Kitobni o'qish: «Танцующие фаворитки»

Name: Танцующие фаворитки
Author: Наталия Сотникова
ISBN: 978-5-907255-40-1

Shrift:

На обложке использована картина Ж. Рау «Танцовщица Франсуаза Прево в роли вакханки»

Жрицы двух богов

Когда долго занимаешься одной и той же темой, то иногда она оборачивается совершенно неожиданной стороной и побуждает взглянуть на нее в совершенно другом аспекте. Например: женщины какого социального положения чаще всего становились фаворитками сильных мира сего? Произведя некоторый примерный статистический анализ, можно выделить четыре основных категории:

1). Знатные дамы, но не настолько знатные, чтобы претендовать на роль супруги высокого лица, облеченного властью;

2). Женщины низкого звания, совершенно лишенные какого бы то ни было образования, вероятно, привлекавшие правителей во всех отношениях именно полным контрастом со знатными дамами;

3). Куртизанки – надо полагать, никаких объяснений не требуется;

4). Труженицы подмостков сцены, т. е. актрисы и танцовщицы. Как это ни странно, в числе фавориток почти нет певиц – видимо, издаваемые ими рулады больше раздражали мужчин, нежели возбуждали их чувственность. Но вот довольно велико количество танцовщиц или тех, кого с конца XVIII века по итальянской моде стали называть балеринами. (Кстати, танцовщика-мужчину итальянцы до сих пор называют ballerino, но в прочих европейских языках это слово по какой-то причине не прижилось.)

Итак, почему же танцовщицы? Наверное, потому, что свою чисто физическую красоту и лукавое искусство обольщения они приправляли, как особой пряностью, еще и непреоборимой силой своего профессионального мастерства. Наверное, потому, что их натренированное в танцах тело отличалось особой неутомимостью и изобретательностью в любовных утехах. Привыкнув к перевоплощению на сцене, они и на ложе любви продолжали преображаться в женщин разного темперамента и национальности.

Любой феномен принято исследовать с исторической точки зрения. С данной целью привлекаем свидетельство из «Нового завета», «Евангелия от Матфея», один из наиболее эротичных эпизодов Библии: дочь Иродиады от первого брака, Саломея, настолько угодила на пиру своей пляской царю Ироду, что тот, обуреваемый забушевавшими в нем страстями, «с клятвою обещал ей дать, чего она ни попросит». По наущению матери Саломея попросила голову пророка Иоанна Крестителя. И царь Ирод, все еще пребывая под потрясением от пляски Саломеи, теперь уже без малейших колебаний решился на то, на что у него до сих пор не поднималась рука: приказал оруженосцу отсечь пророку голову.

Но все то были дела давно минувших дней, приукрашенные романтическим флером преданий старины глубокой, а в моем повествовании я не собираюсь уходить дальше XVIII века.

Из анналов истории моды и балета

Опять-таки, почему же танцовщицы? Ну, не в последнюю очередь потому, что в те времена, когда женщины носили громоздкие, неудобные, скрывающие все, кроме лица и рук, одеяния, жрицы Терпсихоры первыми начали упрощать и облегчать женский костюм, дабы он как можно меньше стеснял их движения. Знаменитая французская танцовщица Мари Салле (1707–1756), выступая в Лондоне, поставила балеты «Пигмалион» и «Ариадна», в которых выступала без широченных юбок и панье, корсажа и высоченной прически. Она была облачена в простое одеяние из кисеи, как на античных статуях, а волосы распущены. На ее бенефис лондонцы расхватывали билеты буквально с боем и за бешеные деньги, а после представления бросали на сцену цветы и конфеты – завернутые в банкноты золотые монеты, так что всего танцовщица заработала 200 000 франков. Решительно укоротила юбки и облегчила балетную обувь другая выдающаяся танцовщица XVIII века, Марианна Камарго (1710–1770). Она также убрала каблуки, мешавшие ей при исполнении наиболее замысловатых коленец.

Балет и дальше следовал по пути облегчения сценического костюма. В XVIII веке танцовщиц Парижской оперы в приказном порядке обязали носить панталоны из плотной ткани до колена вследствие имевшего место весьма скандального инцидента. Как-то во время спектакля настал момент смены декорации, которая при подъеме зацепила юбку известной своей красотой, но посредственной танцовщицы Мариэтты и подняла ее вместе с панье на голову девушки. Зрители увидели, что под юбкой на красавице не было ровным счетом ничего. В XIX веке эти панталоны стали шить из воздушной ткани и отделывать оборками, они успешно прятались в кисейных юбках танцовщиц эпохи романтического балета. Когда сюжеты балетов заимствовались в основном из античной истории и мифологии, балерины на совершенно законных основаниях порхали по сцене в более чем легкомысленном обличье богинь, вакханок, нимф, дриад, нереид и амуров. Поклонники знатных дам с ума сходили от счастья, если им удавалось узрить ножку своего предмета обожания – естественно, не выше щиколотки, – но балерина имела все возможности показать товар лицом. Более того, она нещадно эксплуатировала эти возможности, дабы добиться успеха у зрителей и обзавестись либо богатым, либо влиятельным любовником.

Не будем углубляться здесь в причины социального порядка, которые заставляли родителей-бедняков отдавать дочерей в обучение танцу в надежде, что в дальнейшем девушка сможет найти себе такого покровителя. Некоторые запрещали дочерям выходить замуж молодыми, ибо на нищей бесприданнице мог жениться только такой же, как она, бедняк, а на сцене девушка могла привлечь внимание богатого аристократа или торговца. Некоторые буквально продавали дочерей еще девочками состоятельным мужчинам, платившим за их обучение танцу и взращивавшим себе будущую любовницу. Иллюстрацией к тому служит типичная судьба довольно известной французской танцовщицы Мари Аллар (1738–1802).

Она родилась в семье бедняков, которые от безысходности предложили десятилетнюю дочку некоему господину В., согласившемуся оплачивать ее обучение в Марсельском театре. Через два года умерла мать, и Мари перешла в Лионскую оперу. В возрасте 14 лет она перебралась в Париж, где меняла любовников как перчатки, ибо выросла в замечательную красавицу. В возрасте 18 лет состоялся ее дебют в Парижской опере. Среди поклонников Мари числились принцы, герцоги и богатые финансисты. На короткое время она сошлась со знаменитым танцовщиком, прозванным «бог танца», Гаэтано Вестрисом (1729–1808) и родила сына Огюста (1760–1840). Под руководством родителей мальчик в свою очередь вырос в самого известного танцора уже другого времени, и только тогда Гаэтано признал свое отцовство. Среди бывших любовников Мари имела хождение такая шутка:

– Подсуетись я получасом раньше, и Огюст был бы моим сыном!

Кстати, сестра Гаэтано Вестриса, Тереза, прославившаяся своей красотой, была чрезвычайно распутна, что проявлялось даже на сцене – ее танец в балете «Армида» сочли скорее похотливым, нежели страстным. Зато она одна из первых поняла, какое преимущество имеют облегченные башмачки Камарго. Каждое утро служанка плотно обшивала атласную туфельку на ноге своей хозяйки, подчеркивая ее изящную форму, а вечером разрезала на клочки – иначе снять ее было невозможно.

Тут необходимо сделать отступление по поводу весьма своеобразного положения танцовщиц Парижской оперы. До 1775 года действовало возведенное в закон правило, что танцовщица, зачисленная в труппу театра, выходила из-под ответственности родителей, полиции или мужа. Это своеобразное крепостное право позволяло аристократам безбоязненно умыкать приглянувшихся им девиц. Если родители жаловались дирекции театра, им отвечали, что полиция не в состоянии ничего сделать, поскольку их дочери являются собственностью Оперы. Девицы же пускались во все тяжкие, чтобы подцепить любовника повыгоднее: они обзаводились так называемой «маменькой», выполнявшей роль сводницы и знакомившей ее с новыми поклонниками. Уже знаменитую Камарго в возрасте 18 лет похитил граф де Мелен, ее родители неоднократно обращались в полицию, но там только разводили руками – танцовщица всецело принадлежала Парижской опере.

Однако вернемся к дальнейшей судьбе Мари Аллар. В какое-то время ее контракт временно приостановили, ибо, по мнению дирекции, «она имеет прискорбное обыкновение рожать по два младенца в каждые полтора года, отчего постоянно пребывает в состоянии, пагубном для произведения нужного сценического воздействия». Мари все более и более полнела, количество поклонников уменьшалось, и в 1781 году ее уволили. Промотавшая кучу денег Мари в старости с трудом перебивалась на ничтожную пенсию плюс ренту, оставленную ей принцем де Конти.

Принц Луи-Франсуа де Конти (1717–1776) был во многих отношениях человеком примечательным. Он сделал блестящую военную карьеру в войнах за польское и австрийское наследство, был предложен кандидатом на польский трон и вообще играл видную роль при дворе Людовика XV, пока не попал в опалу у маркизы де Помпадур.

Принц обожал коллекционировать картины и всякие редкие произведения искусства. Он покровительствовал Жан-Жаку Руссо, поселив его на жительство в своем замке Три, и обеспечил молодого драматурга Бомарше пожизненной пенсией в 2000 ливров. Принц также увлекался театром и хорошенькими актрисами. У него была небольшая странность: если он обращал внимание на какую-нибудь женщину, та была обязана подарить ему колечко (разумеется, расходы дамы возмещались сторицей). Всем кольцам велся строгий учет с указанием дня и года начала и конца связи с фавориткой. После кончины принца в этой своеобразной коллекции насчитали 4317 предметов. Помимо этого, он в своем завещании оставил небольшие пенсии чуть ли не всему балетному персоналу Парижской оперы. Как видно из вышеприведенной биографии Мари Аллар, многим она явно пришлась кстати.

Так что прелестные нимфы, наяды и амуры были по большей части особами ветреными и без сожаления меняли своих поклонников. Как-то раз незначительной, но пикантной танцовщице Дематэн поручили роль несчастной покинутой женщины. На репетиции у нее ничего не получалось. Балетмейстер взмолился:

– Войдите, мадмуазель, в положение этой женщины и скажите, какие чувства овладели бы вами, если бы вас покинул любимый человек?

– Нет ничего проще! Я тотчас же взяла бы себе другого любовника!

Характерен старый анекдот о четырех чудесах Парижской оперы: голосе певицы Лемор, икрах танцовщика Дюпре, ногах балерины Мариэтты и добродетели – поистине, это высоконравственное качество не прижилось среди жриц Терпсихоры. Девицы, наголодавшиеся и настрадавшиеся в детстве и отрочестве, вымещали накопившееся на весь белый свет зло на своих поклонниках, дочиста разоряя их, – среди нимф Оперы это считалось делом чести. Богачи же безумствовали, чтобы щегольнуть своей тугой мошной. Известный финансист Кроза́ оклеил комнату в особняке своей любовницы вместо обоев банкнотами на сумму в один миллион ливров. Другой поджег дом, в котором жила никак не поддававшаяся соблазну танцовщица, чтобы она переехала в купленный им для нее особняк. Некий несметно богатый португальский еврей перешел в католическую веру, чтобы отделаться от жены-еврейки (закон запрещал католикам жениться на еврейках). С первой женой его развели, но жениться на христианке все-таки не позволили, и он проматывал свое состояние вдвоем с танцовщицей Дервье, ради него оставившей сцену. Среди знаменитых французских куртизанок почетное место занимает Розали Дюте (1766–1830), которая официально служила в кордебалете Оперы, а неофициально зарабатывала себе на роскошную жизнь известным способом, причем имела оригинальную специализацию: лишала девственности сыновей знатных аристократов, включая членов династии Бурбонов. Герцог Орлеанский сделал ей такой комплимент:

– Ваше обучение чудесно, мадмуазель, и я буду иметь удовольствие рекомендовать вас тем моим друзьям, чьим сыновьям приспела пора лишиться девственности.

Естественно, и самые сильные мира сего, короли и принцы, тоже не оставались равнодушными к чарам красивых и жизнерадостных танцовщиц, казалось, никогда не поддававшихся унынию. Король польский и курфюрст саксонский Август Сильный был известен как неисправимый донжуан (если есть желание подробнее узнать о его похождениях, см. мою книгу «Что губит королев», повесть «Нерыцарский роман», часть вторая). В 1708 году его постоянной метрессой числилась графиня Анна-Констанция фон Козель, родившая в феврале свою первую дочь от Августа. Роды были очень тяжелые, жизнь матери буквально висела на волоске, и, пока не миновал кризис, Август буквально ни на шаг не отходил от постели любимой женщины, проявив не свойственное ему сострадание.

Когда здоровью Анны-Констанции больше уже ничто не угрожало, король предпринял путешествие в Голландию, Фландрию и Брабант (напомним, что независимой Бельгии тогда не существовало и столицей этой нидерландской провинции был Брюссель). Для большей свободы передвижения правитель путешествовал под вымышленным именем графа фон Торгау. В Брюсселе Август, любитель представлений, посетил спектакль в местном театре. Здание было относительно новым, его построили на месте сгоревшего во время французской интервенции монетного двора (отсюда и название «Де ла Моннэ») два венецианских архитектора. Представляли в этом храме искусства заезжие артисты, которых привозили итальянские импресарио. Спектакль вызвал у Августа неподдельное восхищение, в особенности же на него произвели впечатление внешность и искусство танцовщицы Анжелики Дюпарк. У него возникло жгучее желание поближе познакомиться с этой прелестницей, и, вернувшись после представления в свою уборную, прекрасная Анжелика обнаружила там приглашение на ужин в знаменитую ресторацию Вернуса. Беззаботная и веселая женщина заставила уже начавшего стареть от беспорядочного образа жизни короля вновь почувствовать себя юным и полным сил. Она всячески льстила ему, уверяя, что граф не может быть немцем, ибо у него ум, манеры и любезность француза. Август поклялся, что он есть самый чистокровный саксонец. И это весьма заинтересовало молодую женщину. Дела в брюссельском театре обстояли неважно, похоже, ей вскоре придется искать новый ангажемент. У нее есть тетка, служащая во французской труппе при дрезденском театре, Анжелика несколько раз обращалась к ней похлопотать, чтобы туда приняли и ее с мужем, но тетка каждый раз говорила, что вакансий нет. Граф фон Торгау выказал себя любезнейшим человеком, пообещавшим танцовщице выгодный ангажемент в Дрездене. Перед отъездом на следующее утро он подкрепил свое обещание ценным подарком.

