Kitobni o'qish: «Москва в судьбе Сергея Есенина. Книга 1»

© Леонова Наталья, 2023

От автора

В 1912 году юный Сережа Есенин оставил свой «край, задумчивый и нежный», где все вокруг пронизано красотой, где он любил «с разбега по ровному полю заре на закорки вскочить», и отправился в Москву, в этот «каменный мешок», как на войну, как на бой за свое место в мире поэзии. Он отчаянно верил в себя и упорно трудился. Он «вошел в русскую литературу как равный великим художникам слова» – так чуть позже сказал о нем поэт Николай Клюев. С тех пор Сергей Есенин бывал в родном селе наездами. Он кожей чувствовал трагедию, произошедшую с Россией, он ругал заградительные отряды и коммунистов и защищал мешочников, он понимал, что город обижает деревню, но всем сердцем рвался в Москву, отравленный ядом возможностей самореализации. Он полюбил «этот город вязевый» всем сердцем и Москва тоже полюбила его. Из дальних странствий Сергей Есенин писал своему, тогда еще другу, Анатолию Мариегофу: «В голове у меня одна Москва и Москва. Даже стыдно, что так по-чеховски»… Как-то на Книжной ярмарке я приметила бюстик любимого поэта. «Кто это у вас?» – спросила вихрастого продавца. «Серега!» – улыбнулся продавец. Поверьте, не было в этих словах панибратства. Братство – было. Его имя звучит как пароль. Его любит народ, а народ – это все, а не какая-нибудь группка людей. На Ваганьковском кладбище по памятным датам встречаются по-родственному: студенты, творческая элита, романтические девушки (при жизни поэта таких называли «невестами Есенина», ими ехидно подкусывал поэта Николай Клюев), представители городской администрации, священники, мужички бомжеватого вида, домохозяйки, могильщики, гордо называющие себя «магелланами», бизнесмены с охранниками, приезжие… Сам Сергей Есенин определял своих по отношению к России, говорил поэту Рюрику Ивневу: «Я поэт России, а Россия огромна. И вот многие, для которых Россия только географическая карта, меня не любят». Студентом Народного университета им. А.Л. Шанявского, Есенин с придыханием говорил сокурснику Боре Сорокину, земляку Виссариона Белинского: «Ходить по классным комнатам, где когда-то сидел за партой Белинский, думать, что вот он стоял у этого окна, входил в подъезд гимназии, а после уроков тихими улицами спешил домой…» Вот и замысел этой книги возник из радостного ощущения: на этих «московских изогнутых улицах», на этих бульварах, по которым Есенин любил «прошвырнуться», в этих, пока еще сохранившихся, зданиях остались его невидимые легкие следы. Так давайте же пройдем по этим следам. По Москве Сергея Есенина… Немыслимой красоты природа родного Констатинова пробудила в юноше поэтическую душу, Петербург-Петроград-Ленинград первым признал его поэтический дар и принял его последний вздох. А Москва, так и не предоставив бездомному поэту жилья, сама стала его домом, его судьбой.

Строго придерживаться хронологии оказалось трудно, так как многие главки охватывают события большого временного промежутка, поэтому деление на периоды условно. Список использованной литературы пришлось бы издать отдельным томом: настолько он велик. Основой этой работы послужили: редкое издание В. Белоусова «Сергей Есенин. Литературная хроника» в 2-х томах; «Летопись жизни и творчества С.А. Есенина» в 5 томах и 7 книгах, подготовленная Институтом мировой литературы; Адресно-справочные выпуски «Вся Москва», труды В. Баранова, есениноведа из Самары; великолепные справочники москвоведов Ю. Федосюка и С. Романюка. Особая благодарность – коллективу Государственного музея архитектуры им. А.В. Щусева и Павлу Алексеевичу Леонову. Книга посвящается ныне покойным психиатру из Чебоксар Геннадию Петрушову и есениноведу из Симферополя Валерию Мешкову.

Глава 1
«Жду я веселого, светлого, как молодую судьбу…»

Казанский вокзал

Казанский вокзал – начало начал в литературной судьбе поэта Сергея Есенина. Когда в конце июля 1912 года на платформу этого вокзала легко спрыгнул белокурый Сережа Есенин, наивный, полный честолюбивых грёз о поэтической славе, он назывался Рязанским, так как был открыт на участке железной дороги Москва-Рязань, да и само здание тогда выглядело не так нарядно. Преображение Рязанского вокзала в Казанский, размах строительства которого затмил все предыдущие проекты по возведению московских вокзалов, мистическим образом связано с преображением скромного сельского паренька в великого русского поэта. Бессчетное количество раз будет он один или в компании друзей уезжать отсюда в родное Константиново и возвращаться в Москву. И с 1911 года (если быть точным, то впервые Сережа приехал в Москву к отцу на каникулы в 1911-м – побродил по городу, накупил книг) по 1925 год на его глазах будет меняться облик вокзала. Удивительно, но даже первое, пробное, свидание с Москвой учащегося школы в Спас-Клепиках совпало с официальным утверждением академика Щусева главным архитектором строительства вокзала! В 1914–1915 годах закончилась закладка фундаментов. Строительство притормозила Первая мировая война. Лишь к зиме 1916–1917 г. удалось возвести крышу над зданием. Революция 1917 года внесла коррективы в архитектурные планы и идеологический смысл грандиозной стройки. В 1926-м году, когда на земле уже не было Сергея Есенина, завершилась отделка Казанского вокзала…

Казанский вокзал

Первый московский адрес

Большой Строченовский переулок, дом 22(24). Маленький, деревянный домик в районе улицы с трогательным названием Щипок. Рядом шумит Серпуховская площадь, более крупные улицы – Валовая, Пятницкая… А здесь совсем тихо… Домик, в котором, приехав в Москву к отцу, поселился Сережа Есенин, принадлежал купцу Николаю Васильевичу Крылову, по сути, общежитие. Александр Никитич служил неподалеку в одной из трех лавок, торговавших мясом и колониальными товарами, приказчиком, вот и разместил в своей каморке сына. Непутевый он, сын-то: выучился на учителя, а работать не желает! Поэтом стать хочет. Вот и содрогались хлипкие стены домика от споров отца и сына.

Сестра Есенина, Катя, передавала позднее в воспоминаниях такие слова отца о «прожектах» непокорного Сережи: «Знаю я Пушкина, Гоголя, Толстого и скажу правду. Очень хорошо почитать их, но видишь ли? Эти люди были обеспеченные.

Посмотри, ведь они все помещики. Что же им делать было? Хлеб им доставать не надо. На каждого из них работало человек по триста, а они как птицы небесные – не сеют, не жнут… Ну где же тебе тягаться с ними?» На все разумные доводы сын ответствовал одно: «Посмотрим!» И летели из крошечного домика в Спас-Клепики письма единственному другу, Грише Панфилову: «Сейчас я совершенно разлаженный. Кругом все больно и на все тяжело и обидно. Не знаю, много ли времени продолжится это животное состояние.

Большой Строченовский переулок, дом 24

Я попал в тяжелые тиски отца. Жаль, что я молод!»; «Я сам не могу придумать, почему это сложилась такая жизнь, именно такая, чтобы жить и не чувствовать себя, то есть своей души и силы, как животное. Я употребляю все меры, чтобы проснуться». Кипели страсти в этом деревянном домишке, … но сгорел он в 90-х, спустя много десятилетий. Сгорел перед самым открытием Музея Сергея Есенина. К счастью, за день до прибытия бесценных материалов о жизни поэта. Домик был подожжен, вспыхнул и сгорел. Его восстановили. И музей существует вопреки чьей-то злой воле. А в том далеком 1912 году, осенью, Сережа ушел из дома отца за славой первого поэта России…

Щипок, дом № 30/66

Июнь 1912 года. Учеба в Спас-Клепиковской второклассной учительской школе, наконец, окончена, о чем юный Сережа Есенин получает «Свидетельство № 85». 24 июня в Кузьминском волостном правлении Рязанского уезда и губернии Есенину выдают паспорт сроком на 1 год. Отец Александр Никитич твердо решил: Сережа поедет с ним в Москву продолжать учебу в учительском институте, а пока поработает в конторе хозяина – Николая Васильевича Крылова, где для парня уже оговорено место, соответственно его образованию. Сам-то Александр Никитич сызмальства в лавке Крылова работал: начинал мальчиком на побегушках, рубщиком мяса и вот дослужился до приказчика. За честность и покладистость хозяин его уважает. Вот и сына пообещал к делу пристроить. Но честолюбивый Сергей иное замыслил! Он уже написал свое программное стихотворение «Поэт»: «Не поэт, кто слов пророка // Не желает заучить, // Кто язвительно порока // Не умеет обличить». И много-много других стихотворений. Перед отъездом в Москву он соберет их в тетрадочку и подарит любимому учителю.

Щипок, дом № 30/66

В Москве Сережа поселился у отца в Большом Строченовском переулке (дом № 24). Официально прописался 18 августа. Контора купца Крылова, где ему предстояло трудиться, находилась неподалеку, на Щипке (дом № 30/66). Но недолго работал там будущий поэт. Его угнетали существующие порядки: гордецу претило, что служащие конторы должны были вставать при появлении хозяина или хозяйки, всячески угождать, проявлять смирение, а с глупой хозяйкой он и вовсе разругался, чем очень огорчил и разозлил отца. За самовольный уход из конторы отец отлучил сына от дома. В конце августа – начале сентября Сергей поступил на работу в Книжное товарищество «Культура» на Малой Дмитровке (дом № 1), там и ночевал в подсобке, к книгам поближе. Изредка навещал отца, молча слушал нотации и упреки. Встречались перед работой, в чайной на Щипке, благо, открывались чайные рано, с 5 часов. Мать поэта, Татьяна Федоровна, навещавшая мужа и сына в Москве, с горечью рассказывала об одной такой встрече своей куме: «Ты послушай, кума, ну это не издевательство? Приехал брат его Иван, Сергей со мной сидел. Он уж деваться не знает куда. Мне-то рад, является сам, и мы все идем в чайную. Заказывает он яичницы, колбасы, сдобы к чаю на три прибора, садимся, и Сергей с нами (Иван-то все с ним говорил). Я вижу неладное, а сказать не смею. Вдруг Иван говорит: «А что Сергей не кушает?» – «Он не хочет», – отец отвечает, у меня слезы из глаз так и полились. Ни я, ни Иван не дотронулись до его угощения. Ну, это отец? Чужого добра жаль, ведь чайная-то тоже под его началом». Стоически выносил Сережа отцовские строгие наказания: он верил в свою звезду, в свое предназначение! И оказался прав. Годы спустя, Сергей Есенин говорил Моте Ройзману: «В поэзии, как на войне, надо кровь проливать!»

А домишко тот конторский до сих пор стоит, искусанный временем и ветрами…

Малая Дмитровка, дом 1

Осень 1912 года. К московской жизни Сергей Есенин привыкал тяжело. В мясной лавке купца Крылова, куда определил его отец, Александр Никитич, юноша проработал лишь несколько дней. Ушел. Стезя поэта, о которой он так мечтал, вызывала у отца резкое неприятие. Постоянные конфликты вынудили Сергея уйти из дома. Он нашел временное пристанище на месте своей новой работы – в должности экспедитора в конторе Книготоргового товарищества «Культура» возле Страстной площади. Он пишет своему самому близкому человеку – другу Грише Панфилову: «Был болен, и с отцом шла неприятность. Теперь решено. Я один. Жить теперь буду без посторонней помощи. Ну что ж! Я отвоевал свою свободу. Теперь на квартиру к нему <отцу> хожу редко, он мне сказал, что у них мне нечего делать… Пишу письмо, а руки дрожат от волненья. Еще никогда я не испытывал таких угнетающих мук…». В этом же письме Сережа Есенин знакомит друга со своим новым стихотворением «Грустно. Душевные муки…». Но и работа в конторе, куда он поступил, чтоб быть ближе к книгам, ему тоже не нравится. Вот что Есенин в этот же период пишет подруге, Марии Бальзамовой: «Я не могу примириться с конторой и ее пустыми людьми.

Малая Дмитровка, дом 1

Очень много барышень, и очень наивных. Первое время они меня совершенно замучили. Одна из них, черт бы ее взял, приставала, сволочь, поцеловать ее и только отвязалась, когда я назвал ее дурой и послал к дьяволу. Никто почти меня не понимает, всего двое слушают охотно…». Наверное, кое-кому юноша казался смешным, наивным, но это впечатление было обманчивым. Из письма Грише Панфилову: «Гриша, в настоящее время я читаю Евангелие и нахожу очень много для меня нового… Христос для меня совершенство, но я не так твердо верую в него, как другие. Те веруют из страха: что будет после смерти? А я чисто и свято, как в человека, одаренного светлым умом и благородного душою, как образец в последовании любви к ближнему. Жизнь… Я не могу понять ее назначения, и ведь Христос тоже не открыл цель жизни. Он указал только, как жить, но чего этим достигнуть, никому не известно…». Автору этих строк еще не исполнилось и восемнадцати лет! В феврале 1913 года Есенин уволился из конторы. Продолжались мучительные поиски себя…

Большой Путинковский переулок, дом 1

Этот дом на углу Большого Путинковского переулка и Малой Дмитровки интересен тем, что там бывал Сергей Есенин. Пожалуй, Василия Львовича Львова-Рогачевского (наст. фам. Рогачевский; 1873–1930), критика, публициста, автора книг «Снова накануне»(1913), «Новейшая русская литература»(1919), «Поэт-пророк»(о Блоке; 1921), «Имажинизм и его образоносцы» (1921), сегодня знают лишь специалисты. А в 20-е годы прошлого века это имя было известным и авторитетным. Львова-Рогачевского, бессменного председателя литературного объединения «Звено», посещал весь цвет творческой молодежи и известных литераторов. Из воспоминаний одного из организаторов объединения, П.Н. Зайцева: «На его собраниях бывали Владимир Маяковский, Андрей Белый, Арго, Надежда Павлович и многие другие писатели и поэты. И вот весной 1919 года читал нам свои стихи Сергей Есенин (поэт являлся членом «Литературного звена» с 1 апреля 1919 г.). Было это 13 мая в квартире В.Л. Львова-Рогачевского, в Путинковском, где за большим столом в длинной, довольно неуютной комнате собралось человек двадцать пять… <…> Поэт поднялся и начал читать. Читал он, как всегда завораживая слушателей, весь отдаваясь во власть своих стихов. Прочитал вначале недавно написанную поэму «Пантократор», а за ней «Инонию» и другие поэмы и лирические стихотворения. После чтения началось обсуждение» (Воспоминания хранятся в частном архиве). Нередко пересекались пути Сергея Есенина и Василия Львовича. В ноябре 1920 года критик был председателем «Литературного суда над современной поэзией» в Политехническом. Василий Львович присутствовал на Товарищеском суде по делу четырех поэтов (Есенина, Ганина, Клычкова, Орешина). Поэтов, как известно, обвиняли в антисемитизме. Это серьезное обвинение могло закончиться очень серьезным наказанием, вплоть до расстрела. В то время как многие друзья отвернулись от Сергея Есенина, Василий Львович Львов-Рогачевский заявил на суде, что «в произведениях обвиняемых можно отметить не только отсутствие антисемитизма, но и любовь к еврейскому народу» (Цитата из отчета).

Большой Путинковский переулок, дом 1

Лишь благодаря защите таких авторитетных и порядочных людей, как Львов-Рогачевский, Товарищеский суд по делу четырех поэтов вынес поэтам общественное порицание за хулиганство, но отверг обвинение в антисемитизме!

Суриковский литературный кружок

Переехав в Москву к отцу, Сережа Есенин настойчиво ищет пути-дорожки в большую литературу. Еще в мае 1912 года он посылал свои стихи на конкурс Надсона, но ответа так и не дождался. Сережа приходит в Суриковский литературно-музыкальный кружок, который объединяет писателей-самоучек. Кружок назван в честь Ивана Захаровича Сурикова, рано ушедшего поэта, издавшего в 1872 году сборник произведений начинающих литераторов из народа «Рассвет». Поэт Суриков известен как автор («Рябины»: «Что стоишь качаясь…» и «В степи»: «Там в степи глухой замерзал ямщик…») Не имея своего помещения, суриковцы собирались в трактирах, на частных квартирах, на могиле поэта Сурикова на Пятницком кладбище; в здании Польской библиотеки при Римско-Католической церкви в Милютинском переулке, 18; в Солянском проезде, 3, где находилось «Рыженковское подворье». Кружковцы часто выезжали в Кунцево, близ Крылатского, там рос вековой красавец-дуб (в 90-е годы дуб расколола молния). На этих встречах писатели и поэты читали свои произведения, обсуждали творчество собратьев-любителей. Именно перед суриковцами молодой Есенин впервые публично выступил со своими стихами. Услышав чтение Сергея, кружковцы были озадачены: настолько его поэзия отличалась от их творчества свежестью и непосредственностью! Один из руководителей Суриковского кружка, Григорий Дмитриевич Деев-Хомяковский, вспоминал: «Он удивительно схватывал картины природы и преподносил их в ярких образах. В течение первых двух лет Есенин вел непрерывную работу в кружке. Казалось нам, что из Есенина выйдет не только поэт, но и общественник». Целью кружковцев было издание своих произведений. Несмотря на безденежье, готовился первый номер журнала «Друг народа». Общественная работа привлекала юного поэта гораздо меньше поэзии. Мастерство Есенина росло.

Солянский проезд, дом 3

Он упорно работал над собой. С марта 1913 года он оформлен в экспедицию Товарищества И.Д. Сытина при содействии руководителей Суриковского литературного кружка. В январе 1914 года детский журнал «Мирок» напечатал стихотворение Есенина «Береза» под псевдонимом «Аристон». Наконец дело пошло! Сергей пишет Грише Панфилову на обороте своей фотокарточки: «Распечатался я во всю ивановскую. Редактора принимают без просмотра, и псевдоним мой Аристон сняли». Происхождением псевдонима принято считать название «музыкального ящика», но есениновед Н.И. Шубникова-Гусева предлагает и другой вариант: в переводе с греческого, Аристон – наилучший из всех! В начале февраля 1915 года собранием Суриковского кружка Есенин вводится в состав редколлегии журнала «Доброе утро». Идейно-художественный уровень произведений, представленных к печати кружковцами, не устраивает юношу. 8-го февраля 1915 года он подал заявление о выходе из кружка, но после решил остаться… При всех видимых благоприятных событиях, Есенин недоволен собой и своими успехами. Из письма Грише Панфилову: «Судьба играет мною. Она, как капризное дитя, то смеется, то плачет». Единственное решение уже созрело: надо ехать в Петроград!

