Большой шумной компанией отправились купаться. На Москве-реке, в Филях, был у меня заветный утес, с которого любо-дорого прыгнуть в воду. Повеселились вволю. По дороге к дому Есенин, вдруг погрустневший, стал читать не известные мне стихи:

 
Не жалею, не зову, не плачу,
Все пройдет, как с белых яблонь дым.
Увяданья золотом охваченный,
Я не буду больше молодым.
Ты теперь не так уж будешь биться,
Сердце, тронутое холодком.
И страна березового ситца
Не заманит шляться босиком.
Дух бродяжий! Ты все реже, реже
Расшевеливаешь пламень уст.
О, моя утраченная свежесть,
Буйство глаз и половодье чувств.
Я теперь скупее стал в желаньях,
Жизнь моя, иль ты приснилась мне?
Словно я весенней гулкой ранью
Проскакал на розовом коне.
Все мы, все мы в этом мире тленны,
Тихо льется с кленов листьев медь…
Будь же ты вовек благословенно,
Что пришло процвесть и умереть.
 

Тяжелая тоска послышалась в его голосе.

Я перебил его:

– Что ты? Не рано ли?

– Ничего, говорит – не рано.

И опять Есенин пропал из моего поля зрения. На этот раз – навсегда».

8 декабря 1923 года Сергей Тимофеевич написал Есенину:

«Дорогой Сережа!

Сегодня в 7 часов 20 м. уезжаем в Америку. Очень грустно мне уезжать, не простившись с тобой. Несколько раз я заходил и писал тебе, но ты почему-то совсем забыл меня. Я по-прежнему люблю тебя и ценю, как большого поэта. Передай мой привет Сереже Клычкову и скажи, чтобы он на меня не сердился.

Твой Коненков»

Об отъезде Коненкова Сергей узнал после 8 декабря. Он даже разыскал адрес Сергея Тимофеевича и собирался писать ему. Записка с адресом Коненкова сохранилась в архиве Софьи Толстой… Но помешали написать ему некоторые обстоятельства – «Дело четырех поэтов» и суд.

А теперь вспомним о том, как сложилась судьба обоих портретов С. Есенина, работы скульптора Сергея Тимофеевича Коненкова.

История того, что был высечен из дерева.

Из воспоминаний Ивана Старцева: «Коненковым была выстругана из дерева голова Есенина. Схватившись рукой за волосы, с полуоткрытым ртом, был он похож, особенно, в те моменты, когда читал стихи. В свое время была она выставлена в витрине книжного магазина «Артели художников слова» на Никитской. Есенин не раз выходил там на улицу – проверять впечатление – и умилительно улыбался».

Этот бюст одно время находился в особняке Айседоры на Пречистенке. Но настал час супругам расставаться.

Из воспоминаний секретаря Айседоры Дункан Ильи Ильича Шнейдера, очевидца события: «Тут его <Есенина> взгляд упал на стеклянную «горку». На ней стоял его бюст, выточенный Коненковым из дерева.

Есенин пододвинул к «горке» стул, взобрался на него и подтянул к себе бюст. Наконец, сдернув его с «горки», спустился на пол. Все молчали. Есенин оглядел нас тяжелыми, потемневшими глазами. Так темнеет синее море перед бурей. Через несколько минут с треском хлопнула дверь. Есенин исчез, зажав под мышкой чудесное творение Коненкова.

Все оцепенели. Я бросился за ним. Спустился в холодный холл – и там никого не было. Входная дверь была заперта на ключ.

Я заглянул в детскую столовую. Одно окно с зеркальным стеклом было раскрыто. Значит Есенин шагнул через него прямо на тротуар Пречистенки. Впоследствии я спрашивал у него про этот бюст. Он ответил, что потерял его и даже не помнит, где.

Через 25 лет, случайно разговорившись с артистом Дарским, тогдашним партнером Мирова, я узнал, что бюст Есенина находится у него. В ту ночь Есенин встретился с ним в какой-то компании и подарил ему «свою голову».

Я тогда же сказал Дарскому, что он должен сдать бюст в Союз писателей. Каким-то образом этот бюст попал потом в Камерный театр, и уж потом один из актеров этого театра, проживающий в одном доме с Миклашевской, сообщил об этом Коненкову, и бюст работы Коненкова, побывавший в последние годы и на его выставке в Париже, находится теперь в Институте мировой литературы имени М. Горького АН СССР».

Из других источников стало известно, что, забрав свою «деревянную голову» из особняка Айседоры Дункан, Есенин в тот же день забыл ее на вечеринке в Мастфоре – театрике, организованном Николаем Михайловичем Фореггером, соседом Августы Миклашевской по Малой Никитской, 21. Помещение театра находилось в подвальчике на Арбате,7. Но в сезоне 1922–1923 подвальчик был в неприглядном состоянии, и театр временно переехал в здание на Арбате, 50. Считалось, что это здание не сохранилось, но в книге замечательного москвоведа Юрия Федосюка «Москва в кольце Садовых» читаем: «Глубокой стариной веет от домов-«ветеранов» Арбата 50 и 52, часть стен которых помнит грозные события 1812 года». А вот дом 7 на Арбате снесен. Значит, бюст из дерева сохранился у Фореггера и в итоге оказался в Институте мировой литературы им. М. Горького.

Судьба второго – глиняного бюста – сложилась гораздо печальнее. В 1925 году из мастерской С.Т. Коненкова его забрал сам С. Есенин. Он приезжал вместе с Эрлихом. В мастерской тогда работали ученики Сергея Тимофеевича.

Письмо С.Т. Коненкова – С.А. Тостой-Есениной.

Нью-Йорк, 12 марта 1926 г.:

«Глубокоуважаемая и дорогая Софья Андреевна!

Ваше горе – наше общее горе. Я любил Сережу за его прекрасную чистую душу и чудесные стихи его.

Смерть Сережи произвела на меня ошеломляющее впечатление. Я долго не верил этому. Чувствую, что поля и леса моей родины теперь осиротели. И тоскливо возвращаться туда.

Памятник буду делать, как только смогу, – выливая всю тоску и боль.

Вы трогательно описываете Сережу и кончину моего бюста – портрета Сережи – и спрашиваете, возможно ли восстановить его.

Скажите, сохранились ли у Вас осколки? Впрочем, это не важно! Я напрягу все силы, чтобы воскресить образ Сережи.

Сердечно жму Вашу руку.

С. Коненков.

P.S. Одновременно посылаю письмо И.М. Касаткину и пишу ему о необходимых мне материалах.

С. К.»

Анна Берзинь: «Сергей сбросил с балкона свой бюст работы Коненкова, уверяя, что Сереже (так он называл свой бюст) очень жарко и душно. Он вынес бюст на балкон, поставил его на балюстраду, и, увидев, что внизу никого нет, столкнул бюст на улицу».

М.В. Бабенчикову Есенин сказал, что «она (голова) ему надоела», и он ее сбросил с 4-го этажа квартиры Софьи Толстой в сентябре 1925 года.

О супругах Коненковых:

Начальник 4-го диверсионно-разведовательного управления НКВД утверждал, что С.Т. Коненков и его жена Маргарита Ивановна Воронцова – Коненкова выполняли особую миссию в США. «Коненкова под руководством сотрудника нашей резидентуры в Нью-Йорке постоянно влияла на Оппенгеймера; существенной была ее роль и в разведывательной операции по выходу на близкие к Эйнштейну круги ученых-специалистов. Через супругов Коненковых к нам поступала важная информация о перспективах «сверхоружия».

С.Т. Коненков, М.И. Воронцова-Коненкова и А. Эйнштейн

Создатель теории относительности был трогательно и страстно влюблен в Маргариту Ивановну. Жена Коненкова внесла огромный вклад в решение важнейших задач своей Родины.

С.Т. Коненков знал эти стихи Сергея Есенина наизусть:

* * *

 
Наша вера не погасла,
Святы песни и псалмы.
Льется солнечное масло
На зеленые холмы.
Верю, родина, я знаю,
Что легка твоя стопа,
Не одна ведет нас к раю
Богомольная тропа.
Все пути твои – в удаче,
Но в одном лишь счастья нет:
Он закован в белом плаче
Разгадавших новый свет.
Там настроены палаты
Из церковных кирпичей;
Те палаты – казематы
Да железный звон цепей.
Не ищи меня ты в боге,
Не зови любить и жить…
Я пойду по той дороге
Буйну голову сложить.
 