Было бы не совсем правильно полагать, что Анжелика Дюпарк располагала свободой вольной пташки и имела полное право порхать там, где ей вздумается. Ничего подобного! У нее был законный супруг, балетмейстер Шарль Дебарг, отпрыск известной театральной французской династии, и граф фон Торгау перед отъездом встретился с ним и убедил приехать в Дрезден, заверяя, что окажет супругам свою помощь в получении ангажемента.

Дела в театре Брюсселя шли неважно, импресарио несли убытки, а прижимистые местные купцы были поразительно глухи к стенаниям деятелей искусства. Итак, в 1709 году, когда в театре «Де ла Моннэ» прогорел очередной итальянский импресарио, супруги направили свои стопы в Дрезден и по прибытии были немало удивлены, когда не смогли найти там никакого графа фон Торгау. Однако тетка отвела Анжелику с мужем к фон Мурдаху, директору оперы и главному распорядителю королевских увеселений. Тот принял супружескую пару на редкость любезно, сообщил, что у него имеется приказ на зачислении их в труппу театра. Честно говоря, тогда в Брюсселе танцоры приняли графа фон Торгау за пустопорожнего бахвала. Уже 24 июня супруги были официально приняты на службу в королевский театр на весьма выгодных условиях. Их жалованье составляло 1200 талеров в год, а со временем возросло до 2000. Помимо этого в распоряжение балетной четы в Дрездене был предоставлен недурной дом с полной обстановкой.

Танцорам было велено готовиться к исполнению партий в предстоящем спектакле «Принцесса Элидская». Только на премьере Анжелика увидела в ложе короля и признала в нем загадочного графа фон Торгау. От радости ей сделалось дурно, она упала в обморок; король приказал через одного из своих адъютантов передать ей флакон с душистой водой. Это произвело неприятное впечатление на графиню Козель, у нее в душе зародились дурные предчувствия.

Король даже не пытался скрыть своего увлечения пленительной танцовщицей, всецело поглотившее монарха. Он проявил характерную для него широту души, как-то подарив Анжелике театральный костюм, расшитый бриллиантами. Графине фон Козель вскоре донесли о появлении новой фаворитки. Злые языки по сложившемуся обычаю называли Анну-Констанцию «правящей любовницей», а Дюпарк – «неофициальной». Писатель Йоганн-Михель фон Лоен восторженно отзывался о танцовщице как «непревзойденной в скорости и ловкости вращения». Естественно, ревнивая графиня приложила все усилия к тому, чтобы побыстрее избавиться от такой ничтожной соперницы. Но не тут-то было: 30 апреля 1714 года Август уволил супругов Дюпарк со службы, но уже 1 июля 1715 года они снова вошли в состав королевской балетной труппы.

В 1720 году чета Дюпарк перебралась в Варшаву, где приняла участие в ряде спектаклей, поставленных французскими хореографами. Похоже на то, что в ту пору супруги проживали не более и не менее как в королевском замке – невиданная честь для членов танцевальной труппы. К тому же придворный художник Адам Маниок написал портрет Анжелики, который теперь находится в коллекции дворца на острове в королевском парке Лазенки в Варшаве. В конце года муж и жена вновь вернулись в Дрезден, где во время карнавала выступали в пасторали «Миртиль». В октябре 1721 года муж Анжелики скончался в Дрездене; овдовев, Анжелика получала жалованье в тысячу талеров. В 1724 году она в последний раз выступила в придворном театре Дрездена. После этого сообщения имя Анжелики Дюпарк больше не упоминается в документации королевских театров, но там регулярно мелькает имя ее сына Каспара Дюпарка, служившего инспектором театрального гардероба в Дрездене в период 1732–1744 годов. Мы ничего не можем утверждать, но – кто знает? – не являлся ли он одним из тех многих побочных отпрысков Августа, которыми тот столь щедро пометил пути своих бесчисленных любовных побед?

Франц I Стефан Лотарингский (1708–1765), супруг великой австрийской императрицы Марии-Терезии (1717–1780) и избранный император Священной Римской империи германской нации, особенно в дела управления государством не вмешивался и в радостях жизни себе не отказывал. Под предлогом наведения порядка в своих образцовых имениях он удалялся на лоно природы, где и развлекался вовсю как с местными дамами, так и крестьянками. Известно его увлечение княгиней Марией-Вильгельминой фон Ауэсперг, которая была как минимум на четверть века моложе него. Видно, он извлек нужные выводы из руководства, составленного для него лейб-медиком супруги-императрицы (одно из первых известных европейских руководств по сексуальной жизни семейной четы): «Да соизволит ваше высочество прикоснуться к наружным половым органам ее величества…» Супруги, по мнению окружающих, жили душа в душу, доказательством чего явились 16 детей. При рождении очередного отпрыска Мария-Терезия с удовлетворением повторяла:

– Детей никогда не бывает много.

Среди потомства преобладали девочки, товар весьма выгодный для укрепления родственных связей с монархами из других династий. Мария-Терезия и помыслить не могла, чтобы ее супруг с вожделением бросил взгляд на другую женщину, а потому, когда он стал засматриваться на венскую балерину Еву-Марию Файгель, она тотчас же удалила ее из поля зрения супруга.

Файгель выступала в балетных спектаклях под сценической фамилией Виолетти («фиалочка») вместе со свои братом Фердинандом-Карлом. Некоторые биографы утверждали, что она была дочерью уважаемого венского купца Иоганна Файгеля, но сама танцовщица и ее муж впоследствии усиленно внушали своим знакомым, что Ева-Мария – дочь благородных родителей. Надо сказать, что утонченные черты ее лица мало вяжутся с типичным обликом венской обывательницы. Кто-то из ее биографов уверял, что она в свое время принадлежала к числу самых красивых женщин Европы.

Итак, танцовщице порекомендовали уехать как можно дальше за пределы Священной Римской империи, и она, не зная ни слова по-английски, в 1746 году оказалась в Лондоне. Ее по какой-то причине приютила в своем доме Дороти Бойл, графиня Бёрлингтон. Этот поступок высокородной леди дал повод некоторым историкам утверждать, что Ева-Мария была побочной дочерью супруга Дороти, лорда Бёрлингтона (1694–1753) (в молодости тот интенсивно путешествовал по Европе). Этот домысел, однако, совершенно не соответствовал привычному представлению об английском аристократе, тем более о человеке, заслуженно заработавшем прозвище «лорд-архитектор», ибо он всецело посвятил свою жизнь этому замечательному искусству. Бёрлингтон возродил в Англии и Ирландии стиль выдающегося итальянского архитектора Андреа Палладио и вообще был меценатом, равно как и его супруга, неплохой рисовальщик, обладавшая редким даром карикатуриста. Эта знатная чета оказывала покровительство композитору Генделю (посвятившему графу оперы «Тезей» и «Амадис Галльский»), великому трагику Дэвиду Гаррику (1717–1779) и автору знаменитой «Оперы нищих» Джону Гэю. В доме Бёрлингтонов Ева-Мария встретилась с Гарриком, и сразу же возникло горячее обоюдное чувство. Однако графиня Бёрлингтон считала, что брак с Гарриком ниже достоинства Файгель. Она даже уговорила актера использовать свои способности, чтобы вызвать у Файгель неприязнь к нему. Трагик последовал этому совету, но из хитроумной затеи ничего не вышло. Ошеломленная графиня постепенно изменила свое мнение, и состоялся этот очень счастливый, хотя и бездетный брак. Гаррик был богат и поселился вместе с женой в роскошном особняке. К сожалению, Ева-Мария пережила горячо любимого мужа на 43 года, но всегда говорила друзьям, что была счастлива оставить ради него сцену, где ее подруги из кожи вон лезли, чтобы заполучить богатого поклонника.

Вот как великий французский писатель Бальзак в своем рассказе «Принц богемы» повествовал о типичной судьбе, правда, с благополучным исходом, одной из таких второстепенных танцовщиц со сценическим именем Туллия: «… единственно, что она умела, – это в пируэтах, на манер Нобле¹, высоко поднимать юбку и показываться партеру полунагой. Старик Вестрис с самого начала объяснил ей, что при удачном исполнении и красоте обнаженных форм танцовщицы этот прием стоит не меньше всех мыслимых талантов. В этом и состояла, по его словам, вся соль номера. А что касается всех этих знаменитых танцовщиц – Камарго, Гимар, Тальони, – тощих, черных и некрасивых, то они достигли известности лишь благодаря своей гениальности». У Туллии обычно было одновременно два любовника, один преходящий, из череды сановных поклонников, тративших на нее огромные деньги, и один – постоянный, скромный автор водевилей дю Брюэль, настоящий литературный поденщик-драматург. Когда красота танцовщицы начала увядать, она ушла со сцены, женила на себе драматурга и стала вести настолько добродетельный образ жизни, что ее новая родня дивилась:

– Я никак не могу представить себе, что госпожа дю Брюэль показывала свои ноги и все прочее всему Парижу при свете сотни газовых рожков!

Роман, которого не было

Пришел XIX век со всеми его потрясениями, косвенным путем затронувшими и балет. Сюжетный романтический балет вытеснил пышные спектакли-празднества на псевдоантичные темы, балерины встали на пальцы, техника существенно шагнула вперед, и одних приемов Лизы Нобле уже было недостаточно для успеха танцовщицы на сцене. Но сами балерины оставались все такими же живыми, веселыми, привлекательными – тем более, что стали обнажаться еще больше. Они по-прежнему кружили голову богачам, аристократам и коронованным головам.

В этом отношении примечательна судьба сестер Эльслер, Терезы (1808–1878) и Франциски, или, как ее звали уменьшительно, Фанни (1810–1884). Они родились в предместье Вены Гумпендорф в многодетной семье Йоганна-Флориана Эльслера, переписчика нот и камердинера композитора Йозефа Гайдна, и красавицы швеи Терезы Принстер. Тереза была пятым ребенком у родителей, Фанни – шестым. С детства дети росли в атмосфере музыки Гайдна, которому поклонялись родители, и у сестер рано развилась музыкальность и проявилась склонность к танцам.

С семилетнего возраста Терезу и Фанни отдали в балетную школу (туда же пошла и еще одна сестра, Нанерль, но больше ее имя нигде не всплывает, вполне возможно по причине ранней смерти). С 1817 по 1824 год сестры танцевали в кордебалете Кертнеровского театра. Обе отличались выразительной внешностью и великолепной фигурой, по словам французского поэта и балетного критика Теофиля Готье, «ее [Фанни] прекрасное тело словно вылеплено со статуи какого-то божества времен Перикла». Более приземленные ценители красоты восторгались ее пышной грудью – «редкостью в стране антраша». Позднее поклонники имели обыкновение в один голос твердить, что «она держит в своих белых пальцах золотой скипетр красоты», и называли ее «северной испанкой», ибо чертами лица Фанни напоминала немку, черными волосами и маленькими руками и ногами – испанку. Терезу же с ее холодной античной красотой обычно сравнивали с богиней Дианой.

В 1824 году в Вену приехал итальянский антрепренер Барбайя набирать балерин в труппу театра Сан-Карло в Неаполе (напоминаем, что Неаполь в ту пору был столицей независимого государства, королевства Неаполитанского и обеих Сицилий, где правила так называемая Сицилийская ветвь династии Бурбонов). Северные красавицы приглянулись ему, и он увез обеих девушек в Неаполь. Там Фанни привлекла внимание 6-го сына короля Фердинанда IV и королевы Марии-Каролины, урожденной Габсбург, Леопольда Роберта Ксавера Бурбон-Сицилийского, принца Салерно (1790–1851). Принц являл собой типичное порождение королевских кровей – жизнерадостный, жадный до плотских утех прожигатель жизни, тонкий ценитель и коллекционер произведений искусства. Он был любимым сыном своей маменьки, которая очень хотела посадить его на трон вместо первенца, законного кронпринца (того же желала и Австрийская империя с целью усиления своего влияния), но совершенно не хотел сам Леопольд, предпочитая тяготам бремени правления наслаждение радостями жизни. От этой связи у Фанни родился сын Франц, которого она отдала на воспитание в Австрию, в Айзенштадт, где мальчик и вырос. По-видимому, жизнь его сложилась не слишком удачно, ибо в 1873 году он покончил жизнь самоубийством. Надо полагать, что для принца Леопольда связь с Фанни была лишь незначительным эпизодом в цепи любовных интрижек.

В Неаполе сестры познакомились с виртуозностью итальянской школы и многое переняли для себя. Этот опыт наложил отпечаток на всю карьеру Фанни, ибо особенный успех она приобрела именно исполнением характерных танцев. С 1827 года сестры начали выступать в различных столицах Европы. С 1829 по 1832 год Фанни состояла в связи с дипломатом, политиком и публицистом Фридрихом фон Гентцем (1764–1832), советником министра иностранных дел, князя фон Меттерниха. Гентц был старше Фанни на 46 лет и оказал на танцовщицу большое воспитательное влияние. Он обучил ее разговаривать на правильном немецком языке вместо ужасающего простонародного венского диалекта, болтать по-французски, заставлял читать и познакомил со многими влиятельными особами. После смерти Гентца она сошлась со своим другом детства, танцовщиком Антоном Штульмюллером, и в 1833 году родила дочь Терезу, которую отдала на воспитание в английскую семью Грот.

С 1830 года и началась, собственно говоря, всеевропейская слава Фанни Эльслер, которую она закрепила гастролями в США и на Кубе, проходившими с фантастическим успехом. Достаточно сказать, что на Кубе некий плантатор подарил ей ящик с тысячью гаванских сигар. Ящик оказался весьма тяжелым, ибо сигары были свернуты из тонкого листового золота. Разумеется, у Фанни появились и такие поклонники, которым она позволяла любить себя, но все это было обставлено келейно и без излишней огласки.

