Kitobni o'qish: «Мария-Антуанетта. Верховная жрица любви»

© Сотникова Н.Н., 2022

© ООО «Издательство Родина», 2022

Мария-Антуанетта, жена французского короля Людовика ХVI Бурбона, урожденная австрийская эрцгерцогиня Габсбург-Лотарингская, сама по себе, в сущности, была личностью совершенно незначительной. Но в анналах истории она по масштабу приобретенной ею известности, можно даже сказать, прославленности, сумела занять место в одном ряду с персонажами, заслуженно стяжавшими себе бессмертие. Практически все факты ее жизни строго зафиксированы и преданы гласности; тем не менее, с завидным постоянством в свет выходят книги, как художественные, так и серьезные исторические, с явной претензией на то, чтобы сказать о французской королеве свое новое слово.

Эта книга на новое слово не претендует, хотя мне удалось включить в нее кое-какой материал, не публиковавшийся ранее. У россиян, надо сказать, сложилось весьма смутное представление как о Марии-Антуанетте, так и о Франции того периода. Здесь некоторую роль сыграли стереотипы советской историографии о прогнившем абсолютистском режиме правления, безответственном короле и легкомысленной королеве-мотовке. Во Франции Марии-Антуанетте в период Реставрации династии Бурбонов постарались создать образ королевы-мученицы, заботливой матери, верной спутницы страдальца-супруга в годину тяжелых испытаний, и тщательно поддерживали его, не позволяя хоть чем-то запятнать эту икону. Так что конкретно известно нам об истинном облике этой жертвы своих страстей и приписываемых ей фаворитах? Давайте тщательно разберемся.

Эрцгерцогиню Марию-Антонию, дочь выдающейся австрийской императрицы Марии-Терезии, в 1770 году выдали замуж в 14-летнем возрасте за наследника французского престола. Это был чисто политический брак, призванный ощутимо подкрепить заключенный Версальский союзный договор 1756 года и предать забвению все воинственные разногласия, существовавшие между странами в течение двух столетий. Несмышленую юницу отправили с вполне определенной перспективой в должное время стать королевой Франции и оказывать нужное Австрии влияние на своего супруга. Для начала ей надлежало привыкнуть к нравам и обычаям нового двора.

Что нового обнаружила для себя эта полусформировавшаяся девочка, дочь добродетельной и безупречной в нравственном отношении матери, в Версальском дворце, истинном средоточии греха? Что ожидало ее в самом роскошном обиталище королей Европы?

Родные и придворные

Выбор невесты на фоне европейской политики

Для начала следует представить королевскую семью. Бурбонов, среди которых предстояло жить Марии-Антуанетте. Кагал был велик, и во главе его стоял Людовик ХV (1710–1774), невзирая на преклонный возраст, все еще не утративший репутацию одного из самых красивых и любвеобильных мужчин Франции. Судьба его была необычной: он стал единственным прямым наследником короны самого большого королевства Европы в возрасте 5 лет, когда его, в буквальном смысле сходя в гроб, благословил на царствие прадед, великий Людовик ХIV.

До официального коронования подростка всеми делами заправлял регент, племянник усопшего монарха, герцог Филипп Орлеанский (1674–1723), каковой промежуток времени ознаменовался исключительным падением нравов. В результате применительно к ХVIII веку во Франции название сего периода – Регентство – совершенно закономерно превратилось в синоним слова «распутство». По кончине герцога в объятиях очередной любовницы подросток Людовик был коронован полноправным королем, хотя все дела вершились с ведома его воспитателя, кардинала Флёри. Но государь без спутницы жизни подле него являет собой всего лишь бесплотную тень, а потому чуть ли не немедленно встал вопрос о его женитьбе.

Проблемы брака монарших особ возникают практически в момент их рождения, ибо речь идет не столько о личном их счастье, сколько о благоденствии соответствующего государства. Когда Людовику исполнилось 12 лет, его в 1721 году практически принудили дать официальное согласие на брак с трехлетней испанской инфантой. Параллельно был заключен договор о союзе между дочерью регента, 11-летней принцессой Луизой-Элизабет Орлеанской, и наследным принцем Испании. На границе обеих стран состоялся обмен малолетними невестами, после чего малышку Марианну-Виктуар повезли в Версаль, дабы воспитать из нее будущую достойную королеву Франции. Было устроено несколько праздничных мероприятий, где ее представили как будущую королеву, а затем поместили в отведенные для нее покои под присмотром бывшей любимой воспитательницы Людовика ХV, герцогини де Вантадур.