Могила поэта И.Сурикова на Пятницком кладбище

Журнал «Млечный путь»

Дом 9 на Садовнической улице (бывшей ул. Осипенко) в настоящее время пережил уже два поджога. Как сложится его судьба? А ведь в нем бывал в 1914–1915 годах юный Сережа Есенин. Здесь, в квартире Алексея Михайловича Чернышова проходили литературные субботы журнала «Млечный путь». Издатель журнала, Алексей Михайлович Чернышов – человек увлеченный и бескорыстный, тратил почти весь заработок на свое детище, а брат его, Николай Михайлович, иллюстрировал журнал. «Млечный путь» был ориентирован на талантливую молодежь, вне всяких литературных направлений. В Садовниках собирались артисты, художники, скульпторы и, конечно, писатели и поэты: И. Северянин, А. Ширяевец, С. Клычков, С. Есенин, Б. Пильняк, Н. Павлович… Вели беседы об искусстве, спорили, оценивали работы друг друга. Как рыба в воде, чувствовал себя в этой творческой среде Сережа Есенин. Приятель тех его дней, Д.Н. Семеновский, вспоминал: «Светла была душа поэта. Верилось, что ни одно облачко не омрачает ее. Подчас Есенин казался проказливым мальчишкой. Он дурачился, делал вид, что хочет кончиком галстука утереть нос, сочинял озорные частушки. То ли в шутку, то ли всерьез ухаживал за некрасивой поэтессой, на собраниях садился с ней рядом, провожал ее, занимал разговором. Девушка охотно принимала ухаживания Есенина и, может быть, уже записала его в свои поклонники». Семеновский описывает далее смешные случаи в компании посетителей литературных суббот с участием Есенина. Проказа № 1: «<…> Однажды мы вчетвером – Есенин, Колоколов, я и наша поэтесса – сидели в гостях у поэта Ивана Коробова. <…>Мы знали, что наша спутница считает себя певицей и кто-то попросил ее спеть. Девушка запела.

Слушать ее было невозможно. Голос у певицы был носовой, слух отсутствовал. Мои приятели, прячась за стоявший на столе самовар и закрывая лицо руками, давились от смеха. Я боялся, что их неуместная веселость бросится певице в глаза. Но, увлеченная пением, она ничего не замечала – и романс следовал за романсом». «Пассия» Есенина пригласила приятелей на свой день рождения. Проказа № 2: «Виновница торжества светилась радостным оживлением, мило улыбалась и обносила гостей сладким пирогом. С ней произошла волшебная перемена. Куда девалась ее некрасивость! Она принарядилась, казалась женственной, похорошевшей. Футурист-одиночка Федор Николаев, носивший черные пышные локоны и бархатную блузу с кружевным воротником, не спускал с нее глаз. Уроженец Кавказа, он был человек темпераментный и считал себя неотразимым покорителем женских сердец. Подсев к девушке, Николаев старался завладеть ее вниманием. Я видел, что Есенину это не нравится. Когда поэтесса вышла на минуту в комнату сестры, он негодующе крикнул Николаеву: «Ты чего к ней привязался?» – «А тебе что?» – сердито ответил тот. Произошла быстрая, энергичная перебранка. Закончилась она тем, что Есенин запальчиво бросил сопернику: «Вызываю тебя на дуэль!»<…>Посидев еще немного, мы вышли на тихую заснеженную улицу. Шли молча. Зашли в какой-то двор с кучами сгребенного снега, смутно белевшими в ночном сумраке. Враги сбросили с плеч пальто, засучили рукава и приготовились к поединку. Колоколову и мне досталась роль секундантов. Дуэлянты сошлись. Казалось, вот-вот они схватятся. Но то ли снежный воздух улицы охладил их пыл, то ли подействовали наши уговоры, только дело кончилось примирением. После этой несостоявшейся драки я понял, что ласково улыбающийся рязанский паренек умеет и постоять за себя». С журналом «Млечный путь» связан и неприятный эпизод в биографии поэта. Николай Ливкин, тоже начинающий литератор, обнаружил в престижном петроградском «Новом журнале для всех» стихотворение Есенина «Кручина», ранее опубликованное в «Млечном пути». И сообщил об этом в письме редактору петроградского журнала, в котором, кстати, «спал и видел» напечататься сам. Письмо поставило Есенина в неловкое положение. К чести Ливкина, кляузник позднее осознал неблаговидность поступка и раскаялся. После объяснений с извинениями на память Н. Ливкину остались сожаления о необдуманном поступке и письмо Есенина с такими словами: «Сейчас уже утвердившись во многом и многое осветив с другой стороны, что прежде казалось неясным, я с удовольствием протягиваю Вам руку примирения перед тем, чего между нами не было, а только казалось, и вообще между нами ничего не было бы, если бы мы поговорили лично… Ну, разве я могу в чем-нибудь помешать Вам как поэту? Да я просто дрянь какая-то после этого был бы, которая не литературу любит, а потроха выворачивает…»

Садовническая, дом 9

Работа в Типографии И.Д. Сытина

В конце февраля – начале марта 1913 года Сережа Есенин поступает на работу в типографию «Товарищество И.Д. Сытина». Сведения о том, кто именно устроил юношу сюда, довольно противоречивы: то ли отец через своего знакомого, то ли суриковцы. Типография, занимавшая пространство между Пятницкой (дом № 71), 2-м Монетчиковым переулком и Валовой (№ 28 – главное здание, № 30), конечно, произвела на деревенского паренька ошеломляющее впечатление. Еще бы, ведь здесь производилось 25 % объема всей печатной продукции России! Иван Дмитриевич Сытин привлекал к сотрудничеству лучшие силы – художников, писателей, печатников. А девиз изданий типографии был: «Очень дешево, очень изящно, очень доступно по содержанию». Для Сытина, выходца из народа, главной целью являлось просвещение, подчас в ущерб себе как крупному предпринимателю. Сергей Есенин попал в многоголосый, веселый мир, пахнущий типографской краской, бумагой, клеем. Позднее знакомые удивлялись тому, как поэт здорово разбирался в шрифтах и бумаге. В воспоминаниях И.С. Рахилло читаем: «Страсть как любил типографское дело, изучал шрифты, печатные машины, охоч был и до хорошей бумаги…» Начинал поэт в экспедиции, затем перешел в корректорскую – подчитчиком. Корректорская находилась в здании на Валовой, № 28, на 4-м этаже. Подчитчик – сотрудник, читающий вслух текст оригинала страниц будущих изданий, а более опытный корректор исправляет ошибки в оттисках (гранках) при помощи специальных корректорских знаков. Корректор М.М. Мешкова, работавшая в паре с Сергеем, говорила, что подчитчиком поэт был неважнецким: ему мешала любознательность и непоседливость. Не дожидаясь, когда новые гранки принесут из печатного цеха, он сам бегал за ними из корректорской. Уж очень хотелось знать: чем там дело кончится! Мешкова показала стихи Есенина своему брату, издавшему уже свою книжечку стихов. Брат стихи похвалил.

Пятницкая улица, дом 71

Валовая улица, дом 28

Именно в типографии Сытина произошло важнейшее событие в жизни Сережи Есенина: он впервые увидел напечатанными свои стихи! На страницах журнала «Мирок» в январе 1914 года появилась его «Береза», а в феврале – «Воробышки». На первый гонорар (3 рубля) юноша купил подарок отцу, но сердца его не смягчил. Конфликтуя с родителем из-за взглядов на поэзию и свое место в ней, он часто оставался ночевать в комнатенке при типографии. В типографии Сергей приобщился к активной общественной жизни, с удовольствием участвовал в прогулках-маевках в Коломенском. По воспоминаниям корректора В.Е. Воскресенского, «маевки не были политическим сборищем, или собраниями по решению текущих вопросов, это были просто прогулки по берегу Москвы-реки, дающие отдых на природе от шума и гама большого города. Здесь веселились, беседовали о литературе и искусстве. Особенно любил Сережа большой раскидистый дуб у села Крылатского. Дубу было лет 200-ти». Уже в конце 90-х в дуб попала молния, и он раскололся.

Валовая улица, дом 30

В этом доме на Щипке находилась подпольная типография, где печатали листовки

Николай Сардановский

В селе Константиново, в доме священника Ивана Смирнова, крестившего Сережу Есенина, всегда собиралась молодежь. Особенно интересно было в каникулы, зимой и летом, когда к отцу Ивану приезжала его родственница, вдова Вера Васильевна Сардановская, с тремя детьми: Колей, Аней и Серафимой. Смуглой, темноволосой Ане Сардановской суждено было стать первой любовью поэта. В стихотворении «Мой путь» 1925 года Есенин вспоминает о ней: «В пятнадцать лет// Взлюбил я до печенок //И сладко думал, //Лишь уединюсь, //Что я на этой //Лучшей из девчонок, //Достигнув возраста, женюсь». С Аней жизнь Сережу развела, а вот с Николаем Сардановским юноша продолжал встречаться и после переезда в Москву. Николай учился в Московском Коммерческом институте (ныне Академия народного хозяйства им. Г.В. Плеханова), в Стремянном переулке, буквально в двух шагах от Большого Строченовского переулка, где жил у отца Есенин.

Николай Сардановский писал: «Приходилось нам с ним живать и в одной комнате, а когда разъезжались, то все же постоянно виделись друг с другом… Здесь в маленькой комнате мы проводили время в задушевных беседах…» Сергей часто бывал в студенческих компаниях Николая. Музыкально одаренный, Есенин с удовольствием слушал игру Николая на скрипке и гитаре, подпевал. Сохранились ноты с дарственной надписью:

Здание бывшего Коммерческого института им. Цесаревича Алексея

«На память дорогому Коле. Сережа». Сын вдовы, Николай жил бедновато. Сергей, сам студент платного отделения Народного Университета, покупал билеты в театры, угощал друга обедами, помогал найти жилье. Бывали юноши и на концертах в Учительском доме, построенном по инициативе Общества взаимной помощи при Московском учительском институте и живом участии Ивана Дмитриевича Сытина (Малая Ордынка, дом 31). В здании имелся большой зрительный зал, отличная библиотека, постоянно пополнявшаяся новыми сытинскими изданиями. Теперь здесь находится Театр Луны. Николай Сардановский оставил воспоминания о своем друге под названием «На заре туманной юности». Тут, собственно, можно было бы поставить точку… Но мне попалось одно любопытное письмо Николая Сардановского от 1 января 1926 года, то есть на следующий день после похорон Сергея Есенина. Источник – «Сергей Есенин в стихах и жизни», т.4. М., «Республика»,1997. (134. Н.А. Сардановский – Л.Л. Мацкевич). Привожу выдержку из него: «Здравствуйте, Лида!<…> Ночью угорели, и племянник мой угостил нас таким концертом, что не дай Бог, так что встречу Нового года пришлось мне запечатлеть особым стихом: «Коля что есть сил орет, //Как трубу, разинул рот,//От натуги льется пот,//Сима стонет, Лиду рвет, //Мы встречаем Новый год». Как видите, сильное впечатление способно во мне вызвать поэтическое творчество, хотя характер моей музы и исключает возможность того, что в один прекрасный момент я подвешу себя к трубе, предварительно располосовав себе кожу и начертав другу своему соответствующие трогательные прощальные строчки. Кстати, о подобных чудаках. Смерть Сергея произвела на меня исключительно сильное впечатление. Пожалуй, даже сильнее, чем смерть Мартина Идена по Джеку Лондону. Правда, для Сереги эта смерть была достойным и, так сказать, естественным завершением его гнусной жизни последнего периода, но к чему было так паясничать?» Чтение этого письма вызвало в памяти строки Пушкина: «Врагов имеет в жизни всяк, но от друзей храни нас, Боже!»

Малая Ордынка, дом 31

Большая Полянка, дом 7

От Константинова до Кузьминского рукой подать! До сих пор стоит крепкий бревенчатый дом с широкими окнами и открытой верандой, построенный протодиаконом Кузьминского Ильинского Храма Иваном Васильевичем Брежневым, двоюродным братом отца Ивана Яковлевича Смирнова – священника Казанского Храма в Константинове. Для сельской молодежи дома Ивана Яковлевича и Ивана Васильевича были самыми притягательными центрами досуга. Обилие книг в домашних библиотеках, интересные разговоры, непременные чаи из самовара, возможность поиграть на музыкальных инструментах (у Ивана Васильевича в доме стояла диковина – фисгармония), спеть любимые песни, поиграть в крокет – все это собирало и сплачивало молодежь. Собирались и в доме помещицы Лидии Кашиной, с которой дружила жена Ивана Васильевича. Голубоглазый, белокурый Сережа Есенин сдружился с черноглазым и черноволосым Сергеем Брежневым.

В их компанию входили еще Клавдий Воронцов – сирота, воспитанник священника Смирнова и Сергей Соколов из Кузьминского. Мальчишки вместе рыбачили, ловили раков, собирали утиные яйца, снимали вороньи гнезда. Играли на местном кладбище в орлянку и в карты. В 1912 году Сережа Есенин уехал в Москву искать поэтического счастья. Сергей Соколов стал учителем в Константинове. Клавдий Воронцов после революции участвовал в борьбе с бандитизмом, работал делопроизводителем Константиновского волисполкома.

Сергей Брежнев в 1912 году поступил в Рязанскую духовную семинарию, в 1917 году переехал в Москву. Служил регентом в нескольких церковных хорах. В Москве поселился Сергей Брежнев у родственника, картографа А.Н. Вишневского, в Замоскворечье, на Большой Полянке, в доме № 7. В этот дом к нему заходил Сергей Есенин. Наезжали из Константинова Клавдий Воронцов и Соколов Сергей. Навещали друзья детства и знаменитого земляка. Бывали и у Галины Бениславской, и у Софьи Толстой. В декабре 1925 года Сергей Брежнев собирался вместе с Василием Наседкиным ехать в Ленинград за телом погибшего друга, да сестры поэта отговорили его. В 1941 году Сергей Брежнев ушел в ополчение и погиб.

Большая Полянка, дом № 7

Чудом сохранился дом № 7 на Большой Полянке. Обычный доходный дом, 1908 года постройки, освященный именем Сергея Есенина.

Миусская площадь, дом 6

В сентябре 1913 года Сергей Есенин становится студентом 1-го курса историко-философского отделения Московского Городского народного университета им. А.Л. Шанявского. Университет был открыт в 1908 году под давлением демократической общественности на средства либерального деятеля народного образования Альфонса Леоновича Шанявского. В Университет, дававший высшее образование, принимались лица не моложе шестнадцати лет, обоего пола, любых вероисповеданий и политических взглядов. При поступлении не требовались документы о среднем образовании. Плата за обучение была умеренной, состав слушателей – демократичный: рабочие, служащие, крестьяне… Для студентов организовывались концерты и киносеансы в филармонической аудитории, работало бюро по трудоустройству и касса взаимопомощи. До отъезда в Петроград в марте 1915 года Есенин слушал здесь лекции по русской и зарубежной литературе, философии, истории. Лекции по литературе читали видные профессора того времени Ю. Айхенвальд и П. Сакулин.

Здание Университета им. А.Л. Шанявского

Профессор Сакулин очень хвалил стихотворение Есенина «Выткался на озере…» и даже просил юношу повторить чтение несколько раз! Юный Есенин прилежно учился, жадно осваивал пространство города, обзавелся новыми друзьями.

Николай Колоколов, Василий Наседкин, Дмитрий Семеновский тоже писали стихи. Сергей Есенин заметно выделялся среди студентов. Семеновский вспоминал о том времени: «Обаяние, исходящее от Есенина, привлекало к нему самых различных людей. Где бы ни появлялся этот симпатичный, одаренный юноша, всюду он вызывал у окружающих внимание и интерес к себе. За его отрочески нежной наружностью чувствовался пылкий, волевой характер, угадывалось большое душевное богатство». В этих стенах Сергей Есенин конспектировал лекции, засиживался в читальном зале библиотеки, перекусывал в университетском буфете между лекциями. Здесь, в Университете будущий поэт утвердился в мысли покорить литературную столицу – Петроград. Глядя на серое строгое здание, тихие улочки, ведущие от него к Тверской, так ясно ощущаешь поэта рядом, раскрасневшегося от ходьбы, полного весенних честолюбивых надежд!

Глазовский переулок, дом 5/9

Мать, Татьяна Федоровна, боялась, что он от книжек спятит, как тот дьячок из Федякина, любитель чтения. Отец прочил ему карьеру рубщика мяса… Самое большее, на что Серега Есенин мог рассчитывать в жизни – это место сельского учителя. Не встретились бы на его пути последовательно три человека – епархиальный надзиратель И.Д. Рудинский в Спас-Клепиках, профессор П.Н. Сакулин в Москве и кумир поколений Александр Блок в Петрограде – было бы в России на одного великого поэта меньше. Несомненна главенствующая роль Блока в этом воображаемом списке. Встречу с ним 9 марта 1915 года Есенин вспоминал так: «Когда я смотрел на Блока, с меня капал пот. Потому что в первый раз видел живого поэта». Первая же знаковая встреча состоялась 17 ноября 1911 года, когда второклассную учительскую школу в Спас-Клепиках посетил епархиальный наблюдатель Иван Дмитриевич Рудинский. Преподаватель русского языка класса, где учился будущий поэт, Евгений Михайлович Хитров вспоминал: «Факт сам по себе незначительный. Обычная казенная ревизия казенного человека. Казенная похвала молодого поэта, сделанная по просьбе нас, учителей». Воодушевленный похвалой, доселе поддерживаемый лишь похвалами любимого товарища Гриши Панфилова, Есенин пишет стихотворение «И.Д. Рудинскому». Можно только догадываться, какое ликование вызвала в душе юноши эта «казенная похвала», к тому же, как оказалось, «по просьбе учителей»… Вторым, после епархиального чиновника, в списке добрых ангелов по праву значится Павел Никитич Сакулин, профессор, критик, литературовед, академик. Занимаясь с конца сентября 1913 года в Московском городском народном университете им. А.Л. Шанявского на историко-философском факультете, Есенин с восторгом слушал курс «Истории русской литературы середины ХIХ века», который читал профессор. Учащийся Коммерческого института, друг детства поэта, Николай Сардановский в одном из вариантов воспоминаний написал: «<…>Вскоре он набрался смелости и поехал со своими стихами к профессору Сакулину. <…>

Глазовский переулок, дом 5/9

Профессор особо отметил стихотворение «Выткался на озере…», просил несколько раз прочесть…» Справедливости ради, заметим: а кто бы не отметил это чистое и чувственное стихотворение, даже не будучи профессором?! Но все же фамилия этого человека стоит в ряду причастных к рождению великого национального поэта. Первая публикация стихотворения состоялась в марте 1915 года в московском журнале «Млечный путь» № 3 и совпала с триумфальной поездкой к Александру Блоку! Профессор П.Н. Сакулин жил на Арбате, в доме, построенном в 1912 году на углу Глазовского и Денежного переулков (5/9). Поскольку в 1923 году в этом доме поселился и нарком просвещения А.В. Луначарский, поэт не раз бывал здесь. Анатолий Мариенгоф описал Павла Никитича в своей обычной манере: «Профессор Сакулин словно сошел с иконы суздальского письма. У него длинные прямые волосы, длинная борода и всепрощающие глаза. Свои книги он пишет для великого русского народа, который его не читает. Его лекции, посещаемые преимущественно барышнями из хороших семейств, это не лекции, а служение в храме литературы». Профессор Сакулин, сам выходец из крестьян, следил за творчеством бывшего своего студента, отмечая, что «в Есенине непосредственное чувство крестьянина, природа и деревня обогатили его язык дивными красками». Они виделись на заседаниях «Звена». В 1916 году по приглашению профессора С. Есенин и Н. Клюев выступали перед членами литературного кружка Женского педагогического института, которым руководил профессор. После революции встречались в Лито Наркомпроса и Госиздате.

4 января 1922 года Сергей Есенин подарил профессору экземпляр «Пугачева» с надписью: «Доброму Павлу Никитичу с любовью. С. Есенин» В 1923 году в Высшем Литературно-Художественном институте на вечере поэзии Есенин читал «Пугачева»… Павел Никитич, слушая выступление своего бывшего студента, воскликнул со слезами на глазах: «Это потрясающе! Гениально!»