1915

Самый обаятельный футурист

Василий Васильевич Каменский (1884–1961), поэт-футурист, художник, один из первых русских авиаторов признавался: он стал пилотом, потому что любит солнце, и хотел быть к нему поближе. Улыбчивый, светлый, он и сам был, как солнышко…

В.В. Каменский

Родился он на пароходе, где капитаном служил его дед. Детство В. Каменского прошло на Урале, в селе Боровское. Ему было 5 лет, когда умерли родители. Его воспитывала тетка. Зарабатывать ему пришлось, не доучившись в школе. Но летному делу он обучался в Берлине и Париже на собственные деньги. Сам построил аэроплан и летал над Камой, специально над плавсредствами, чтобы пугать впечатлительных дамочек. Совершая зрелищный полет в непогоду, чуть не погиб. Его аэроплан затрясло, мотор заглох… Авиатор упал в болото – это спасло ему жизнь. Покалечился он здорово: затылок проломлен, сломаны правая рука и левая нога, трещина в ключице, сотрясение мозга и исцарапанное лицо. Газеты сообщили о гибели героя. Поспешили! Василий Каменский из того, что осталось от аэроплана, собрал аэроход – водный транспорт – с уцелевшим мотором «Блерио».

В 1913 году Каменский переехал в Москву, познакомился с футуристами Д. Бурлюком, В. Маяковским, В. Хлебниковым. Ездил с ними по стране. Свои стихи напечатал уже в 1914 году. Октябрьскую революцию принял с восторгом! Открывшееся в 1917 году «Кафе футуристов» в Настасьинском переулке оформлял со страстью сутками. На стене при входе, в качестве некоего символа, повесил свои старые протертые штаны. Поэту немыслимо повезло достать новые, что тогда было почти невозможно, так не пропадать же старью, но и на них кто-то вскоре польстился – пропали. Впрочем, кафе по весне закрылось. С одинаковой страстью Василий Васильевич писал стихи и прозу, ловил рыбу, ходил на охоту, разводил цветы… К первой годовщине Октября Каменский переделал свою поэму «Стенька Разин» в пьесу, и спектакль, поставленный по ней учениками Мейерхольда, имел успех у зрителей. В стиле народных сказок, с номерами клоунады, доступный зрителям любого возраста и образования, он шел в Введенском народном доме (современный «Дворец на Яузе» на площади Журавлева, дом 1). Несмотря на то, что спектакль шел на окраине, его посмотрели многие любители искусства, в том числе и имажинисты. Постановку упомянул в своем дневнике Рюрик Ивнев.

Необычную манеру чтения стихов Василия Каменского описывает Иван Грузинов: «Василий Каменский в те времена выступал облаченный во что-то парчовое: это была половина боярского полукафтанья. Вернее, это была циркаческая одежда в стиле древнерусского одеяния шута.

Читая стихи, Василий Каменский имел привычку высоко задирать голову. Публика думала, что задирать голову полагалось по каким-то футуристическим правилам.

Помню, какая-то добрая и наивная старушка, вероятно престарелая учительница, сидела однажды на вечере футуристов в первом ряду, совсем близко от выступавшего Василия Каменского. Увидя, что Василий Каменский, читая стихи, высоко задирает голову, она не выдержала. Она вскочила с места и, перебивая Василия Каменского, закричала ему:

– Милый ты мой! Что ж это ты так ломаешься! Опусти голову и читай, как люди, а не как нелюди. Ведь стихи-то простые. Кое-что и на человеческий язык похоже».

Как-то на вечере в Доме печати Есенина попросили спеть его «литературные» частушки. На тальянке ему аккомпанировал Василий Васильевич. Есенин расселся на коленях Каменского. Странная манера была у поэтов в 20-х годах: сидеть друг у друга на коленях! Сохранилось немало снимков, где поэты сидят на коленях: А. Кусиков сидит то на коленях у Есенина, то у Мариенгофа… Так вот, сидит Есенин на коленях у Василия, а тот подыгрывает поющему на тальянке. Есенин поет:

 
Я сидела на песке
У моста высокого.
Нету лучше из стихов
Александра Блокова.
 
 
Ходит Брюсов по Тверской
Не мышой, а крысиной,
Дядя, дядя, я большой,
Скоро буду с лысиной.
 
 
Ах, сыпь! Ах, жарь!
Маяковский бездарь.
Рожа краской питана,
Обокрал Уитмена.
 
 
Ох, батюшки, ох-ох-ох,
Есть поэт Мариенгоф.
Много кушал, много пил,
Без подштанников ходил.
 
 
Сделала свистулечку
Из ореха грецкого.
Нету ярче и звончей
Песен Городецкого.
 

И хитро глянув на Каменского, прижавшись коварнейшим образом к его груди, запел во весь голос припасенную под конец частушку:

 
Квас сухарный, квас янтарный,
Бочка старо-новая,
У Васятки у Каменского
Голова дубовая.
 

«Туго набитый живот зала затрясся от хохота. В руках растерявшегося Каменского поперхнулась гармошка» (из воспоминаний А. Мариенгофа).

Ну, что тут скажешь? Мальчишки… Не дожили многие до лысины…

Василий Каменский был всеобщим любимцем. Простодушный, румяный, высокий.

«Трудно один раз поговорить, чтобы не почувствовать всего его обаяния. Все, начиная от молочных глаз, пушистых волос и мягкости фраз и кончая талантом стиха и слова и даже звука голоса, сразу привлекает к нему.

Жизнь Васи так подробно описана им самим, что повторять ее не стоит. Но стоит утвердительно сказать, что если Каменский талантлив в своем творчестве, то в своей жизни он еще талантливей», – так отзывался о нем Вадим Шершеневич.

С. Есенин и В. Каменский часто печатались в одних сборниках. Критики сравнивали их, считая Есенина оригинальнее. В 1925 году исполнилось 150 лет со дня казни Емельяна Пугачева. Из «Летописи жизни и творчества С.А. Есенина», т.5–1 можно узнать, что не одного Сергея Есенина волновала история пугачевского бунта (цитаты из прессы): «Настоящие «пугачевские дни» еще впереди. Готовится роман А.Н. Толстого о Пугачеве. В ходу есенинская поэма «Пугачев». Предстоящий театральный сезон уже обеспечен двумя Пугачевыми – Тренева и Каменского. Последний готовится Камерным театром и кое-где читается автором. Треневский «Пугачев» идет в московском Художественном театре и, судя по статье т. Адонца, – в Ленинграде. О постановке есенинской поэмы-драмы пока не слышно». В статье рецензента по фамилии Н. Чужак содержится оценка каждому произведению о Пугачеве, из названных выше. «Пугачев» Есенина – «красивая, заманчивая…глупость». К. Тренев – «напустил в свою «трагедию» дурманной мистики». Автора «Народной драмы Емельян Пугачев» В. Каменского покритиковали меньше всех…

Большой Афанасьевский переулок, дом 22

В среде футуристов Каменский играл второстепенную роль, хотя участвовал во всех значительных литературных событиях своего времени. Инициатива создания ВСП исходила от Каменского. Каменского всегда можно было встретить в Романовке у Бурлюков (Тверской бульвар,?). У Маяковского. Один его приятель, в разгар войны получил стотысячное наследство, и нанял в Большом Афанасьевском переулке семикомнатную квартиру, в доме 22. И пригласил Василия к себе пожить. Звали приятеля Георгием Ивановичем Золотухиным. Не исключено, что Есенин и Кусиков бывали у Каменского по этому адресу, т. к. А. Кусиков тоже жил в Большом Афанасьевском переулке, буквально в двух шагах. А Есенину у Кусикова случалось ночевать.

Каменский ввел в обиход слово «самолет». В конце жизни перенес инсульт, ампутацию обеих ног, но силы духа не потерял. Восстановилась речь, разработал руки.

В заключение приведу еще одно высказывание Вадима Шершеневича о Василии Каменском: «Каменский с первого своего выступления был подлинным народным поэтом. Для него эти два слова даже не надо брать в кавычки. Для него это званье, не награда. Это сущность. Каменский весь в улыбке. Он даже сердится с улыбкой. В древние и, особенно, в средние века искали эликсир молодости. Вася его нашел. Он вечно молод. Впрочем, милый Вася теперь постарел. Немного облез. Но при одном виде его вспоминаешь свою молодость. Точно открыли окно в весну, и оттуда пахнуло жасмином или сиренью. Весна, даже увядая, не стареет. Каменский тоже».