Будущая жена совершенно не нравилась Людовику, да и что могло связывать его с крошечной девочкой? По прошествии трех лет, когда он сильно возмужал, вопрос о его женитьбе уже стоял как никогда остро. Смертность в те годы была высокая, и ближний круг короля жил в постоянном страхе, что тот может пасть жертвой какого-нибудь инфекционного заболевания. Тогда к власти придет сын покойного регента, представитель младшей Орлеанской ветви, который приведет за собой когорту своих фаворитов, а старым придется подать в отставку.

Требовалось обеспечить престол наследником, но ждать, когда принцесса Марианна-Виктуар дорастет до детородного состояния, было слишком долго. К счастью для сторонников короля, ситуация сложилась таким образом, что вышедшая замуж за короля Луиса I принцесса Луиза-Элизабет Орлеанская вскоре овдовела, и был произведен обратный обмен: вдову четырнадцати с половиной лет забрали в родные пенаты, а семилетнюю Марианну-Виктуар побыстрее отправили домой. Королевский совет же засел за подбор кандидатуры невесты для молодого короля. Надо сказать, что основными лицами, ведавшими подбором невесты, были тогдашний премьер-министр, герцог Бурбонский, которым вертела, как хотела, его любовница, прекрасная и амбициозная маркиза де При.

Список невест Европы о ту пору включал в себя 99 персон, но лишь 15 из них исповедовали католическую веру. Учитывались политические выгоды союза, возраст, здоровье, приданое. Португальская принцесса была отброшена как член семьи, приносящей несчастье, русская царевна Елизавета Петровна Романова – как «рожденная от матери низкого происхождения и воспитанная в среде народа, пребывающего еще в варварском состоянии», датчанка – как носительница «маловыгодного союза», дочь герцога Лотарингского¹ по матери принадлежала к Орлеанскому дому, что опять-таки несло в себе угрозу усиления этой ветви, и так далее. В конце концов с целью укрепления связей с Великобританией было решено направить послов в Лондон, дабы попросить у короля Георга I руки его старшей внучки Анны. Выставлялось единственное условие: невеста должна перейти в католическую веру. Естественно, английский король, который, будучи герцогом Ганноверским, занял трон своих дальних родственников Стюартов именно потому, что был протестантом, сватам решительно отказал. Правда, принцессе Анне пришлось еще долго маяться в девицах, но в 1734 году ее удалось выдать замуж за принца Оранского, штатгальтера семи северных голландских провинций, собственно говоря, ядра нынешнего королевства Нидерландов.

В конце концов все сошлись на кандидатуре Марии, дочери Станислава Лещинского, изгнанного короля Польши в 1704-09 годах. В ту пору он влачил весьма жалкое существование в захудалом альзасском городишке Виссембург на пенсию, выплачиваемую ему пополам Францией и Швецией (именно король Швеции Карл ХII некогда втянул его в авантюру претендования на польский престол). Надо сказать, что кандидатуру этой незначительной девицы ловко протолкнула маркиза де При. Дело в том, что ее любовник герцог Бурбонский был холостяком, но для обеспечения наследника этого славного рода ему надлежало жениться. Маркиза де При давно подыскивала ему столь бессловесную и покорную невесту, при которой могла бы по-прежнему управлять своим любовником. Именно в поисках такой высокородной особы она натолкнулась на польскую изгнанницу.

Но тут ей пришла в голову гениальная мысль: еще лучше будет женить на ней юного короля, чтобы вместе с герцогом затем полноправно манипулировать монаршей четой. Осуществить эту комбинацию оказалось непросто, ибо некоторым вельможам такой выбор пришелся не по вкусу. По их мнению, род простых дворян Лещинских не был столь древним и влиятельным как, допустим, династии польских магнатов Замойских или Потоцких, или же семья национального героя Яна Собеского. Тем не менее, Мария была преданной католичкой, а это устраивало папу римского, весьма недовольного тем, что маленькую испанскую инфанту отправили обратно к родителям. В остальном польская принцесса была миловидна, приятна в обращении, явно хорошего здоровья и готова к деторождению. Тот факт, что она была на семь лет старше жениха, французских царедворцев ничуть не смущал.

Естественно, отец невесты был на седьмом небе от оказанной ему чести, ибо все его попытки выдать замуж бесприданницу Марию не имели успеха, тем более, что у него были высокие требования к знатности будущего зятя. Не мог же отставной король выдать замуж дочь-принцессу за простого дворянина! Невеста была действительно очень бедна: когда лица, занимавшиеся при французском дворе подготовкой приданого для этой Золушки, попросили прислать в качестве образца туфельку с ее ноги, это вызвало в Виссембурге целый переполох: Мария Лещинская располагала всего одной парой обуви.