Третьяковская галерея

В неопубликованных воспоминаниях бывшего студента Народного университета им. А. Шанявского Б.А. Сорокина есть глава «Разговор о рождении образа» (источник: статья В.А. Сухова (Пенза) «Сергей Есенин в воспоминаниях Бориса Сорокина»), мемуарист приводит в ней примеры высказываний юного Сергея Есенина о живописи: «Думаю, что между живописью и поэзией, конечно, лирикой пейзажной, есть много общего. Вот у Левитана написан этюд «Вечер в деревне» – закатное солнце освещает избы и землю. Спокойное небо. Никаких эффектов, все просто. Но эта непосредственность волнует. Художник выбирал не первое, что ему попалось на глаза, а то, что нашло отклик в его душе… Я знаю репродукцию с картины Левитана – в синем небе сияет луна… Левитан с натуры не мог писать этой картины, а передавал по памяти… Почему я привел тебе пример с осенним вечером Левитана? Послушай мое стихотворение «Задымился вечер…» У меня «закадили дымом под росою рощи» – так вечерний туман получил образное выражение. У Левитана осенний вечер выражен с большим чувством. Любая его картина и этюд дают тему для стихотворения, они смогут явиться истоком рождения поэтических образов…». Делился с Б. Сорокиным юный поэт и своими мыслями о самом процессе художественного творчества:

Третьяковская галерея

«Каждый человек по-своему видит природу и сохраняет в памяти полученные впечатления… Когда я пишу, продумав предварительно тему стихотворения, то передо мной ярко возникает все то, что когда-то я видел. Образ живой и яркий рождается, по-моему, тогда, когда его рождение подготовлено действительностью…» Восхищает зрелость мышления сельского паренька, его жадное стремление к познанию себя и природы творчества. Сергей Есенин изучал «Историю живописи» Александра Бенуа. Пропадал по выходным или в библиотеке или в Третьяковской галерее. Ему нравились «Мокрый луг» Васильева, «Грачи прилетели» Саврасова, «Владимирка» Левитана. Как-то Есенин сказал сокурсникам: «Смотрел Поленова. Конечно, у его «Оки» задержался, и так потянуло от булыжных мостовых, заборов, вонючего Зарядья туда, домой, в рязанский простор <…> Идешь от одной картины к другой, и вот вспыхивает осень золотом берез и синью реки, грустит закат над омутом, задумался стог сена в вечерней тишине… Смотришь и думаешь: «Да ведь это мое, родное, близкое мне, с детства вошедшее в сердце…» Сергей говорил, что жизнь в Москве интересна ему, но несет в себе беспокойство, тяжесть, «каменный плен». В селе все проще, понятнее. Свои походы в Третьяковку Сергей Есенин называл «путешествием в прекрасное». Позднее, в 1922 году имажинисты основали журнал под названием «Гостиница для путешествующих в прекрасном»…

Свято-Даниловский монастырь

В ХIII веке на правом берегу Москвы-реки, в пяти верстах от Кремля, Московский Великий князь всея Руси, младший сын Александра Невского Даниил основал монастырь. Перед самой кончиной Даниил принял здесь схиму, здесь он и скончался в марте 1303 года, в возрасте 42 лет, здесь и похоронен, согласно завещанию. В период правления Ивана Ш для монастыря наступило время запустения, длившееся около 250 лет. Возрождение былого величия монастыря началось при царе Иване Грозном, когда, по преданию, на могиле князя Даниила стали происходить чудесные исцеления больных и другие явления. За 700 лет своего существования Данилов монастырь многое пережил… Стоял на защите южных границ от нашествия крымского хана Гирея. В начале ХVII века, в смутные времена, горел, подожженный бежавшим из Москвы Лжедмитрием II. В 1812 году был осквернен и разграблен солдатами Наполеона. Формально монастырь был закрыт в 1918 году, но службы продолжались до 1930 года. В конце 20-х годов была разобрана колокольня. (Колокола со звонницы были спасены американским промышленником и дипломатом Чарльзом Крейном и до 2007 года находились в Гарвардском университете). В 1930 году на территории монастыря был организован изолятор для детей репрессированных лиц.

После ликвидации кладбища прах Н.В. Гоголя, супругов Хомяковых, Н.М. Языкова и Д.А. Валуева был перенесен на Новодевичье кладбище, прах В.Г. Перова – в некрополь Донского монастыря. Незадолго до своей кончины в ноябре 1982 года Л.И. Брежнев подписал указ о передаче Московской патриархии Донского монастыря, в конце мая 1983 года Донской был заменен на Данилов монастырь. Так началось его возрождение. Сегодня Свято-Данилов монастырь считается духовным центром РПЦ. Старые стены Данилова монастыря помнят юного Сергея Есенина. В конце сентября 1913 года студентом Университета им. А.Л. Шанявского он приходил сюда с однокурсниками Васей Наседкиным и Борей Сорокиным. Вот как описал это событие в 60-х годах прошлого века журналист Борис Андреевич Сорокин: «Мы, постояв у могилы А. Рубинштейна, пошли к месту погребения Н.В. Гоголя. Над простой чугунной решеткой и плитой с выпуклыми буквами «Николай Васильевич Гоголь», над зеленоватым огоньком лампады, мерцающим в фонарике у чугунного креста, словно охраняя вечный покой великого писателя, деревья раскинули свои ветви, роняющие золотые листья. Обнажив головы, стоим потрясенные простотой этого уголка кладбища с тремя словами на бронзовой плите. Есенин, сжав побелевшими пальцами решетку, не отрываясь, смотрит на живой огонек лампады, на бронзовую плиту, усеянную оранжевыми листьями. «Да, вот она, несущаяся тройка – символ Руси…» Гремит и становится ветром, разорванный в куски воздух… и дают ей дорогу другие народы и государства…» Так писать – это значит верить в лучшее будущее России», – говорит он…»

Свято-Даниловский монастырь (фото из интернета)

Театральная история

К киноискусству Сергей Александрович Есенин оставался равнодушен, а вот к театру, к актерству тяга у него была несомненно. Еще в юности, в доме Смирновых и в имении помещицы Л. Кашиной он участвовал в любительских спектаклях. Первокурсником Университета им. А. Шанявского соприкоснулся с истинным театральным искусством: однажды в холодный осенний вечер, в компании сокурсников В. Наседкина и Б. Сорокина впервые переступил порог Художественного театра. Давали «Вишневый сад». Раневская – Книппер-Чехова, студент Трофимов – Качалов, Епиходов – Москвин, Лопахин – Леонидов. Б. Сорокин вспоминал: «В антракте пошли в фойе.

Облокотившись на кресло, Сергей молчал. И только тогда, когда Наседкин спросил его, понравился ли спектакль, он, словно очнувшись, сердито проронил: «Об этом сейчас говорить нельзя! Понимаешь?» И пошел в зрительный зал». Приехав в Петроград в марте 1915 года, Есенин, уже как искушенный зритель, стал посещать театры. С М. Мурашевым побывал в театре «Кривое зеркало», посмеялся от души. В ноябре того же года с другом Володей Чернявским был в знаменитой Александринке на представлении пьесы А. Грибоедова «Горе от ума», в Мариинском театре слушал оперу Н.А. Римского-Корсакова «Сказание о невидимом граде Китеже и деве Февронии». В 1916 году слушал Шаляпина в «Борисе Годунове». Находясь на военной службе в Царском Селе, Есенин, тогда уже подающий надежды поэт, работал над пьесой «Крестьянский пир». По свидетельству М. Мурашева, читал ее в театре «Новая студия». Пьеса не сохранилась. Видимо, в то время и сказал Сергей Есенин кому-то из друзей, что коль не стал бы поэтом, то стал бы непременно актером! В январе 1916 года Есенин брал уроки у преподавателя курса «Речевых основ сценического искусства», артиста В.В. Сладкопевцева. В практике сценического искусства существует термин «сценическое обаяние». Обаятельный в жизни человек, выходя на сцену, может неожиданно утратить свою притягательность, а внешне неприметный – на сцене вдруг преобразиться и выделиться – вот это удивительное свойство, а вовсе не красота, составляет понятие «сценическое обаяние». Сергей Александрович Есенин был одарен природой и человеческим, и сценическим обаянием.

Художница Лидия Белютина-Гринева так описывала поэта: «Все, что он делал – подвинет за спинку венский стул, возьмет из рук чашку, откроет книгу (обязательно пересматривал все, что лежало в комнате), – получалось ладно. Можно бы сказать – пластично, но ему это слово не подходило. Ладный он был и в том, как одевался, как носил любую одежду. Никогда одежда его не стесняла, а между тем заметно было, что она ему небезразлична. И за модой он следил – насколько в те годы это получалось, особенно запомнилось его дымчатое кепи. Надевал он его внимательно, мог лишний раз сдуть пылинку. Мне этот жест всегда потом вспоминался в связи со строкой «Я иду долиной, на затылке кепи…» Читали у нас свои произведения многие, читал и Сергей Александрович. От всех поэтов его отличала необычная сегодня, я бы сказала, аристократическая манера чтения. Он не подчеркивал ритмической основы или мысли. Каждое его стихотворение было как зарисовка настроения. Никогда два раза он не читал одинаково. Он всегда раскрывался в чтении сегодняшний, сиюминутный, когда бы ни было написано стихотворение».

В декабре 1921 года в издательстве «Имажинисты» была напечатана поэма «Пугачев». Есенин мечтал увидеть свое любимое детище на сцене. Даже читал «Пугачева» перед труппой театра Мейерхольда. Один артист поинтересовался у Мастера: «Кто из нас будет читать?» Режиссер ответил: «Читать будет автор!» Когда поэт закончил чтение, Всеволод Эмильевич взглянул на скептика: «А ты прочтешь так, как он?!» В театральном мире Сергей Есенин был своим человеком, особенно после заграничной поездки. Он посещал все спектакли своей знаменитой жены Айседоры. В августе 1923 года познакомился с актрисой Камерного театра Августой Миклашевской. В октябре был на спектакле с ее участием «Кабачок и роза» в театре «Острые углы». А его посещение спектакля Малого театра «Недоросль» по приглашению актрисы О.С. Щербиновской (жены Б. Пильняка) оставило трагикомический след не только в истории этого театра, но и в протоколе 26-го отделения милиции, расположенном неподалеку, в Столешниковом переулке. Известной актрисой театра стала бывшая жена Есенина, Зинаида Райх.

МХАТ

В начале апреля 1925 года поэт присутствовал на спектакле «Мандат» по пьесе приятеля-имажиниста Н. Эрдмана в постановке Мейерхольда, тогда уже мужа Райх. А знакомство ранней весной 1925 года с актером Художественного театра Василием Ивановичем Качаловым сблизило Сергея Есенина с людьми, которыми он восхищался в юности. Чудесное стихотворение «Собаке Качалова» появилось благодаря этому знакомству.

Оно было впервые напечатано 7 апреля 1925 года в газете «Бакинский рабочий». В это время Есенин находился в Баку, там же проходили и гастроли Художественного театра в то же самое время. Есенин пришел на спектакль. Давали «Царя Федора Иоановича» по пьесе А.К. Толстого, с Качаловым в главной роли. В перерыве Василий Иванович провел поэта за кулисы. Сергей Есенин читал свои стихи самому Константину Сергеевичу Станиславскому.

Большая Никитская, дом 58

Иван Никанорович Розанов – литературовед, историк русской поэзии, известный московский библиофил не входил в круг близких друзей Сергея Есенина. Этот факт он особо подчеркивает в воспоминаниях, но, тем не менее, в его пересказе мы читаем о многочисленных беседах с поэтом, имевших со стороны Сергея Александровича исповедальный характер. Впервые Розанов услышал выступление Есенина в 1916 году в «Обществе свободной эстетики». К этому выступлению Сергей Есенин и Николай Клюев специально заказывали концертные костюмы. Костюмы Ивану Никаноровичу не глянулись, а вот Есенин произвел на него приятное впечатление: «Мне лично Клюев показался перегруженным образами, а местами и прямо риторичным. Нравились отдельные прекрасные эпитеты, но ни одно стихотворение целиком. Есенина я, как и многие другие, находил проще и свежее. Тут были стихотворения, понравившиеся мне целиком, например «Корова», где уже сказалась столь характерная для позднейшего Есенина нежность к животным.<…>Кажется, в первый раз в русской литературе поэт привлекал внимание к горю коровы. Еще более произвело на меня впечатление «В хате» («Пахнет рыхлыми драченами …»), а особенно три последние строки: «От пугливой шумоты,// Из углов щенки кудлатые// Заползают в хомуты» и ночью, уже ложась спать, я все восхищался этой «пугливой шумотой» и жалел, что не могу припомнить всего стихотворения». Есенин и Розанов лично познакомились лишь в 1920 году, часто виделись в книжной лавке «Московской Трудовой Артели Художников Слова», а в 1921-м Иван Никанорович записал со слов Сергея Есенина его автобиографию. В двухэтажный дом № 58 на Большой Никитской улице поэт пришел с сестрой Катей, очень торопился на какую-то другую встречу, и говорил, по его же рассказам, первое, что приходило тогда на ум. После возвращения Есенина из зарубежной поездки виделись уже редко. Ивану Никаноровичу запомнилось выступление поэта у памятника Пушкину в день 125-ле-тия Александра Сергеевича: «Есенин стоял на ступеньках пьедестала, светлые его кудри резко выделялись в толпе.

Большая Никитская, дом 58

В руках он держал букет цветов, который от Союза писателей он возложил к подножию памятника. Он читал свое известное стихотворение, посвященное Пушкину<…>» Иван Никанорович Розанов был старше Сергея Есенина на 21 год и пережил поэта на 34 года. Знаток поэзии, он собрал огромную, около восьми тысяч томов, библиотеку по этой теме. После смерти Розанова в 1959 году вдова передала ее в дар московскому Музею А.С. Пушкина.

Сергей Есенин и Юргис Балтрушайтис

21 января 1916 года в Москве в помещении частной картинной галереи Лемерсье в Салтыковском/ Дмитровском переулке (дом не сохранился) на собрании «Общества свободной эстетики» выступили с чтением своих произведений два поэта: Николай Клюев, известный в обеих столицах, и «странного вида» белокурый юноша – Сергей Есенин. Литературовед Иван Никанорович Розанов подробно описал это событие в дневнике. Клюев «поражал своею красочностью и яркою образностью», но другого, Есенина, Розанов нашел «проще и свежее». Мнения зрителей разделились. Многие отдавали предпочтение Клюеву. Иван Никанорович внимательно прислушивался к разговорам в фойе… Сергей Есенин, читавший о Евпатии Рязанском, «Корову» и «В хате», понравился ему больше: «Кажется, в первый раз в русской литературе поэт привлекал внимание к горю коровы. Еще более произвело на меня впечатление «В хате» («Пахнет рыхлыми драченами…»), а особенно три последние строчки: «От пугливой шумоты// Из углов щенки кудлатые// Заползают в хомуты». И ночью, уже ложась спать, я все восхищался этой «пугливой шумотой» и жалел, что не могу припомнить всего стихотворения». На следующий день газета «Утро России» в заметке «Вечер народных поэтов» сообщила: «Оба поэта имели у слушателей успех». Похоже, поэт-символист Юргис Казимирович Балтрушайтис тоже присутствовал на этом вечере поэтов: уже на следующий день, 22 января, он подарил Есенину два сборника своих стихов. На первом из них – «Земные ступени» – написал: «Сергею Александровичу, Поэту – автор». На втором – «Горная тропа» – написал: «Сергею Александровичу Есенину. Милому поэту русского раздолья и всех его дорог. С приветом Балтрушайтис. Москва.22.1.16» Слово «Поэт» с большой буквы говорит о том, что поэту-символисту стихи тоже пришлись по душе. Несмотря на солидную разницу в возрасте поэтов (22 года), многое их роднило: оба из крестьян (Балтрушайтис выходец из бедной литовской деревни), оба жадно стремились к знаниям (Балтрушайтис самостоятельно освоил грамоту, после закончил Московский университет). Юргису Казимировичу были близки и знакомы образы поэзии Есенина и его евангельские мотивы. В конце января 1916 года издатель М.В. Аверьянов выпустил в свет первую книгу Сергея Есенина «Радуница», и уже 9 февраля юный поэт делает поэту-символисту ответный подарок. В Петербурге. Лукавая надпись-загадка такова: «От поемов Улыбиша перегудной Мещеры поэту ипостасной чаши скорбной тропы Ю. Балтрушайтису на добрую память от баяшника соломенных суемов. Сергей Есенин.1916.9 февр. Пт». О Юргисе Казимировиче известно немного. Прекрасно образован, знал языки, делал переводы Ибсена, Кнута Гамсуна, Ницше, Оскара Уайльда, Метерлинка. Дружил с Валерием Брюсовым и Константином Бальмонтом. Все трое организовали издательство «Скорпион». Был очень требователен к себе и другим. Писал на русском (преимущественно) и литовском языках. Интересна история женитьбы Юргиса Балтрушайтиса. Литературный труд не приносил дохода, и бедный студент подрабатывал репетиторством. В него влюбилась наследница миллионера, владельца крупнейшего в Российской империи Колокольного завода в Ярославле и Московской фабрики церковной утвари с многочисленными магазинами, Маша (Мария Ивановна) Оловянишникова. Венчались тайно, в 1899 году. Шафером на свадьбе был Валерий Брюсов. Некоторое время жили бедно, но в любви и согласии: брак оказался наредкость счастливым. Сердца родителей дрогнули. Молодым выделили квартиру в доме Оловянишниковых на Покровском бульваре (дом № 4). Летом на даче на Оке у семьи Оловянишниковых-Балтрушайтисов отдыхали многие символисты: Брюсов, Бальмонт, Вяч. Иванов и др. После 1917 года завод, фабрика и магазины были закрыты.

Оловянишниковы стали лишенцами. И тут им очень помог зять. С 1922 года он был уже чрезвычайным полномочным послом Литовской Республики в Москве, и устроил родственникам жены выезд за границу. Пути Сергея Есенина и Юргиса Балтрушайтиса постоянно пересекались: был общий круг общения. В 1918 году Балтрушайтис работал в Лито Наркомпроса, в Тео заведовал репертуарной политикой. Он и поэт Владислав Ходасевич составляли репертуарные списки, пытались протянуть классику, несмотря на то, что пролетариат требовал водевилей, со слов Ходасевича. К этому же периоду относятся воспоминания Ходасевича о разговоре с Ольгой Каменевой, активной деятельницей Наркомпроса, женой Льва Каменева и сестрой Троцкого: «Вдруг – отвратительно, безобразно, постыдно, без всякого перехода, как привычный следователь, Ольга Каменева ошарашивает меня вопросом: «А как по-вашему, Балтрушайтис искренне сочувствует советской власти?» Этот шпионский вопрос крайне мерзок потому, что Балтрушайтис, как всем известно, личный знакомый Каменевых. Он бывает у них запросто, а меж тем Ольга Давидовна шпионит о нем окольными путями». Есенин и Балтрушайтис часто встречаются во Всероссийском Союзе поэтов, имеют общих знакомых – К. Петрова-Водкина, Андрея Белого, Владислава Ходасевича, Сергея Городецкого, Всеволода Мейерхольда… Стихи обоих поэтов публикуют в одних и тех же сборниках и альманахах. Они посещают одни и те же литературные кафе (например, «Красный петух»), студию Жоржа Якулова… Юргис Казимирович тоже трудится в книжной лавке – «Книжной лавке искусств». С 1920 года Балтрушайтис живет с семьей на Поварской, в доме в стиле модерн (№ 24), в Представительстве Литовской республики.