 

Яснокрылый

Яснокрылый в полетах предутренних
Над туманом росных полей
Падает дождь перламутрами
Льется с небес солнцелей —
Может быть сердце из скромности
Скромные песни поет
В хоре Вселенной огромности
Прославляя вершинный полет.
И мне нравится свято уклончивость
От городской и людской суеты
И моя небовая истонченность
Во имя травы – простоты.
 

 

Разнесенье

Развесенились звезды ясные
На весенних весенях —
Взголубились крылья майные
На росистых зеленях.
Заискрились мысли тайные
Загорелись незагасные
На росистых зеленях.
Зазвездило сердце зовами
Поцелуями березовыми —
Пролегла дорога дальняя
Лучистая
Пречистая
Стая
Хрустальных ангелов
Пронеслась в вышине.
Уронила
Весточку
 

«Лучше не читать»

 
Он, убоясь последствий вредных,
Переменил на прозу стих, —
Вольтер для глупых,
Франс для бедных
И Эренбург для остальных.
 

Эмиль Кроткий

Илья Григорьевич Эренбург (1891–1976) родился в Киеве, в зажиточной еврейской семье. Был четвертым ребенком. В 1895 году семья переехала в Москву. Поселились на Остоженке, в Доходном доме «Варваринского акционерного общества домовладельцев», в Савеловском (в наши дни – Пожарском) переулке, 12, кв.81. Отец семьи занимал должность директора Хамовнического пивоваренного завода.

Пожарский переулок, дом 12

Илья учился в Первой гимназии на Волхонке, 16. Там и подружился с Колей Бухариным, классом постарше, и принял участие в работе революционного подполья. Эта дружба имела неприятные последствия: обыск, исключение из шестого класса гимназии, тюрьма, освобождение под залог… Не дожидаясь суда, родители срочно отправили парня в Париж.

В Париже Илья общался исключительно с богемой – художниками-модернистами. Писал стихи, статьи в газеты, в которых критиковал большевистское движение. Выпустил в 1911 году сразу два сборничка своих стихов и книжицу легкого жанра «Девочки, раздевайтесь сами». Так он прожил в Париже 8 лет, подорвал свое материальное положение и затосковал:

 
Я Марсельезу напевая,
Ложусь лицом к стене.
Но отдаленный звук трамвая
Напоминает мне,
Что есть Остоженка, и в переулке
Наш дом.
И кофе с молоком, и булки,
И мама за столом.
 

«Вот и Остоженка… Здесь я знал все переулки, все вывески. Сначала город мне показался более спокойным; но это была видимость – люди и здесь ничего не понимали. Я попробовал разыскать старых знакомых. Прошло восемь лет, а это немалый срок. Один гимназист, ходивший в 1907 году на наши собрания, успел стать адвокатом; когда я назвал себя, он начал на меня кричать: «Доигрались! Мог сидеть в Париже, там, по крайней мере, не стреляют на улицах…» Гимназистка Люся, которая обожала стихи Лермонтова, оказалась полной дамой с усиками; она меня напоила чаем, но замучила жалобами: нет сахара, прислуга дерзит; ночью страшно выйти на улицу.<…> Я отвык от русского быта и часто выглядел смешным. Мне казалось, что именно поэтому я не могу разобраться в происходящих событиях. <…> Недавно я перечитал дневники Блока, письма Короленко, статьи Горького; все тогда и принимали, и отвергали, и соглашались, и протестовали».

В Петрограде у М. Шкапской, знакомой по Парижу, в 1917 году он познакомился с Н. Клюевым и С. Есениным. Клюев показался Эренбургу «актером, исполняющим в тысячный раз затверженную роль», а Сергей Есенин понравился: «У него были глаза ясные и наивные. Мария Михайловна попросила его почитать стихи. Я понял, что передо мной большой поэт; хотел с ним поговорить. Но он, поулыбавшись, ушел».

Позже молодые люди встречались несколько раз в Москве. В 1918 году Есенин подарил Илье Эренбургу свою «Голубень», надписав:

«Милому недругу в наших воззрениях на

Русь и Бурю

И. Эренбургу на добрую память

От искренно любящего С. Есенина

Май 1918».

В книге «Люди, годы, жизнь» Эренбург напишет: «Мы несколько раз встречались в Москве: говорили о стихах, о событиях. В отличие от Клюева, он менял роли: говорил то об Индикоплове, то о скифстве; но не играть не мог (или не хотел). Часто я слышал, как, поглядывая своими небесными глазами, он с легкой издевкой отвечал собеседнику: «Я уж не знаю, как у вас, а у нас в Рязанской…» В мае 1918 г. он говорил мне, что нужно все повалить, изменить строение вселенной, что крестьяне пустят петуха и мир сгорит. Он подарил мне книгу».

С осени 1920 года до весны 1921 года Илья Эренбург жил на Волхонке, 14, в комнате 40, в общежитии Наркоминдела. На самом верху. Этому посодействовал друг детства Н.И. Бухарин.

6 декабря 1920 года Есенин и Эренбург выступали в Большом зале Консерватории (Большая Никитская,13), где Наркомпрос и «Дворец искусств» устроили вечер «Россия в грозе и буре». Вступительное слово произнес А.В. Луначарский. Было заявлено выступление поэтов: Андрея Белого, Валерия Брюсова, Ады Владимировой, Сергея Есенина, Рюрика Ивнева, Михаила Козырева, Ивана Рукавишникова, Бориса Пастернака, Ивана Новикова, Дира Туманного, Ильи Эренбурга. Артисты Коонен и Церетели читали произведения А. Блока, Вяч. Иванова, Н. Клюева и др.

При личных встречах они беседовали о стихах, событиях в стране. Как-то Есенин привел Эренбурга на «Кисловку», к Зое Шатовой (Никитский бульвар, 15, где потом так неудачно попал в засаду с Мариенгофом и Колобовым – Почем солью). Увидев изумление на лице Эренбурга, радовался, как ребенок: «Ну, чем не парижское кафе?!» Он любил пофорсить.

И.Г Эренбург

Улыбался, когда прохожие узнавали его. Удивил Илью Эренбурга осведомленностью в вопросах французской живописи и поэзии… Есенин заговорил о зарубежной живописи из коллекции Щукина. Оказалось, что Есенин читал в переводах Верлена! Легко цитировал А. Пушкина… А что, собственно, так удивило Эренбурга? «Лампадное масло» заговорило (по выражению Маяковского)? Кстати, однажды спор между Эренбургом и Есениным возник из-за Маяковского: «Меня его слова не удивили: незадолго до того я слушал весь вечер, как Маяковский и Есенин друг друга ругали. Все же я спросил у Есенина, почему его так возмущает Маяковский. «Он поэт для чего-то, а я поэт от чего-то. Не знаю сам от чего… Он проживет до восьмидесяти лет, ему памятник поставят… (Есенин всегда жаждал славы и памятники для него были не бронзовыми статуями, а воплощением бессмертия). А я сдохну под забором, на котором его стихи расклеивают. И все-таки я с ним не поменяюсь». На улице, когда мы распрощались, Есенин сказал: «Поэзия – не пирожные, рублями за нее не расплатишься…» Эти слова я запомнил – они меня поразили: в тот день я впервые увидел Есенина».

…..С. Есенин и И. Эренбург встретились незадолго до отъезда Эренбурга в Париж. Весной. В общежитии Наркоминдела, на Волхонке, 14. Сергей Есенин подарил Эренбургу две свои книги. На «Исповеди хулигана» поэт написал:

«Илье Эренбургу

С любовью и расположением

С. Есенин

1921. март 11.

Москва».

И на титульном листе книги «Трерядница» (М.: «Имажинисты», 1921):

«Илье Эренбургу

На добрую память

С. Есенин

1921».

«Вы знаете запах нашей земли

и рисуночность нашего климата передайте

Парижу что я не боюсь его, на снегах

нашей родины мы снова сумеем

закрутить метелью одинаково

страшной для них и этих.