Наконец в сентябре 1725 года состоялась свадьба. Надо сказать, Людовик ХV был человеком весьма своеобразным. Он вырос в среде взрослых людей, в атмосфере всеобщего преклонения, не имея ни малейшего представления о жизни за стенами королевских дворцов. С одной стороны, юный король был заносчив и нетерпим, с другой – робок и нерешителен. Кардинал Флёри воспитал его истово религиозным человеком, Людовик старательно посещал церковные службы, подавая пример подданным своим серьезным отношением к исполнению ритуалов, заботился о спасении души, щедро жертвовал на благотворительные цели и с состраданием относился к обездоленным.

Бесцветная королева

Выдавая дочь замуж, Станислав Лещинский наставлял ее проявлять полную покорность венценосному супругу:

«Отвечайте на упования короля полным вниманием к его особе, совершенным повиновением его желаниям… и выказыванием вашей природной доброты к его стремлениям. Старайтесь всем сердцем угодить ему, повинуйтесь со всем удовольствием, избегайте того, что может доставить ему малейшее огорчение…».

Мария действительно оказалась идеальной супругой, благочестивой, кроткой, образованной, полностью удаленной от государственных дел. Как жених, так и невеста вступили в брак девственниками, и для Людовика открылись упоительные радости плотской любви. Они настолько пришлись ему по вкусу, что новобрачный исполнил свой супружеский долг семь раз в первую ночь и последующие провел примерно таким же образом. Кардинал Флёри даже обеспокоился, не окажет ли это пагубное воздействие на здоровье его подопечного, и потребовал учредить «ночи воздержания». На это смиренная, целомудренная Мария будто бы изрекла:

– Если хотят дофина, надобно применять к тому средства.

По части плодовитости она вполне оправдала возлагаемые на нее надежды: в 1727 году Мария произвела на свет двух девочек-близнецов, а затем исправно рожала практически каждый год по ребенку. Но подобная регулярность пополнения семейства отнюдь не радовала ни Людовика, который уже в возрасте двадцати лет был счастливым отцом пятерых детей, ни его окружение. Дело в том, что из десяти отпрысков королевской четы только два были мужского пола, все же остальные – женского. Толку от такого выводка принцесс не было никакого, к тому же младший сын скончался, не дожив и до трех лет, так что престолонаследие при наличии всего лишь одного дофина вновь оказалось под угрозой. Естественно, маленькие принцессы получали имена, но при дворе их запросто называли «Мадам² номер один» и так далее. Бесконечные роды подорвали здоровье Марии и практически лишили всяческого интереса к иным сферам жизни.

Она несколько оживилась лишь во время Войны за польское наследство 1733-35 годов, когда коалиция Австрии, России и Саксонии выступила против объединившихся Франции, Испании и Сардинского королевства в связи со смертью короля Польши Августа II Сильного. Тогда перед Станиславом Лещинским вроде бы замаячила более или менее реальная перспектива вернуть себе корону. Не сказать, чтобы его мечты потерпели полный крах: королем он не стал, но титул ему сохранили и в качестве компенсации отдали во владение герцогство Лотарингское. После смерти королевского тестя Лотарингия отошла к Франции, таким образом бесприданница Мария, у которой не было за душой лишней пары туфель, все-таки принесла своей новой родине обширное ценное владение, долгое время до того являвшееся постоянным яблоком раздора.

Тем не менее, при дворе на нее по-прежнему обращали мало внимания – какой толк от королевы, не обладавшей никаким влиянием! В начале июля 1738 года на свет появилась восьмая дочь, а уже осенью Мария вновь была беременна. По-видимому, ее организм был настолько изнурен, что простая прогулка в парке замка Сен-Клу привела к выкидышу, после чего медики настоятельно рекомендовали ей прекратить интимные отношения с королем. Мария заперла дверь своей спальни, что, впрочем, совершенно не огорчило Людовика: он уже обзавелся любовницей, первой из пяти сестер Нель, отпрысков старинного пикардийского рода, вращавшихся при дворе. С этого романа возродилась славная традиция галантной жизни французских королей, а давно пустующее место официальной любовницы перестало быть вакантным. Королева горестно подвела итог своей жизни:

– Вечная постель, вечно брюхата, вечные роды!