Покровский бульвар, дом 4

Поварская, дом 24

Лишь в 1937 году он с женой и детьми уезжает из страны в Париж. И семья, наконец, воссоединяется. Приятель Есенина Рюрик Ивнев написал о Юргисе Балтрушайтисе годы спустя: «Мы знаем примеры, когда современники проходили мимо крупных талантов, не замечая их. <…>Недавно в Вильнюсе вышла книга стихов поэта Юргиса Балтрушайтиса, известного в литературе из истории символизма. Несмотря на щедрые похвалы, расточаемые его стихам Вячеславом Ивановым и Валерием Брюсовым, этот талантливый поэт оставался в тени. У него не было посмертной славы <…>Балтрушайтис получил лишь посмертную известность, и то весьма ограниченную». Поэт скончался в Париже в 1944 году. Вспомним и мы добрым словом поэта, приветившего Сергея Есенина на пороге его славы.

«Скоропечатня А.А. Левенсона»

Это изящное здание в Трехпрудном переулке связано с любопытной страницей биографии Сергея Есенина… Маленькая типография в Рахмановском переулке к концу ХIХ века выросла в довольно крупное производство. Для его дальнейшего расширения был куплен участок в Трехпрудном переулке (дом 9). Проект заказали знаменитому архитектору, живописцу, сценографу Федору Осиповичу Шехтелю, который давно сотрудничал с типографией в качестве художника. Он слыл лучшим виньетистом, свое пристрастие к этому виду книжных украшений мастерски воплощал и в орнаментах чугунных оград, непременно окружавших его каменные шедевры в стиле модерн. Проект зданий Товарищества «Скоропечатня А.А. Левенсона» получился замечательный. На красной линии переулка расположился сказочный замок с помещениями для издательства, редакций, кабинетов руководства. За спиной замка – цеховые помещения более строгих очертаний, кладовые для бумаги, красок и других материалов. Техническое оснащение типографии – по последнему слову!

Теперь о том, что привело начинающего, но уже известного, поэта Сергея Есенина в «Скоропечатню А.А. Левенсона». 1916 год. Империалистическая война в самом разгаре. К этому времени уже вышел первый сборник стихов С. Есенина «Радуница». Гениальному юноше грозит отправка на передовую, в окопы. О его судьбе хлопочут новые друзья – Михаил Мурашев и Николай Клюев. Советуют призываться не из Рязани, а из Петербурга. Благодаря их стараниям поэт откомандирован в Полевой Царскосельский военно-санитарный поезд № 143 Ея Императорского Величества Государыни Императрицы Александры Федоровны. Поезд приписан к царскосельскому лазарету, находящемуся под опекой государыни и царевен, и доставляет в него раненых с полей сражений. Уполномоченным по поезду № 143 являлся полковник Дмитрий Николаевич Ломан, влиятельный царедворец. К юному поэту полковник относился с симпатией, позволял ему многое, что не полагалось простым санитарам. Дмитрий Николаевич, член «Общества возрождения художественной Руси», смог по достоинству оценить масштаб дарования Есенина. Юноша был представлен царственным особам, выступал перед ними с чтением стихов. Не без санкции самого Григория Распутина, «друга» царской семьи, как считал поэт Владислав Ходасевич. 22 июля 1916 года в день тезоименитства великой княгини Марии и великой княжны Марии в Федоровском городке Царского Села был устроен большой праздник, приглашены артисты. По просьбе полковника Ломана Есенин написал стихотворение, посвященное юным княжнам, – прекрасное, грустное, и, как оказалось, провидческое: «В багровом зареве закат шипуч и пенен…» Художник красиво оформил его на пергаменте. Сергей Есенин прочел стих в присутствии высочайших особ и подарил им свою «Радуницу». Во время военной службы, воодушевленный успехами, поэт подготовил материал для второго сборника стихов – «Голубень». Сборник составляли стихи 1915–1916 годов. Читателю предстояло окунуться в гармоничный мир природы, где взаимодействуют люди, животные и растения. В октябре 1916 года полковник Ломан, обсудив проект издания «Голубени» с Н. Клюевым и С. Есениным, принял решение профинансировать сборник. Находясь по делам в Москве, Есенин сдал макет будущей книги в одну из лучших типографий России – Товарищество «Скоропечатня А.А. Левенсона». К середине ноября набор книги находился уже в стадии корректуры. Ознакомившись с гранками, полковник принял неожиданное решение: воздержаться от выпуска этой книги. Взамен он предложил Есенину и Клюеву издать при своем финансировании совместный сборник их стихов, воспевающих царя и Собор Федоровского городка. О подготовке книги «Голубень» с несколькими верноподданническими стихами, посвященными императрице, с ее благосклонного согласия, которое, якобы, получил рязанский самородок, каким-то образом узнала «передовая либеральная общественность». Поднялась шумиха по этому поводу. Либералы Петербурга, которые совсем недавно наперебой приглашали юношу в свои литературные гостиные, возмущенно отвернулись от него. Озадаченные отказом финансирования «Голубени», на предложение подготовить другой сборник – во славу царя, проинформированные о негативном отношении общества, поэты, посовещавшись, ответили Ломану отказом. Клюев изложил его полковнику в своей обычной иносказательной манере – в письме-трактате «Бисер малый из уст мужицких». Ломан был возмущен отказом, и наложил на Есенина дисциплинарное взыскание: отправил его в Могилев, в ставку Главнокомандующего, то есть на фронт. Есенина спасла Февральская революция. До Могилева он не доехал.

Книга «Голубень» вышла уже после Февральской революции. Посвящение императрице Есенин снял, но у букинистов сохранилось несколько оттисков в первоначальном виде. Некоторые исследователи с недоверием относились к рассказу Есенина о дисциплинарном батальоне, но, как оказалось, в воспоминаниях поэта все-таки больше правды.

Возможно, и к рассказу о дружбе поэта с Анастасией, младшей из царевен, воспроизведенному в мемуарах Надежды Вольпин, тоже стоит отнестись с большим вниманием?

Трехпрудный переулок, дом 9

Издательский комплекс А.А. Левенсона после 1917 года был национализирован. Назывался уже Типографией № 16 треста Мосполиграф. В феврале 1922 года здесь проходил сбор первого в стране пионерского отряда. Типографию закрыли в 1942 году. Недавно прекрасное здание отреставрировали.

Малый Знаменский переулок, дом 8

Цилиндр, крылатка, модный костюм-тройка появятся потом. Фотографии элегантного молодого поэта будут выставлены в окне известного фотоателье. За Есениным будут ходить толпы поклонников, стричься «под Есенина», обзаведутся курительными трубками в подражание! А в начале поэтического пути юного Сережи его сценический костюм – в стиле «а ля рюс». Образ пастушка сложился случайно: взятый напрокат фрак для первого публичного выступления в Петербурге ему совершенно не подходил. Тогда-то и пришла в голову Сергею Городецкому, опекавшему парнишку на первых порах, нарядить его в плисовые шаровары и шелковую рубаху, его – всегда одетого по-городскому, в пиджак и галстук. Сколько же ироничных воспоминаний оставили современники об этом наряде!

Малый Знаменский переулок, дом 8

И Георгий Иванов, и крестьянский поэт-приятель Пимен Карпов, и издательский работник П.Н. Зайцев, и даже М. Горький. По протекции полковника Ломана приехавшие в Москву в январе 1916 года Есенин и Клюев, перед почетным выступлением в Марфо-Мариинской Обители, специально заказали себе сценические костюмы и сапоги в Мастерской русского платья братьев Стуловых, по адресу: Малый Знаменский переулок, дом 8 (Доходный дом братьев П. Т. и Н.Т. Стуловых). Н.Т. Стулов вспоминал: «Я отобрал по их указанию материал и отдал в работу вещи. Сапоги с трудом, но удалось найти; они выбрали цвет кожи золотисто-коричневый, хотя не совсем стильный, но очень приятный, не режущий глаз». Любуясь обновкой, Есенин говорил Анне Изрядновой о своих сапожках на высоком наборном каблуке: «Под пятой, пятой хоть яйцо кати…»

Марфо-Мариинская Обитель

Покровский собор, в оформлении которого принимали участие М. Нестеров, П. Корин, С. Коненков

Вскоре после гибели мужа, московского генерал-губернатора Сергея Александровича, великая княгиня Елизавета Федоровна продала свои драгоценности, отдав в казну их часть, принадлежащую Дому Романовых, и на вырученные деньги купила в Замоскворечье на Большой Ордынке (дом 36) усадьбу с обширным садом. Здесь и была в 1909 году основана ею Марфо-Мариинская Обитель Милосердия – не совсем обычный монастырь. Сестры обители не являлись, в полном смысле, монахинями: они занимались духовно-просветительской и медицинской деятельностью, а, по истечении определенного срока, могли вернуться к светской жизни, стать свободными от данных прежде обетов. Сестры Обители не только давали еду и одежду нуждающимся, но и помогали получить профессию и работу. В январе 1916 года Сергей Есенин и Николай Клюев удостоились чести предстать перед Великой княгиней в качестве подарка от полковника Дмитрия Николаевича Ломана, доверенного лица Императрицы Александры Федоровны. Сказители выступали в резиденции Елизаветы Федоровны, расположенной в Обители. Москвовед Нина Молева так описывает обстановку этой светской квартиры: «Множество мягкой, обитой зеленым бархатом мебели. Целый зимний сад растений. Бесконечные шитые дорожки и салфетки. Легкий сумрак от прозрачных кружевных штор – окна гостиной выходили на Большую Ордынку. Чай в тончайшем фарфоре. Крохотные витые серебряные ложечки. Крендельки на подносике. Сливочник.<…>Теплилась большая лампада перед образами». Приветливо принимала Великая княгиня сказителей в поддевках, рубахах-косоворотках, в высоких сапогах. Среди гостей присутствовали художники М.В. Нестеров и В.М. Васнецов. Елизавета Федоровна, очарованная выступлением, долго расспрашивала поэтов о жизни и стихах. Златокудрому песеннику подарила она Евангелие и серебряный образок с изображениями иконы Покрова Пресвятой Богородицы и святых Марфы и Марии. Этот год Есенин и Клюев еще тесно общаются и везде ходят вместе…

Памятник Великой княгине Елизавете Федоровне работы скульптора В. Клыкова

Резиденция Великой княгини Елизаветы Федоровны

Храм Христа Спасителя

В октябре 2005 года страна отмечала 110-летие поэта Сергея Есенина. По этому поводу в Зале Церковных Соборов Храма Христа Спасителя (Волхонка, 15–17) был дан грандиозный концерт. Просторный зал со множеством кресел, обитых ярко-красным бархатом, лампочки, густо рассеянные по темному потолку и напоминающие о звездах небесных, фойе с зимним садом – все подчеркивало торжественность события. В концерте принимали участие известные артисты, начиная с легендарного Хореографического ансамбля «Березка»… Каждого участника публика встречала и провожала овациями. На общем эмоциональном подъеме совсем не думалось о печальных и сбывшихся пророчествах в судьбе и самого Храма и великого поэта.

Храм Христа Спасителя, в котором проходило празднование юбилея, был лишь воссозданием, осуществленным в 90-х годах, разрушенного в феврале 1931 года. На тот, прежний, деньги собирали всем миром, возводили его в честь победы над Наполеоном и в память о героях, погибших в Отечественную войну 1812 года. Под строительство Храма решили выделить участок на левом берегу реки Москвы, недалеко от Кремля, на месте снесенного Алексеевского женского монастыря. Одна из монахинь уничтоженного монастыря предрекла, что новый Храм не простоит и 50-ти лет. Храм строился 44 года и был освящен в мае 1883 года. А в 1916 году при посещении Храма, по воспоминаниям поэта Николая Клюева в передаче М.И. Голгофской, случилось следующее: «Мы идем с Сереженькой по Москве и уже в третьем часу ночи заходим в Храм Христа Спасителя. И тут со стороны стены отделяется схимница в черном плате по брови и, обращаясь к Есенину, говорит: «Уходи отсюда, висельник!» Другой случай описывает Вольф Эрлих: «Вечер. Стоим на Москве-реке возле Храма Христа Спасителя. Ласточка с писком метнулась мимо нас, и задела его крылом за щеку. Он вытер ладонью щеку и улыбнулся: «Смотри, кацо: смерть – поверье такое есть, – а какая нежная!» Анатолий Васильевич Луначарский, поговаривали, обещал Айседоре Дункан в Храме Христа Спасителя разместить ее танцевальную школу! Не сложилось… А Анатолий Мариенгоф, именно у стен Храма, впервые подумал, что дружбе его с Есениным настал конец… Храм не простоял и 50 лет. На его месте планировали соорудить величественный Дворец Советов. После первого взрыва Храм даже не дрогнул. Когда он наконец был разрушен – для разбора обломков понадобилось полтора года! Осуществить проект было не суждено. С подземными водами справиться не смогли, и на месте разрушенного Храма построили бассейн «Москва» в 1960 году.

Восстановленный Храм Христа Спасителя

Малая Молчановка, дом 8

В конце декабря – начале января 1917 года Николай Клюев писал Александру Ширяевцу: «Теперь я в Петрограде живу лишь для Сереженьки Есенина – он единственное мое убежище, а так все сволочь кругом. Читал ли ты «Радуницу» Есенина? Это чистейшая из книг, и сам Сереженька воистину поэт – брат гениям и бессмертным. Я уже давно сложил к его ногам все свои дары и душу с телом своим. Как сладостно быть рабом прекраснейшего!<… > я с появлением Сереженьки все меньше и меньше возвращаюсь к стихам, потому что все, что бы ни написалось, жалко и уродливо перед его сияющей поэзией». В 1917 году, в период самого расцвета поэтического дарования и человеческого обаяния юного поэта, на Страстной неделе (Пасха в этот год была 2 апреля) в Москву в очередной раз приехали из Петрограда маститый Клюев и его подопечный Есенин. В тот свой приезд и навестили поэты Алексея Николаевича Толстого на Арбате, на Малой Молчановке, 8. Спустя много лет эту встречу описала тогдашняя жена Толстого – писательница Н. Крандиевская-Толстая. Алексей Николаевич позвал в столовую жену посмотреть на гостей: «Клюев привел Есенина. «Выйди, познакомься. Он занятный». Я вышла в столовую. Поэты пили чай. Клюев, в поддевке, с волосами, разделенными на пробор, с женскими плечами, благостный и сдобный, похож был на церковного старосту. Принимая от меня чашку с чаем, он помянул про Великий пост. Отпихнул ветчину и масло. Чай пил «по-поповски», накрошив в него яблоко. Напившись, перевернул чашку, перекрестился на этюд Сарьяна и принялся читать нараспев вполне доброкачественные стихи. Временами, однако, чересчур фольклорное какое-нибудь словечко заставляло насторожиться. Озадачил меня также его мизинец с длинным, хорошо отполированным ногтем. Второй гость, похожий на подростка, скромно покашливал. В голубой косоворотке, миловидный, льняные волосы уложены бабочкой на лбу. С первого взгляда – фабричный паренек, мастеровой. Это и был Есенин. На столе стояли вербы. Есенин взял темно-красный прутик из вазы. «Что мышата на жердочке», – сказал он вдруг и улыбнулся. Мне понравилось, как он это сказал, понравился юмор, блеснувший в озорных глазах, и все в нем вдруг понравилось. Стало ясно, что за простоватой его внешностью светится что-то совсем не простое и не обычное. Крутя вербный прутик, он прочел первое свое стихотворение, потом второе, потом третье. Он читал много в этот вечер. Мы были взволнованы стихами, и не знаю, как это случилось, но в благодарном порыве, прощаясь, я поцеловала его в лоб, прямо в льняную бабочку, ставшую вдруг такою же милою мне, как и все в его облике».

Малая Молчановка, дом 8

Сергей Есенин и эсеры

Леонтьевский переулок, дом 18. Изящная чугунная решетка отделяет этот нарядный особняк в глубине небольшого сада от тротуара. Особенно он хорош в кружеве теней, отбрасываемых деревьями. Сейчас здесь расположилось Посольство Украины. А в 1918 году его порог часто переступала нога белокурого юноши, будущего великого поэта, Сергея Есенина. В стан эсеров его привели мечты о крестьянском благоденствии. В 1916 году вокруг Разумника Васильевича Иванова (Иванова-Разумника) – литературоведа, критика, публициста – образовалась группа «Скифы», тяготевшая к левому крылу партии социалистов-революционеров. В нее входили А. Белый, А. Блок, Н. Клюев, О. Форш, С. Есенин… Член партии, Разумник Васильевич стал для Сережи Есенина духовным отцом. Есенин писал поэту А. Ширяевцу об Иванове-Разумнике: «Натура его глубокая и твердая, мыслью он прожжен, и вот у него-то я сам, Сергей Есенин, и отдыхаю, и вижу себя, и зажигаюсь от себя». Для эсеров деление общества на классы определялось отношением к труду и источникам доходов; признавая отделение церкви от государства, эсеры относились с пониманием к религиозным традициям простого народа. До революции некоторые священники-эсеры становились депутатами Государственной Думы. Главная роль интеллигенции представлялась эсерами в том, чтобы нести идеи социализма в крестьянство и пролетариат. Позднее Есенин подчеркивал, что «работал с эсерами не как партийный, а как поэт». С первой женой, Зинаидой Райх, Сергей Александрович познакомился в газете эсеров, где она работала секретарем-машинисткой, а он печатал свои стихи. С переездом правительства в Москву в 1918 году ЦК левого крыла партии социалистов-революционеров и редакциям их печатных органов – газетам «Знамя труда» и «Голос трудового крестьянства» – был выделен особняк в Леонтьевском переулке. Сотрудник редакции, близкий знакомый Есенина, Вениамин Левин (их жены – обе Зиночки – дружили, семьи часто общались) вспоминал поэта той поры: «Есенин был с нами, возле нас. Его стихи или изредка статьи с отзывами о сборниках стихов (так, например, я помню о «Зареве» Орешина) я помещал в газете, никого не спрашивая из номинальных членов редакции (М. Спиридонова, Б. Камков, В. Трутовский). <…> Мне хотелось всегда сделать ему что-нибудь приятное, радостное. Он был юн, блондин с голубыми, немного с сумасшедшинкой, глазами.

Леонтьевский переулок, дом 18

На вид ему было не больше 18 лет. Всегда улыбался, тихий, спокойный, легкий на походку, худенький. Он не шел, а порхал». А вот как в 1926 году комментировал пребывание Есенина в рядах эсеров поэт Владислав Ходасевич: «Ему просто было безразлично, откуда пойдет революция, сверху или снизу. Он знал, что в последнюю минуту примкнет к тем, кто первый подожжет Россию, ждал, что из этого пламени фениксом, жаром-птицею, возлетит мужицкая Русь.