Что касается Терезы Эльслер, то она стала фавориткой принца Адальберта Прусского (1811–1873), адмирала, племянника прусского короля Фридриха-Вильгельма III. Танцовщица в 1841 году родила от него сына Адальберта, который, к сожалению, совсем молодым погиб в 1860 году во время путешествия по Нилу, – отец передал ему свою тягу к странствиям по воде. В 1850 году Тереза вступила с принцем Адальбертом в морганатический брак, и прусский король даровал ей дворянство. Обе сестры во время гастролей заработали большие деньги и встретили свою старость в полном довольстве. В 1863 году композитор Рихард Вагнер сделал в своем дневнике следующую запись: «…вчера провел вечер у Фанни Эльслер. Эта женщина походит на Нинон Ланкло². Хотя она уже и бабушка, но обворожительна по-прежнему».

Как и вокруг любой знаменитости, вокруг Фанни сложилось множество легенд, одна из которых надолго пережила как ее славу, так и самое танцовщицу. В Европе совершенно серьезно считали неспоримым тот факт, что роман темпераментной танцовщицы с сыном императора Наполеона Бонапарта ускорил кончину 21-летнего герцога Рейхштадского.

Родившийся 20 марта 1811 года у Наполеона и его второй жены Марии-Луизы, дочери австрийского императора Франца I Габсбурга, сын по желанию отца получил имя Наполеон Франсуа Жозеф Шарль и титул Римского короля. Император души не чаял в своем наследнике, но уже через три года, после разгрома империи, был вынужден расстаться с ним навсегда. Мать в сопровождении любовника, графа Найперга, отправилась управлять выделенным ей герцогством Пармским, а ребенка отдали на воспитание деду, императору Францу. В плане воспитателя значилось следующее: «Необходимо избавиться от всего, что может напомнить ему о жизни, которую он вел до сих пор…он должен считаться принцем австрийского происхождения и воспитываться в немецкой традиции…также следует искоренить многие внушенные ему идеи».

Когда ребенку исполнилось семь лет, его дед император Франц отказался в пользу внука от земель в Богемии, известных как Баварское пфальцграфство. Будущему суверену надлежало присвоить титул, связанный с одной из его провинций, которые, к сожалению, носили такие названия, которые могли произносить только проживавшие там жители-чехи, например Трнован. Но одна из провинций, Закопи, имела также и немецкое название (в Европе многие места в результате частых войн переходили из рук в руки, и двойное название было делом обычным), Рейхштадт. Так сын Наполеона стал герцогом Рейхштадским.

Однако со временем ребенок, который теперь звался Францем и до определенного возраста говорил только по-немецки (его пришлось заново учить французскому), узнал правду о своем происхождении. Скрыть ее было невозможно, Европа просто кишела бонапартистами, возлагавшими большие надежды на «Орленка» и возрождение династии Бонапартов. Он действительно вырос в красивого, хотя и несколько хрупкого юношу, наделенного острым умом и прекрасными качествами, проявлявшего особую склонность к военному делу. Дамы форменным образом преследовали его, и у него было несколько увлечений блестящими аристократками, впрочем, далеко эти отношения, похоже, не заходили. Наставники и друзья решили, что связь с молодой женщиной, «наделенной умом и чувством», окажет благотворное влияние на Орленка, вследствие частых простуд подверженного приступам депрессии. Как-то он обратил внимание в придворном театре на певицу Терезу Пеш. Друзья герцога сообщили Пеш, что перед ней открылась возможность обрести высокую милость, за которую буквально шло сражение между самыми родовитыми аристократками. Она не заставила себя долго упрашивать – кто откажется от чести стать возлюбленной внука императора, будущего короля (поклонники Орленка последовательно прочили его на один из вакантных тронов – Бельгии, Польши, Греции, не говоря уж о более дерзких планах сторонников во Франции)! Певица с волнением ждала герцога в своей гримерной. Когда он нанес ей визит в сопровождении своего друга, Антуана де Прокеш-Остена, она дала понять, что склонна с радостью принять его ухаживания. На этом все и кончилось. Герцог заявил Прокешу, что ему не понравилась самоуверенность Терезы. Мрачные предчувствия не обманули Орленка: частые простуды осложнили его тяжкий недуг – туберкулез, – и он скончался 22 июля 1832 года во дворце австрийских императоров Шёнбрунн.

Но не на пустом же месте родилась легенда о связи герцога с Фанни Эльслер? Прокеш впоследствии уверял, что герцог даже никогда не беседовал с балериной. Тем не менее за ней закрепилось прозвище «могила Наполеона II». Англичане были готовы платить большие деньги за минутный визит к артистке, чтобы потом похвастать знакомством с такой выдающейся женщиной. По-видимому, сама танцовщица также не опровергала ошибочность этого утверждения, ей льстило, что ее имя связано с одной из самых романтичных особ XIX века.

Историки попытались выяснить, в чем же все-таки было дело. Оказалось, что вся эта история является не более чем иллюстрацией к известной пословице «Что написано пером, не вырубишь топором». Легенду породила любовь французского театрального и литературного критика Жюля Жанена (1804–1874) к броскому словцу и эффектному обороту речи, оставляющему след в памяти. Жанен был невероятно влиятельным критиком, который мог как создать, так и разрушить карьеру артиста буквально несколькими предложениями. Он свыше 30 лет сотрудничал в чрезвычайно солидной газете «Журналь де деба», и слово его не подвергалось никаким сомнениям. Вполне возможно, что до Парижа доходили из Вены какие-то смутные слухи о связи Наполеона II с Фанни Эльслер. Известно, что досужие умы часто связывают между собой имена знаменитостей, выдавая желаемое за действительное, – отчего бы и не посудачить о романе между знаменитой балериной и юношей с такой редкой судьбой? Так вот, в 1834 году сестры Эльслер получили ангажемент в Парижской опере. Жюль Жанен³ в своей статье о дебюте новой балерины Фанни Эльслер в балете «Буря» написал о ней: «та, которая вызвала первый и, увы, последний вздох герцога Рейхштадского». Авторитет критика делал любое его утверждение неоспоримым, и печатное слово превратило совершенно ничем не обоснованные слухи в неопровержимую истину.

Так родилась эта красивое предание, настолько красивое, что поэт Эдмон Ростан не преминул использовать его в своей драме «Орленок», имевшей бешеный успех, тем более что роль герцога Рейхштадского исполняла самая знаменитая актриса (и куртизанка) Франции Сара Бернар.

Как видим, более всего привлекали к себе властителей Европы быстроногие нимфы из свиты музы Терпсихоры. Их скорее можно назвать жрицами, служившими двум богам: света и искусства – Аполлону – и непостоянному шаловливому Эроту – божеству любви, сыну Афродиты. Была ли то сила исключительно физической привлекательности этих чародеек, или же к ней присовокуплялось еще и всемогущество их искусства? Для более глубокого исследования данного феномена стоит ознакомиться с историями танцовщиц Барбарины Кампанини, фаворитки прусского короля Фридриха II Великого, и Лолы Монтес, увлечение которой королем Людвигом I Баварским стоило ему трона.

Фаворитка под вопросом

В начале XVIII века в Европе, все еще не решавшейся окончательно сбросить с себя оковы средневековых обычаев, поверий и предрассудков, повеяло, наконец-то, свежим духом. Наиболее дерзкие вольнодумцы осмелились в открытую поставить под сомнение непоколебимые догматы о божественном происхождении королевской власти и всех феодальных устоев. Эти смельчаки вовсю критиковали деспотизм абсолютной монархии и без малейшего стеснения вели разговоры о том, что, исходя из веры в безграничную силу человеческого разума, пора бы переиначить устройство общества на рациональных основаниях. По их мнению, в основе этого нового построения должны лежать политические свободы и гражданское равенство.

Беспощадные остроумцы, накопившие невиданный запас знаний, по большей части своей отчаянные безбожники и ерники, просветители, похоже, не вполне осознавали, что процесс переустройства общества, собственно говоря, уже давно совершался стихийно в виде мучительной вялотекущей борьбы, связанной с переходом от феодальных отношений к рыночным. Само собой, народившуюся буржуазию меньше всего интересовало воплощение в жизнь проповедуемых энциклопедистами гуманистических идеалов. Идеологам же Просвещения хотелось как можно быстрее претворить в жизнь свои грандиозные планы хотя бы в нескольких государствах, дабы потрясенное прекрасными плодами этих преобразований человечество полностью осознало всю полезность предлагаемого ими реформирования общества. Для выполнения своих замыслов часть просветителей во главе с Вольтером сделала ставку на так называемых «просвещенных монархов», которые располагали блестящей возможностью радикально изменить жизнь в своих государствах на новых разумных началах, для чего требовалось провести ряд реформ.

Надо сказать, что этот призыв к очерствевшим монархическим душам нашел-таки отклик в Европе. Первым на него отозвался король Пруссии Фридрих II Гогенцоллерн, давний и страстный поклонник Вольтера. Честно говоря, просветители меньше всего ожидали такой реакции именно из этого государства, слывшего олицетворением отсталости, косности, оголтелого милитаризма и самого настоящего самодержавного деспотизма.

Королевство Пруссия в ту пору являлось составной частью Священной Римской империи германской нации. Это древнее государственное образование ранее включало в себя Германию, занимавшую в нем господствующее положение, и другие королевства, герцогства, княжества, земли и свободные города, которые некогда в той или иной мере действительно подчинялись германским императорам. Со временем власть императора становилась все более и более эфемерной, подвластные ему области превратились в подвассальные владения, весьма слабо зависевшие от императора. Полномочия же самого императора были отнюдь не беспредельны, тем более что этот правитель подлежал избранию князьями-избирателями – курфюрстами. С 1438 года эта весьма условная корона закрепилась за представителями династии Габсбургов – монархов Австрийской империи. После Тридцатилетней войны власть императора стала чисто номинальной, но, тем не менее, долг вассальной преданности объединял под его скипетром в начале XVIII века около 300 суверенных государств. Можно себе представить, как с непривычки поначалу пестрило в глазах у любого, пожелавшего изучить карту Священной Римской империи. Правда, главы этих самостоятельных образований зачастую обладали большинством, но отнюдь не всеми полномочиями, подобающими суверену, – начиная с права избирать императора.

Блеск и нищета королевства Пруссия

Территория королевства Пруссии была довольно обширной, но весьма разбросанной. Его ядро составляло герцогство Бранденбург с главным городом Берлин, в конце XVII века весьма неказистым и провинциальным. На юге Бранденбурга располагались княжество Хальберштадт и герцогство Магдебург. На северо-востоке Бранденбурга раскинулась территория герцогства Померания с его протяженным побережьем Балтийского моря и немаловажным портовым городом Штеттин, удобно устроившимся в устье реки Одер. Еще дальше, отделенные широкой полосой территории, находившейся под властью Польши, за пределами Священной Римской империи и на самом краю немецкоговорящей Европы, расположились земли Восточной Пруссии. Именно поэтому, когда деду Фридриха Великого, курфюрсту Фридриху, в 1701 году удалось добиться присвоения королевского титула, он стал монархом в Пруссии, а не в Бранденбурге, ибо император Священной Римской империи также обладал титулом немецкого короля. Двум королям в границах одной империи сосуществовать не полагалось, а Пруссия была чисто суверенным государством за ее пределами. Отсюда и венчался Фридрих I на царство в Кенигсберге, каковое событие было отпраздновано с необыкновенной пышностью. Но этими землями владения прусского короля отнюдь не ограничивались, все прочие мелкими вкраплениями были рассыпаны по территории Священной империи. На далеком Западе, на границе с Голландией, в районе нижнего Рейна располагалось герцогство Клевское, граничившее с графством Мерс. На правом берегу могучей полноводной водной артерии Рейн находилось графство Марк, разделенное примерно пополам рекой Рур. Позднее она дала свое название самой крупной промышленной области Европы. Плодородная Вестфалия приютила у себя графства Равенсберг, Текленбург, Линген и герцогство Минден. Княжество Нойенбург вообще было зажато между границами Франции и Швейцарии. В 1707 году, после смерти бездетной княгини Марии Немурской, его жители-протестанты добровольно избрали своим правителем короля Пруссии Фридриха Первого и прожили под властью династии Гогенцоллернов (ни разу не удосужившихся навестить лично эти благословенные места) почти 150 лет до вступления Нойенбурга в Швейцарскую Конфедерацию. Все эти разбросанные владения были приобретены Гогенцоллернами в разное время и при различных обстоятельствах, но их тесно связывали четыре весьма прочные скрепы: правящая династия, религия, язык и принадлежность к Священной Римской империи (за исключением Восточной Пруссии, которая до 1660 года была ленным владением польской короны).

Курфюрсты Бранденбургские, а затем короли Прусские не упускали случая прибедниться, жалуясь на скудость плодородия своих песчаных земель и пустоту их недр. С одной стороны, эти стенания не были лишены оснований, поскольку княжество Бранденбург заслуженно носило прозвище «песочницы Священной Римской империи»⁴. С другой стороны, удручавшая своим однообразием равнинная местность из пустошей, болот и озер, не была отягощена препятствиями в виде гор. К тому же по этим равнинам вольно струились полноводные реки, прекрасно выполнявшие роль надежных транспортных артерий в те далекие времена, когда вульгарная, ничем и никем неодолимая грязь в мгновение ока делала грунтовые дороги совершенно непроходимыми. Эти преимущества в полной мере оценили предки Фридриха Великого. Они затратили более ста лет (что не удивительно при состоянии строительной техники тех времен), с 1558 по 1660-е годы, на строительство канала Мюлльрозе, обеспечившего судоходство из Одера в Шпрее и в Берлин, а оттуда по Хафелю в Эльбу и далее к Северному морю. Это сильно облегчало транспортировку товаров и людей, что вызывало немалую зависть у ненавистных соседей-австрийцев, которым с теми же целями приходилось преодолевать высокие горы. Что же касается плодородия, оно было вполне сносным в землях западной части Пруссии, к тому же, там была неплохо развита текстильная промышленность.