С. Есенин»

Отъезду Эренбурга содействовал Бухарин. В Париж Эренбург приехал 8 мая 1921 г. Из Парижа Эренбург вскоре будет выслан вместе с женой. Супруги переедут в Бельгию. Там в1922 году Эренбург издаст свой нашумевший сатирический роман «Необычайные похождения Хулио Хуренито и его учеников» с предисловием идеолога партии Н.И. Бухарина.

В следующий раз С. Есенин и И. Эренбург увидятся уже в Берлине 12 мая 1922 года на встрече супругов Есенин-Дункан с русской интеллигенцией. Описывать вечер я не буду, он многократно описан очевидцами.

Подводя итог зарубежной поездке С. Есенина, Илья Эренбург написал: «Он промчался по Европе, по Америке и ничего не заметил… Конечно, на западе тогда был не только фокстрот, но и кровавые демонстрации, и голод, и Пикассо, и Ромен Роллан, и Чаплин, и много другого. Но состояние Есенина мне понятно. Дело не только в любви к березкам, о которой много писали, дело в том, что он издали увидел народ, ринувшийся к будущему. Вернувшись в Россию он пытался сделать выводы» (И. Эренбург. «Люди, годы, жизнь»).

Встречавшая Илью Эренбурга в Берлине, Любовь Белозерская-Булгакова писала: «До чего же он мне не понравился! <…разговаривал он «через губу», недружелюбно. Я наблюдала его несколько раз. Ох, не хотела бы я зависеть от такого человека!»

Ей вторит Ирина Одоевцева: «Тот, прежний Эренбург, просто карикатура на теперешнего. Этот – сенатор. Сам себе памятник».

«Илья Эренбург вообще очень хорошо знает, о чем, когда и как следует писать, а к 1925 году окончательно оформился как фаворит советской власти», – добавляет Юрий Анненков.

Да, Есенин многое увидел и сделал собственные выводы: «После заграницы я смотрел на страну свою и события по-другому. Наше едва остывшее кочевье мне не нравится. Мне нравится цивилизация. Но я очень не люблю Америки. Америка – это тот смрад, где пропадает не только искусство, но и вообще лучшие порывы человечества. Если сегодня держать курс на Америку, то я готов предпочесть наше серое небо и наш пейзаж: изба немного вросла в землю, прясло, из прясла торчит огромная жердь, вдалеке машет хвостом тощая лошаденка. Это не то, что небоскребы, которые дали пока что только Рокфеллера и Маккормика, но это то самое, что растило Толстого, Достоевского, Пушкина, Лермонтова и других» (С. Есенин. Автобиография,1924).

Из заграницы Есенин вернулся «на круги своя» – в Богословский переулок. На подоконнике у него лежала книга Ильи Эренбурга «Гибель Европы». Прочитав внимательно эту книгу, Есенин сказал об Илье Эренбурге: «Пустой. Нулевой. Лучше не читать». Окинув Европу и Америку собственным взглядом, в Эренбурге Есенин разочаровался окончательно. А ведь он в свое время оставил Эренбургу целых три книги с дарственными надписями – мало кому так повезло.

* * *

 
Мой маленький Бобка,
Ты в детстве меня утешал,
И, если я плакал, ты робко
Горячие слезы лизал.
Я помню, как пачкал ты лапой
Кушетку иль клетчатый плед.
Теперь не услышу я мирного храпа,
Тебя в этой комнате нет—
Ты там же, где мама, где папа,
Где кухня и старый буфет.
 

* * *

 
Да разве могут дети юга,
Где розы плещут в декабре,
Где не разыщешь слова «вьюга»
Ни в памяти, ни в словаре,
Да разве там, где небо сине
И не слиняет ни на час,
Где испокон веков поныне
Все то же лето тешит глаз,
Да разве им хоть так, хоть вкратце,
Хоть на минуту, хоть во сне,
Хоть ненароком догадаться,
Что значит думать о весне,
Что значит в мартовские стужи,
Когда отчаянье берет,
Все ждать и ждать, как неуклюже
Зашевелится грузный лед.
А мы такие зимы знали,
Вжились в таки холода,
Что даже не было печали,
Но только гордость и беда.
И в крепкой, ледяной обиде,
Сухой пургой ослеплены,
Мы видели, уже не видя,
Глаза зеленые весны.
 

Илья Эренбург. 1957

Веселая история «Проклятого дома»

Людям почему-то свойственно о зданиях, непривычной глазу архитектуры, сочинять небылицы. Не избежал сомнительной характеристики и особняк Новиковых-Свешниковых на Большой Полянке, 45. Остроконечные башенки, стрельчатые окна, эркеры и балкончики делают его похожим на средневековый замок, только миниатюрный. Непривычный для купеческой Москвы, особнячок оброс леденящими душу историями о нехорошем месте, загубленных душах, которые послужили Викентию Вересаеву сюжетом для рассказа «Проклятый дом». Экскурсоводы и по сей день стращают этими историями доверчивых туристов.

На самом деле «родословная» особнячка вполне прозаическая. «Состоятельных купцов позднейшего времени, – как рассказывает уникальный москвовед, историк и журналист, автор огромного количества интереснейших справочников, Юрий Александрович Федосюк, – примитивные дома не устраивали, они заказывали себе роскошные особняки в «заграничном стиле»». А, быть может, и страшные истории к ним тоже заказывали?! Таков псевдоготический особняк на Большой Полянке,45, принадлежавший негоциантам Новиковым (1907, архитектор С.М. Гончаров). В 1915 году здание продали мещанке Клавдии Свешниковой, она и прожила в нем до самой революции.

Большая Полянка, дом 45

В 1918 году особняк передали Дому пионеров им. Павла Андреева. А пионеры – дружные ребята – читали «Пионерскую правду», которая учила своих юных читателей делать добрые дела. И вот ребята из Дома пионеров, что находился на Большой Полянке, 45, взяли обязательство навещать пациентов Санатория им. Е.Л. Шумской. В 1923 году среди пациентов Санатория-профилактория оказался светловолосый, голубоглазый и улыбчивый дяденька – известный поэт Сергей Александрович Есенин. По утрам, с транспарантами и горном приходили к нему ребята, и начиналась веселая кутерьма! Поэт весело сбегал к ним по лестнице. Он попал в санаторий в состоянии крайнего уныния, после унизительного фарса – разбора дела 4-х поэтов, где на большого русского поэта пытались наклеить ярлык антисемита: главный редактор газеты «Беднота», давний его недоброжелатель Сосновский и ему подобные, а лучший друг Анатолий Мариенгоф, якобы из лучших побуждений, публично заявил, что Есенин болен, у него «белая горячка». Хороша защита! Для поэта это был «удар под дых». За честь Есенина вступились все его друзья-евреи. – А. Соболь, А. Эфрос, А. Сахаров, да и просто порядочные люди, если бы не они…. За антисемитизм поэту грозило суровое наказание.

Большая Полянка, дом 52

И вот эти дети… Их веселый щебет лечит лучше любого успокоительного. Они приносили с собой тетрадки, куда Есенин вписывал свои стихи и экспромты. Слушал свои стихи в исполнении детишек. Умилялся. Дружба Есенина с пионерами Замоскворечья была очень трогательной. Детей и зверей не обманешь!

Особенно приглянулась поэту самая младшенькая из ребят – Марина Ивановская. В ее тетрадку Сергей Есенин записал такой стишок:

 

«Как должна рекомендоваться Марина Ивановская»

Скажу вам речь не плоскую,
В ней все слова важны:
Мариной Ивановскою
Вы звать меня должны.
 
 
Меня легко обрамите:
Я маленький портрет.
Сейчас учусь я грамоте,
И скоро мне шесть лет.
 
 
Глазенки мои карие
И щечки не плохи.
Ах, иногда в ударе я
Могу читать стихи.
 
 
Перо мое не славится,
Подчас пишу не в лад,
Но больше всего нравится
Мне кушать «шыколат».
 

Историю посещения пионерами Санатория-профилактория нервных болезней рассказал составителю «Литературной хроники» (первой «Летописи жизни Сергея Есенина») Владимиру Германовичу Белоусову сосед поэта по палате в Санатории им. Е.Л. Шумской Ф. Гущин; рассказал он и о своем знакомстве с Сергеем Александровичем: «Впервые Есенина в Санатории на Б. Полянке я увидел в прекрасно отутюженном сером костюме. Это был статный блондин со светло-голубыми глазами. Больше всего в нем подкупали его необычайные скромность и простота и умение сказать ласковое и доброе слово любому больному. В обстановке тихого санатория трудно было поверить, чтобы Есенин мог когда-либо терять спокойствие, нарушать общественный порядок.