Дальнейшие похождения короля, похоже, унаследовавшего ненасытный сексуальный аппетит своего пращура Людовика ХIV, описаны в моей книге «Графиня Дюбарри». После сестер Нель официальной любовницей стала пресловутая маркиза де Помпадур, ухитрившаяся продержаться подле Людовика двадцать лет и приобрести огромное влияние на политическую жизнь Франции. Чисто физиологические потребности короля удовлетворялись за счет обитательниц так называемого «Оленьего приюта». В этом неказистом в виду домике с ведома маркизы постоянно поддерживался запас юных девушек, ибо Людовик пуще смерти боялся подцепить венерическое заболевание. Мария Лещинская покорно сносила присутствие при дворе любовниц супруга, находя утешение лишь в молитве и благотворительных деяниях.

Помимо измен мужа, которые она, похоже, притерпелась не принимать близко к сердцу, жизнь продолжала наносить ей новые удары. Вообще проживание детей в Версале было запрещено, всех родившихся младенцев знать отдавала на воспитание в городок, расположенный близ дворцового комплекса. Для монарших детей было сделано исключение, но, по-видимому, орава дочек настолько раздражала их отца, что Людовик отправил пятерых из них на воспитание в отдаленный престижный монастырь для аристократок Фонтевро (Луизе было всего десять месяцев!). Не последнюю роль в этом жестоком решении сыграла вульгарная экономическая подкладка: после рождения каждой дочери надлежало создавать собственный двор, что при таком количестве наследниц было более чем накладно. Правда, шестилетняя Аделаида подняла столь отчаянный рев, что король смягчился и оставил ее при дворе. Отсылка в монастырь потом вышла ему же боком, ибо воспитанные в благочестии вдали от королевского вертепа дочери впоследствии неустанно терзали его своими попытками обратить блудного отца на путь истинный.

Единственной дочерью, которую удалось сбыть с рук, была одна из первенцев-близнецов. Мадам Элизабет в возрасте 12 лет выдали замуж за испанского инфанта дона Филиппа, и ей пришлось покинуть отечество. Более никого пристроить не удалось, ибо в Европе о ту пору ощущался явный недостаток принцев-холостяков католического вероисповедания. Дочери Людовика были бесприданницами, но не желали выходить замуж за принцев рангом намного ниже их, считая подобный поступок недостойным дочерей повелителя самой крупной страны Европы. Мадам Луиза в конце концов ушла в монастырь, а оставшиеся три примкнули к партии безраздельно преданных церкви особ, сложившейся вокруг королевы. В первых рядах ее находился наследный принц Луи-Станислас, чрезвычайно набожный и поставивший себе цель стать апостолом добродетели.

Этот весьма посредственно одаренный человек полагал, что своим примером безупречно благочестивой жизни сможет устыдить погрязшего в грехах отца. Обычно приводят такой пример: его первой жене, испанской инфанте Марии Терезе Рафаэле, как всякой испанке, страстной поклоннице сценического искусства, стоило больших трудов отучить его креститься каждый раз, когда он проходил мимо театра, этого места погибели христианской души³. Отсюда отношения, сложившиеся между отцом и сыном, никак нельзя было назвать родственными: сплошное отчуждение со стороны сына и безуспешные попытки к сближению со стороны отца.

Инфанта была столь же набожна, как и ее муж, и столь же высокомерна. Молодожены быстро образовали сплоченную супружескую пару, возненавидевшую мадам де Помпадур, затенявшую своим блеском истинную королеву. Мария-Тереза была красива и величественна, но обладала одним крупным недостатком: рыжими волосами. Дело в том, что по канонам красоты Франции той эпохи быть рыжей считалось постыдным. Поэтому французские художники изображали ее блондинкой, и, надо полагать, именно с этой принцессы пошла мода пудрить волосы.

Семейное счастье дофина продержалось недолго: через полтора года, в июле 1746, дофина скончалась, произведя на свет маленькую девочку. За несколько дней до этого умер ее отец, испанский король Филипп V, что осложнило положение испанской стороны, мечтавший, чтобы овдовевший наследник престола женился на сестре усопшей – испанцам так хотелось видеть свою инфанту на троне королевы Франции!

Печальная дофина

Потрясенный потерей любимой жены принц и слышать не желал о новой женитьбе. Партия королевы и его наставник любыми силами и средствами старались склонить двор к «испанскому» браку. Но тут во всемогуществе проявилось неодолимое влияние маркизы де Помпадур, более мощное, нежели этого ожидали окружающие. Именно она усиленно проталкивала кандидатку австрийского дома. Во время Войны за австрийское наследство Польша совместно с Саксонией выступали против Франции, это противоречие следовало устранить. В невесты дофину была предложена дочь короля Польши и курфюрста Саксонии Августа III, женатого на австрийской эрцгерцогине, принцесса Мария-Иозефа Саксонская (1731–1767).