Если дворяне прусского королевства и не могли похвастаться богатством, – там не было, подобно Франции или Англии, крупных феодалов, проживавших в замках и вполне способных снарядить собственную небольшую армию, – то этого никак нельзя было сказать о самих Гогенцоллернах. Как известно, в ходе Реформации главами государств было конфисковано имущество католической церкви, но если в Англии непомерное стремление к роскошному образу жизни Тюдоров и Стюартов позволило им быстро промотать поистине несметные сокровища, то бережливые Гогенцоллерны не только не позволили пустить эти богатства по ветру, а даже приумножили их. Король Пруссии Фридрих-Вильгельм I был самым крупным земельным собственником в своем государстве: ему принадлежала примерно четверть территории королевства, что составляло примерно треть обрабатываемых земель. Естественно, монарх не опускался до того, чтобы лично утруждать себя мучительными вопросами, какой вид зерна возделывать на столь разбросанных и разнообразных землях, а также терзаться волнениями по поводу того, пошлет ли Господь дождичка в засушливый год или прекратит ли ливни на период жатвы. Под прямым королевским управлением находилось лишь с дюжину поместий, в основном конные заводы (вещь чрезвычайно прибыльная в эпоху преобладания верховой езды и гужевого транспорта). Все прочие земли сдавались в аренду, причем с аукциона, тем бюргерам (проще говоря, мещанскому сословию), кто предложит лучшую цену. Дворяне к этим аукционам не допускались. При этом в государстве существовало значительное количество мелкопоместных дворян, людей небогатых и служивших источником комплектования своими детьми чиновничьего аппарата и офицерского сословия.

Гогенцоллерны были людьми чрезвычайно практичными, лишенными какого бы то ни было полета фантазии, что отражалось даже на выборе имен для их многочисленного потомства. Во всяком случае, в течение довольно длительного времени на троне курфюрстов Бранденбургских последовательно сменялись правители с именами Фридрих и Фридрих-Вильгельм. Не перепутать их способны лишь специалисты-историки, а потому мы ограничим наше повествование такими персонами с королевским титулом, как Фридрих I (годы правления 1688–1713), Фридрих-Вильгельм I (1713–1740) и Фридрих II Великий (1740–1786).

Король Фридрих I был одиннадцатым по счету правителем на троне с 1415 года, когда император Сигизмунд пожаловал бургграфу Фридриху IV Нюрнбегскому из рода Гогенцоллернов выморочное маркграфство Бранденбург и возвел его в достоинство курфюрста. Фридрих I унаследовал владение, которое считалось второразрядным или даже третьеразрядным. Но молодому курфюрсту не терпелось вознестись среди равных себе и, главное, получить право возводить наиболее отличившихся подданных в дворянское звание. Фридрих I отметился в истории Германии почти исключительно тем, что практически купил для своей династии королевский статус, передав в распоряжение императора Священной Римской империи Леопольда Первого за 150 000 гульденов 8 000 солдат для участия в Войне за испанское наследство и пообещав поддерживать проводимую императором политику. Он почти на век предвосхитил поступок Наполеона Бонапарта, лично возложив в Кенигсбергском замке королевскую корону сначала на себя, а затем на коленопреклоненную супругу.

Фридрих с детства отличался слабым здоровьем, не в последнюю очередь вследствие искривленного позвоночника – якобы в детстве его уронила нянька. Для сокрытия некоторого подобия горба ему приходилось носить чрезвычайно длинный алонжевый парик. Его вторая жена⁵, красивая и остроумная София-Шарлотта из династии герцогов Ганноверских, в шутку называла его «мой Эзоп», ибо, по преданию, сей античный баснописец также был горбат. Королева, превосходившая своего супруга как по силе воли, так и по уму, убедила его придать новый облик весьма заштатному Берлину и воздать должное покровительству искусств и наук. В результате был выстроен замок Шарлоттенбург, ставший летней резиденцией Софии-Шарлотты, в Галле открыт новый университет, третий после Кенигсберга и Франкфурта-на-Одере, в Берлине основаны Академия искусств, т. е. по образцу Рима и Парижа, высшая школа искусств и Научное общество, позднее превратившееся в академию. Королева поспособствовала тому, что в Пруссию переехало несколько известных ученых, в частности, Готтфрид-Вильгельм Лейбниц, с которым состояла в весьма тесных дружеских отношениях ее мать, герцогиня Ганноверская. В 1700 году Лейбниц, объединявший в своей единственной персоне философа, математика, физика, изобретателя, юриста, историка, языковеда и дипломата, стал первым президентом означенного Научного общества.

Однако в 1705 году королева София-Шарлотта скончалась от воспаления легких, и король свернул на простейший путь подтверждения великолепия своего двора посредством пышных праздников, концертов и балетных представлений. Тем временем прусские солдаты покрывали себя неувядаемой славой неустрашимых профессионалов-наемников, отличаясь как в битвах Войны на испанское наследство, так и Северной войны, в ходе которой шведский король Карл XII пытался оспорить претензии царя Петра Первого на часть прибалтийского побережья. Вместо короля во всех заседаниях Тайного совета министров и Тайного военного совета с юных лет принимал участие кронпринц Фридрих-Вильгельм, широкоплечий, приземистый, с неотесанными манерами, более смахивавший на фельдфебеля, нежели на наследника короны. Тем не менее он всегда с живым интересом следил за государственными делами и с нескрываемой ненавистью порицал шумную круговерть светской жизни при дворе своего легкомысленного папаши.

Отец рано устроил брак сына с его двоюродной сестрой, принцессой Софией-Доротеей Ганноверской, сестрой короля Великобритании Георга II⁶. Вообще-то подобные кровосмесительные браки, столь частые среди династических союзов, обычно приводили к печальным результатам. По-видимому, Ганноверская династия несла в себе тяжелое наследственное заболевание порфирию, перешедшее еще от Тюдоров, которой явно страдал Фридрих-Вильгельм и которая вызвала безумие у короля Великобритании Георга III. Мучительная неизлечимая хворь безжалостно терзала Фридриха-Вильгельма внезапными обмороками, бессонницей, кошмарами, помутнением сознания, беспричинными вспышками гнева. В зрелом возрасте у него случилось четыре тяжелых обострения, от последнего из которых он и скончался в 1740 году в возрасте всего 51 года. Отношения с супругой у короля сложились отвратительные, ибо трудно было представить себе две более несхожие личности. Тем не менее королева родила 14 детей, из которых выжило десять. В 1712 году на свет появился долгожданный наследник короны, кронпринц Фридрих (родившиеся раньше него двое сыновей скончались сразу же после появления на свет).

Королю Фридриху I никак не удавалось найти решение сложной проблемы по безболезненному финансированию своего роскошного двора и одновременного содержания большой армии. Надо сказать, что в то время наличие постоянной армии в государстве было не совсем обычным делом. Как правило, армию набирали в случае необходимости ведения военных действий из местного населения, широко прибегая также к услугам наемников. Некогда подобным образом поступали и курфюрсты Бранденбургские. Но вот разразилась Тридцатилетняя война, и стало ясно, что княжеству, простиравшемуся без ярко выраженных природных границ по всей обширной Северо-Германской равнине можно защититься лишь с помощью сильного войска. Тогдашний курфюрст Георг-Вильгельм (правивший с 1619 по 1640 год) попытался уклониться от военных действий и направил в 1630 году посланца с просьбой уважать нейтралитет Бранденбурга к своему свояку, королю Швеции Густаву-Адольфу II, вторгшемуся в Померанию. Родственничек резко ответил, что в борьбе не на жизнь, а на смерть между добром и злом (т. е. протестантизмом и католицизмом) нельзя стоять безучастно в стороне. Прусские министры стали умолять курфюрста сдаться на милость победителей шведам, но Георг-Вильгельм предпочел последние два года войны сражаться с различными вражескими силами, причем потерял где-то от 40 до 50 % населения княжества. Сын этого курфюрста, унаследовавший трон в 1640 году в возрасте 20 лет, хорошо затвердил урок, что лучше быть хищником, нежели жертвой, и поклялся всю жизнь воздерживаться от нейтралитета.

Он набрал армию в 8000 человек, которая к концу его правления в 1688 году выросла до 31 000. Его потомки в 1709 году довели численность армии до 44 000, самая большая численность постоянных вооруженных сил среди суверенов Священной Римской империи германской нации после австрийской. 11 сентября 1709 года, в ходе Войны за испанское наследство, ее подразделения во главе с кронпринцем Фридрихом-Вильгельмом отличились в неслыханно кровавой битве при Мальплаке, когда соединенные силы союзников под командованием герцога Мальборо и принца Евгения Савойского наголову разбили французов. Впоследствии король Фридрих-Вильгельм I ежегодно праздновал эту дату, называя ее счастливейшим днем в своей жизни.

Дороже фарфора и янтаря

Взойдя на престол в 1713 году, Фридрих-Вильгельм принялся перекраивать управление королевством на свой собственный лад, подчиненный одной цели: обеспечение содержания огромной армии. Первым делом он собрал всю серебряную посуду из 24 королевских замков и переплавил ее на нужды государства. Из 600 лошадей в королевских конюшнях осталось 120 голов. Насколько мало было развито чувство прекрасного у молодого короля, становится ясно на примере, более или менее хорошо известном российскому читателю. Когда в 1716 году император Петр Первый не смог сдержать восторга при виде «Янтарной комнаты», украшавшей своим немеркнущим золотистым мерцанием мрачный Берлинский городской замок, Фридрих-Вильгельм безо всякого сожаления подарил это бесценное убранство гостю. Петр же сделал ответный подарок, весьма потрафлявший вкусам прусского короля, питавшего страсть к рослым гвардейцам: прислал ему 55 человек отборных гренадеров.

Можно привести еще один, менее известный пример. В роскошную меблировку прусских королевских замков входили несколько редкостных высоких ваз из китайского фарфора, которые стоили совершенно бешеные деньги. Европейский фарфор тогда еще пребывал в стадии изобретения, и привезенные из Китая предметы сего хрупкого вида искусства ценились чуть ли не на вес золота. Бесполезность этих ваз бесила короля, но он воздерживался от их продажи, боясь продешевить. Час для чрезвычайно удачной, с его точки зрения, сделки пробил в 1717 году, когда слух об уникальных вазах дошел до курфюрста Саксонии и короля Польши Августа Сильного. Он был страстным собирателем фарфора и не останавливался ни перед чем, чтобы заполучить понравившиеся ему вещи. Однако Августу так и не удалось уломать своего соседа продать вазы, но он смог найти обходной путь для удовлетворения своего жгучего желания обладания прекрасным. Фридрих-Вильгельм согласился обменять бесполезные емкости на 600 первоклассных драгун для своего полка, – и соседствующие монархи к обоюдному удовлетворению ударили по рукам. 600 солдат саксонской армии были вынуждены сменить мундиры на прусские, а Август Сильный стал счастливым обладателем ваз, окрещенных на сем основании «драгунскими», название, никоим образом будто бы ни с Китаем, ни с внешним видом ваз не связанное.

Но подобные детали относятся к области исторических курьезов, а вообще все в Пруссии было направлено на создание идеально функционирующих государственных хозяйственных и военных механизмов, способствовавших также развитию всех видов торговли и ремесел. Были созданы генеральные управления финансов, военное и уделов, подчинявшиеся лично королю. Пруссия стала воплощением бережливости, порядка, прилежания и исполнения долга. К концу жизни Фридриха-Вильгельма армия насчитывала 80 000 человек, перегнав Испанию, Соединенные провинции Нидерландов, Швецию и лишь немного отставая от Австрийской империи. Ее комплектовали за счет обязательной военной службы подданных королевства Пруссии и набора добровольцев за границей. По мнению Фридриха-Вильгельма, чернь существовала как строительный материал для нужд государства, государство – для содержания армии, а армия – для удовлетворения потребностей Бранденбургской династии. Земли государства были поделены на кантоны, примерно по 5000 хозяйств, к каждому кантону был приписан полк, комплектовавшийся местными рекрутами. Все мальчики в возрасте 10 лет регистрировались в полковых ведомостях. Царил девиз: «Все жители рождены на службу отечеству». Были исключения: крестьяне и их единственные сыновья, торговцы, фабриканты, ремесленники и представители особых профессий вроде моряков.

Офицеров готовили в Берлинской военной академии, обеспечивавшей хорошее разностороннее и, в первую очередь, религиозное образование. Слушатели набирались из сыновей мелкопоместных помещиков, которые с возраста 12 лет также ставились на учет. Выпускникам гарантировалось место в армии, что было весьма соблазнительно для многодетных и небогатых помещичьих семей, так называемых юнкеров. Более 90 % выпускников академии выслуживали офицерский патент. Однако когда родители явно не спешили с подачей добровольных прошений о приеме в военную академию, как это, например, нередко случалось в Восточной Пруссии, Фридрих-Вильгельм незамедлительно отправлял туда вооруженные отряды, дабы напомнить наиболее забывчивым родителям об их долге верноподданных.

Как только Фридрих-Вильгельм I стал королем, он тут же выпустил новый табель о рангах, в котором военным отдавалось предпочтение в сравнении с гражданскими лицами. Во главе табеля стоял фельдмаршал, намного превосходивший всех государственных чиновников и лиц придворного штата, располагавшихся на служебной лестнице в 55 ступеней. Кстати, управление государственной машиной доверялось только подготовленным людям. Трем главным управлениям государства подчинялись земельные и налоговые советы, места в которых, в отличие от других европейских государств, нельзя было ни продать, ни унаследовать. Кандидаты в чиновники проходили обучение в этих советах и по окончании сдавали экзамен, отсеивавший непригодных. Примечательно, что в 1727 году в университетах Галле и Франкфурта-на-Одере были созданы кафедры для подготовки специалистов по «камеральным наукам», т. е. для обучения чиновников. В результате такой политики характерные для бюрократии во всех странах кумовство, мздоимство, непослушание, некомпетентность и прочие недостатки в Пруссии встречались значительно реже.