Вскоре у нас завязалась дружба: мы часто виделись для того, чтобы поиграть в шашки и шахматы. Игра начиналась, обычно, лишь после того, как дежурная сестра гасила свет в палатах. <… >

Все очень хотели послушать стихи Есенина. Поэта не пришлось долго упрашивать, ему самому чтение стихов доставляло большое эстетическое удовольствие.

В один из последних дней декабря 1923 года, когда на дворе бушевала метель, собрались мы в теплом и уютном зале лечебницы, и Есенин начал читать свои лирические произведения.

Неожиданно погас свет, но голос чтеца продолжал звучать, а наши взоры оставались прикованными во тьме к тому месту, где продолжал стоять поэт. Вот одна из сестер задорно крикнула: «Москву кабацкую». Есенин прочел и ее. Аудитория, очарованная замечательным мастерством чтеца, громом аплодисментов сопровождала каждое стихотворение».

Есенин, находясь в Санатории им. Е.Л. Шумской, буквально купался в любви пионеров, пациентов и персонала. И шел на поправку.

В продолжение темы «Поэзия С. Есенина и дети» процитирую письмо учащихся школы 2-й ступени им. А.И. Герцена Нижнего Новгорода – Есенину. В 1925 году школа 2-й ступени – означала образовательную школу, где обучались дети с 5 по 9 класс. Лишь с 1929 года в стране начали открываться 10-е.

«Нижний Новгород. 4 марта 1925г

Уважаемый тов. Есенин

Мы, учащиеся школы 2-й ступени им. А.И. Герцена на уроках литературы решили заняться изучением вашей поэзии. Имеющийся материал в критических и автобиографических статьях нас не удовлетворяет ввиду того, что нас интересует более детальное изучение ваших произведений. Нам в высшей степени интересно было бы получить от вас более подробные сведения о вашей биографии, так и о причинах, которые способствовали развитию вашего литературного таланта. Нам интересно было бы узнать, к какому литературному течению вы себя причисляете, какие мотивы преобладают в вашей поэзии и какой оттенок носит эта поэзия. Если можете, то пришлите письмо с ответом на наши вопросы и как можно больше материала, касающегося вас и вашей литературной деятельности. Мы уверены в том, что вы пойдете навстречу этой молодой литературной инициативе, мы уверены, что вы поддержите литературную активность! С коммунистическим приветом

Литколлектив

4.03.25

P.S. Пишите по адресу: Н. Новгород, Варварская улица, дом 8, школа им. А.И. Герцена. Передать тов. А. Поварову».

Любопытное письмо. Его написали «взрослые дети». Есенин мог бы ответить: «Читайте мои стихи. Моя биография – в моих стихах».

Мачтет – летописец

Вряд ли в литературном окружении незаметного, скромного Тараса Мачтета (1891–1944), сына поэта-народника Тараса Григорьевича Мачтета, автора знаменитой песни «Замучен тяжелой неволей», хоть кто-нибудь подозревал в столь непомерных амбициях. Журналист Э. Миндлин вспоминал о нем: «Среди всех этих шумных и забавных фигур терялась фигура тихого и милого Тараса Мачтета, с головой вжатой в узкие плечи <…>. Мачтету было тогда, наверное, года двадцать три или двадцать четыре. Он искренне удивился, когда услыхал от меня, что его отец – Григорий Мачтет был в свое время известным русским писателем».

Когда умер отец, мальчику исполнилось всего 10 лет, и, видимо, матери, оставшейся с двумя детьми на руках, было не до литературы. Но гены отца взяли свое – парень стал писать: он вел дневник с подросткового возраста. Первые тетради не сохранились, но когда он, земляк Сергея Есенина, выходец из Рязанской губернии, села Ваграмово, начал писать стихи, в 1912 году переехал в Москву, поступил в Народный университет им. А.Л. Шанявского, в качестве корреспондента газеты «Рязанская жизнь» настрочил несколько заметок, а в 1918 году вступил в кружок «Музыкальная табакерка», а через год вошел во Всероссийский союз поэтов и в «Литературный особняк», то есть приобщился к литературному процессу всерьез, в его дневнике появилась следующая запись: «Я чувствую, что очень честолюбив, что мне хочется почета, успеха, известности, порой я мечтаю о лаврах бессмертия, хочу поклонения и даже лести. Есть ли у меня талант? Могу ли я считать, что тот огонь священный, огонь творчества, настолько овладел мною, что я не буду простым ремесленником, рабочим литературного цеха из-за куска хлеба. Не все ли равно. Да и не знаю. Ей богу, не знаю».

Тарас Мачтет

Вскоре его дневник стал приобретать очертания Летописи повседневной жизни литераторов. Постепенно эта каждодневная добровольная обязанность так захватила его, что он предался ей с не меньшей страстью, чем созданию стихов, которые многие критиковали за «новаторство». Тарас Мачтет стал со временем сдавать отдельные, заполненные до конца тетради в Румянцевскую библиотеку. Они и по сей день хранятся в рукописном отделе Российской государственной библиотеки, и представляют немалую ценность для всех, кто интересуется поэзией и поэтами. Сам Мачтет постепенно начал понимать, что его записи могут представлять собой большую историческую ценность: «Никто, никто не знает из друзей моих, что через 10–20 лет все, что они думали, говорили, решали пройдет благодаря мне перед глазами наших отдаленных потомков».

«Вчера сдал свои 5 тетрадей, пока еще в Румянцевку 42-ю и 43-ю не сдал, и чем сильнее углубляюсь в окружающую меня обстановку, тем серьезнее отношусь к своим обязанностям летописца».

Тарас Мачтет пристально и ревниво следил за творчеством Сергея Есенина. Сейчас его называют «поэтом круга Есенина», чуть ли не другом. Это не совсем так. Мачтет и Есенин часто встречались на различных литературных мероприятиях. Но общительный Есенин с земляком приветливо перекидывался общими фразами, а интереса к его поэзии не проявлял. Мачтету удалось выпустить всего лишь одну книгу стихов в 1926 году под названием «Коркин луг». Название книге дало лучшее, по мнению современников, стихотворение поэта. Ныне книга является библиографической редкостью.

Ольга Мочалова упомянула Тараса Мачтета в книге «Голоса Серебряного века. Поэт о поэтах»:

«Тарас Григорьевич Мачтет – уродливый горбунок, постоянно попадался мне навстречу в потоке публики. Автор приметной книжки стихов, где тема родственников – «Дядя Сережа», «Тетя Паша» – сочеталась с русскими травами, с уютным бытом в провинциальных домиках. Он грубо говорил мне: «У Мониной исключительно тонкая психология, это и делает ее поэтом, а у вас что? И почему только Вы нравитесь человеку с революционным прошлым?» Его легко простить, жалея и смеясь. Он великолепно знал Москву и москвичей со всеми их семейными делами, состоял высококвалифицированным сплетником. Нередко злорадствовал, любил подчеркнуть превосходство других перед собеседником, но, в сущности, оставался безобидным, несчастным, запущенным, не лишенным интересных знаний. Во время войны он предлагал Мониной соединиться и вместе спасать Москву. Нашлась какая-то странная особа, которая писала ему восторженные письма: «О, Тарас!» У кого-то он имел успех. В дальнейшем его след пропал».

Многочисленные возлюбленные поэта не отвечали ему взаимностью. Бывало, что он ухаживал за обеими: приходил в гости или водил в театры. То Наташу Кугушеву он провожает на Тверской бульвар, 27, то Варвару Монину на Знаменку, 9/12. С горечью осознавал кавалер, что ни одна девушка его не любит.

С энтузиазмом объединял он вокруг себя рязанцев и баграмовцев. Вместе с друзьями Дмитрием Майзельсом и Вениамином Кисиным решает объединение превратить в филиал Всероссийского союза писателей. И это им удалось. Для проведения культурных мероприятий создали Рязанский дом искусств.