Я сочла нужным более подробно рассказать об этой женщине, которой очень благоволили ее свекор и свекровь, дабы читателю было понятно, чего король и двор ожидали от дофины в лице Марии-Антуанетты. Принцесса Мария-Иозефа также приходилась племянницей графу Морицу Саксонскому⁴, маршалу Франции и герою войн за польское и австрийское наследство. Закаленный воин, которому единственному дозволялось являться в версальский дворец в сапогах, также обратился за поддержкой к благоволившей ему фаворитке Людовика ХV. Монаршее семейство охватила боязнь, как бы протеже маркизы де Помпадур, которую родня короля давно предала общему проклятию, не внесла раскол в семейный клан. Тут следует упомянуть еще одну тонкость, весьма волновавшую Марию Лещинскую: Мария-Иозефа была внучкой короля Августа II Сильного, который в свое время сместил с трона ее отца Станислава Лещинского. Таким образом, юная принцесса прибывала во враждебно настроенный двор и к жениху, который поклялся, что даже не взглянет на нее. Свадебному кортежу по дороге из Страсбурга в Версаль пришлось сделать порядочный крюк, дабы объехать герцогство Лотарингское, где коротал свой век после потрясений войны за польское наследство низложенный Станислав Лещинский.

Естественно, Мария-Йозефа получила кучу наставлений как от своего отца-короля, так и от дяди-маршала. Ни для кого не было тайной, сколь остро Людовик ХV страдал от враждебности своих детей, посему саксонской принцессе вменялось в обязанность постараться стать ему родной дочерью, по возможности, свести на нет отчуждение между отцом и сыном. В письме к отцу принцессы маршал писал о короле:

«Сие есть единственная особа двора, с каковой она не должна выказывать никакой сдержанности. Она должна почитать его своим пристанищем, своим отцом, и делиться с ним всем, хорошим или плохим, как приключится, и ничего не скрывать. При сем и при отсутствии всякой фамильярности он будет обожать ее».

На первой встрече с будущим свекром Мария-Иозефа упала на колени к его ногам и с нескрываемым волнением произнесла слова, не предусмотренные протоколом:

– О государь! Прошу ваше величество соблаговолить осчастливить меня вашей дружбой!

Это искреннее изъявление чувств тотчас же завоевало сердце Людовика, который бросился поднимать ее с колен. Несколько позднее, с любопытством рассматривая подарки, поднесенные ей по традиции в ларце, Мария-Иозефа обнаружила среди них миниатюрный портрет короля и воскликнула:

– Из всех даров сей наиболее приятен моему сердцу! – как уверяли современники, дофин при этом сделал кислую гримасу и стиснул зубы.

Рекомендации от дяди-маршала продолжались:

«Дабы преуспеть при дворе, не стоит проявлять ни высокомерия, ни фамильярности. Однако надобно склоняться к некоторому высокомерию как неотделимой части достоинства».

Принцесса точно следовала этому совету.

Любопытны советы по общению с придворными дамами: «Не поддаваться сим особам, отличающимся умом, но злонамеренным подобно дьяволам, которые постараются втянуть ее в склоки, в каковых проводят все свои будни». Посол Саксонии в Париже, граф фон Лосс, со своей стороны добавил, что Мария-Иозефа должна в любом случае не скупиться на изъявления дружбы в отношении маркизы де Помпадур, которой она обязана своим замужеством.

«Дружба, которой почтил ее король, интерес, каковой она выказала к браку его высочества дофина с саксонской принцессой, доверительные рекомендации, сделанные ею королю, дабы тот окончательно остановился на своем выборе, все сие обязывает вас к вниманию и хорошему отношению. У маркизы отличный характер, она будет стремиться понравиться вам. И вы угодите его величеству, засвидетельствовав дружбу с сей дамой, которой королева выказывает величайшую учтивость».

Дофина явно учла все это, ибо, как писали современники, «не дала совратить себя лживыми обвинениями в отношении фаворитки, в изобилии изливаемыми на нее мужем и золовками». Взамен Мария-Иозефа заработала признание маркизы, которая впоследствии дала ей знать, что дофина может рассчитывать на ее поддержку в любых обстоятельствах.

Этой привлекательной блондинке было всего пятнадцать лет, она плохо говорила по-французски, но с уверенностью заверила представителя Людовика ХV, маршала де Ришелье, что приложит все усилия к полному освоению языка, и потребовала снабдить ее книгами по истории Франции. За ней дали неплохое приданое, и не минуло еще полугода после смерти первой жены дофина, как его в феврале 1747 года обвенчали с Марией-Иозефой, которую на французский манер теперь называли Мария-Жозефа.