После 1725 года король появлялся на людях исключительно в форме полковника, звание, в которое произвел Фридриха-Вильгельма его отец, и, по его мнению, после смерти оного никто другой не имел права повысить его. Алонжевый парик отца сменил белоснежный парик с короткими волосами, завязанными сзади в солдатскую косу – это стало негласным указанием мужчинам последовать примеру монарха. Фридрих-Вильгельм был настоящим самодержцем и вникал во все вопросы, а также принимал решения единолично. И речи не могло быть о каких-то обсуждениях государственных вопросов – министры были обязаны подавать все отчеты в письменном виде, король читал их и выносил свое решение. Надо сказать, он отличался исключительной работоспособностью и ничто не ускользало у него из виду.

Фридрих-Вильгельм был невысокого мнения о своем дворянстве. В 1722 году он составил нечто вроде руководства для кронпринца Фридриха, в котором охарактеризовал дворян из Восточной Пруссии как «лживых и вероломных», из Альтмарки, Магдебурга и Хальберштадта – как «дурных, строптивых», а из герцогства Клевского и Марки как «глупых волов, и коварных, и двуличных». Единственно можно было положиться на дворян из Померании – «верных как золото», – и из некоторых провинций Бранденбурга. Тем не менее отношения между Фридрихом-Вильгельмом и столь низко оцененным им дворянством базировались в основном на сотрудничестве, а не на конфронтации, как, например, во Франции. Однако время от времени король напоминал подданным, кто является истинным хозяином в доме. В 1731 году во время посещения Кёнигсберга перед ним предстал советник по военным делам и уделам фон Шлубхут, которого обвиняли в растрате денег, выделенных для обустройства протестантов, изгнанных епископом-эрцгерцогом из католического Зальцбурга. Король учинил ему личный допрос, в ходе которого обвиняемый вел себя весьма развязно, считая свой проступок незначительным, и небрежно пообещал возместить растраченную сумму. Когда король заявил ему, что за подобное деяние он заслуживает повешения, фон Шлубхут возмутился: «Что за манера такая, вешать прусского дворянина за подобную малость», – но король своих слов на ветер не бросал.

В тот же вечер перед местной Палатой по военным делам и уделам воздвигли виселицу, а на следующий день фон Шлубхута казнили. Предварительно его отвели в церковь, где приговоренному пришлось выслушать в высшей степени нравоучительную проповедь о милосердии.

Насколько деспотична была манера правления Фридриха-Вильгельма, настолько же простыми и порой низменными были его развлечения. Он больше всего на свете любил охоту и признавал только два праздника в году: 11 сентября, годовщину битвы при Мальплаке, и 3 ноября, день Святого Хубертуса, покровителя охотников. Об ту пору леса Берлина и Потсдама буквально кишели живностью всех видов, так что Фридрих-Вильгельм не испытывал недостатка в угодьях, где можно было бы вдосталь потешить душу. В распоряжении короля было четыре охотничьих домика; о масштабах же его добычи говорит тот факт, что только в окрестностях Вустерхаузена за период с 1717 по 1738 год он лично застрелил 25 066 фазанов.

После охоты любимым развлечением короля была так называемая «табачная коллегия» (каковой вид отдохновения от государственных дел также зело почитал царь Петр I). Собравшееся исключительно мужское общество упражнялось в курении, распитии пива и сквернословии с похабным уклоном. Начинались эти собрания в пять часов вечера и могли затягиваться до полуночи. Король восседал во главе простого дубового стола, по сторонам на простых скамьях располагались гости; в самом конце стола сидела пара «потешных советников», ученые, приглашенные исключительно для того, чтобы это некультурное и хамоватое общество могло всласть поиздеваться над ними. Король ни в грош не ставил науку и ее жрецов, чтение считал бесполезной тратой времени, а жалованье ученым по его указанию в бюджете проходило по статье «Выплаты различным королевским скоморохам».

Королю были совершенно несвойственны любовные похождения. Фридрих-Вильгельм как-то проявил было повышенный интерес к одной из придворных дам своей супруги, красивой и добродетельной госпоже фон Паннвиц. Однако когда он в своей грубой манере как-то попытался облапать ее на узкой лестнице, та отвесила ему такую пощечину, что у монарха кровь потекла из носа и рта. Это отбило у него всякую охоту повторять подобные попытки, а даму король впредь называл не иначе как «злая ведьма».

Слабость у Фридриха-Вильгельма была одна, причем весьма своеобразная: он коллекционировал рослых солдат для своей гвардии. За так называемыми «долговязыми парнями» ростом выше 1,88 м его агенты рыскали по всей Европе и платили любые деньги за подобные человеческие экземпляры. Разъезжали эти великаны также на огромных и потому медлительных скакунах, почему никогда и не участвовали в боевых действиях, хотя содержание этого полка обходилось в четыре раза дороже обычного. Король досконально знал биографию каждого гвардейца и следил за тем, как протекает его жизнь. В высшей степени приветствовалась женитьба такого служаки на рослой, под стать ему, девушке.

Страсть Фридриха-Вильгельма к таким редким экземплярам рода человеческого была общеизвестной, так что время от времени ему перепадали подобные подарки. В 1731 году, по случаю своего визита в герцогство Вюртембергское, он преподнес графине Вильгельмине фон Вюрбен, любовнице герцога Эберхарда-Людвига и фактической правительнице Вюртемберга, свой портрет, осыпанный бриллиантами; дама же отдарила его великаном-гвардейцем Хансом-Георгом Остертагом. Через год графиня впала в немилость, была отправлена в изгнание и, будучи по рождению прусской подданной, осела на жительство в Берлине. Наследник герцога Эберхарда-Людвига, принц Карл-Александр, принявший совершенно разоренное стараниями графини и ее родни государство, пытался потребовать от Фридриха-Вильгельма ареста Вильгельмины фон Вюрбен, обещая взамен прислать ему несколько рослых бравых парней для его гвардии.

Что касается культуры, здесь кредо Фридриха-Вильгельма было простым: театр, опера, концерты и прочие развлечения суть «храм сатаны». После смерти отца сынок навел самую жестокую экономию, превратившую блестящий двор Пруссии в какую-то пустошь: жалованье придворного художника Антуана Пенье урезали наполовину, оркестр распустили, королевской библиотеке определили на закупку книг смехотворную сумму в 4 талера в год, должность придворного библиотекаря стала почетной, без выплаты жалованья. Декоративные парки при замках уничтожили, их места заняли плацы для муштровки солдат.

Страдания наследного принца

Вот такой родитель достался наследному принцу Фридриху. В Европе его называли не иначе как «король-солдат» или «фельдфебель». Мать принца, королева София-Доротея, была его полной противоположностью: мягкая, сострадательная, милостивая, полная достоинства и старомодной учтивости двора своего свекра. Она 34 года безропотно выносила многочисленные болезни и вспышки гнева своего ужасного супруга, ухаживая за ним в периоды его тяжких хворей. Естественно, маленький Фридрих с детства был чрезвычайно привязан к матери. Его воспитывали гувернантка-француженка и ее дочь; старшие сестры и королева-мать разговаривали исключительно по-французски, отсюда неудивительна привязанность Фридриха к культуре этой страны. Когда принцу исполнилось семь лет, отец приставил к нему для дальнейшего воспитания генерал-лейтенанта и полковника. Перед ними была поставлена задача выпестовать из наследника короны бережливого правителя, набожного христианина и первоклассного воина, чем с неукротимым рвением и занимались эти воспитатели. Жизнь принца была подчинена строгому каждодневному распорядку. Отдушиной были занятия историей и другими науками с французом-гугенотом Жаком Дюаном де Жанденом.

Юный смышленый Фридрих быстро научился притворяться и ловко обманывать отца. Он всей душой возненавидел военное дело, у него довольно рано появились сомнения в христианской вере. При помощи воспитателя де Жандена Фридрих составил себе тайную библиотеку из 3775 книг, которую держал в 15 шкафах в книжной лавке торговца Амброзиуса Хауде, располагавшейся непосредственно за Берлинским замком. Поскольку до 18 лет ему не полагалось никаких денег на личные расходы, он влез в долги у берлинского банкира. Отношения между отцом и сыном были напряженные, ибо король старался сломить волю своего отпрыска и сделать его послушным орудием в своих руках. Фридрих-Вильгельм никогда не проявлял в отношении сына никаких поползновений на родственные чувства, никогда не хвалил его, постоянно бранил его на людях за неловкость и обращался с наследником хуже, чем с кем бы то ни было из дворцовой челяди. Пока Фридрих очень ловко притворялся под личиной полного послушания, более или менее сносное сосуществование было обеспечено. Поворотным моментом стал государственный визит Фридриха-Вильгельма в январе 1728 года в княжество Саксонию.

Путешествие в рай земной

Король отправился туда с чисто деловыми целями для переговоров по таможенным, торговым и транспортным разногласиям. Он не хотел брать с собой сына, но на этом настояла приглашающая сторона, курфюрст саксонский Август II Сильный, одновременно являвшийся и избранным королем Польши, территория которой в ту пору простиралась от Балтийского моря до Черного. Он даже отправил в Пруссию специального гонца с отдельным приглашением для кронпринца. Продолжать упорствовать далее означало нанести тяжкое оскорбление соседу.

Как в экономическом, так и в культурном отношении Саксония была самым передовым государством в Центральной Европе, а двор Августа – самым блестящим в Священной Римской империи после Вены. Августу почти удалось превратить Дрезден в «Венецию на Эльбе», предпочтительное место развлечения аристократии и экономический перевалочный пункт между Востоком и Западом. Поскольку в те времена всякие новости распространялись чрезвычайно медленно, он проявил незаурядный талант маркетолога: пригласил известного итальянского художника Бернардо Белотто, специализировавшегося на городских видах, для увековечения красот саксонской столицы, а затем организовал массовое производство и сбыт гравюр с этих картин. Слава о красотах и достоинствах Дрездена быстро вышла за границы Европы.

В Дрездене Фридрих пережил первое крупное потрясение в своей юной жизни. Двор Августа Сильного с его свободными нравами и стремлением к безудержному наслаждению радостями жизни являл собой разительный контраст в сравнении с аскетическими условиями существования в Берлине. Естественно, Август Сильный и его сын, кронпринц Август, приложили все усилия к тому, чтобы ослепить гостей великолепием местного двора. Все четыре недели, проведенные Гогенцоллернами в Дрездене, были заполнены бесконечной чередой балов, приемов, театральных представлений, выездов на охоту. Поскольку Август Сильный и Фридрих-Вильгельм принадлежали к тому разряду выпивох, которых невозможно споить, они прикрывали серьезные тайные переговоры заседаниями «Общества антитрезвенников». Его председателем был избран уроженец Померании прусский министр фон Грумбков, получивший кличку «Кашубский⁷ пропойца». Во избежание утечки информации заседания проходили в помещении, которое не обслуживала челядь. Напитки и закуски доставлялись туда на подъемном столе, творении искусного придворного изобретателя и архитектора Пёппельманна.

Пока отец со своей свитой воздавал должное служебным делам и возлияниям Бахусу, сын жадно приобщался к культуре. Именно в Дрездене Фридрих впервые посетил спектакль в роскошном оперном театре, самом большом к северу от Альп. Это была «Клеофида», музыку которой написал Йоханн Адольф Хассе (1699–1783), ныне основательно подзабытый, а в XVIII веке чрезвычайно популярный немецкий композитор. Как и полагалось в то время возвышенному оперному жанру, действующие лица принадлежали к разряду властителей. На сцене Александр Македонский успешно завоевывал Индию, ему противостояли местные властители в лице царя Пора и царицы Клеофиды. Постановка была выполнена со свойственным дрезденскому театру большим размахом, о масштабе зрелищ на его сцене может дать описание представления оперы Н. Порпоры «Эцио». К участию в ней привлекли два батальона гренадеров и два эскадрона легкой кавалерии в одеждах римских воинов, 20 верблюдов, четыре мула и карету, запряженную четырьмя белыми лошадьми. Бушевавшие под музыку страсти совершенно захватили юного Фридриха, но не меньше потрясла его виртуозная игра на флейте знаменитого музыканта Йохана Йоахима Кванца. На впечатления художественного порядка наложились и чувственные: он впервые испытал влечение к женщине, пробудившее в его душе стремление сочинять стихи и музыку. Этой музой стала Анна-Каролина Оржельская (1707–1769), любимая побочная дочь Августа Сильного и неоспоримая царица всех увеселений и празднеств его двора.

Плоды мимолетных увлечений Августа Сильного

Август Сильный славился своими любовными похождениями, которые зачастую выливались в весьма ощутимые последствия в виде побочных детей, но из трех сотен приписываемых ему бастардов король признал только восьмерых. Самой любимой из них была дочь Анна-Каролина, которой он даровал титул графини Оржельской, тем самым подчеркнув ее близость к властителю Польши (orzel по-польски – орел, в гербе Польши красуется белый орел).

История Анны-Каролины выглядит довольно любопытно. Неизвестно, где и когда Август увидел в первый раз ее мать Генриэтту, дочь француза, торговца вином, в Старом городе Варшавы. Точно даже неизвестна ее фамилия, то ли Дюваль, то ли Ренар. В ту пору король вроде бы несколько остепенился и воздерживался от совсем уж неразборчивых увлечений, ибо осыпал всяческими милостями свою официальную любовницу, графиню Анну-Констанцию Козель. Этой даме не только удалось продержаться подле короля дольше всех его официальных любовниц, но и вырвать у него письменное обещание вступить с ней в брак в случае кончины законной супруги Августа. Графиня Козель была безумно ревнива, а потому не отказавшийся окончательно от мелких интрижек король скрывал их со всей возможной тщательностью. Видимо, чары хорошенькой Генриэтты не слишком опутали его, ибо он быстро оставил ее и узнал о рождении дочери чуть ли не год спустя.