После февраля он очутился в рядах эсеров. После раскола на правых и левых – в рядах левых, там, где «крайнее», с теми, у кого в руках, как ему казалось, больше горючего материала. Революция была для него лишь прологом гораздо более значительных событий. Эсеры (безразлично, правые или левые), как позже большевики, были для него теми, кто расчищает путь мужику и кого этот мужик в свое время одинаково сметет прочь». Но наступал «совсем не тот социализм»…

Настасьинский переулок, дом 8

Скромный сотрудник газеты «Кубанская мысль» Петр Авдеевич Кузько стал одним из тех, кто первым откликнулся в печати на стихи начинающего поэта Сергея Есенина. Поэт Сергей Митрофанович Городецкий, на несколько дней приехавший осенью 1915 года в Екатеринодар к брату Борису Митрофановичу, редактору местной газеты, принес в редакцию несколько стихотворений Есенина. Так в ноябрьском номере «Кубанской мысли» появились стихотворение поэта «Плясунья» и статья Кузько «Поэты из народа». Павел Авдеевич и предположить не мог, что судьба не только сведет его с поэтом Есениным, но и одарит дружбой с этим ярким человеком. После революции секретарь екатеринодарской газеты оказался в Петербурге, в секретариате наркома продовольствия А.Д. Цюрупы. Однажды к нему подошла машинистка из числа тех, которые были недавно набраны в секретариат комиссариата. Молодая интересная женщина поинтересовалась: не тот ли он П. Кузько, написавший когда-то в газете о Сергее Есенине? Услышав утвердительный ответ, женщина заулыбалась и пригласила Петра Авдеевича в гости. Это была жена Есенина – Зинаида Райх. Молодожены жили неподалеку от комиссариата. В тот же вечер Кузько познакомился и с поэтом. На память о встрече он получил книжечку «Иисус-младенец» с дарственной: «Петру Авдеевичу за теплые и приветливые слова первых моих шагов. Сергей Есенин. 1918». Позже появятся надписи:1. На книге «Голубень»: «Милому Петру Авдеевичу Кузько на безлихвенную память С. Есенин. 1918 май Москва». 2. На «Исповеди хулигана» в 1921 году: «Милому Петру Авдеевичу. Дружеский Есенин». 3. На книге «Пугачев»: «Петру Авдеевичу С. Есенин. 1921 декабрь». Общение было приятно обоим: Кузько рассказывал Есенину о Ленине, которого доводилось ему видеть близко и слышать на заседаниях в Совнаркоме, а Есенин однажды познакомил нового приятеля с Александром Блоком на вечере в Технологическом институте в феврале 1918 года. По окончании выступления Кузько и Есенин даже проводили знаменитость до дома. В начале марта Советское правительство переехало в Москву. Так Петр Авдеевич после 8 марта оказался жителем новой столицы. Перед отъездом, по собственному почину, Есенин написал для Кузько рекомендательные записки своим московским знакомым: Андрею Белому и Любови Столице.

Настасьинский переулок, дом 8

Этот факт очень тронул Петра Авдеевича. Вскоре вместе с женой в Москву переезжает Есенин. Приятное общение постепенно перерастает в дружбу. Встречались по пятницам в Лито Наркомпроса, куда перешел работать Кузько, в книжной лавке, открытой Есениным вместе с новыми друзьями-имажинистами, на выступлениях поэта в Политехническом, в кафе имажинистов «Стойло Пегаса». Бывал Есенин и в Настасьинском переулке, 8, в квартире Кузько. Это часть усадьбы, выходившей на Малую Дмитровку, построенной в 1912 году. Петр Авдеевич поддерживал отношения и с Зинаидой Райх, и ее новым мужем – В. Мейерхольдом, бывал у них дома. В последний раз Кузько видел Есенина на Тверской, накануне его отъезда в Ленинград. Разговор не клеился. Перекинулись парой фраз и разошлись. Как оказалось – навсегда.

Воздвиженка, дом 16

Ох и бранила матушка, Варвара Алексеевна Морозова, сына своего непутевого, Арсения! В сердцах, по преданию, воскликнула: «Раньше одна я знала, что ты дурак, а теперь об этом узнает вся Москва!» Подарила богатая купчиха сынку на 25-летие участок земли под постройку дома, а он возьми да построй этот чудной дворец. Насмотрелся на такие в Испаниях да Португалиях! Строительство этого «глупого, ненужного дворца какому-то глупому и ненужному человеку» описал в романе «Воскресение» Лев Толстой. Говорят, что дом этот частично скопирован с португальского замка Синтра. Дивятся на это чудо архитектуры москвичи и по сей день. Называют и «Домом в мавританском стиле», и «Домом с ракушками», и «Испанским замком». А биография у этого интересного особняка и дальше была интересная. После Октябрьской революции он был занят анархистами, их выбили оттуда отряды ВЧК в апреле 1918 года. А в мае 1918-го он перешел к Пролеткульту. Сергей Есенин, переехавший на постоянное место жительства в Москву из Петрограда в апреле, стал посещать литературную студию Пролеткульта, а потом и вовсе на время поселился тут, в чердачном помещении, у приятеля, Сергея Клычкова. Поэт Сергей Клычков работал здесь в канцелярии. Толстые журналы закрывались, голод давал о себе знать, но студийцы верили в начало новой жизни в стране и не унывали. Многие молодые поэты и прозаики из рабочей среды стали на долгие годы друзьями общительного Есенина: Казин, Герасимов, Повицкий, Полетаев… Н.Г. Полетаев, познакомившись с Есениным, подумал: «А как он все-таки похож на свои стихи!» Поначалу, увидев незнакомого белокурого паренька с тонкими чертами лица, он и вовсе принял его за артиста. «Но и первое мое предположение, как я потом убедился, было верно: в этом большом, глубоко волнующем поэте, на редкость искреннем, были черты театральности<…> Читал он необычайно хорошо<… > В Москве он читал лучше всех», – вспоминал Полетаев. Еще в родном Константинове юный Сережа охотно участвовал в любительских постановках, позднее, в 1916 году, брал уроки «Речевых основ сценического искусства» у известного чтеца В.В. Сладкопевцева. Есенин мастерски пародировал своих кумиров – А. Блока и А. Белого. И говорил иногда, что стал бы профессиональным артистом, если б не поэзия. Там, в Пролеткульте, явилась мысль открыть собственное издательство – «Трудовая Артель Художников Слова». Когда стихал шум города и сгущалась вечерняя синева, Сергей Есенин садился на приступочку у входа в диковинный этот замок и мечтал, мечтал, мечтал….

Воздвиженка, дом 16

Сенатская башня

Небольшая Сенатская башня Кремля расположена в самом центре Красной площади, за Мавзолеем В.И. Ленина. Сенатской ее назвали после постройки за нею здания Сената. В 1918 году в память первой годовщины революции, по инициативе В.И. Ленина, на стене башни укрепили мемориальную доску «Павшим в борьбе за мир и братство народов», работы скульптора Сергея Тимофеевича Коненкова. Доска из 54 блоков окрашенного цемента с изображением крылатой фигуры, олицетворяющей Победу, в одной руке которой красное знамя с советским гербом, а в другой – зеленая пальмовая ветвь; у ног фигуры – поломанные сабли и воткнутые ружья, перевитые траурной лентой. Проект С. Коненкова был выбран из шести, представленных на конкурс Моссовета. По словам скульптора, никогда он не работал с таким увлечением. Стало известно, что барельеф откроет Ильич. Он прибудет на Красную площадь с колонной делегатов VI съезда Советов. К торжественному открытию композитор Иван Шведов написал кантату на слова молодых поэтов-пролеткультовцев Сергея Есенина, Сергея Клычкова и Михаила Герасимова. Это был коллективный труд, своего рода, эксперимент. Днем и ночью у Кремлевской стены кипела работа. Во время ночных смен стояла охрана и горели костры. Авторы кантаты часто приходили посмотреть на происходящее… И вот, настал торжественный день 7 ноября. Красную площадь заполнили делегации заводов, фабрик и красноармейских частей. Люди напряженно всматривались в долгожданную колонну: искали глазами вождя… Ленин появился неожиданно, без помпы, один, со стороны Сенатской башни. В пальто с каракулевым воротником и шапке-ушанке. Поздоровался со всеми присутствующими, поднялся по маленькой приставной лесенке, взял ножницы из рук Коненкова и разрезал ленту. Раскрылся красный занавес, заиграл военный оркестр, и хор Пролеткульта исполнил Кантату… Вскоре Сергей Есенин отошел от Пролеткульта, но дружеские отношения с его участниками сохранил навсегда. А с Сергеем Тимофеевичем Коненковым у поэта возникла совершенно особая приязнь. Коненков полюбил Есенина как сына. И Есенина тянуло к скульптору, в его мастерскую на Красной Пресне, у зоопарка. Начиная с 1917 года, у Кремлевской стены в братских могилах (более 300 человек) были похоронены участники революционных событий в Москве, позже – жертвы взрыва в Леонтьевском переулке, государственные и политические деятели нашей страны и иностранные коммунисты-революционеры. По обе стороны Сенатской башни в Кремлевскую стену замурованы урны с прахом Г.К. Орджоникидзе, С.М. Кирова, А.М. Горького, Н.К. Крупской, Л.З. Мехлиса, А.Д. Цюрупы и многих других известных людей. В 1948 году, после реконструкции Сенатской башни, мемориальная доска была демонтирована и перевезена в Государственный Русский музей. В 1961 году под наблюдением Сергея Тимофеевича Коненкова доску отреставрировали.

Мемориальная доска работы С.Т. Коненкова

Сенатская башня Кремля

На открытии памятника А.В. Кольцову

Одной из форм агитации и пропаганды политики большевиков стал «Ленинский план монументальной пропаганды». Уничтожалась монархическая символика. С 1918 по 1923 годы, в условиях финансового кризиса, возникали новые памятники новым героям. Ленин лично занимался финансированием плана. Из-за нехватки средств первые памятники создавались как временные, из недолговечных материалов: гипса, цемента, бетона с добавлением мраморной крошки. Над проектами работали талантливые скульпторы того времени: Меркуров, Коненков, Вера Мухина, Карл Зале. К первой годовщине Октябрьской революции в Москве было открыто 12 таких памятников. Большинство из них обветшали и разрушились. Один из сохранившихся – рельеф «Рабочий» скульптора М. Манизера. Его можно увидеть на фасаде Петровского пассажа.

Предполагаемое место нахождения памятника А. Кольцову

3 ноября у стены Китай-города состоялось торжественное открытие памятника поэту А. Кольцову скульптора С. Сырейщикова. Сейчас точное расположение памятника определить трудно. Известно, что он находился около современного вестибюля станции метро «Площадь Революции». Памятник не сохранился, но на наше счастье сохранилась кинохроника его открытия. Мы можем видеть живого, молодого и красивого Сергея Есенина. И ни одна фотография не передает силу его обаяния так, как эта кинохроника.

Рельеф «Рабочий» скульптора М. Манизера, чудом сохранившийся

Ресторан «Прага»

Трактир «Прага», расположенный в самом начале известнейшей московской улицы Арбат, излюбленное местечко извозчиков с Арбатской площади, в народе, не без основания, именовался «Брагой». В 1902 году на его месте купец Тарарыкин открыл ресторан. Поговаривают, что он выиграл здание в карты. Роскошный ресторан «Прага» с шестью залами, зимним садом, бильярдными и отдельными кабинетами сразу же облюбовала творческая братия. После революции ресторан некоторое время назывался Образцовой столовой Моссельпрома «Прага», но меню и обслуживание оставались отменными, даже вдохновили Владимира Маяковского на восторженные поэтические строки. Есть множество свидетельств тому, что и Сергей Есенин захаживал в «Прагу».

Например, в воспоминаниях Льва Повицкого есть эпизод посещения ресторана после возвращения Есенина из зарубежной поездки: «Мы вошли с ним в общий зал ресторана «Прага». Его появление вызвало движение в зале. К нам стали подходить и здороваться с поэтом. Его попросили что-нибудь прочесть. Он не отказался. Вот и «нарушение общественного порядка». Подбегает встревоженный администратор и умоляет Есенина «соблюдать тишину». Но публика требует стихов.

Вот уже и скандал! На этот раз все прошло сравнительно гладко. Есенин попросил своих почитателей вернуться на свои места». Ситуация разрешилась, через несколько минут заиграла музыка и начались танцы. И тут, по свидетельству Повицкого, Сергей Александрович «учудил»: он подошел к столику, где сидели два молодых человека с дамами и пригласил на танец …. молодого человека! Вера Холина оставила воспоминания (не опубликованы) «Невыдуманный Есенин». Девушка пришла работать в ресторан «Прага» после окончания ФЗУ помощником повара и официанткой, там она и познакомилась с поэтом. Была влюблена в Есенина, по ее собственному выражению, «бегала» за ним. Даже начала сама писать стихи, которые в 1930 году отметил М. Горький и опубликовал в альманахе «Вчера и сегодня». Любовь к поэту Вера пронесла через всю свою жизнь. После трагической гибели Есенина собирала все публикации и воспоминания о нем. Жила домработницей в семье Сергея Городецкого.

Некая Агнесса Рубинчик тоже написала воспоминания о том, как в августе 1923 года пришла в «Прагу» с братьями Рукавишниковыми и познакомилась с Сергеем Есениным. Настольный календарь Софьи Толстой-Есениной за 1925 год тоже содержит упоминания о посещении ресторана с Есениным: 6 июля и 15 ноября. Здание ресторана стоит и по сей день, правда, существенно перестроенное, но самой «Праги» уже нет: планируется открытие итальянского ресторана. Как жаль, что еще один след присутствия поэта на земле стерт нашим безжалостным временем.

Ресторан «Прага»

Ресторан «Альпийская роза»

На Пушечной улице, проходящей параллельно Кузнецкому Мосту, под № 4 значатся два строения. Дом справа с декаденским лепным фризом на морскую тему – был некогда гостиницей. В наши дни здесь расположен Творческий союз цирковых деятелей России. Дом слева, с огромными окнами, выглядит намного роскошнее. Еще бы, ведь здесь находился знаменитый ресторан «Альпийская роза» с зеркальными потолками, диковинными растениями в кадках, с отдельными кабинетами. Ресторан славился запеченной свиной рулькой с кислой капустой и недорогим баварским пивом. К вечеру сюда стекалась вся московская богема. После революции ресторан переименовали в кафе. Петр Никанорович Зайцев однажды слушал здесь выступление Сергея Есенина: «Как-то в летний день 1918 года, когда начинался «кафейный период» в жизни поэтической Москвы, когда печатать стихи стало трудно, а за выступления в кафе поэтам платили, я зашел в кафе «Альпийская роза» на Софийке (теперь Пушечная). В кафе в этот час выступали поэты. Среди них был и Есенин. Он прочитал свои стихи, в том числе стихотворение «Товарищ» – о Мартине и его кошке, только что им написанное и вскоре ставшее очень популярным: его читали на всех эстрадах и во всех клубах чтецы и артисты, так же как и поэму «Двенадцать» Блока. Есенин не декламировал и не подвывал, не пел свои стихи (всем этим грешили тогда поэты). Он читал просто и реалистично. Его голос наливался силой, и это придавало особую выразительность чтению. Он лепил и ваял свои стихи интонациями голоса, сопровождая произношение стихов сдержанной жестикуляцией, вернее, движением своей небольшой, гибкой фигуры. Последнюю строку стихотворения он произносил с подчеркнутой силой, с нажимом: «Железное слово: р-ррес-пуб-лика!» Уточню: выступление поэта состоялось 5 июня 1918 года. В наши дни в здании находится Дом учителя.

Ресторан «Альпийская роза»

Сергей Есенин и Андрей Белый

Садовая-Кудринская, дом 6. Дом врача А.Я. Корнеева. В 1886—1890-е годы его арендовал Антон Павлович Чехов. Теперь это музей писателя. Но тот факт, что в первые послереволюционные годы здесь жил поэт-символист, писатель, теоретик стиха Андрей Белый и что в эту пору его квартиру часто посещал поэт Сергей Есенин, известен мало. Сергей Есенин познакомился с Андреем Белым еще в Петербурге, в феврале 1917 года, на квартире Иванова-Разумника. Возникла взаимная симпатия. Поэтов сближало и сочувствие левым эсэрам, и романтическое отношение к революции, и образное видение мира. Есенина восхищала проза Белого – «Петербург», «Котик Летаев», «Серебряный голубь». О последнем произведении Есенин говорил: «Боже, до чего все-таки изумительная вещь!» Андрей Белый (Борис Николаевич Бугаев), сын профессора Московского университета, имел два высших образования: естественное и филологическое. Он заворожил Сергея Есенина антропософией – религиозно-мистическим учением Р. Штейнера о пробуждении в человеке скрытых духовных сил – которой сам тогда увлекался. В доме на Садовой-Кудринской, где квартировал, Андрей Белый и собирал общество антропософии. Белый любил теоретизировать вслух, а Есенин был благодарным и достойным слушателем.

Беседы с Андреем Белым, возможно, помогли Есенину в создании главного теоретического и любимейшего детища – «Ключей Марии». Сергей Александрович обмолвился как-то И.Н. Розанову, что Белый оказал на него огромное влияние не своими произведениями, а беседами с ним. Есенин посвятил своему другу и учителю поэму «Пришествие». Андрей Белый стал крестным отцом сына Есенина и Зинаиды Райх Кости (Котика).

Садовая-Кудринская, дом 6

У Льва Повицкого на Петровских линиях

Сказать по правде, никакая это не улица, а проход между торговыми рядами, бывшими. Когда после реформы 1861 года в Москве началось бешеное строительство, компания капиталистов-единомышленников «Товарищество Петровских линий», купила участок земли между улицами Петровкой и Неглинной, и выстроила к 1874 году два огромных дома. Нижние этажи домов заняли торговые заведения, а верхние сдавались под жилье и гостиницу. Должно быть, каждый камешек этой улочки помнит Сергея Есенина. Как соляной раствор, насыщена присутствием поэта эта улочка. Здесь находилась контора Н. Печковской, где в редакции «Проталинки» изданы первые произведения юного гения, здесь находилось кафе «Трилистник», где часто выступал поэт (а также бывал на концертах А. Вертинского, которого очень любил), скромная столовка, где он питался в юности, и ресторан «Ампир», где бывал «поздний» Есенин… И азиатская столовая, о которой вспоминал Василий Наседкин, рассказывая о незначительном конфликте с Есениным во время обеда. Здесь, в доме № 20/1 по Петровке (он же дом № 21 по Неглинной) находилось общежитие писателей Пролеткульта и было зарегистрировано по адресу Льва Повицкого издательство «Трудовая артель писателей». Из воспоминаний Повицкого: «Однажды Есенин с Клычковым пришли ко мне на квартиру в «Петровских линиях», где я тогда проживал. Поговорили о том, о сем, и я предложил гостям поужинать. Оба охотно согласились. Я вышел на кухню для некоторых приготовлений. Возвращаюсь, «сервирую» стол и направляюсь к буфету за продуктами. Там хранился у меня, как особенно приятный сюрприз, довольно большой кусок сливочного масла, недавно полученный мною от брата из Тулы. Ищу масло в буфете и не нахожу. Оборачиваюсь к гостям и смущенно говорю: «Никак масла не найду…». Оба прыснули со смеху. Есенин признался: «А мы не выдержали, съели все без остатка. «Я удивился: «Как съели? Ведь в буфете хлеба не было!» – «А мы его без хлеба, ничего – вкусно!», – подтверждали оба и долго хохотали, любуясь моим смущенным видом. Конечно, только буквально голодные люди могут наброситься на масло и съесть его без единого кусочка хлеба». Вскоре Лев Повицкий повез Есенина подкормиться в Тулу к своему брату.

Петровка, дом 20/1

Савеловский вокзал

При строительстве Савеловского вокзала, как, собственно, и всех остальных вокзалов, место выбиралось исходя из дешевизны земли. Такой участок нашелся на окраине города, у Бутырской заставы, поначалу и вокзал назывался Бутырским. Инициатором строительства был российский промышленник и меценат Савва Иванович Мамонтов. В марте 1902 года строительство завершилось. Вскоре открылось регулярное движение поездов. Преобразилась и местность московской окраины от Новослободской по Сущевскому валу до Марьиной рощи и до Бутырского хутора и Петровско-Разумовского. Резко поднялись цены на землю, в округе было построено 30 доходных домов. Долгие годы архитектурный облик вокзала практически не менялся. В процессе реконструкции, произведенной в 80-е годы прошлого века, вокзал стал двухэтажным. С Савеловским вокзалом связан эпизод взаимоотношений поэтов Сергея Есенина и Сергея Клычкова. Клычков Сергей Антонович родился в деревне Дубровки, что под Талдомом, в 1889 году в семье сапожника-старообрядца. Успешно окончил приходскую школу.