Мастера даже не успели отделать новые покои для новобрачных, и молодые поселились в комнатах, где все дышало памятью о покойной жене дофина. Дошло до того, что рыдавший Луи не смог в первую ночь исполнить свой супружеский долг на ложе, где познал счастье с покойной Марией Терезой Рафаэлой. Но, мягкая и деликатная, одновременно живая и веселая, новобрачная сумела через полгода заставить его забыть прежнюю любовь и стать ему преданной женой, создавшей дружную семью. Придворные даже с неодобрением относились к этой супружеской паре, считая их слишком сплоченный союз «мещанским». Дофина искренне привязалась к своей падчерице, крошечной дочери от первой жены супруга, чрезвычайно заботилась о ней и искренне горевала, когда та скончалась в возрасте немногим более двух лет.

По старинному придворному обычаю, после свадьбы дофина в течение трех дней должна была носить браслет с миниатюрным портретом своего отца. В данном случае это должен был быть портрет короля Августа III, сместившего с трона Польши Станислава Лещинского. Королева Мария не вытерпела и спросила у невестки, правильным ли поступком с ее стороны было надеть этот браслет. В ответ та молча передала свекрови украшение, и, к своему удивлению, свекровь увидела портрет Станислава Лещинского, своего отца и деда мужа новобрачной. Придворные были потрясены тактом и умом столь молодой принцессы и вынуждены были отдать должное ее сообразительности оценивать обстановку. Надо сказать, что впоследствии ей пришлось перенести много переживаний, связанных с Семилетней войной, в которых страдали ее родина и близкие.

Марии-Жозефе не удалось быстро обрадовать королевство рождением наследника, за что ее немилосердно критиковали как при дворе, так и в народе. Дофина забеременела только через три года, и первенцем стала девочка, потом же она практически сравнялась со своей свекровью. Всего у нее было девять беременностей, причем пять из них принесли королевству сыновей, а ей – большую популярность. Трое из мальчиков впоследствии стали королями Франции. Трагические события, отзывавшиеся болью в сердце Марии-Жозефы, случались столь регулярно, что король называл свою невестку не иначе как «моя печальная Пепа».

Особой поддержки при дворе Мария-Жозефа поначалу не ощущала, и тем болезненнее восприняла в 1750 году безвременную смерть своего дяди, маршала Морица Саксонского. Вся королевская семья была потрясена в 1752 году кончиной 24-летней старшей дочери королевской четы, Мадам Анриэтты, с которой Мария-Жозефа успела сдружиться. Вскоре тяжело заболел оспой дофин, и супруга самоотверженно ухаживала за ним, не гнушаясь страстно целовать его лицо, покрытое омерзительными гнойничками. В 1754 году отлетела на небеса младенческая душа полугодовалого Ксавье, герцога Аквитанского, сына дофины. На следующий год скончалась пятилетняя Мари-Зефирина, первенец Марии-Жозефы.

В 1759 году в результате захвата Саксонии войсками прусского короля Фридриха II и бесчинств, учиненных там солдатней, ушла из жизни мать Марии-Жозефы. В 1761 году королевской семье был нанесен тяжкий удар: смерть унесла старшего сына дофины, десятилетнего герцога Луи-Жозефа Бургундского, проявлявшего блестящие дарования. Именно он должен был бы стать королем Франции в 1774 году, а не его следующий по возрасту брат Луи-Огюст, герцог Беррийский. В течение того же десятилетия король потерял старшую дочь и ее супруга, правящую чету герцогства Пармы и Пьяченцы.

В 1763 году сошел в могилу отец Марии-Жозефы, король Польши и курфюрст Саксонии Август III. Ее брат Франсуа-Ксавье не смог противостоять военному союзу Австрии, Пруссии и России. Наследники ее отца были вынуждены отказаться от польской короны и сохранить лишь правление Саксонией. На следующий год скончалась маркиза де Помпадур. Но самый тяжелый удар был нанесен дофине в 1765 году: супруг заболел чахоткой и умер, а ухаживавшая за ним Мария-Жозефа заразилась и также угасла от туберкулеза в 1767 году в возрасте всего 36 лет. Через год за ней последовала измученная жизнью и всеми пренебрегаемая королева Мария Лещинская.