Невзирая на такое, прямо скажем, неблаговидное приданое, Генриэтта вскоре вышла замуж за человека по имени Франсуа Дриан и вместе с ним воспитала девушку в полном неведении ее высокого происхождения. Когда ей исполнилось 16 лет, прелестное создание при неизвестных обстоятельствах обнаружил ее брат по отцу, граф Фридрих-Август Рутовский, сын турчанки Фатимы, в миру Марии-Авроры фон Шпигель. Брат представил шестнадцатилетнюю красавицу отцу, который немедленно воспылал к ней запоздалой отеческой любовью. Граф Мантёффель описывал ее следующим образом: «брюнетка с исключительно тонкой талией. Она обладала особенно белой и гладкой кожей, глаза черные, прекрасные и выразительные, волосы густые и красивого каштанового оттенка… Облик ее прекрасен, одним словом, из нее выйдет то, что называют королевской штучкой…»

Молодая девушка приступом овладела сердцем стареющего монарха. Он заботился о своих признанных детях, но истинно близка ему была именно Анна. Веселая, остроумная, жадная до жизненных удовольствий дочь разделяла с ним все развлечения: охоту, военные маневры, пирушки с министрами, празднества и балы. Поведение ее было смелым, порой даже вызывающим, она не чуралась выпивки, курила, прекрасно ездила верхом и стреляла. Обладая великолепной фигурой, Анна обожала появляться либо в белом, либо в красном мужском мундире с орденом Белого орла. Поскольку после опалы графини Козель у короля не было постоянной любовницы, Август привлек дочь к исполнению представительских обязанностей, чем та занималась с превеликим удовольствием и большим успехом. Король осыпал ее дорогими подарками, она единственная из всех его детей получила в дар Голубой дворец в Варшаве. За этим названием (дворец обязан ему голубым цветом крыши) скрывался целый комплекс зданий с парком, расположенный неподалеку от королевского замка. По легенде, дворец связывал с замком подземный ход. Когда скончалась законная супруга короля Кристина-Эберхардина, он передал самые роскошные предметы ее бриллиантовых украшений не невестке, а дочери.

Таким предпочтением был недоволен наследный принц Август, но, будучи человеком учтивым, скрывал это, хотя подобное выставление напоказ не освященных церковью родственных чувств коробило его. Кронпринц проживал со своей набожной женой, урожденной австрийской эрцгерцогиней Марией-Йозефой, ежегодно рожавшей по ребенку, в замке Хубертусбург и редко появлялся при дворе отца. Подобная слепая любовь короля к побочной дочери дала многим современникам повод утверждать, что она стала его любовницей, но никаких доказательств тому найти не удалось.

Анна была весела, остроумна и презирала всяческие условности. Двор Августа Сильного прославился в Европе своими вольными нравами, и дочь короля безо всякого смущения флиртовала с нравившимися ей молодыми людьми, на что отец до поры до времени смотрел сквозь пальцы. Анна столь же была привязана к отцу, как и он к ней. Когда в 1727 году Август тяжело заболел, но все-таки выздоровел, она совершила паломничество к чудотворной иконе девы Марии, расположенной в костеле поблизости от Варшавы. Анна принесла в дар иконе золотую ногу (заболевание поразило Августу именно ногу) в знак благодарности за исцеление и на пути к костелу три мили прошла пешком.

Анна-Каролина совершенно ослепила юного Фридриха и сама на какое-то короткое время как будто отдалась мимолетному капризу – ведь она была на шесть лет старше этого юнца с неуклюжими манерами. По-видимому, ее привлекла именно свежесть и непосредственность вчерашнего подростка. Историки полагают, что, возможно, это и был первый гетеросексуальный опыт Фридриха. Во всяком случае именно эта женщина побудила его к сочинению стихов. Роман был бурным, но кратковременным: Август прознал про шашни молодых людей и вышел из себя – у него были другие планы для Анны-Каролины. Срочно отправив дочь в Варшаву, король попытался подсластить горькую пилюлю сыну своего союзника. После отъезда Анны-Каролины Август пригласил своих гостей на изысканный ужин, по завершении которого гости перешли в роскошно обставленную комнату. Там хозяин внезапно отдернул бархатный занавес, и глазам гостей предстала возлежавшая на кушетке ослепительно красивая, но совершенно обнаженная молодая женщина. Фридрих-Вильгельм поспешно вытолкнул сына из комнаты. Август умышленно продемонстрировал юному Фридриху все прелести оперной певицы итальянки Ла Формеры, чтобы отвлечь внимание юноши от графини Оржельской.

В конце мая того же года король Август посетил Потсдам в сопровождении кронпринца и своих побочных детей, графа Морица Саксонского, будущего маршала Франции, графа и графини Рутовских и Анны-Каролины. Якобы Анна тайно встретилась с Фридрихом, но его ожидало жестокое разочарование. В Варшаве Анна дофлиртовалась до того, что забеременела. Отцом ребенка называли самого Августа, сводного брата Анны графа Рутовского, поговаривали также о молодом красивом немце Цетнере, чья семья с давних пор обосновалась в Польше. Он был по уши влюблен в Анну и хотел бы вступить с ней в брак, но она не имела никакого желания связывать себя узами Гименея. Узнав о беременности дочери, Август вышел из себя. На сей раз Анна так перепугалась, что предприняла несколько безуспешных попыток спровоцировать выкидыш. Однако после 5 февраля 1729 года при дрезденском дворе поползли слухи, что любимая дочь короля разрешилась от бремени. Все было окутано такой тайной, что многие пришли к выводу, что Анна произвела на свет мертворожденного ребенка. Французский посол все-таки пронюхал, что родился мальчик, которого немедленно отправили во Франкфурт-на-Одере, где отдали на воспитание. Впоследствии следы его затерялись; Анну же в августе 1730 года выдали замуж за герцога Карла-Людвига Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Бекского. Новобрачная получила от отца грандиозное приданое, поместья, оцененные в 300 000 талеров, но после трех лет супружеской жизни и рождения сына добилась расторжения брака и до самой смерти вела жизнь авантюристки, избрав местом проживания Венецию.

Так печально завершилась первая – и, как полагают, последняя история любви юного Фридриха. Он понял, насколько узка, провинциальна и убога его жизнь в Берлине. Фридрих сравнивал себя с кронпринцем Августом и содрогался от стыда: небо и земля. Тот был элегантен, не стеснен в мыслях и поступках, совершил длительные путешествия по Италии и Франции, своими глазами видел величайшие творения искусства, был принят в Версале, женат на австрийской эрцгерцогине. Испытывавший глубокое унижение Фридрих впал в тяжелейшую депрессию, исхудал, и у него временами случались обмороки. Отношения с отцом еще больше ухудшились, причем король, не изменивший своего жестокого отношения к сыну, дополнительно окружил его соглядатаями, информировавшими его о каждом слове и движении молодого принца. Фридриха снедало единственное желание: любой ценой вырваться из этой железной клетки.

Заочная любовь

Фридрих и его старшая сестра Вильгельмина, с которой он был с детства чрезвычайно близок, к тому времени вступили в брачный возраст. Их августейшие родители уже давно задумывались о том, какие, с политической точки зрения, родственники могут быть наиболее выгодны для династии Гогенцоллернов. Мать молодых людей, София-Доротея, дочь короля Великобритании Георга I и сестра Георга II, естественно, была заинтересована в заключении двойного брака между принцем Уэльским Фредериком и Вильгельминой, а также Фридрихом и принцессой Амалией (она была на год старше нареченного жениха). Разумеется, кузены получили разрешение родителей вести переписку, что привело Фридриха в полный восторг. Когда ему сказали, что, возможно, ему больше подойдет младшая сестра Амалии, принцесса Каролина, «он выразил такой восторг, любовь и страсть по отношению к Амалии и выказал такое нетерпение относительно заключения сего брака, что сие вызвало большое удивление у короля Пруссии и столько же удовлетворения у королевы».

Перспектива женитьбы открывала перед ним возможность ослабления отцовской тирании, ибо женатому кронпринцу полагался собственный двор. Однако уже в конце 1728 года Фридрих-Вильгельм решил отказаться «от британской затеи». Он стал еще больше третировать сына, публично избивая и унижая его, а также во всеуслышание заявляя, что будет обращаться с ним еще суровее. В декабре 1729 года он повалил Фридриха на землю и заставил его целовать свои сапоги. Поводом для этого послужил следующее высказывание сына: «Я уважаю англичан, потому что знаю, что в этой стране меня любят!» Душевно истерзанный Фридрих задумал отчаянную авантюру: бежать через Францию в Англию и вступить в брак со своей кузиной.

Побег должен был состояться 5 августа 1730 года из местности вблизи Мангейма. Собственно говоря, безумная затея была с самого начала обречена на провал, ибо шпионы короля доложили ему об этом плане еще за несколько дней до приведения его в исполнение. Фридрих был арестован и под конвоем доставлен в Берлин. Одному из его друзей-сообщников, лейтенанту фон Кейту, удалось сбежать в Нидерландскую республику, а оттуда в Англию, второй же, лейтенант фон Катте, был арестован в Берлине. Досталось и принцессе Вильгельмине, посвященной в планы беглецов. Отец так ударил ее кулаком в лицо, что девушка без чувств упала на пол; к тому же король намеревался избить ее ногами, и лишь королева вместе с остальными детьми помешали ему осуществить свой ужасный замысел.

Фридрих предстал в Берлине перед штабом во главе с фельдмаршалом фон Грумбковым и был подвергнут допросу на основании перечня из 185 вопросов, подготовленных лично королем. Характер этих вопросов явственно указывал на то, что самым вероятным исходом процесса будет смертная казнь. Далее принца поместили в одиночное заключение в камере тюрьмы в Кюстрине, где единственным источником света была узкая щель под потолком.

Тем временем разъяренный Фридрих-Вильгельм вершил натуральный самосуд. По приговору трибунала было публично казнено чучело лейтенанта фон Кейта. Дочь пастора, единственным прегрешением которой являлось совместное музицирование с Фридрихом, была публично высечена в четырех кварталах города и пожизненно заключена в тюрьму Шпандау. Правда, через какое-то время ее выпустили, но после такого потрясения девушка явно тронулась умом. Тайная библиотека Фридриха была продана, а наставник Дюан сослан в Мемель (ныне Клайпеда) на границе с Польшей, что в Пруссии считалось «местами отдаленными».

Чудовищная участь постигла лейтенанта фон Катте. Трибунал приговорил его к пожизненному заключению, но Фридрих-Вильгельм оспорил это судебное решение и вынес смертный приговор. Не помогли высокие связи семьи фон Катте, прошение о помиловании его деда-фельдмаршала. Король был убежден в сексуальной связи между своим сыном и лейтенантом, так что, по его мнению, фон Катте следовало бы разорвать на клочки раскаленными щипцами, но, по его монаршей милости, это было заменено обезглавливанием. 6 ноября 1730 года фон Катте был казнен, и Фридриха заставили смотреть на это жуткое зрелище. Впечатлительный юноша упал без сознания на руки своего тюремного надзирателя. Трудно сказать, действительно ли Фридрих-Вильгельм собирался казнить сына, но, по некоторым сведениям из дипломатической среды, лишь призыв к милосердию со стороны императора Священной Римской империи германской нации Карла VI Габсбурга заставил прусского короля изменить свое решение. 9 ноября Фридриху было объявлено, что он будет помилован при условии, что даст королю клятву в безусловном повиновении «как слуга, подданный и сын». Иного выхода не было – Фридрих повиновался.

Последовало почти годичное пребывание в Кюстрине под строгим надзором, в течение которого тяжкая работа по практическому обучению управлению провинциями и ведению финансовых расчетов перемежалась с выслушиванием длинных религиозных наставлений. Надзирателям была дана строгая установка выбить из головы кронпринца всю «французскую и английскую дурь» и сделать из него истинного немецкого князя. 15 августа 1731 года Фридрих-Вильгельм с большой свитой прибыл в Кюстрин, где Фридрих упал к его ногам. Король заявил, что, если бы побег сына в Англию удался, он упрятал бы его мать и сестер в такое место, где те не увидели бы ни солнца, ни луны, а он бы со своей армией вошел в удел родственников, Ганноверское герцогство, разграбив и предав огню все, что повстречалось бы ему на пути. Фридрих выслушал эту тираду, с рыданиями упал на пол и облобызал ноги отца.

В качестве наказания король задумал заставить сына и дочь вступить в брак, но с отпрысками семей намного более низкого ранга⁸. Вместо перспективы стать королевой Англии принцесса Вильгельмина была выдана замуж за маркграфа Байрейтского (кстати, впоследствии и сам Фридрих не упускал случая поиздеваться над незначительным графским титулом супруга сестры, хотя Вильгельмина и была очень близка брату).

Для Фридриха отец выбрал родственницу королевы Софии-Доротеи, Элизабет-Кристину Бефернскую⁹, дочь герцога Брауншвейг-Вольфенбюттельского, намного более низкого ранга, чем Ганноверская династия королей и курфюрстов. 10 марта 1732 года состоялась помолвка, причем присутствовавшие заметили в глазах кронпринца невольно навернувшиеся слезы. После помолвки он писал сестре, что его невеста не лишена кое-каких положительных качеств: красивое лицо, белокурые волосы¹⁰, нежный цвет лица и стройная фигура. В то же время ему не понравились ее глубоко посаженные глаза, безобразный рот, плохие зубы, неприятный смех, походка как у утки. Она была плохо образована, поэтому в разговоре либо проявляла нервозность, либо предпочитала хранить молчание. Фридрих выбрал бы других кандидаток, принцессу Заксен-Айзенахскую или Мекленбургскую, но его мнение отец в расчет принимать не собирался.

10 июня 1733 года был совершен обряд венчания. Как бы ни была неприятна Фридриху новобрачная, женитьба означала важный шаг к частичной свободе: он получал собственный штат, дворец для проживания и деньги на их содержание. Правда, совместная жизнь молодой пары наладилась не сразу: еще в апреле 1732 года Фридриху было присвоено звание полковника пехотного полка, и он отправился к месту расквартирования первого батальона в Руппин, небольшой городок к северо-западу от Берлина, второй батальон дислоцировался в Науэне, в 35 км к югу. Здесь он с таким рвением взялся за муштровку солдат, что через два года отец при ежегодной инспекции вооруженных сил особо похвалил его полк, а годом позже даже обнял сына, после чего произвел его в генерал-майоры.