Его упрекали за подражание имажинистам. Он возражал, считая себя «слишком самобытным для подражания». Считал, что бранят за новаторство. Забавна запись в его дневнике от 30 июня 1919 года: «Третьего дня в Кафе на субботнике Дид Ладо, художник, предложил публике, тому из нее, кто по прочтении мною с эстрады «Чалой могилы» объяснит ее и не засмеется, две порции мороженого. Никто не мог объяснить и никто не засмеялся и не получил мороженого. Мои стихи слишком сложны для читателей и трудно понятны. Вчера мне исполнилось 29 лет».

Никто лучше не расскажет о Тарасе Мачтете, чем его дневник. Заодно, читатель ненадолго почувствует себя участником некоторых событий литературной жизни Москвы 20-х годов XX века.

1918

24 марта

«Что касается Шершеневича и Королевича, то их стихи, говоря по совести, гораздо хуже моих. <…> Поэт Кусиков гораздо талантливее их. Его восточные мотивы так похожи на все то, что пишу я, роднят его со мной, и мы с ним познакомились».

1919

25 января

«<…>носом к носу столкнулся с Есениным, восседавшим весьма вальяжно во главе столика. После той морозной ночи, когда я впервые познакомился с ним, мы не встречались, хотя, будучи членом программной комиссии, я его после искал для включения в программу, и такая неожиданная встреча счастливая, я ведь стоял на программе и, значит, буду им выслушан. Я тотчас же решил ради него, кроме «Шемснура», прочесть «Чалую могилу», так же посвященную родной нашей с ним местности. Увидев друг друга, мы весело рассмеялись.

– Я как раз сегодня читаю, спасибо, что пришли, – радостно пожимая руку земляку, сказал я.

– Прочти «Белого коня», – накинулся на меня Сандро неугомонный, как мы зовем Кусикова.

– О, нет, специально для вас я прочту другие, – и я вытащил как раз переписанную Н.С. Коркиной на машинке «Чалую могилу». – Вот эти стихи.

– А, очень приятно, – скажите, когда начнете читать.

– Нарочно для вас прочту, чтобы о родной местности напомнить, – признаться, еще раньше даже хотел стишками вас заинтриговать, да не удалось.

Есенин рассмеялся – А «Белый конь»? – не сдавался Сандро.

– И его прочту.

– Ну, ступай, ступай!

– У нас действительно легенда о «белом коне» ходит, – догадавшись, о чем идет речь, поддержал меня Есенин.

– Вы, значит, тоже слышали.

– Как же, я всю губернию знаю, всю местность нашу, мы же земляки, – обратился он к одному из поэтов, кажется, Клюеву, – в 8 верстах живем один от другого. <…>

Наше единение быстрое с Есениным, непринужденная беседа, дружба, простое товарищеское отношение, перебирание родных мест, которые мы оба знали, по-видимому, произвели впечатление на товарищей и удивили их немного, пожалуй. Да и меня удивляло самого, поражало быстрое «сплочение», и так буднично просто с одним из лучших наших молодых поэтов, из тех, на кого как раз обращено внимание критики, о которых так много пишут, и ругая и хваля. <…>

– Прекрасно ты читал стихи, – говорит Сандро, – посвяти мне «Белого коня».

Свечка чадит, Сандро разминает отекшие члены и натягивает шинель.

– Не могу, уже посвящено. «Коркин луг» разве <…>

Мы решаем, что выступим вместе.

– Я тебя сегодня хорошо рекламировал, не правда ли?

– Каким образом?

– Как ты начал читать, сейчас же Есенина вызвал, Клюева. Они только по моей просьбе к колоннам вышли.

– Вовсе нет, Есенина я сам просил».

(Тарас Мачтет жил на Арбате, 30 – неподалеку от Сандро. Видимо, это их сблизило. В начале ЗОх годов в том же доме 30 на Арбате жила сестра Есенина Катя с детьми от Наседкина. Мачтет в квартире 69-й, а Катя – в 39-й. Знал ли тогда Мачтет, что соседствует с сестрой Есенина? Ответа нет).

Арбат, дом 30

11 июня

«<…> Пока что слишком у меня мало связей для поддержки своих проектов, но пройдет еще год, я еще более сойдусь с сильными мира, сам стану одним из них, и Ваграмово превратится в филиальное отделение «Среды», Союза поэтов, «Литературного особняка», и Дворца искусств».

1921

31 марта

«Из «Звена» я пошел в Союз. Там теперь в связи с новым правлением переустройство, новая программа. Масса публики. Вчера и сегодня там читает Шершеневич. На его вечерах яблоку негде упасть. Он же снова переменил убеждения, стал старше, серьезнее, приличнее как-то, и я никогда его стихи не променяю на Пастернака. На днях в кафе читал О. Мандельштам, второй божок моих современников после Пастернака.

– Вот как надо писать! – захлебывается от восторга мой друг Минаев.

– Прелестные стихи! – вторит Кугушева.

Его «Камень» произвел в поэзии переворот, как и «Поверх барьеров» все того же Пастернака. Увы, я не понимаю обоих. Мне ближе Шершеневич с его коробейниками, апломбом, зычным голосом и хулиганскими замашками, подкрепленными приемами апаша.

А Пастернак?

Его стихи мало меня задевают, и я вряд ли их пойму».

20 июня

«<…> Мариенгоф, Есенин и Шершеневич. Как-то плохо я знаю первого и не лежит душа к нему, хоть и встречаю часто и много его и Есенина. Они ходят франтоватые, все в белых жилетах, шикарно одетые.

– Хорошо иметь свое кафе, – завистливо глядя на Мариенгофа в белом пикейном костюме, фланирующего по Союзу, говорит Мирра Щетинина.

– Откуда у них такие деньги? – удивляется Кисин.

Да, своей манерой держаться, своим «Стойлом» имажинисты, как и костюмами, так и фривольными фразами своих стихов, вроде «Исповеди хулигана», бросают пыль в глаза своим менее удачливым товарищам. Шум о них в городе, шум в провинции, но этот шум не здоровый, пошлый, вроде их же шума, поднятого объявлением войны действующему искусству и шествием к памятнику Пушкина, запрещенным правительством. Что же я, однако, медлю с ответом им?

Вчера и Есенина, и Мариенгофа видел и, несмотря на шум, треск и бум, медлю и словно не завидую выпревке Мариенгофа, барственности Есенина, молодцеватости Шершеневича и моего друга Кусикова».

23 июня

«Третьего дня исполнится ровно месяц с приглашения меня Кусиковым перейти к имажинистам. За это время, несмотря на то, что я дал ему сроку всего неделю, я виделся с ним всего два раза, столько же мельком видел Шершеневича и Мариенгофа и ни разу, несмотря на это, на всю заманчивость звания их, не посетил «Стойло Пегаса», не дал решительного ответа никому из них, да и они не напоминают о нем.

<…Жусикова я не вижу, в «Стойло» не иду, а дни между тем бегут, там вероятно уже забыли о моем существовании. Сам не знаю, почему ничего не отвечаю<…>.

<… >В сущности, все равно. Не ушло еще время, и я в любой вечер пойду в «Стойло» и примкну к среде, к Шершеневичу, которому поклоняюсь. Но как-то тяжело разом обрывать свое прошлое. Как нарочно вчера снова беседовал о Шершеневиче и его друзьях, но уже не с Пастернаком, с ними как будто конкурирующим, а со своим другом поэтом Рудиным.

– Вы думаете, надолго они? – засмеялся он, когда разговор у нас с ним коснулся имажинизма. – Разве вы не знаете, что с осени открываются многие в Москве типографии, и мы с ними тотчас же войну начнем.

Мы шли с ним по Тверскому бульвару по дороге в Особняк, и, слушая своего друга, я удивлялся, как все озлоблены против этого течения, захватившего в свои руки Парнас, и думают о нем, и решают бороться так же, как Пастернак.

Да, несмотря на различные взгляды, я чувствую, что близок душой к Решетову и Рудину, чем В.Г. Шершеневичу и Мариенгофу, иду за ними ради только быстрого продвижения.

Простит ли мне будущее поколение это стремление, мой хамелеонизм, аннулируемый поздним вступлением моим в литературу и трудностью печатания».

19 августа

«<…> Сам же он <Есенин> читал свою поэму «Сорокоуст». Они все четверо в тот вечер казались очень в ударе, особенно Есенин и Шершеневич. Молодые, ловкие, смелые, сильные, безусловно фигуры исторические.