В 1899 году способного мальчика отец повез учиться в Москву, в реальное училище. Оробев перед комиссией, мальчик экзамена не сдал. Отец устроил ему порку в Александровском саду. По счастью мимо проходил директор и владелец училища Иван Иванович Фидлер. Потерпевший был принят в училище бесплатно. А вот Московский университет Клычков не закончил. Позднее учился в Народном университете им. А.Л. Шанявского. Первый поэтический сборник Сергея Клычкова вышел в издательстве «Альциона» в 1911 году при финансовой поддержке Модеста Ильича Чайковского, брата композитора. Второй сборник – в 1914 году. О стихах Клычкова благосклонно отзывались Н. Гумилев, С. Городецкий, М. Волошин, В. Брюсов. А вот А. Блок к его поэзии оставался равнодушным. Модест Ильич финансировал поездку способного юноши в Италию, где начинающий поэт познакомился с А.В. Луначарским, М. Горьким… В 1918 году Сергей Клычков работал и жил в Пролеткульте, в особняке на Воздвиженке. В это время он был неразлучен с Сергеем Есениным, жившим с ним в одной комнате, на чердаке. Скульптор Сергей Тимофеевич Коненков говорил о дружбе Клычкова и Есенина: «Два Сергея, два друга – метель да вьюга». В стихах молодых поэтов было много общего: любовь к природе, страдания о судьбе родной деревни, впечатления о войне. Есенин и Клычков то сближались, то отдалялись, но всегда оставались в поле зрения друг друга. Встречались в «Стойле Пегаса», в общежитии поэтов на Тверском бульваре, где жил Сергей Клычков, в особняке Дункан и в квартире у Галины Бениславской, где жил Сергей Есенин. И Есенин, и Клычков проходили по делу четырех поэтов в компании с Алексеем Ганиным и Петром Орешиным. Сторожилы деревни Дубровки утверждали, что Есенин не раз бывал на родине друга. Есениновед Николай Григорьевич Юсов на основании воспоминаний земляков С. Клычкова предположил, что, по крайней мере, два раза Сергей Есенин навещал Дубровки: в конце мая-начале июня 1919 года и во второй половине лета 1921 года. Вот что рассказывала Евдокия Макаровна Гаврилова, подруга сестры поэта Клычкова Веры, о встречах с Есениным: «Бывал, и не раз, в Дубровках, в гостях у своего друга, поэт Сергей Есенин, еще до революции бывал, мы тогда девчонками были… Ну Есенин и Есенин! Раньше и внимания-то не обращали. А он из себя круглолицый такой, молодой, волосы кудрявые, русые. Роста невысокого, и глаза светлые, вроде как голубые. Бывало, приду я к Вере, а они там наверху на гитаре играют, поют. Говорила Вера, что стихи оба сочиняют, да у Есенина-то лучше получается…»

Савеловский вокзал

То, что Есенин приезжал в Дубровки еще до революции, официально не доказано. Твердо можно утверждать, что уезжал из Москвы в Талдом Есенин с Савеловского вокзала. Самобытный русский поэт Сергей Антонович Клычков потому мало известен широкому кругу читателей, что попал в тень гениального Есенина. В 1937 году он был объявлен кулацким поэтом, обвинен в принадлежности к «Трудовой крестьянской партии», репрессирован и расстрелян. Реабилитирован посмертно в 1956 году. До 1985 года его произведения не переиздавали. В 2000 году вышел его двухтомник. Сергей Александрович Есенин посвятил другу одно из лучших своих стихотворений – «Не жалею, не зову, не плачу…» – шедевр на все времена.

Гостиница «Люкс»: Георгий Устинов

Сергей Есенин познакомился с Георгием Устиновым в голодном 1918 году, в одной столовке, где ежедневно питались лошадиной падалью и подгнившими овощами самые бедные писатели, поэты и журналисты. Знакомство переросло в приятельские отношения. А в 1919 году Есенин на некоторое время поселился у Устинова в 291-м номере гостиницы «Люкс», тогда это было общежитие Наркомвнудела (Тверская улица, дом № 10). Номер состоял из 2-х комнат, жили приятели вдвоем. Позднее гостиница называлась «Центральной», сейчас ей возвращено прежнее название; здание находится в процессе реконструкции. Георгий Феофанович Устинов (1882–1932) родился в лесной глуши Нижегородской губернии, где и прожил до 14-ти лет. Потом работал на текстильной фабрике, в 17 лет – матросом на волжском буксирном пароходе, бродяжил, голодал; в партии большевиков с 1905 года; с 1907 года занялся журналистикой. Мечтал стать «писателем для женщин», но с 1917-го года начал успешно разрабатывать революционно-публицистические темы. Сделался заметным автором «Правды» и других большевистских газет.

Наиболее известное его произведение – книга критических статей «Литература наших дней» (1923 г.), в ней говорится о Есенине так: «Рязанский кулак может спать спокойно. Сын вполне оправдал его доверие». И еще, что у Есенина «большевизм не настоящий» и что поэт – «неисправимый психобандит». Так скажет Устинов о поэте к 1923 году, а пока, в 1919 году, они вместе ходят на работу в редакцию «Правды» и в Центропечать: в «Правде» Устинов служил заведующим редакции, а в Центропечати – лекционным отделом. Есенин, по воспоминаниям Устинова, листал в его кабинете газеты и журналы, сочинял стихи. В этот период Есенин написал «Пантократора», «Небесного барабанщика», «Ключи Марии». Георгий Феофанович, в близком окружении Жорж, характер имел взрывной, неуживчивый.

Отрывок из воспоминаний Вадима Шершеневича отлично характеризует этого приятеля Сергея Есенина; действие происходит в гостинице «Люкс»: «Мы сидели у Устинова и тихо ужинали. Столетнего вина не было. Дид Ладо осушал жидкость, недавно выкачанную из зазевавшегося автомобиля. Беседа носила дружественный и мирный характер. Устинов жаловался на напряженное положение на фронте. Кусиков, как всегда, бренчал гитарой и шпорами. Устинов сказал:

Гостиница «Люкс» («Центральная»)

«Того и гляди, они займут Воронеж». Вдруг неожиданно для всех Дид Ладо, уже вместивший в себя больше влаги, чем может вместить в себя бак «форда», с явно несоображающими глазами ляпает: «Вот тогда им по шее накладут!» Есенин не понял: «Чего ты, Ладушка, плетешь чушь?! Если отнимут Воронеж, так, значит, не им, а нам наклали». – «Я и говорю: большевикам накладут, слава Богу!» Устинов встает, хмель выскочил у всех, кроме Ладо, который так и не соображает, что он сказал. Устинов подходит к столу, вынимает оттуда наган и мерными, спокойными шагами направляется к художнику. При виде дула тот трезвеет и начинает пятиться к стене, пока, смешно дрыгнув ногами, не падает на кровать, оказавшуюся за его спиной. Губы говорят четко и разборчиво: «Сейчас я тебя (в бога, в душу и во все прочие места) прикончу». Медленно поднимается наган. Кусиков и я бросаемся между ними. Одно мгновение, и Ладо стоит на коленях, прося прощения, а мы с Кусиковым летим куда-то в угол: «Будете защищать – и вас заодно!» И вдруг вырывается Есенин. Он, кажется, никогда не был таким решительным. Он своим рязанским умом лучше нас всех оценил создавшееся положение. Он подлетает к стоявшему на коленях художнику: раз по морде! два по морде! Дид Ладо голосит, Есенин орет, на шум открываются двери и из коридора сбегаются люди. Стрелять Устинову уже трудно. Да и картина из трагической стала комичной: Есенин сидит верхом на Ладо и колотит его снятым башмаком<…>» В этой сцене Устинов вам никого не напоминает? Правильно, Блюмкина – «романтика мировой революции»! Ну, просто близнецы-братья!

«Писательская коммуна»

Из воспоминаний поэта-имажиниста Рюрика Ивнева: «В январе 1919 года Есенину пришла в голову мысль образовать «писательскую коммуну» и выхлопотать для нее у Моссовета ордер на отдельную квартиру в Козицком переулке, почти на углу Тверской… В коммуну вошли, кроме Есенина и меня, писатель Гусев-Оренбургский, журналист Борис Тимофеев и еще кто-то, теперь уже не помню, кто именно… Жизнь в «коммуне» началась с первых же дней небывалым нашествием друзей, которые привели с собой друзей своих друзей… Дней через десять я все же сбежал из этой квартиры в Козицком переулке, так как нашествие гостей не прекращалось». Уточняю, в пяти комнатах поселились: Сергей Есенин, Рюрик Ивнев, Иван Касаткин, Борис Тимофеев, Сергей Иванович Гусев-Оренбургский, а шестая комната стала общей гостиной. Затея Сергея Александровича провалилась: несмотря на то, и потому, что в прекрасной шестикомнатной квартире действовало центральное отопление – большая редкость в те годы – работать там средь шума и гама было невозможно – сюда рванули отогреться душой и телом многочисленные друзья и друзья друзей. Ночевали даже на полу, после себя оставляли в огромном количестве бутылки и мусор. Лишь Гусеву-Оренбургскому удавалось трудиться в такой обстановке! Вскоре оттуда сбежал и сам организатор коммуны. И только адресный справочник «Вся Москва» даже за 1923 год сообщал, что в Козицком переулке, в доме 3 все еще проживает Сергей Александрович Есенин …

Козицкий переулок, дом 3

«Арбатский подвал»

Череда переименований не коснулась Арбата: Арбат всегда оставался Арбатом… Сергей Есенин любил обедать в «Праге», в первые послереволюционные годы она была обычной рабочей столовой, но с белыми скатерочками. Кормили там дешево, но вкусно. К сочным котлеткам по-киевски, по желанию, прилагалась гора макарон! Есенин облюбовал столик у окна с видом на Арбатскую площадь. Тогда он жил неподалеку, в ванной особняка Морозова, в Пролеткульте. А напротив «Праги» – место, где он любил выступать – «Арбатский подвал». Своеобразный богемный клуб. Начинающие пробовали свои силы, проверяли себя. Сколько знаменитостей побывало здесь! Борис Пастернак, Андрей Белый, Владимир Маяковский, Василий Каменский, и вот он, Сергей Есенин… Андрей Белый писал, что «в Арбат – выжаты сливки Москвы и всей России!» Например, этот дом на Арбате – под номером 9! Сформировавшийся к концу XIX века, облик его и в XX-м, и в XXI-м остался без изменений. В разное время в нем находились и булочная-кондитерская Филиппова, и подпольная типография революционеров-народников; у своей племянницы, княгини Е. Оболенской, в сентябре 1879 года здесь гостил Л. Толстой; в редакции журнала «Сверчок» трудились «король репортеров» В. Гиляровский и А. Чехов, подписывавшийся в то время «Антошей Чехонте» и «Человеком без селезенки». И, наконец, богемный «Арбатский подвал»! В наши дни в доме № 9 на Арбате обосновался Культурный центр Украины. Сергей Есенин, восхищавшийся пронзительной повестью об арбатском детстве Андрея Белого – «Котик Летаев», исходил Арбат вдоль и поперек, включая изумительные переулочки его. Из окна ресторана «Прага» взгляд выхватывает здание кинотеатра «Художественный», там москвичи на просмотре фильма «Броненосец «Потемкин» «узнали о гибели Сергея Есенина. Когда сеанс прервали, и администратор сообщил зрителям печальную новость, люди стали один за другим подниматься с кресел… Долго не уходили… Очевидцы вспоминали, что кто-то из зрителей сказал: «Вот и все…»

Арбат, дом 9 89

Селезневская улица, дом 13

На Селезневской улице жил поэт Петр Орешин. Это всего лишь один из московских адресов Петра Васильевича, где бывал Сергей Есенин, изредка ночевал. По соседству жили знакомые художники, к которым заходили поэты. Орешин искренне восхищался другом, соперничал, спорил, ссорился и мирился с ним. В период имажинизма – отдалялся на время. В 1920 году Сергей Есенин писал поэту Александру Ширяевцу: «<…> Орешин глядит как-то все исподлобья, словно съесть хочет. Сейчас он в Саратове, пишет плохие коммунистические стихи и со всеми ругается. Я очень его любил, часто старался приблизить к себе, но ему все казалось, что я отрезаю ему голову!» Познакомились Есенин и Орешин в 1917 году в Петрограде, продолжили общение в Москве. Их многое роднило: отцы, служившие приказчиками, сотрудничество в эсеровских газетах «Дело народа» и «Земля и воля», неонародническая группа «Скифы» и работа в Московском Пролеткульте, где друзья предлагали создать секцию крестьянских поэтов. Не вышло, как и создание самостоятельной редакции для издания произведений писателей из народа в Госиздате. Пафос стихов Петра Орешина был близок Есенину. «Радостной» назвал он книгу стихов друга «Зарево». В 1924 году оба входили в Комиссию по литературному наследию замечательного поэта, покойного Александра Ширяевца. Замыслив издавать собственный журнал, Сергей Есенин видел Орешина его сотрудником. Трагическую смерть друга тяжело переживал Петр Орешин. Он входил в состав Комитета по увековечению памяти Сергея Есенина при Всероссийском союзе писателей. Настоящая боль слышится в стихах, посвященных покойному другу: «Что же ты наделал, синеглазый мой!»

Селезневская улица, дом 13

Большая Дмитровка, дом 17

Дом, где с 1941 года находится Музыкальный театр им. К.С. Станиславского и В.И. Немировича-Данченко, имеет богатую историю. Это бывший особняк графа П.С. Салтыкова, полководца, генерал-губернатора Москвы. Когда-то огромное имение графа простиралось до самой Тверской! С 1830 по 1909 годы дом арендовал Купеческий клуб. В нем выступал с концертом Ференц Лист, в дискуссии об отмене крепостного права участвовал Лев Николаевич Толстой. Клуб славился дорогим рестораном, где кутили московские богачи и просаживали бешеные деньги, азартно играя в карты. Купеческий клуб часто упоминается в пьесах А.Н. Островского. В 1913 году здесь открылось популярное кабаре «Максим». После революции в здании находился Дмитровский театр, где давали представления разные театральные труппы. В 1920 году располагался Дом народов им. П.А. Алексеева. Из объявления в газете «Правда» известно, что 2 февраля здесь проводился диспут «Настоящее и будущее русской поэзии», на котором выступал Сергей Есенин. Благодаря эмоциональному письму, адресованному поэту его поклонником Михаилом Себекиным от 1 апреля 1925 года, узнаем и некоторые подробности этого события: «<…> Извините меня за дерзость писать Вам, но я знаю Вас, читал Вас много и люблю Вас за то, что Вы, Есенин, – широкий, русский, несравненный талант. Первый раз я увидел и узнал Вас на диспуте <…>в Московском Дмитровском театре. Помню: полуосвещенный театр, холодный и пустой, как желудки присутствующих, но, несмотря на это, все же хотелось услыхать «литературную ругню». И вот я один из 35-ти слушателей, такой же холодный и голодный, в серой, неуклюжей, вечно пахнущей потом казармы шинели, грел озябшие руки в карманах зеленых штанов, ожидал звонка к началу <…>Как сейчас помню Ваше окаймленное полосой широкой грусти лицо. Вы были в меховой куртке и, кажется, единственный без головного убора. Вы начали говорить о людях, о звездах, об образах, но на Вас зарычал состарившийся пес Бальмонт, старый камень «опал» потемневшего кольца: как он был похож на грека-привратника, стерегущего пустую кофейню, не потому ль Вы улыбались молодой улыбкой тогда?<…>В спину Вам кидался, как каменьями, своими «мычками» автор стихотворения «Мы» – Кириллов; прислонясь к заиндевевшим декорациям, сидел равнодушный, по всей вероятности, голодный Рогачевский, «единственный в своем роде» последний, но не первый русский критик, а за декорациями сердито плевался, кричал все так же громко Бальмонт, ругая Луначарского и особенно Мариенгофа за «раздыблемого Христа на Чрезвычайке» <…>» В который раз поражаешься тому, что в голоде и холоде в те времена люди не забывали о пище духовной!

Большая Дмитровка, дом 17

Журнал «Рабочий мир»

Первый номер журнала «Рабочий мир» вышел 31 марта 1918 года. Журнал был задуман по образцу популярного «Журнала для всех». Редакция призвала к сотрудничеству В. Брюсова, А. Белого, А. Блока, А. Чапыгина, А. Серафимовича, В. Шишкова. Приглашали и В. Маяковского, но он соглашался сотрудничать в журнале лишь вместе со всеми своими соратниками – поэтами-футуристами. Участие всей компании, в том числе и А. Крученых, предвещало скандал, позу, браваду. Редакция журнала отклонила предложение. Критик В. Львов-Рогачевский принес в редакцию стихи П. Орешина и С. Есенина. П. Зайцев, в то время сотрудник редколлегии журнала «Рабочий мир», вспоминал: «Через некоторое время и сам Есенин стал появляться у нас в редакции (Мясницкая, дом № 43 – Н. Л.). Молчаливый, застенчивый, тихий – красная девица, а не озорной поэт! <…>Тихо появляясь, вручал нам свои «печатные пряники» – четвертушки белой бумаги со стихами: все тот же четкий уставной почерк».

Есенин привел в редакцию Александра Ширяевца (настоящая фамилия Абрамов, 1887–1924)». До 1922 года Ширяевец жил в Ташкенте, работал почтовым чиновником, печатался в местных изданиях. Сергей Есенин подружился с этим самобытным поэтом при посредничестве Н. Клюева, долго с ним переписывался. Лишь позднее поэты познакомились лично.

Из воспоминаний П. Зайцева: «Один – тонкий, стройный и миловидный, как девушка, другой – высокий и добродушный богатырь, наезжавший в Москву из Средней Азии. И тот был так же немногословен. Вручив мне свои стихи и расписавшись в получении гонорара, оба присаживались у стола и сидели минут пять-десять, помалкивая, один – застенчиво, другой – добродушно. И, посидев, поднимались: «Пойдем, Саша!» – «Да, Сережа, пойдем!» – прощались и уходили.

И очень хорошее впечатление оставалось от их посещений, всегда таких тихих, нешумных… На людях Есенин был молчалив и скромен. А между тем он себе цену знал». Забавным контрастом выглядит посещение редакции журнала «Рабочий мир» молодым автором – Борисом Пильняком. Писатель был мастер пристраивать свои произведения в печать. Вот так, по воспоминаниям П. Зайцева, появился он осенью 1918 г. на Мясницкой: «Привез вам рассказы. Хочу у вас печататься…

Но … об этом потом. А сейчас… – он указал на котомку-полумешок. – Я к вам прямо с поезда, из Коломны. Позвольте мне у вас в редакции подзакусить?… – Развязав свой мешок-торбу-суму-кошель, вынимает оттуда добрый кусок украинского сала, за ним – буханку черного хлеба, ножом режет того и другого и приглашает нас с В.П. Волгиным разделить с ним его скромный завтрак… Надо вспомнить те годы и как нам жилось тогда, всем москвичам, на скудном хлебном пайке, а сало было уже редчайшей редкостью: водилось у спекулянтов на рынках – Смоленском и Сухаревском… Я быстро организовал чай, у меня был принесенный из дома сахар, наколотый мелкими кусочками. Он тоже был драгоценной валютой – на золото… Мы, редакция «Рабочего мира», отдали должное коломенскому угощению нашего нового молодого сотрудника, писателя-автора. Рассказы Пильняка появились в ближайших номерах «Рабочего мира». Он стал привозить к нам новые рассказы. С людьми он сходился легко и умел сходиться с людьми, особенно ему нужными». Просуществовал журнал недолго. Из записи в дневнике П. Зайцева от 24 декабря 1919 г. узнаем: ««Рабочий мир» кончился, на 10-11-12 №. Мы с В.П. Волгиным еще летом стали готовить № 13-14-15. Но выпустить его нам не удалось. В ноябре нас ликвидировали, часть служащих перевели в Центросоюз, а мы с Волгиным остались без «ангажемента»».