Уже тогда Фридрих начал постепенно воссоздавать свое культурное окружение. Он принялся возрождать свою библиотеку, проданную отцом; поскольку Фридрих не был обучен ни древнегреческому, ни латыни, а по-немецки мог общаться с окружающими только на весьма простом наречии, он читал всю античную литературу и даже английских и немецких философов в переводе на французский язык. Принц также создал в Руппене капеллу из семнадцати музыкантов и певцов. Иногда Фридриха навещал выдающийся флейтист Иохан Иоахим Кванц, которого он с удовольствием взял бы на службу, но того не пожелал отпустить король Август Сильный. После женитьбы Фридрих продолжал проживать в Кюстрине, а его супруга обосновалась в Берлине. Постепенно отношения между отцом и сыном улучшились, и в 1734 году он попросил отца купить ему замок Райнсберг, расположенный в окружении березового и дубового леса на живописном озере Гринерик. Строение находилось в весьма запущенном состоянии, денег Фридриху отпускалось немного, так что на ремонт ушло два года. В августе 1736 года Фридрих с женой въехали в свое семейное гнездо на постоянное проживание. У читателя уже давно должен был бы встать вопрос: какова же была интимная жизнь Фридриха?

Эта тема до сей поры является предметом некоторых разногласий среди историков. Гомосексуальные наклонности Фридриха впервые предал гласности не кто иной, как его большой друг Вольтер; однако же история с графиней Оржельской и приписываемые принцу в период 1731-32 года шашни в Кюстрине с замужней чрезвычайно милой дамой Элеонорой-Луизой фон Вреех дают некоторым биографам короля основание с пеной у рта утверждать, что Фридрих был гетеросексуален. Другие же считают, что имела место некоторая привязанность, но не серьезный роман. Сохранившиеся семь писем к этой даме хотя и довольно эмоциональны, но в них также проскальзывает легкость, ирония, а стихи весьма неуклюжи и сильно подражают салонным виршам той эпохи:

Мадам, примите сердца нежного томленье,
Его давно иссякло робкое терпенье,
Оно смиренно просит позволенья
Пасть к обожаемым стопам.

Минуты и часы я с трепетом считаю,
Волнение в груди в смятеньи подавляю
И сердцем на ответ ваш уповаю,
Что образ действий мой определит.

Окружение Фридриха кишело шпионами, известно, что даже министр фон Грумбков являлся платным агентом венского двора. Однако же, невзирая на его доносы, что принц сгорает от любви к этой даме и даже обрюхатил ее, в 1732 году австрийский посол в Пруссии фон Зекендорф писал принцу Евгению Савойскому: «Принца Фридриха считают неспособным, даже в эротически приподнятом настроении, осуществить свои притязания, поэтому все его любовные поползновения являются скорее притворством, нежели проявлением страстного желания».

Что же касается его супружеской жизни, то Фридрих не испытывал к будущей жене никаких чувств, а даже некоторое предубеждение, ибо она была выбрана его отцом. После первой ночи Фридрих написал сестре: «Хвала Господу, что я ее перенес!» Тем не менее сохранилось довольно много свидетельств современников, близких к Фридриху, сообщавших, что тот «трахает жену после обеда и говорит, что у нее красивое тело и хорошенький задик». Но брак оставался бездетным. Летом 1736 года Фридрих пожаловался графу Мантёффелю на стесненность в средствах, а тот посоветовал ему для улучшения своего финансового положения зачать ребенка. Кстати, отец обещал ему устроить путешествие за границу, если сын подарит ему внука. Фридрих ответил Мантёффелю:

– Я не могу спать со своей женой по страстному влечению, и когда мне приходится спать с ней, тогда я делаю это скорее по долгу, а не по сердечной склонности.

Во всяком случае, Фридрих до смерти своего отца в 1740 году прилагал все усилия к тому, чтобы брак его внешне выглядел если не счастливым, то вполне благопристойным. Однако в 1738 году он послал князя Леопольда фон Ангальт-Дессау с тайным поручением к вице-канцлеру Священной Римской империи, дабы обеспечить поддержку императора для аннулирования своего брака. В то же время сохранились письма того же Мантёффеля и самого Фридриха к некому лейтенанту фон дер Грёбену, из которых можно сделать вывод, что он поддерживал интимные связи с офицерами своего полка.

Как только скончался Фридрих-Вильгельм и принц превратился в короля, его отношение к супруге резко изменилось. Как известно, Фридрих чрезвычайно почитал свою мать, он даже настоял на том, чтобы ее именовали не «вдовствующая королева», а «мать короля». Он указал на то, что именно ее следует считать первой дамой королевства, а ее двор в замке Монбижу¹¹ есть именно то место, которое надлежит первым посещать с визитом всем приезжающим сановникам. Именно там Фридрих имел обыкновение ужинать, когда пребывал в Берлине, производя на присутствовавших глубочайшее впечатление той «великой и уважительной нежностью», которую он выказывал своей родительнице. Королева же Элизабет-Кристина была отодвинута на задний план. Супруг определил ей для проживания весьма скромный замок – скорее особняк, – на окраине Берлина, где она и влачила до самой смерти одинокое и безрадостное существование со своим небольшим штатом. Ее даже редко приглашали в Берлинский замок по случаю торжественных событий. Надо признать, что отринутая королева переносила свое незавидное положение с большим достоинством.

Почему же все-таки, несмотря на явное наличие интимной связи между супругами, брак остался бездетным? Тут на свет божий извлекается свидетельство швейцарского доктора Йоханна-Георга фон Циммерманна, лечившего короля Фридриха в течение его последней болезни. Якобы сам Фридрих был убежден в том, что стал импотентом из-за венерического заболевания, которое подцепил у проститутки незадолго до своей женитьбы. Он обратился по совету отца к лекарю, который будто бы вылечил его, и после свадьбы он успешно делил ложе со своей супругой. Однако через полгода возник рецидив заболевания, причем такой сильный, что его жизнь оказалась в опасности. Единственным спасением была операция, которая повлекла за собой небольшую деформацию его детородных органов. Чисто психологическим последствием этой операции является то, что далее мужчина, несмотря на сохранение влечения, чувствует себя «ничтожным, боязливым, обманутым в своих надеждах и обозленным». Якобы Фридрих после этого отдалился от своей супруги и прикрыл это склонностью к особам мужского пола. Свидетельству доктора Циммерманна относительно «легкой деформации» полностью противоречит протокол посмертного осмотра тела короля хирургом Готтлибом Энгелем при подготовке похорон. Там черным по белому удостоверено, что детородные органы Фридриха являются «настолько совершенными и неповрежденными, как у любого другого здорового человека». Этот факт был подтвержден свидетельством трех санитарных офицеров, обмывавших труп короля. К тому же свидетельства Циммерманна полны неточностей, и он сам подтверждает, что все, хорошо знавшие Фридриха, придерживались мнения, что Фридрих имел склонность к так называемой «сократовой любви».

Быстрота, с которой Фридрих после кончины отца отринул супругу, лишь укрепляет сомнение в достоверности их супружеского счастья. Смерть Фридриха-Вильгельма 31 мая 1740 года положила конец 28 годам «египетского рабства», пришла пора самоутверждения молодого монарха, в котором центральную роль играла его сексуальность. Сразу же после обретения полной свободы он купил для своего камердинера Михеля-Габриэля Фредерсдорфа поместье Церников неподалеку от замка Райнсберг. Фаворит нового короля родился в 1708 году в маленьком городишке на Одере в семье городского музыканта. Судьба свела его с Фридрихом в 1730 году, когда он служил гобоистом в мушкетерском полку, дислоцированном в Кюстрине. Его командир граф Шверин представил молодого человека Фридриху во время заточения принца, дабы облегчить безрадостное существование узника тайным совместным музицированием. По окончании заключения Фридрих позаботился о том, чтобы освободить Фредерсдорфа от военной службы, и обеспечил ему сначала место лакея, а затем камердинера. Один из современников, посетивший замок Райнсберг, отметил: «Первый камердинер кронпринца, Фредерсдорф, рослый мужчина приятной наружности, умный и пронырливый, учтивый, тактичный, ловкий и легко приноравливающийся человек, который не упустит своей выгоды, но обладает широкой натурой. Полагаю, что в один прекрасный день он будет играть главенствующую роль».

Этот человек не ошибся, хотя Фредерсдорф и остается темной лошадкой. В 1740 году Фридрих назначил его тайным камергером и личным казначеем, и бывший музыкант занимал эту должность до своей отставки в 1757 году. Хотя на этой службе Фредерсдорф должен был заниматься личными денежными делами короля, но на самом деле, как отметил Вольтер, он стал чем-то вроде правой руки Фридриха. Пользовавшаяся столь высоким доверием персона занималась приобретением табакерок для нюхательного табака¹², предметов искусства и музыкальных инструментов, обеспечением личного провианта для короля во время походов; руководила украшением замков и садов, организацией праздников. Француз, посетивший двор Фридриха, весьма красноречиво заметил, что «там был канцлер, который никогда не раскрывал рот, егерь, у которого духу не хватало стрелять в перепелов, управляющий, который не знал, каков запас вина в погребе, шталмейстер, который не умел взнуздать лошадь, камердинер, который ни разу не выкладывал рубашку к надеванию, гардеробмейстер, не знавший имени придворного портного», – поскольку все эти обязанности взял на себя Фредерсдорф. Он всегда был окружен толпой пресмыкавшихся перед ним просителей: если человек хотел добиться чего-то при дворе короля, ему было не миновать Фредерсдорфа.

Граф Лендорф, камергер отринутой супругом королевы¹³ Элизабет-Кристины, в своем дневнике задавал себе риторический вопрос – чему был обязан своим возвышением человек столь низкого звания с задворок королевства, и сам же дал на него ответ: «Своему красивому лику». Фредерсдорф был одним из тех шести человек, которых Фридрих в 1741 году назвал как тех, кого он в своей жизни «любил больше всего». Фаворит пользовался не только любовью, но и полным доверием короля. Мало сказать, что он был в курсе дел секретной службы, но еще и координировал ее работу. Во дворце Сансусси его комната располагалась рядом с опочивальней короля.

Фредерсдорфу лишь однажды угрожала потеря фавора, когда во время одного из походов Фридрих выгнал его из своей палатки ради некоего привлекательного гусара. Однако фортуна вновь повернулась к нему лицом после загадочного самоубийства соперника. Примечательно, что поместье, подаренное Фридрихом, было дворянским леном, и Фридрих вообще-то считал, что такое поместье не должно быть отдано недворянину. Но Фредерсдорф проявил себя толковым и предприимчивым хозяином, скупил земли вокруг имения и занялся разведением шелковичных червей. Он также приобрел плантацию в Нидерландской Гайане и торговое судно, регулярно курсировавшее по Балтийскому морю. Пиво из его пивоварен в Шпандау и Копёнике пользовалось в Берлине хорошей репутацией. Он также заинтересовался алхимией, оборудовал лабораторию и убедил весьма скептически настроенного Фридриха заключить договор с некой мадам Нотнагель, ибо та утверждала, что может превращать «поганые материи» в золото.

Переписка Фридриха с Фредерсдорфом носит весьма интимный характер, как по содержанию, так и по тону, будто послания написаны нежно любящими супругами. Фридрих обращается к адресату на «ты», хотя в обращении с челядью было принято употреблять безличное третье лицо единственного числа. В основном речь идет о здоровье, ибо оба регулярно страдали от проблем с анусом.

В 1753 году Фредерсдорф женился на дочери владельца оружейной фабрики и берлинского банкира Даума, который тайно ссужал Фридриха деньгами еще в бытность его кронпринцем (и за это впоследствии получал выгодные подряды на поставку ружей во время прусских войн). Супружеская пара вела весьма широкий образ жизни во дворце возле Бранденбургских ворот. В 1757 году Фредерсдорф попросил разрешения уйти в отставку под предлогом плохого здоровья и стремления вести спокойный образ жизни. Ходили также слухи о некотором количестве казенных денег, незаконно прилипшем к его рукам. Современники же считали основной причиной ревность к новому предмету привязанности Фридриха – молоденькому вестовому Кристиану-Фридриху Глазову. Некоторые воздавали Фредерсдорфу должное за его способность вовремя уйти со сцены – «подобно хорошенькой женщине, своевременно заметившей, что ее краса увядает».

Пехотинец Глазов привлек внимание короля в 1755 году, когда служил в одном из полков, дислоцированных в завоеванной Силезии. Фридрих приблизил молодого солдата к себе, сделав его вестовым. По отзыву одного из современников, Глазов был «камердинером, пользовавшимся у короля таким большим фавором, что получил право спать в его опочивальне». 20-летний вестовой якобы был подкуплен с целью отравить Фридриха, но в последний момент готовившееся злодеяние чисто случайно было раскрыто, несостоявшийся убийца арестован и заключен в Шпандау, где вскоре скончался. Существует и иная версия, согласно которой Глазов весьма вольно пользовался королевской печатью. В архиве сохранилось прошение о помиловании от 22 июня 1757 года, поданное отцом заключенного, лейтенантом артиллерии, прослужившим в армии 46 лет. В этой челобитной главным основанием для помилования указана молодость осужденного. В нижней части прошения стоит резолюция Фридриха: «Преступление его сына чрезвычайно тяжкое, но будет некоторое смягчение наказания».

Тем не менее как Фредерсдорф, так и Глазов являли собой, так сказать, блюда простецкой немецкой кухни, а Фридриху было свойственно стремление к утонченности и духовному обогащению. Для возвышенной сферы требовались и другие партнеры. В 1739 году кронпринца Фридриха в его замке Райнсберг посетил английский пэр лорд Балтимор в сопровождении итальянского литератора, человека энциклопедических знаний Франческо Альгаротти (1712–1764). Альгаротти, сыну состоятельного венецианского купца, в отличие от нищих литераторов, вынужденных зарабатывать на жизнь жалкие гроши поденной работой, не было нужды продавать свое перо. Юноша обучался в университетах Болоньи, Рима и Падуи, совершил длительное путешествие по Европе. В 1736 году он стяжал себе широкую известность, написав научно-популярный труд «Учение Ньютона для дам». Объемистое творение содержало базовые сведения по различным наукам, было переведено на несколько языков и даже привлекло внимание Вольтера. Это дало повод Альгаротти посетить мыслителя в его замке в Сире; затем, вооружившись рекомендательным письмом этой авторитетной личности, он отправился в Лондон. Там ему удалось буквальным образом пленить сразу две видные персоны из высшего света, окруженные ореолом некоторой скандальности: леди Мэри Уортли Монтегю (1689–1772), дочь герцога Кингстона, и лорда Джона Харви (1696–1743). Оба они являли собой колоритнейшие образцы лондонского общества, где, невзирая на проповедуемое англиканской церковью благочестие, бок о бок мирно процветали все виды любви.