Можете представить себе, какими достоинствами должна была обладать австрийская невеста, каким чувством ответственности и незаурядным умом, чтобы занять достойное место при особе короля Людовика ХV? Посмотрим, удалось ли с честью выполнить эту задачу австрийской эрцгерцогине Марии-Антуанетте, но сначала сделаем небольшое отступление.

Историческая тезка добродетельной дофины

Познала ли среди всех этих испытаний Мария-Жозефа чисто женское счастье любви? Естественно, источники умалчивают об этом. Но в истории нередко случаются события, когда вещи, как материальные, так и нематериальные, совершают какие-то замысловатые перемещения в пространстве и времени, тем не менее, связуя странным образом совершенно противоположных во всех отношениях особ.

Мария-Жозефа Саксонская была не только преданной женой и прекрасной матерью, но и доброй и снисходительной повелительницей. В штате ее двора служил пажом некий юноша по имени Жозеф-Гаспар Таше де Лапажери. Естественно, чтобы попасть на пажескую службу, недостаточно было только дворянского происхождения, восходящего не менее чем к 1550 году и подтвержденного подлинными жалованными грамотами, а также благоприятных внешних данных. В корпус пажей сына обедневшего дворянина, уехавшего искать счастья на далекий остров Мартинику, колонию Франции, пристроил его дядя, священник Франсуа-Станислас, служивший сначала духовником королевы Марии Лещинской, а затем дофины Марии-Жозефы Саксонской. Племянник провел в Версале пять лет, получил неплохое образование и навсегда сохранил этот период в памяти и сердце как наилучший в своей жизни, как пребывание у врат рая, где все есть сила, власть, красота и изысканность.

Но всему приходит конец, и выросший из пажеской униформы молодой лейтенант был определен в королевский флот и откомандирован на Мартинику, где его отец кое-как сводил концы с концами, служа управляющим на чужих плантациях. Там Жозеф-Гаспар быстро набрал долгов и стал завсегдатаем таверн Порт-Рояля, где шла игра в карты, перемежавшаяся дуэлями и драками. Его хорошенькая и пронырливая сестра Дезире, любовница генерал-губернатора Франсуа де Богарне, помогла брату найти невесту из хорошей семьи, да еще с приданым в виде доходной плантации. Но обленившемуся и опустившемуся брату это не помогло.

В 1763 году за халатное отношение к службе Жозефа-Гаспара отправили в отставку с небольшой пенсией, после чего он счел свою жизнь окончательно загубленной. Крушение всех надежд оказалось еще более горьким от того, что в том же году у него, к его величайшему сожалению, родился не сын-первенец, а всего-навсего дочь. Отставник понимал, что на всех его мечтах о блестящей карьере окончательно поставлен крест, и в память о сказочном прошлом назвал дочь в честь добрейшей и прекраснейшей дофины именами Мария Жозефа Роза. В обиходе девочку именовали просто Розой.

В возрасте 16 лет Роза переехала во Францию, где тетка Дезире выдала ее замуж за своего пасынка, виконта Александра де Богарне, которого воспитала и любила как родного сына. От неудачной семейной жизни с любимым, но эгоистичным мужем-ловеласом молодой женщине остались сын Евгений и дочь Гортензия. Брошенной жене пришлось изрядно хлебнуть горя в то страшное десятилетие, на которое пришлись основные события Великой французской революции. Мужа казнили, сама она также попала в заключение, и от гильотины ее спас только государственный переворот.

Пройдя такую школу жизни, Роза, не будучи красавицей, сумела отшлифовать свои манеры, усовершенствовать искусство соблазнения мужчин (ну а как еще можно было зарабатывать деньги на прокорм детей?) и превратилась в одну из самых дорогих куртизанок Парижа, пользовавшуюся покровительством первых лиц Французской республики. Она уже начала увядать и беспокоиться за свое будущее, когда на ее жизненном пути повстречался некий молодой невзрачный корсиканец Наполеоне Буонопарте, герой борьбы с монархистами, в 24 года произведенный в генералы. Ему сулили блестящую карьеру, и для такой опытной женщины ничего не стоило соблазнить провинциального офицера, к тому же еще и на 6 лет моложе ее. Ей хватило одной ночи, после которой она на другое же утро получила следующее письмо с ужасающей орфографией, но переполненное излияниями самой искренней неукротимой страсти:

«В семь часов утра: нежная и несравненная Жозефина, я проснулся полон тобой. Твой портрет и воспоминания о вчерашнем опьяняющем вечере не дают никакого покоя моим чувствам…».

Так под именем Жозефины вошла в историю эта ветреная женщина, сначала гражданка Бонапарт, впоследствии императрица Жозефина, член монаршей четы, где жена была самим воплощением женственности, а супруг – мужественности. Конечно, очень немногим было ведомо, что она получила свое имя в честь принцессы, чья жизнь была истинным олицетворением супружеского долга, постоянства и добродетели.