Мясницкая улица, дом 43

Секретаревка

Квартал малоэтажной старой Москвы – Кисловка… Москвовед Нина Михайловна Молева называет его «есенинским пятачком». Совсем рядом особняк Морозовых, где в 20-е годы находился Пролеткульт, ресторан «Прага», где у Есенина было любимое место у окошка с видом на Арбатскую площадь… Рядом и кинотеатр «Художественный», в нем москвичи впервые услышали о гибели Есенина, прямо во время сеанса: прервав показ фильма, администратор объявил о трагедии в «Англетере». Зал встал. Так и стояли люди – не уходили… А в Нижнем Кисловском переулке тихо ветшает дом № 6, некогда известный всей театральной Москве Домашний театр Секретарева или Секретаревка. Статский советник Петр Секретарев, меценат и театрал, построил на своем земельном участке частный театр, по совету А.Н. Островского. Здание театра настолько мало, что напоминало табакерку. Зрительный зал имел в высоту два этажа, но, несмотря на малые размеры, в нем умещались и партер, и ярусы, и галерка, и ложи, и кулисы, и оркестровая яма. Многие будущие знаменитости робко начинали на этой сцене. Именно здесь Савва Морозов заболел театром, актер Алексеев впервые вышел на эту сцену под псевдонимом Станиславский, а в 20-х годах прошлого столетия Константин Сергеевич в этих стенах уже преподавал основы своей системы ученикам четырех актерских студий: Вахтанговской, Чеховской, Еврейской и Армянской. На спектакли приходил Максим Горький. На сцене этого театрика, тогда она уже стала репетиционной площадкой, готовился к публичным выступлениям Сергей Есенин. Прочтет пару строк – повторит. Слушает, как звучит голос, фраза… Одно слово пробует произнести по-разному… То уйдет со сцены, то вернется. Один. В пустом зрительном зале. А молоденькие артисточки из-за портьерки подглядывают… Вспоминали, что одетым никогда в зал не входил. Пальто оставлял в гардеробе, внизу.

Нижний Кисловский переулок, дом 6

Говорил кому-то, что этот дом напоминает ему кашинский в Константинове… Волосы поправлял всегда, очень они у него были хороши. Секретаревка – хоть и объект культурного наследия регионального значения, заметно погибает. Недавно разразился в прессе скандал: на законных, в общем-то, основаниях тут, оказывается, работали сауна, салон эротического массажа и свинг-клуб.

Есенин и художники ВХУТЕМАСа

Мог ли вообразить себе усердный студент Университета им. А.Л. Шанявского, поклонник собрания Третьяковской галереи, листая увесистый том иллюстрированного издания «Истории русской живописи ХIХ века» Александра Бенуа, что пройдет всего несколько месяцев, и он будет представлен самому Илье Репину в «Пенатах», а Бенуа нарисует его в момент чтения стихов собственного сочинения! Гениальный Сережа из села Константиново покорил город на Неве и нашел там много новых знакомых, среди них были и художники: Георгий Нарбут, Сергей Чехонин, Константин Сомов, Мстислав Добужинский… А с Кузьмой Петровым-Водкиным, вдохновившим его своим красным конем на написание нетленного стихотворного шедевра, Юрием Анненковым, Исааком Бродским он продолжит знакомство в Москве. Художницей и педагогом Галиной Авериной выявлено около 30 прижизненных изображений Сергея Есенина. Среди их авторов – Александр Бенуа, Юрий Анненков, Георгий Якулов, Сергей Коненков, Елизавета Кругликова, Борис Григорьев, Иван Рахилло, Сварог (Василий Корочкин) и др. Сварогу доведется рисовать покойного поэта в номере «Англетера»…

Рассмотрим московские знакомства и дружбы поэта с художниками. В Москве было несколько мест, где общалась творческая молодежь: кафе «Питтореск»(позже «Красный петух» под патронажем Ольги Каменевой) на Кузнецком мосту, 11; кафе «Десятая муза» в Камергерском переулке,1; «Странствующий энтузиаст» на Болшой Молчановке, 32; мастерская скульптора Коненкова на Пресне (дом не сохранился) и мастерская художника Жоржа Якулова на Большой Садовой, 10; там же находились мастерские П. Кончаловского и А. Лентулова. Говорят, что дверь в мастерскую Якулова никогда не закрывалась… Своеобразный оазис культуры был и на Мясницкой, несмотря на исторически сложившийся деловой характер этой улицы. Взгляд неизменно приковывал к себе Дом Юшкова с изящной угловой полуротондой, с построенными во дворе перед самой революцией двумя зданиями из красного кирпича (Мясницкая, 21; где жили В. Фаворский, В. Татлин, Д. Шостакович, Н. Асеев, А. Крученых). Эти здания и являли собой центр художественной мысли, расцвет которой пришелся на 20-е годы прошлого века, когда на основе Строгановского художественно-промышленного училища и Московского училища живописи, ваяния и зодчества были созданы Высшие художественные мастерские – ВХУТЕМАС, – разместившиеся здесь. Сергей Есенин был завсегдатаем училища, общежития, находящегося в крыльях самого здания и в кирпичных корпусах во дворе. Художники, как и поэты того боевого времени, устраивали диспуты, вечера, концерты в стенах училища и приглашали к себе артистов, поэтов, музыкантов. Если не хватало места в здании, мероприятия переносили во двор. А выставки работ студентов и преподавателей размещали в залах Почтамта, Торгового дома М.С. Кузнецова (известного магазина «Фарфор-Хрусталь») и даже на улице. У поэтов и художников схожее, образное мировосприятие. Рисовали большие поэты – А. Пушкин, А. Блок, В. Брюсов, А. Белый… Время сохранило для нас первый и единственный рисунок Сергея Есенина: портрет художника-карикатуриста Дид Ладо. В стенах ВХУТЕМАСа у Есенина было много знакомых и среди преподавателей (П. Кончаловский, В. Фаворский), и среди студентов (Г. Ечеистов, И. Рахилло, В. Новожилов, муж сестры имажиниста И. Грузинова, Сварог). Очень дружен был Сергей Есенин с Александром Осмеркиным, ласково называл его Осмеркинчик. Сдружились на почве любви к А. Пушкину и общих взглядов на искусство. Есенин гостил у Осмеркина в общежитии, в крыле Дома Юшкова, где художник жил в одной комнатке со Львом Бруни. Затем, Осмеркин переехал в корпус во дворе училища. Рядом с Почтамтом, в доме № 24, украшенном керамической плиткой работы студентов-строгановцев, снимали жилье многие преподаватели и студенты ВХУТЕМАСа, в частности, оригинальный художник Александр Тышлер (ученик Ильи Машкова), приятель А. Осмеркина. Тышлером восхищались О. Мандельштам, Брики, В. Мейерхольд, Э. Багрицкий, В. Хлебников… Есенина тоже интересовали работы Тышлера. Достаточно сказать, что у художника была серия работ «Махновщина», а образ Махно был близок Есенину. С большой долей вероятности можно предположить, что поэт побывал в квартире этого художника. Близко общался Есенин и с художником В. Татлиным, который работал в ИЗО Наркомпроса. Татлин, Осмеркин и Есенин увлекались творчеством Пабло Пикассо, с которым Татлин был знаком. Есенин тянулся ко всему новому и талантливому как истинно творческий человек. В стенах ВХУТЕМАСа особенно ярко проявлялись идеи авангарда, противопоставлявшего себя академическому искусству, но основой творческого метода преподавания в этом заведении было взаимодействие всех искусств. С неизменным участием вхутэмасовцев проходили поэтические вечера и диспуты в Политехническом. Сохранились дарственные надписи Сергея Есенина на книгах, фотографиях и в альбомах художников: А. Лентулову, которого поэт в шутку называл «Лентулиадой», Г. Ечеистову, С. Коненкову, П. Радимову, Б. Эрдману, Зое Лагеркранц. Трагическая гибель Сергея Есенина вызвала ряд самоубийств слушателей ВХУТЕМАСа. По «делу самоубийц» была создана специальная группа для анализа «упадочных настроений» среди молодежи.

Мясницкая улица, дом 21

Кирпичные корпуса во дворе ВХУТЕМАСа

Мясницкая улица, дом 24

Так появился термин «есенинщина».

Глава 2
«Среди прославленных и юных…»

«Есть в дружбе счастье …»

Когда в феврале 1914 года скончался от чахотки Гриша Панфилов, Сережа Есенин словно осиротел. «Светоч моей жизни» говорил о друге Есенин, и это не было поэтическим преувеличением эмоционального юноши. Есенин потерял единственную родственную душу: советчика, мудрого собеседника, да просто искренне любящего его человечка. С тех пор, окружая себя многочисленными «легкими друзьями», он интуитивно искал себе такую же большую дружбу… Теплым августовским днем 1918 года, в этом здании на углу Моховой и Тверской, в 1-м Доме Советов (гостиница «Националь») Есенин встречает человека, который на несколько лет становится его лучшим другом. За большим столом ответственного литературного секретаря Издательства ВЦИК сидел Анатолий Мариенгоф. Позднее Анатолий Борисович напишет: «Передо мной стоял паренек в светлой синей поддевке. Под ней белая шелковая рубашка. Волосы волнистые, желтые, с золотым отблеском. Большой завиток как будто небрежно (но очень нарочно) падал на лоб. Завиток придавал ему схожесть с молоденьким хорошеньким парикмахером из провинции. И только голубые глаза (не очень большие и не очень красивые) делали лицо умнее: и завитка, и синей поддевочки, и вышитого, как русское полотенце, ворота шелковой рубашки». Денди из Пензы, красивый, красноречивый, еще много напишет о дружбе с Есениным – целую «Бессмертную трилогию»! Талантливо, остроумно. Об Анатолии Борисовиче говорили, что «ради красного словца, он не пожалеет и отца». Ну что ж, таково свойство его пера… Излишне самолюбив – ну что ж, таково свойство его натуры… Зато достаточно умен, чтобы понимать о себе главное: талантлив, но не гениален. Обидно ведь! По-человечески даже можно понять. Внушал Есенину, что поэт должен быть свободен от семейных уз, а, женившись, превратился в обывателя. Вспоминаются слова Ивана Грузинова (общего их с Есениным приятеля): «Теща Мариенгофа управляет имажинизмом… У Анатолия огромные расходы на семью…» Дело-то житейское. А в дружбе, как и в любви и в поэзии талант нужен: не каждому дается. У Есенина такой талант был.

Гостиница «Националь»

«Колыбель имажинизма»

«Тема, содержание – эта слепая кишка искусства – не должны выпирать, как грыжа, из произведений <…>» – безапелляционно заявляли имажинисты. 30 января 1919 года в воронежском журнале «Сирена» и, чуть позже, 10 февраля в московской газете «Советская страна» было объявлено о создании нового литературного течения – имажинизм. Этому событию предшествовали регулярные встречи Анатолия Мариенгофа, Вадима Шершеневича, Сергея Есенина и Рюрика Ивнева на Петровке, 19. В этом доме у зятя владельца Петровской аптеки Густава Габриловича, расположенной на первом этаже здания, снимал комнату Анатолий. Некоторое время у нового приятеля гостил Есенин. Дом знаменит тем, что в 1903–1904 годах в нем квартировал А.П. Чехов. Редкий случай: аптека существует до сих пор!

Петровка, дом 19

«Эпоха Есенина и Мариенгофа»

Этот переулок, ранее называвшийся Богословским, теперь Петровский. Он соединяет Большую Дмитровку и Петровку. Дом под номером 5. Он помнит дружбу «оголтелую» Есенина и Мариенгофа, огонь вдохновения, борьбу с житейскими проблемами, нашествие веселых друзей. Из воспоминаний Анатолия Мариенгофа: «А зима свирепела с каждой неделей. Спали мы с Есениным вдвоем на одной кровати, наваливая на себя гору одеял и шуб. Тянули жребий, кому первому корчиться на ледяной простыне, согревая ее своим дыханием и теплотой тела. После неудачи с электрической грелкой мы решили пожертвовать и письменным столом мореного дуба, и превосходным книжным шкафом с полными собраниями сочинений <…>, и завидным простором нашего ледяного кабинета ради махонькой ванной комнаты. Ванну мы закрыли матрасом – ложе; умывальник досками – письменный стол; колонку для согревания воды топили книгами. Тепло от колонки вдохновляло на лирику… Вся квартира, с завистью глядя на наше теплое беспечное существование, устраивала собрания и выносила резолюции, требующие установления очереди на житье под благосклонной эгидой колонки <…> Мы были неумолимы и твердокаменны». Только представьте себе: здесь, в этом доме, бывали Дункан, Вольпин, Бениславская… Поэт Сергей Городецкий вспоминал: «Посещение Айседорой Есенина при мне, когда он был болен. Она приехала в платке, встревоженная, со сверточком еды и апельсином, обмотала Есенина красным своим платком. Я его так зарисовал, он называл этот рисунок «В Дунькином платке». В эту домашнюю будничную встречу их любовь как-то особенно стала мне ясна». Поэтесса Надежда Вольпин, из книги «Свидание с другом»: «Квадратная комната. Вдоль окна с отступом для стула – большой прямоугольный стол (не письменный), на нем в углу сдвинутая работа и кучка книг.

С торца налево сидит девица – знакомая посадка, «как аршин проглотила». Нет, не аршин… не классная дама, скорее первая ученица, готовая дать заученный ответ. Глаза не выдают и тени недовольства моим несвоевременным вторжением. На столе появляется чай – полутеплый. Сперва неловкое молчание, потом вялый общий разговор. Женя спрашивает вдруг Есенина, умеет ли он рисовать. Я попадаю в детский сад. Не классная дама, не первая ученица… Трехлетняя Женечка спрашивает пятилетнего Сережу: «Ты умеешь рисовать?» И тот в ответ, резко: «Нет. А ты?» – «Я умею рисовать уточку». И Женя – Евгения Исааковна Лившиц – старательно выводит на бумаге лежачий овал – тело птицы; слева кружок с клювом – головка; справа палочки веером – хвост». Там же: «Осень. Год 1921. Богословский переулок… Есенин сидел на узком диванчике справа. Моим приходом явно обрадован – но и смущен. Поспешно вскакивает, срывая с глаз очки. Простенькие, в круглой оправе. «Не снимайте. Я вас в очках еще никогда не видела!»

На минутку надевает их снова. Как-то виновато усмехается, очки ему не к лицу. А точнее сказать – придают детский вид: словно ребенок, балуясь, нацепил на нос запретную игрушку старших. Вот и усмешка сейчас у Сергея по-детски виноватая.

Перед диванчиком стол, на столе раскрытая книга. Большого формата, но не толстая. В темно-синем коленкоровом переплете. Вунд, университетский учебник психологии…» Сколько еще милых подробностей хранит этот дом! И сколько горьких раздумий Сергея Есенина!!! Из заграничной поездки с Айседорой Дункан поэт вернулся другим. Но и люди, окружавшие его, тоже изменились. И, прежде всего, Анатолий Мариенгоф. Вот что думал сам Анатолий о дружеском союзе двух поэтов: «По возвращении «наша жизнь» оборвалась – «мы» раздвоились на я и он. «Есенин был общительным и обаятельным человеком. Количество знакомцев имел невероятное. Но такой дружбы «оголтелой» ни с кем больше уж не водил. Смотришь на дом под номером 5 по Петровскому переулку, и вдруг приходит на ум: «Пусть обманут легкие подруги, пусть изменят легкие друзья»… Почему, тогда, в 1925 году он вдруг почувствовал в себе раздирающее душу одиночество … А что Мариенгоф?

Он стал литератором средней руки, подхалтуривал ради денег, почти забыт. Он оставил о своем бывшем друге талантливые воспоминания, с ощутимым послевкусием зависти. Именно дружба с Есениным не дает имени Мариенгофа кануть окончательно. В 1928 году он написал повесть «Циники» о трагических противоречиях начала ХХ века. Недавно ее поставили на малой сцене Московского театра им. Моссовета. Мариенгоф был счастлив в браке с актрисой Анной Никритиной, у него рос сын Кирилл. Любимый сын повесился в 16 лет. Мариенгоф умер в день своего рождения. В 1962-м…

Петровский (Богословский) переулок, дом 5

Денди Тверского околотка

Друг детства Сергея Есенина, Николай Сардановский, рассказывал, что своему внешнему виду юный Сережа всегда придавал большое значение и «обращал внимание на то, чтобы был изящен его костюм». Он вовсе не выглядел крестьянским парнем, переехав в Москву из Константинова в 1912 году. Первая жена, Анна Изряднова, описывала его так: «На нем был коричневый костюм, высокий накрахмаленный воротник и зеленый галстук. С золотыми кудрями он был кукольно красив…». Есенина примерно тех же лет вспоминала З. Ясинская: «Одевался по-европейски и никакой русской поддевки не носил. Костюм, по-видимому, купленный в магазине готового платья, сидел хорошо на ладной фигуре, под костюмом – мягкая рубашка с отложным воротничком. Носил барашковую шапку и черное пальто». Все современники Есенина – и женщины, и мужчины – непременно вспоминают о его чистоплотности, легкой походке, голубых глазах и прекрасных пшеничных волосах, которые поэт холил и лелеял. И многие – не только женщины, но и мужчины (что само по себе удивительно) – подробно описывают его одежду. Как, например, П. Шаталов, запомнивший выступление Сергея Есенина в Московском Пролеткульте: «Ему в то время было всего лишь 24 года. Одет он был в пиджак из оленьей шкурки нараспашку. В таких пиджаках тогда ходили многие поэты, писатели, художники, артисты. Это было модно. Длинный цветной шарф на шее спускался почти до пола». Пик элегантности Сергея Есенина приходится на годы, когда он подружился с Анатолием Мариенгофом – «последним денди республики» (так называл Мариенгофа Мейерхольд)! Друзья заказывали себе одежду у лучшего портного Москвы Делоса. Его ателье находилось неподалеку от Богословского переулка, в доме № 6 по Камергерскому. Сергей и Анатолий часто прогуливались одетыми с иголочки и в цилиндрах по Тверскому околотку. Секрет знаменитых цилиндров прост: только их денди и смогли купить без ордера. Имажинист Матвей Ройзман описал забавный случай (Мариенгоф был в ссоре с Мотей, долго с ним не общался и вдруг пришел к нему домой): «В этот день я подарил Сергею галстук, который он хотел иметь, коричневый в белую полоску. Мариенгоф пришел ко мне и сказал, что он и Есенин одеваются одинаково, а галстука бабочкой у него нет. Я открыл перед ним коробку оставшихся от царского времени галстуков, и он выбрал бабочку…»

Камергерский переулок, дом 6

«Кобыльи корабли»

Осенью 1919 года Сергей Есенин пишет одно из самых трагических своих стихотворений – «Кобыльи корабли». В стране голод и разруха. В квартире на Богословском замерзают чернила в чернильницах приятелей-поэтов, снег не тает на их одежде. Вокруг воцаряется мрак и хаос, кровопролитие становится нормой жизни. Есенин с ужасом понимает, что его мечтам об Инонии, революции духа не дано осуществиться… Из воспоминаний Анатолия Мариенгофа: «Мы с Есениным шли по Мясницкой. Число лошадиных трупов, сосчитанных ошалевшим глазом, раза в три превышало число кварталов от нашего Богословского до Красных ворот. Против Почтамта лежали две раздувшиеся туши. Черная туша без хвоста и белая с оскаленными зубами. На белой сидели две вороны и доклевывали глазной студень в пустых глазницах. Курносый «ирисник», в коричневом котелке на белобрысой маленькой головенке, швырнул в них камнем. Вороны отмахнулись черным крылом и отругнулись карканьем. Вторую тушу глодала собака. Потрусивший мимо извозчик вытянул ее кнутом. Из дыры, над которой некогда был хвост, собака вытащила длинную и узкую, как отточенный карандаш, морду. Глаза у нее были недовольные, а белая морда окровавлена до ушей. Словно в красной полумаске. Собака стала вкусно облизываться. Всю обратную дорогу мы прошли молча. Падал снег… Все это я рассказал для того, чтобы вы внимательнее перечли есенинские «Кобыльи корабли» – замечательную поэму о «рваных животах кобыл с парусами черных воронов»; о «солнце, стынувшем, как лужа, которую напрудил мерин»; о «скачущей по полям стуже» и о «собаках, сосущих голодным ртом край зари». За «Кобыльи корабли» поэта обвиняли в «мелкобуржуазной оппозиционности». Когда Есенин читал это стихотворение с эстрады литературных кафе, богемная публика замирала. В 1926 году В. Ходасевич строки «Веслами отрубленных рук//Вы гребетесь в страну грядущего» назвал «горьким и ядовитым упреком» большевикам. Смелость этих строк восхищала О. Мандельштама.