Леди Мэри начала проявлять непокорность и нежелание мириться с общепринятыми нормами с младых ногтей. Тогда как ненавистная гувернантка старалась вбить в ее детскую головку скучнейшие азы воспитания благонравной и богобоязненной великосветской барышни, она тайком проникала в богатейшую библиотеку отца, поглощая том за томом и самостоятельно изучая латынь, что в ту пору считалось прерогативой исключительно мальчиков. Девица настолько набралась книжного ума-разума, что ею заинтересовался брат подруги, с которой она состояла в переписке – уж больно не по-женски умны были ее длинные послания. Эпистолярная любовь переросла в натуральные чувства, но избранник не понравился родителям Мэри. Молодые люди не сочли это непреодолимым препятствием, и девушка незамедлительно сбежала из отчего дома, обвенчавшись с любимым человеком. Затем она появилась в высшем свете Лондона, где стала заметной фигурой, привлекая людей своей красотой и остроумием. Правда, красота продержалась недолго: когда ей было уже под тридцать, Мэри переболела оспой, и это сильно подпортило белоснежную кожу ее лица.

Через несколько лет ее мужа назначили послом в Константинополь. Проживание в столице Оттоманской империи снабдило Мэри богатейшим материалом для написания труда «Письма турецкого посольства», очень важного исторического свидетельства. Дело в том, что путевые заметки мужчин, посетивших Восток, не были редкостью, но еще ни одному из них не удавалось проникнуть и близко познакомиться с закрытым мирком восточных женщин. В этих письмах весьма отчетливо звучали гомоэротические мотивы, так что впоследствии, когда Мэри возвратилась в Европу, ходили упорные слухи, что она содержала целый женский сераль.

Не менее оригинальной фигурой был и лорд Джон Харви, сын эрла Бристля. Он начал свою жизнь типичным для аристократа образом: Вестминстерская школа, Кембриджский университет, частое пребывание при дворе принца и принцессы Уэльских, наследников короны. Харви был хорош как Адонис, пользовался большим успехом, женился на одной из красивейших фрейлин принцессы Уэльской и одарял своей привязанностью не только женщин, но и мужчин. Если у историков еще и существуют сомнения в любовной связи Харви с принцессой Каролиной и принцем Уэльским Фредериком (с ним он впоследствии рассорился, ибо оба добивались благосклонности фрейлины Анны Вейн – та предпочла Фредерика), то совершенно точно подтверждено сожительство Харви со Стивеном Фоксом (1704–1776), пэром и политиком, в период с 1726 по 1736 год, когда Харви последовал за ним в Италию. Харви сначала добивался благосклонности брата Фокса, однако тот мягко, но решительно отказал ему.

Такие две незаурядные личности, как он и леди Мэри, не могли не сойтись, ибо, как выразился биограф Харви, «они принимали друг друга как несовершенных, но привлекательных человеческих существ, которых и являли собой, соответственно, леди Мэри как женщина, временами желавшая быть мужчиной, и лорд Харви как ее противоположность». Уильям Палтни, в ту пору лидер оппозиции в парламенте, описывал его как «Господин „Всегда готов“… столь восхитительная смесь из обоих полов, что трудно решить, который перевешивает». Совместно с Альгаротти они образовали то, что французы называют ménage á trois, любовный треугольник, который в данном случае был совершенно равносторонним, ибо бисексуальными были все участники. Оригинальная троица изливала свои чувства друг к другу в пламенной переписке. Вот что писал Харви Альгаротти:

«Я люблю вас всем сердцем и прошу вас никогда не забывать ни ту склонность, которую я питаю в отношении вас, ни ослаблять ту привязанность, которую вы проявили по отношению ко мне».

На что Альгаротти отвечал из Санкт-Петербурга, куда отправился летом 1739 года со своим платоническим другом лордом Балтимором в качестве почетных гостей для участия в праздновании свадьбы племянницы императрицы Анны Иоанновны, принцессы Анны Леопольдовны, с принцем Антоном-Ульрихом Брауншвейг-Вольфенбюттельским:

«Прощайте, милорд, продолжайте любить меня и думайте иногда обо мне».

Но и леди Мэри, и лорд Харви были преданы забвению, когда Альгаротти познакомился с Фридрихом. Это была моментальная вспышка чувств с обеих сторон. Вот как сообщал об этом Альгаротти Вольтеру:

«О я, благословенный, познакомился с сим восхитительным принцем. Не могу выразить в словах, сколько радости я испытал!»

Фридрих со своей стороны был еще более переполнен восторгом. Едва дорожный экипаж унес Альгаротти после восьмидневного пребывания, как он засел за письма своему «Падуанскому лебедю», спешно строча и отправляя их одно за другим.

«Счастлив тот, кто радуется обществу умных людей! Еще счастливее те принцы, которые могут обладать ими! Сколь счастлив я, что у вас сохранились прекрасные воспоминания о Райнсберге, где увековечена память о вас. У нас вы бессмертны!»

Вольтеру Фридрих восхвалял Альгаротти как «пылкого, воодушевленного, чувствительного» и с восторгом сообщал, что гость обещал вернуться как можно скорее.

31 мая 1740 года скончался король Фридрих-Вильгельм, и уже 2 июня Фридрих написал Альгаротти:

«Судьба моя изменилась. Ожидаю вас с нетерпением; прошу, не томите меня. Фридрих».

Приезд друга в Берлин 28 июня был ускорен пятнадцатью гинеями, выданными ему по указанию Фридриха евреем Мендезом, и аккредитивом на амстердамский банк. 7 июля Альгаротти и Фридрих вместе отправились в Кёнигсберг на коронацию. В 1701 году его деду, Фридриху I, потребовалось 30 000 лошадей и 1800 карет, чтобы перевезти свое семейство, двор и челядь, все празднества обошлись в 6 миллионов талеров, или двойная сумма годового дохода государства. Фридриху же понадобилось всего три экипажа, а расходы оказались ничтожными. В королевской карете рядом с Фридрихом, «подобно королевской любовнице», восседал Альгаротти. Нет необходимости упоминать, что королева в этом событии участия не принимала. Месяцем позже Альгаротти сообщал брату, что король «выказал мне бесчисленные ласки и оказал мне тысячи почестей». Почести излились обильным благодатным дождем: посвящение в рыцари только что основанного ордена «За заслуги»¹⁴, звание камергера и графский титул, честь, которой новоиспеченный король удостоил также своего брата. Все это подкреплялось еще ценными подарками: дорогим фарфором, часами и табакерками, инкрустированными бриллиантами. Как писал баловню судьбы лорд Балтимор, «поскольку вы сейчас находитесь в земле Ханаанской, нет недостатка ни в чем, чтобы сделать вас счастливейшим из всех людей». Альгаротти же со своей стороны развлекал Фридриха сонетами двусмысленного содержания и песнями венецианского патриция Джорджо Баффо, причем любимое стихотворение называлось «Похвала заднице». Лондонские обожатели Альгаротти погрузились в глубокое отчаяние, что явственно видно из письма лорда Харви:

«В мире так мало людей, которых Господь всемогущий сотворил достойными привязанности или которые сами сумели завоевать любовь, что вы не будете удивлены, если я скажу вам, как я ежечасно скорблю по одному из тех немногих, кто для меня заслуживает и того, и другого. Прощайте».

Фридрих в конце июля сообщил Вольтеру о своем возвращении с коронации и приложил стихотворение с названием «Наслаждение». Поводом для его создания явилось утверждение Альгаротти, что жители Северной Европы менее способны на сильные чувства. Правда, в стихотворении упоминается, что оно посвящено нимфе Хлорис¹⁵, тело которой было более совершенно, чем статуя Афродиты, изваянная Праксителем для храма этой богини на острове Книдос. К тому же в одном из писем Фридрих довольно отчетливо указал, что связь с Альгаротти была чисто духовной. Возможное объяснение этому историки находят в другом письме от 24 сентября, где Фридрих называет Альгаротти «славным калекой на поприще любви», желая ему быстрого выздоровления от «ран Цитеры»¹⁶, и выражает надежду, что, по крайней мере, может извлечь удовольствие из духовного общения, когда они встретятся в Берлине. Связь эта продолжалась с перерывами, поскольку Фридрих занялся своими военными походами; например, в 1742 году он писал из полевого лагеря в Богемии, что вынужден следовать за Беллоной (богиней войны) и страшится гнева Эпикура (бога наслаждения) и Цитеры. Он просил Альгаротти как наивысшего представителя двух последних божеств замолвить перед ними словечко за него, дабы отвратить молнии от того, «кто рожден для них». Альгаротти ответил с явно чрезмерным изъявлением благодарности Фридриху за оказанные ему милости. Они обеспечат ему бессмертие, ибо, добавил он, хотя всегда говорят о героических деяниях Ахилла, потомки помнят также и его ближайшего друга Патрокла. Это явно указывает на характер связи между обоими.

1.Мари-Элизабет Нобле (1801–1852) – с 15 лет балерина Парижской оперы. Большой успех имела в Королевском театре Лондона в период 1821-24, затем вернулась в Париж. Особенно отличалась в темпераментных испанских танцах. Утверждали, что немалая доля успеха Нобле связана с покровительством влиятельного генерала Клапиреда, буквально посвятившего ей свою жизнь. После его смерти в 1841 году она ушла со сцены.

2.Ланкло, Нинон (1620–1705) – знаменитая французская куртизанка, славившаяся своим умом. До самого конца своей долгой жизни была окружена поклонниками.

3.Статья Жанена была довольно пресной, ибо сам критик являлся поклонником другой великой балерины той эпохи, воздушной Марии Тальони. Признавая талант Фанни, он все-таки отдавал пальму первенства Тальони. Возможно, поэтому Жанен и не очень озаботился точным соответствием своих слов реальной действительности.

4.В ту пору под этим названием подразумевалась, безусловно, не огороженная куча песка, в которой играют дети, а небольшой сосуд с некоторым количеством отверстий на крышке. В него засыпали песок мелкой фракции, который использовали вместо промокательной бумаги, посыпая им свеженаписанный чернилами текст.

5.В первый брак Фридрих вступил по любви с принцессой Генриэттой Гессен-Кассельской, которая, будучи беременной, скончалась в возрасте 22 лет от оспы. Второй брак был заключен исключительно из политических соображений.

6.О печальной судьбе матери Софии-Доротеи и родственной связи герцогов Ганноверских с троном Великобритании см. мою повесть «Нерыцарский роман», включенный в книгу «Что губит королев» из серии «Фавориты и фаворитки».

7.Кашубы – представители западнославянской народности, проживавшие на побережье Балтийского моря.

8.Родовитость немецких суверенных правителей и аристократии, тщательно обоснованная документально, строжайше соблюдалась и стала чем-то вроде фетиша. Заключение брака с лицом ниже своего ранга считалась величайшей трагедией и чуть ли не преступлением. Когда последний император Германиии Вильгельм II, в бытность свою принцем, с согласия родителей и по некоторой сердечной склонности женился на принцессе Августе-Виктории Шлезвиг-Гольштейн-Зондербург-Аугустенбургской, весь двор негодовал, ибо бабка невесты была всего лишь графиней, а прабабка – из бюргерского сословия.

9.Старший брат Элизабет-Кристины, герцог Антон-Ульрих (1714–1774), был женат на принцессе Анне Леопольдовне, племяннице русской императрицы Анны Иоанновны, на основании чего получил в России звание генералиссимуса. Императрица назначила сына племянницы, младенца Иоанна Антоновича, своим наследником. В результате дворцового переворота, совершенного цесаревной Елизаветой Петровной, «несчастнорожденный» младенец был заключен в крепость и впоследствии убит, родители с остальными детьми отправлены в ссылку в Холмогоры, где и умерли.

10.В XVIII в. идеалом красоты считались блондинки.

11.От французского mon bijou – моя драгоценность.

12.Фридрих, маниакально приверженный нюханию табака, был страстным коллекционером этих миниатюрных емкостей искусной ручной работы, инкрустированных драгоценными камнями, так что порой стоимость одной превышала цену картины кисти старых мастеров. Свидетельства современников относительно количества экземпляров этого собрания колеблются от 300 до 1500, историки считают более реальной цифру в диапазоне 300–400 штук; во всяком случае, общая стоимость коллекции составляла 1 750 000 талеров.

13.Граф Эрнст-Агасферус фон Лендорф в течение своей службы во дворце Шёнхаузен вел подробный дневник, который представляет собой ценный исторический документ эпохи Фридриха II. Сам Лендорф был бисексуалом; в 1756 году он влюбился в сэра Чарльза Хотема, привлекательного и умного английского аристократа, и был приглашен вместе с ним поехать в Англию, испросил на то разрешение короля и после недели напряженного ожидания получил унизительный отказ. Запершись в своей комнате, граф разразился рыданиями и записал в дневнике: «Нет ничего такого, чего бы я не сделал для своего короля, но никогда ничего не получаю взамен».

14.Этот орден был учрежден Фридрихом исключительно для офицеров с военными заслугами. Альгаротти, Вольтер и Жан-Луи Мопертюи (1698–1759; математик, философ и литератор, директор Французской академии наук и президент Прусской академии наук) были единственными гражданскими лицами, удостоенными этого отличия.

15.Согласно греческой мифологии, Хлорис была простой нимфой, но в нее влюбился бог ветра Зефир и превратил ее в богиню цветов.

16.Цитера – древнее название острова Чериго, на котором находилось богатое святилище Афродиты; иносказательно – Афродита, Венера.

Bepul matn qismi tugad.