Своей силой, волей, беспринципностью, удалью, талантом они и себя как-то примагничивают, и, несмотря на поздний час, усталость, сонливость, сидишь в кабацкой атмосфере Клуба до 3 часов и без конца готов слушать этих исключительных добрых молодцов, с таким искусством и такой артистичностью подвизающихся на эстраде.

Во всяком случае, история еще много будет говорить о них».

1922

2 июля

«В литературном мире событие, смерть В. Хлебникова. Как раз накануне дня моего рождения 28 июня этот своеобразный и крайне оригинальный поэт, старше меня на 6 лет. Умер где-то в глуши Новгородской губернии. Мои товарищи ставили его дарование высоко, считали даже выше Пушкина и не в меру превозносили! Самое же главное для меня и любопытное – это то, что В. Хлебникова сравнивали со мной, вернее меня с ним!

– Вы знаете, – сказал я С. Буданцеву, – еще зимой меня за что-то очень похвалили в «Вестнике литературы», положительно не знаю, за что, – поскромничал я немного.

– Ничего удивительного нет, – признался мой друг, – только у вас да у Хлебникова язык такой оригинальный.

<…> Так или иначе, но мой соперник умер, и я как будто могу спокойно продолжать свой поэтический путь.

– Подумай, как раз накануне моего дня рождения умер, – удивленно сообщил я Натуле Родзевич, шествуя с ней по Новинскому бульвару как-то на днях.

– Это значит, что потухла одна звезда и загорается другая, – польстила тотчас же мне моя кузина.

Мне же вспомнилось сейчас же возвращение наше год назад с вечера стихов в Медведниковской гимназии (Староконюшенный переулок, 18).

– Теперь я ясно вижу, что загорается звезда Тараса Мач-тета! – воскликнул, подходя к Кафе поэтов, мой чуткий друг 3. Хацревин.

– Я считаю вас выше Бориса Пастернака, только у Пастернака мастерства больше, – расхвалил меня на днях все тот же Н. Рудин.

– Вы знаете, я сказал, что самые крупные поэты Москвы Мачтет и Монина, – вторит всем поклонникам П. Карамышев.

Староконюшенный переулок, дом 18

Как тут не заважничать и смерть Велимира не счесть за предзнаменование. Пока же совершаются эти предзнаменования, я спокойно живу в Москве, пишу свой дневник и жду у моря погоды<….>».

Цитаты из дневника Т. Мачтета по книге В.А. Дроздкова «О Вадиме Шершеневиче и не только».

Бедный, смешной Тарас Мачтет, он мечтал о любви, но прожил всю жизнь со старенькой мамой, без жены и детей.

Он так беспокоился о славе, боялся прогадать, сделать неверный шаг. А прославил его Владимир Маяковский своей шуткой: «Тарас Мачтет – стихи прочтет».

Тарас Григорьевич Мачтет скончался в Москве от инсульта 21 декабря 1944 года. Похоронен в Рязани.

 

Белый конь

Крестным ходом к белому коню,
Веером по столу лото Питтореск,
К Воже сакмой хвоя татарника,
Греблей брусничной в желтый вереск,
 
 
Маревом туманным у затишья в засеке
В круглой зале Кира в щелести.
Без рассвета к дому за колоннами
Лилии склоняются в яркой прелести.
 
 
К ветру переменному у плотины в засуху
К ночи вспыхнул гаем и горит
Вечером рябиновым к майской осени
Дикой Кирой папортник огнит.
 
 
К Воже сакмой хвоя татарника,
Красным лесом я зажег из бересты.
С отмаша во мху сера потухла —
Где же поезд? Где же Кира? Где же ты?
 
 
В шлях булыжный дроком заперто
Крестным ходом к белому коню,
В тихий омут сердце просится
За колоннами к огню.
 

Тарас Мачтет 1917

«В потоке чувств моих…»

«Теперь даже я сама на склоне дней сомневаюсь: правилен ли жизненный путь под единственным знаком любви» – Нина Серпинская (1893–1955).

«Материалы, рассмотренные экспертной комиссией, должны были быть возвращены владелице в виду несогласия ее с оценкой. Материалы возращены не были, поскольку Серпинская в скором времени попала в психиатрическую больницу, из которой уже не вышла. В ноябре по телефону управления домом, в котором проживала Серпинская, <…> была получена справка, что она скончалась в больнице.

H. Я. Серпинская жила одна. Никаких наследников у нее нет и материалы могут быть присвоены фондами ЦГАЛИ как бесхозные. (Дело фонда 1463)»

Думаю, многие задумывались над фразой Есенина из письма Александру Кусикову с борта океанского лайнера от 7 февраля 1923 года: «Об Америке расскажу после. Дрянь ужасная, внешне сплошное Баку, внутри Захер-Мэнский, если повенчать его на Серпинской».

Тем не менее, Нина Яковлевна Серпинская дважды получила от Сергея Есенина в подарок книгу с дарственной надписью:

I. На обороте титульного листа книги «Преображение», М.: «Имажинисты», 1921, красными чернилами:

Милой Нине Яковлевне Серпинской

Нежно С. Есенин

1920 декабрь

2. На 1-ой чистой странице книги «Исповедь хулигана», М: «Имажинисты», 1921, черными чернилами:

Нине Яковлевне

Серпинской как знак приязни

С. Есенин,1921.

Рано оставшись без родителей, хорошенькая, сумасбродная Ниночка на аттестат зрелости не сдала, зато смешно позиционировала себя как «женщину, смело переступающую нормы традиционной морали». А в голове у нее была сплошная белиберда. Свою взрослую жизнь она представляла так: «<…> смена яхт, электрических автомобилей, вилл в лучших курортах мира: я хрупкая, нежная, в водопаде безумно-дорогой простоты мехов, изумрудов, настоящих кружев, в ореоле волос старой бронзы, загнутых ресниц, контрастирующих с изощренно-порочным чувственным ртом, окружена победителями разных стихий – миллирдерами, знаменитыми талантами, выдающимися общественными деятелями. Только бедным, убогим, побежденным не было места в этой свите!» Родственник Ниночки, Борис Арнольдович Койранский, художественный критик, писавший для «Утра России», называл барышню «дура блаженная». А она искала себя в искусстве: рисовала, писала прозу и стихи… Редактор «Московской газеты» поучал ее: «Литературный стиль и вкус есть. Мелькают острые мысли, но они как-то проскакивают, сбиваясь друг на друга. Организовывать материал надо! Работать надо! Но вы – красивая, привлекательная, около вас много мужчин околачиваться будут. Мешать будут работать». Работать Ниночка не умела и не хотела. Ее опьяняла «вакхическая радость жизни», бросала ее от романа к роману. Эта «радость» привела ее в «Золотую гроздь» Любови Столицы. Эти хмельные сборища посещали и Николай Клюев с юным Сергеем Есениным. В своих мемуарах Нина Серпинская непривычно охарактеризует Клюева – «бесшабашный забулдыга!» Обычно его называли «смиренным Николаем»… «Пиром во время чумы» были эти маскарады и застолья периода Первой мировой войны…

Как-то в «Свободной эстетике» Серпинская увидела Вадима Шершеневича и подошла к нему: «Похожий на английского, изящного, но припудренного спорсмена, ничему не удивлявшийся и ничем не смущавшийся Вадим Габриэлевич Шершеневич, которому я показала свои первые стихотворные опыты, старался разъяснить суть европейского и русского футуризма<…>» От этой лекции барышня заскучала. А Шершеневич ее запомнил. О том говорит его приписка к письму теоретику анархизма А.А. Боровому: «Если увидите Нину Яковлевну – мой привет. Я не знаю ее адреса – буду рад ей написать». А Серпинская уже откровенно бедствовала. О шикарной жизни как-то и не мечталось. «Четверги» в «Свободной эстетике» заканчивались ужином за общим столом. Ниночка старалась не замечать, как меняют роскошные туалеты высокомерные дамы из общества, и пыталась сосредоточиться на раскрытии в себе «творческого пафоса». Там, в «Свободной эстетике», по крайней мере, можно было утолить голод. Несколько раз за столом к ней обращался Валерий Брюсов, но она смешалась, мямлила… Он, видимо, принял ее за «дурочку»…

Нина Серпинская

Серпинская брала уроки живописи в студии Юона на Арбате, 25 и студии Татлина на Остоженке,37, но проявить себя ярко не удалось. А вот Валентина Ходасевич, племянница поэта Владислава Ходасевича, тоже студийка Татлина, стала интересной художницей. Как-то уговорила Нину

Серпинскую позировать ей для портрета. Сняла комнату на Кудринской, и несколько дней писала свою модель. Получилось неплохо. Особенно, трогательно выглядят ножки Нины, точно передающие инфантилизм, ей свойственный. В 1920 году в собрание Астраханской художественной галереи поступил этот «Женский портрет» работы Валентины Ходасевич, направленный туда Наркомпросом по программе пропаганды нового искусства в провинциальных музеях.