Почтамт на Мясницкой

На фотографиях Главпочтамта на Мясницкой, сделанных в наши дни, вполне мирный антураж. Да только иногда перед глазами встает картина, описанная Мариенгофом…

Малая Бронная улица, дом 4

Плотно прилепился к левому боку Московского театра на Малой Бронной дом № 4, бывший доходный дом «Общества помощи нуждающимся студентам». Бывшее общежитие и столовая студентов МГУ. В октябре 1920 года довелось ему стать свидетелем скандального происшествия с поэтами Сергеем Есениным и Анатолием Мариенгофом. Их освистали! И кто? Студенты. Заявились в книжную лавку на Большой Никитской, «в обращении непринужденность и в словах препротивнейшая легкость» – чуяло недоброе сердце Мариенгофа, да Есенин уговорил пойти и выступить. Приятно – студенты! Пришли модные поэты на Малую Бронную, от вознаграждения отказались: студенты же… Вот как описывает дальнейшее Анатолий Мариенгоф: «На эстраду вышел Есенин. Улыбнулся, сузил веки и, по своей всегдашней манере, выставил вперед завораживающую руку. Она жила у него одной жизнью со стихом, как некий ритмический маятник с жизнью часового механизма. Начал: «Дождик мокрыми метлами чистит…» Что-то хихикнуло в конце зала.<…> Весь этот ящик, набитый синими воротничками и золотыми пуговицами, орал, вопил, свистел и грохотал ногами об пол. Есенин по-детски улыбнулся. Недоумевающе обвел вокруг распавшимися веками. Несколько секунд постоял молча и, переступив с ноги на ногу, стал отходить за рояль. Я впервые видел Есенина растерявшимся на эстраде. Видимо, уж очень неожидан был для него такой прием у студентов.<…> Есенин обернул ко мне белое лицо: «Толя, что это?» – «Ничего, Сережа. Студенты». А когда вышли на Бронную, к нам подбежала девушка. По ее пухлым щекам и по розовой вздернутой пуговичке, что сидела чуть ниже бровей, текли в три ручья слезы.<…>Девушке казалось, что прямо с Бронной мы отправимся к Москве-реке искать удобную прорубь». Этой милой девушкой была Аня Назарова, подруга Бениславской, студентка медицинского факультета 1-го МГУ. В ее воспоминаниях Есенин перед выступлением пытался объяснить аудитории, что такое «имажинизм». Потом начал читать «Сорокоуст». Вот такой казус…

Малая Бронная, дом 4

Стромынка, дом 7

Во второй половине 1919 года в компании прозаика Ивана Егоровича Вольнова Сергей Есенин навещал тяжело больного писателя Бориса Александровича Тимофеева, автора первого в русской литературе романа о мировой войне «Чаша скорбная». Из «Писательской коммуны» в Козицком переулке, где все трое проживали, Борису Александровичу, сотруднику Издательства ВЦИК, пришлось переехать в Дом призрения для неизлечимых больных, там он и скончается в 1920-м. Больница на Стромынке,7, построенная на средства промышленников-братьев Петра, Александра и Василия Бахрушиных в 1887 году, принимала на лечение лиц «всякого звания и состояния, преимущественно из недостаточных». Комплекс зданий из красного кирпича в псевдорусском стиле включал в себя и бесплатные квартиры для тяжелых больных. Вольнов и Есенин провели у Тимофеева два дня. Позже к ним присоединился Клим Буровий (Буревой) – Константин Сопляков, профессиональный революционер-эсер. Его вызвал в больницу письмом Иван Егорович Вольнов, чтобы познакомить с Есениным, «дорогим рязанским парнишкой», с которым всю ночь об искусстве у Тимофеева проговорили, не зная того, что Есенин и Буровий знакомы с 1915 года. 1919 год Сергей Есенин считал самым счастливым в своей жизни. Клим Буровий, описывая ту встречу на Стромынке, вспоминал, что речь шла о «молодом имажинизме» и есенинской теории «образной поэзии». По свидетельствам многих знакомых поэта, на эти две темы Есенин мог говорить взахлеб часами. В 1918 году он написал свою программную статью «Ключи Марии», грезил о создании собственной поэтической школы, был полон светлых ожиданий. А в январе, к тому же, была опубликована «Декларация» имажинистов: «Скончался младенец, горластый парень десяти лет от роду (родился в 1909 – умер в 1919), издох футуризм. <…>Не назад от футуризма, а через его труп вперед и вперед, левей и левей кличем мы». Вот так задорно начинался имажинизм! Поэт Сергей Городецкий вспоминал: «Из всех бесед, которые у меня были с ним в то время, из настойчивых напоминаний – «прочитай «Ключи Марии»» – у меня сложилось твердое мнение, что эту книгу он любил и считал для себя важной». Анатолий Мариенгоф писал о «Ключах Марии»: «У Есенина уже была своя классификация образов. Статические он называл заставками; динамические, движущиеся – корабельными, ставя вторые несравненно выше первых; говорил об орнаменте нашего алфавита, о символике образной в быту, о коньке на крыше крестьянского дома – увозящем, как телегу, избу в небо, об узоре на тканях, о зерне образа в загадках, пословицах и сегодняшней частушке». «Есенин говорил непонятно, но очень убедительно», – острил Вадим Шершеневич. Искусство, по Есенину, – это «строго высчитанная сумма». Со своей программной статьей поэт и вошел в группу имажинистов. Это годы спустя друзья-имажинисты предадут его, заявляя, что имажинистом-то он и не был никогда. Клим Буровий вспоминал эмоциональные рассказы о новорожденном имажинизме увлекающегося, разгоряченного, размахивающего руками Есенина: «Нужно вам побывать на наших вечерах. Мы делаем революцию в поэзии, все теории кверху ногами переворачиваем!» С того времени Буровий-Буревой стал постоянным посетителем кафе «Домино», свидетелем акта росписи стен Страстного монастыря, участвовал в вечере памяти А. Блока в Клубе левых эсеров на Петровке вместе с Есениным. Иван Егорович Вольнов тоже дружбу с Есениным сохранил. Они встречались в «Красной нови», где оба печатались. А. Воронский, редактор журнала, отмечал в творчестве обоих общие черты, особенно в описании послереволюционной деревни.

Больница на Стромынке

Последний раз Вольнов видел Есенина перед самым отъездом в Ленинград, в кафе на Софийке. Бахрушинская больница недавно отметила 125-летие. Восстанавливается разрушенный в 20-х годах домовой Храм во имя иконы Богоматери «Всех скорбящих радость» в основном здании, где находится склеп семьи Бахрушиных. К слову, с именем братьев Бахрушиных связан и Богословский переулок (ныне Петровский). Большой земельный участок в переулке принадлежал братьям-меценатам. Театр Корша стоит на лучшем куске этого участка. Дом по соседству с театром, где жили Есенин и Мариенгоф, тоже построен на деньги Бахрушиных.

Кузнецкий Мост, дом 11

В январе 1918 года газета «Мысль» сообщила об открытии нового клуба-кафе для работников искусств «Питтореск». Инициатором его создания был известный богач и меценат Н.Д. Филиппов. Всем знакомы его многочисленные булочные, но не все знают, что этот человек ценил искусство, сам писал неплохие стихи. Интерьер кафе задумывался новаторским. Эскизы делал наимоднейший художник тех лет – Жорж Якулов. Стеклянный потолок (в этом здании ранее находился магазин «Сен-Галли») и стены по мотивам «Незнакомки» Александра Блока расписывали Татлин, Осьмеркин и др. Посетители увидели здесь «Незнакомку» в постановке Мейерхольда. Уже к осени кафе перешло в ведение театрального отдела Наркомпроса, под патронажем Ольги Каменевой (жены Л.Б. Каменева и сестры Л.Д. Троцкого). Теперь оно называлось «Красный петух». Часто бывали здесь Маяковский, Каменский, Бурлюк, Мариенгоф, Есенин. Художник В. Комарденков вспоминал: «Познакомившись в «Красном петухе» с Георгием Богдановичем Якуловым, Сергей Есенин стал часто бывать у него в мастерской». Вадим Шершеневич, имажинист, приятель Есенина, так описывал постановку пьесы «Зеленый попугай» в клубе «Красный петух»: «Кафе не топилось. Репетировали в шубах при весьма сомнительном свете. Цветных материалов не было. Костюмы были сшиты из серого грубого холста. Отдавать в краску было некогда.

Кузнецкий Мост, дом 11

Мы надели на себя эти суровые костюмы, и художники (Якулов, кажется, Комарденков и другие) раскрашивали холст прямо на нас. Когда я пришел домой, то выяснил, что тело на боках и животе было тоже с золотыми и красными полосами. Краска прошла насквозь». По выражению Валентины Ходасевич, художницы, племянницы Владислава Ходасевича, «это было время молодого запала»! Однажды, когда Сергей Есенин читал здесь стихи, раздался ехидный басок Маяковского: мол, рифмы-то ребячьи… В качестве образца Владимир Владимирович привел свои. Есенин согласился: ловко! И тут же прочитал «Песнь о собаке»… Зал взорвался аплодисментами! Сейчас в помещении находится Дом художника.

Скандал в ЛИТО

Малый Гнездниковский переулок, дом 9.С первых своих шагов советская власть обратила внимание на проблемы идеологического воспитания народных масс: на газетное и книжное дело, на издание и распространение книжной продукции, на библиотеки и книжные магазины. Декретом ВЦИК в ноябре 1917 года был создан Литературно-издательский отдел Наркомпроса (ЛИТО). В марте 1918 года, после переезда в Москву, ЛИТО разместился в Малом Гнездниковском переулке, в красивом двухэтажном здании № 9. С начала 20-го ЛИТО осуществлял свою деятельность уже совместно с Госиздатом. Литературная жизнь того времени развивалась драматично, в борьбе систем и взглядов. Есенин, с радостью встретивший революцию, постепенно начинает воспринимать современность как «эпоху умерщвления личности». Созданная поэтом поэма «Кобыльи корабли» в сентябре 1919 года передает его растерянность и разочарование. Он вдруг почувствовал наступление «не того» социализма, в который верил, которого ждал. Степан Гаврилович Петров (Скиталец) вспоминает темпераментное выступление поэта на заседании пролетарских писателей в ЛИТО. Есенин внимательно слушал речи выступавших, затем и сам попросил слова. Аудитория настороженно притихла: поэт к тому времени уже прослыл хулиганом… Он поднялся и голос его зазвенел: «Здесь говорили о литературе с марксистским подходом! Никакой не допускается! Это уже три года! Три года вы пишете вашу марксистскую ерунду! Три года мы молчали! Сколько же ещё лет вы будете затыкать нам глотку? На кой чёрт и кому нужен марксистский подход? Может быть, завтра же ваш Маркс сдохнет!». Есенин не умел красиво говорить. И рассуждать о политике не умел. В 1919–1921 годах власть аппарата над культурой ещё не была тотально неограниченной. Это к 1923 году Сергей Есенин окажется в «попутчиках». «В своей стране я словно иностранец», – напишет он. Это с 1923 года, как диагностировала Надежда Мандельштам свое время, «наступила пора организованной литературы». Это позже Андрей Соболь, друг Есенина, скажет на поминках А. Ширяевца: «Писатель у нас так же не нужен, как отросток слепой кишки». А лояльный к власти Борис Лавренев напишет письмо в «Красную газету», но так и не решится его отправить: «Ряд писательских смертей, последовавших одна за другой в течение краткого срока (Ширяевец, Кузнецов, Есенин, Соболь), привели меня к твердому убеждению, что это лишь начало развивающейся катастрофы, что роковой путь писателя в тех условиях жизни и творчества, какие существуют сегодня, неизбежно ведет к писательскому концу. Жить и творить <…> «культуру» невыносимо тяжело, душно, страшно». (Из публикации В. Бахтина). А тогда власть была еще лояльна. Слова Есенина вызвали улыбки и смешки…

Малый Гнездниковский переулок, дом 9

Крестовоздвиженский переулок, дом 2

В этом доме жил Вадим Шершеневич, поэт-имажинист, драматург, критик, любимец женщин, блестящий оратор, человек энциклопедических знаний. Маяковский как-то пошутил: «При социализме не будет существовать иллюстрированных журналов, а просто на столе будет лежать разрезанный Шершеневич, и каждый сможет подходить и перелистывать его». Дом, зияющий пустыми глазницами окон, помнит не только самого «Цицерона имажинизма», но и Мариенгофа, Кусикова, Ивнева, Есенина, даже Зинаиду Райх, которая останавливалась здесь, приезжая из Орла. Назвав себя «Великолепным очевидцем», Вадим Габриэлевич оставил интереснейшие воспоминания о времени своей поэтической молодости. «Ведь были годы, когда легче было сосчитать часы, которые мы, Есенин, Мариенгоф, Кусиков и я, провели не вместе, чем часы дружбы и свиданий», – писал он. Из книги Анатолия Мариенгофа «Мой век, мои друзья и подруги»: «Известно ли вам, бессмертные, – начал Шершеневич, – что во время своего исторического путешествия Чарльз Дарвин посетил людоедов. Ознакомившись с их бытом и нравами, он спросил вождя каннибалов: «Сэр, почему вы кушаете преимущественно своих жен? Уж лучше бы ели собак. Разве они менее вкусны, чем леди?» Рассудительный вождь ответил: «Наши собаки ловят выдру. А женщины ни на что не годны. Поэтому мы предпочитаем утолять ими свой аппетит». Старейший из людоедов, желая быть гуманным в глазах европейца, мягко добавил: «Но перед тем, как пожарить женщину, мы ее обязательно душим». «Ах, как это мило!», – воскликнул Рюрик Ивнев своим девичьим голоском. «Не правда ли?.. Так вот, друзья, – заключил Шершеневич, – я бы обязательно душил женщин, которые разбивают большую мужскую дружбу!» Ироничная судьба не щадит даже циников и записных острословов! Вскоре Вадима Шершеневича настигло мучительное и сильное чувство. На репетициях своей пьесы «Дама в черной перчатке» в Опытно-героическом театре Бориса Фердинандова Шершеневич познакомился с актрисой Юлией Дижур. Забылись увлечения прошлых лет. Шершеневич признается: «Я вами нагло лгал, мои былые книги…»; «И от этого потопа моей любви//Ни в каком не спасешься ковчеге». Эта любовная дуэль с женщиной самолюбивой, сложной, независимой, полная встреч и расставаний, ревности и боли, закончилась трагедией. Поссорившись с любимой, Шершеневич ушел, сказав ей, что никогда не вернется. Юлия Дижур застрелилась. Это произошло в 1926 году. Шершеневич воспринял смерть Юлии, как крах собственной жизни. Мариенгоф сделал возлюбленную Вадима прототипом образа Ольги в пьесе «Циники». Сам Шершеневич, не дожив до пятидесяти лет, умер от туберкулеза в Барнауле в 1942.

Крестовоздвиженский переулок, дом2

Новая площадь, дом 3/4

Сейчас в это трудно поверить, но литературные вечера в Политехническом музее, окруженном конной милицией, приходилось брать приступом! Желающие сидеть ближе к своим кумирам собирались заранее, простаивали по 4 часа возле закрытых дверей в зал: билеты на выступления все были в одной цене, места без номеров… Помещения не отапливались. В холодное время года зрители притопывали ногами и дышали на скрюченные пальцы, чтобы согреться, но какое оживление царило в зале! Афиши кричали: «Искусство, взирающее на современность!», «Суд над современной поэзией!», «Экскурсия по Крученыху!», «Личность против культуры!», «Вечер Шершеневича в связи с 10-летием творческой деятельности!», «Новый год с поэтами-имажинистами!»… Из воспоминаний П.В. Шаталова: «Новый 1921-й год имажинисты встречали в Большом зале Политехнического музея. <…>В левой стороне сцены поставили длинный стол. Взгромоздились на него вчетвером, обхватившись друг за друга руками. <…>Длинноногий Шершеневич, как хозяин вечера, расхаживал по сцене вдоль рампы. Он был в роли конферансье. К нему направлялись записки. Их было много. Некоторые, более нетерпеливые, задавали вопросы устно. И удивительная вещь – на все вопросы Шершеневич отвечал и на многие довольно остроумно. <…> Появился Есенин в неизменном из оленьей шкуры пиджаке нараспашку и в длинном цветном шарфе на шее. Зал затих: он ждал очередной похабщины». Есенин намеренно эпатировал публику. В тот новогодний вечер прочел из «Евгения Онегина», сравнил стихи Пушкина с «Чижиком-пыжиком» по простоте. Политехнический помнит рев зала: «Есенин!» Помнит сотни влюбленных девичьих глаз, устремленных на поэта. И глаза Галины Бениславской! Вернувшись из поездки по миру с Айседорой Дункан, именно здесь Сергей Есенин выступил впервые в августе 1923 года. Не мастер говорить, он начал описывать свое путешествие, сбиваясь, делая паузы. Аудитория, с трудом прорвавшаяся сквозь строй жаждущих, но не доставших билет, разочарованно шикала, раздались смешки… Рюрик Ивнев так вспоминал этот вечер: «Есенин побледнел. Вероятно, ему казалось в эту минуту, что он проваливается в пропасть. Но вдруг он искренне и заразительно засмеялся: «Не выходит что-то у меня в прозе, прочту лучше стихи!» <…> Публику сразу как-будто подменили, раздался добродушный смех, и словно душевной теплотой повеяло из зала на эстраду. <…>Так бывало и прежде. Стоило слушателям услышать его проникновенный голос, увидеть неистово пляшущие в такт стихам руки и глаза, устремленные вдаль, ничего не видящие, ничего не замечающие, как становилось понятно, что в чтении у него нет соперника. После каждого стихотворения раздавались оглушительные аплодисменты. Публика неистовствовала, но теперь уже от восторга и восхищения».

Новая площадь, дом 3/4