Нина постоянно голодала, поскольку нигде не работала, ни к чему не была приспособлена, приставала то к одной компании молодых прожигателей жизни, то к другой. Однажды кутила с футуристами в Петровском парке. В деревянной даче у Жана принимали после 6 утра всех, обалдевших после бессонной ночи. Заведение Жана славилось блинами и крепким чаем в огромных медных самоварах. В соседнем кабинете кутил Бальмонт. Решили позвать его в свою компанию, почитать стихи. Серпинская вспоминала: «Бальмонт входит пьяный сильнее (если это возможно), чем мы <…> Мы попросили стихов. Бальмонт, очевидно, все забыл: он стал рыться во всех карманах, вытягивал длинные, как пергамент, свитки, тетрадки, клочки бумаги, записные книжки. Поиски продолжались бесконечно долго, прежняя усталость одолела нас – все заснули, кто-то даже похрапывал. Проснулись от грохота, крика. Бальмонт в бешеной злобе схватил скатерть и опрокинул посуду на пол, потом стал швырять стулья. «Хамы, свиные рыла – что вам стихи олимпийца, вам нужна матерщина вот таких хулиганов» – и он попытался полезть на Маяковского. Тот одним жестом отстранил щупленькую фигурку <…>» Бальмонта увели в другой кабинет успокаивать. Компания футуристов во главе с Маяковским уехала, а про Нину все забыли…

В. Ходасевич «Женский портрет»

После Октябрьской революции Серпинская пыталась адаптироваться к действительности, в поисках надежного плеча, в надежде прислониться к кому-нибудь сильному, авторитетному выпрашивала у Демьяна Бедного рекомендацию в партию большевиков. С трудом получила эту рекомендацию, которая пропала на следующий день вместе с сумочкой и последними деньгами… Попытка идти в ногу со временем закончилась фарсом.

Правда, бывали в жизни Нины Серпинской и приятные сюрпризы. Она снимала комнату у вдовы Прокудиной в Трубниковском переулке, на первом этаже дома 24 (кв.1) – напротив Музея Ильи Семеновича Остроухова, хранителя Третьяковки. Между прочим, район Поварской считался самым аристократическим в Москве. Для сравнения, Бронные считались вульгарным московским районом. Так вот, по закону новой власти, Совет рабочих и крестьянских депутатов начал выдавать охранные грамоты художникам на закрепление за ними в безвозмездное пользавание комнат и мастерских. Так Нина Серпинская получила в собственность жилье: комнату, которую до того снимала. Когда от отсутствия топлива в квартире лопнули трубы парового отопления, Нина Серпинская впервые поступила решительно: временно оккупировала общую ванную комнату загородив ее деревянным щитом, топила колонку, перенесла в ванную столик и нежилась в тепле. Есенин и Мариенгоф! У вас были последователи… И другой приятный момент: «Когда Поварская и Трубниковский с темными окнами влезших в берлоги обывателей готовились ко сну, я, переодевшись в вечернее платье и поэтический «татьянинский берет», пробиралась пустыми переулками девятнадцатого-двадцатого московских годов выступать в «Домино».

Трубниковский переулок, дом 24

Было легко, интересно, совсем не жутко в этой тишине, безлюдье, холоде, отопляемом кострами. Хорошо, что я уйду от воркотни и нытья бывших хозяек в шум, дым, оживление голосов <…>»

В 1923 году Серпинской все-таки удалось издать свой сборничек стихов. Наверное, это стало последней радостью в жизни нелепой барышни. Она сама себя называла «трагической героиней». Многочисленные любови всегда обманывали ее ожидания, она лишь тратила впустую силы своей души. Не стала она ни поэтессой, ни художницей. Ненадолго вышла замуж за профессора-филолога Фатова, но он вскоре оставил ее, влюбившись в свою студентку. Комнату она потеряла по легкомыслию. Оказавшись во Дворце Искусств на Поварской, в отличие от многих критиканов этого детища Рукавишникова и Луначарского, Нина Яковлевна воспринимала его «фантастическим идеальным учреждением, где отсутствовали: зависть, чванство, карьеризм, бумажное волокитство». Здесь наблюдала она высокого детину с рыжими кудрями – начинающего писателя Бориса Пильняка, «опьяненного нахлынувшим успехом», «живо интересующегося женской половиной» небольшого штата Дворца Искусств. Здесь гостили поэты Кузмин и Гумилев. «Безукоризненный» Гумилев «зорким глазом охотника» высмотрел Серпинскую:

– «Я сразу вас отметил. Вы сохранили еще чары настоящей женственности. Теперь женщины или какие-то обесполенные, окоженные, грозные амазонки или размалеванные до неприличия девки», – сказал он своей жертве, Нине Серпинской. Случился небольшой роман и тут же закончился: «Брезжил рассвет, когда он замолк и корректно ушел. Голова моя раскалывалась, мир разваливался, нельзя было дальше жить, не победив в себе древнего хаоса, разбуженного во мне…

– Позер – размахивал театральным оружием, бряцал доспехами красноречья, как средством обольщенья!.. – старалась я дискредитировать его сама перед собой, пролежав несколько дней на кровати пластом, скрывшись ото всех. Больше я Гумилева не увидела», – страдала печальная звездочка.

В 1921 году закрылся Дворец Искусств и на его месте 16 ноября 1921 состоялось открытие Высшего литературнохудожественного института…

Последние годы своей жизни Нина Яковлевна провела в келье Новодевичьего монастыря по соседству с Борисом Садовским, поэтом и критиком Серебряного века, прикованным к инвалидной коляске, и еще с десятком таких же бедолаг. Писала мемуары. К сожалению, остановилась на 1921 году. Пыталась издать свою рукопись. Когда стало ясно, что опубликовать ее не получится, Серпинская обратилась в Центральный государственный архив с предложением купить у нее рукопись мемуаров; 13 писем литературоведа К.Л. Зелинского, 4 письма Веры Инбер; две книжки стихов Сергея Есенина с дарственными надписями; свои стихи, рукописные и печатные; каталоги выставок, в которых участвовала; две фотографии в молодости – для переснятия; венецианский альбом со стихами и рисунками – все за 2000 рублей, по тем временам деньги небольшие.

Вердикт экспертов был суров: «дилетантка», «аполитична», «мемуары не представляют историко-художественного значения». Ценными признали только письма Веры Инбер к Серпинской, отражавшие работу поэтессы над поэмой «Пулковский меридиан».

Экспертная комиссия в сентябре 1952 года постановила:

1. От приобретения мемуаров отказаться;

2. Приобрести письма Веры Инбер и сборники стихов С. Есенина за 200 рублей.

Это был последний удар.

* * *

 
Моя весенняя влюбленность,
Стихи о Персии, о Вас,
И верно, – вся их невозможность
Не для народных, знаю, масс.
А Вы, которым запьянила
Я все бокалы для речей,
Вы мне сказали только: «мило»,
Но в жизни нет таких вещей.
Тогда старательно послушно
За «реализмом» я пошла,
Стирая «накипь равнодушья».
В нем много опыта нашла,
Но счастья нет. И все, что было,
Хотя бы бред иллюзий, сна,
Мне нужно вечным осветилось,
На то, что каждый год – весна.
 

* * *

 
Зачем, начав с холодного разврата,
Вы сердце увели к Петрарки временам,
Оттуда нет спокойного возврата
К опрозаиченным делами скучным дням.
Как залечить ненужную растрату
Порывов искренних и верящих столь вам.
Усмешкой умно злой укрыть утрату,
Пойти простым путем не прыгавших из ран?
Хотели Вы мне отомстить быть может
За молодость и повторить, как гложет
Воспоминанье по иным, не бывшим снам.
Зачем не создали себе мечтами
В потоке чувств моих пьянительный роман,
С живительно блестящими лучами.