Три сказочных принца

Итак, дофин и его супруга Мария-Жозефа скончались рано, не успев взойти на трон. Это стало очередной трагедией для королевской семьи, но не для престолонаследия, которое было надежно обеспечено тремя осиротевшими принцами: Луи-Огюстом, герцогом Беррийским, Луи-Станисласом, графом Прованским и Шарлем-Филиппом, графом д’Артуа. Напоминаем, что еще раньше родителей в возрасте десяти лет скончался самый старший сын, Луи-Жозеф, рассматривавшийся как будущий дофин и получавший соответствующее образование. Любопытным образом трое из принцев как внешностью, так и характером пошли в отца, в Бурбонов, тогда как Луи-Огюст явно унаследовал все признаки саксонских и габсбургских предков их матери. Три принца были привлекательными шатенами с живыми карими очами, Луи-Огюст – блондином с голубыми невыразительными глазами. Бурбоны схватывали все на лету, были подвижны и элегантны, обожали развлечения и не жалели денег на модную одежду и веселое времяпрепровождение.

Луи-Огюст обещал стать копией своих саксонских пращуров. Он был крепкого, но нескладного телосложения, медлительный, молчаливый, благодушный, экономный в своих расходах. Поскольку принц любил воздать должное простой, но обильной пище, врожденная склонность к полноте быстро превратила его в увальня с неуклюжей, тяжелой походкой. Он был основательным неспешным человеком, любившим доходить до сути дела своим умом, вот только времени на это требовалось ему намного больше, нежели его брату Луи-Станисласу, графу Прованскому. Поскольку дофином надлежало стать рано скончавшемуся Луи-Жозеф, образованию Луи-Огюста в свое время должного внимания не уделяли и, спохватившись после смерти старшего сына, организовали учебный процесс, грубо говоря, из рук вон плохо.

Из экономии братьев стали обучать вместе, и разница между ними проявилась ошеломляющая. Луи-Станислас любил чтение, наслаждался античными авторами и, глубоко изучив их, изъяснялся законченно и изысканно. Впоследствии он собрал огромную библиотеку и даже учредил собственную типографию. Осознав, что старший брат в умственном отношении явно ему не соперник, граф Прованский впоследствии не гнушался в открытую всячески критиковать действия короля. Как следующий в линии престолонаследия, он носил положенный ему титул «Месье» и сумел завоевать чрезвычайную популярность как при дворе, так и среди парижан.

Луи-Огюст был хорошим учеником, дисциплинированным, прилежным, вдумчивым. Но он не гнался за красивыми фразами и остроумными оборотами речи, как было принято в те времена, выражался сухо и по существу. Неизвестно по какой причине, Луи-Огюст не получил никакого практического военного образования (теории по оборонительным сооружениям и военным операциям было преподано с избытком). Он даже заинтересовался флотом и, со свойственной ему методичностью, приобрел познания, которые удивляли даже специалистов.

Конечно, прошли те времена, когда король выезжал на поля сражений во главе своего войска, но дофин непременно должен был усвоить повадки главнокомандующего и создавать должный образ непобедимого монарха на парадах и смотрах. Его деду, во всяком случае, это прекрасно удавалось, и на военных маневрах во время пребывания в Компьене Людовик ХV умел зажечь в сердцах солдат искру преданности короне, вере и отечеству. А вот Луи-Огюст так и не научился командовать людьми. Он усиленно скрывал этот изъян и старался всегда создавать такое положение, чтобы никто не мог командовать им самим.

Принц был набожен, подобно его отцу, искренне считал королевское правление прерогативой, дарованной ему Богом, и оттого имел весьма идеалистическое представление об этом процессе. Ему внушили, что для успешного царствования королю достаточно обладать несколькими добродетелями, а именно: набожностью, добротой, справедливостью, твердостью и целомудрием. Наличие этих качеств, бесспорно, должно снискать ему любовь и преданность подданных и обеспечить мирное правление. О том, что политика должна учитывать различия между людьми и иметь целью поиск разумных компромиссов, даже не упоминалось.

Луи-Огюст чувствовал себя чужим в мире, в котором ему выпало жить. Ему не нравился ни искусственный язык, ни утонченные манеры, ни вычурные одеяния придворных. Он даже не научился двигаться с сознанием собственного достоинства, как его дед или братья, и ходил вперевалку. Принц одевался чрезвычайно просто, любил разговаривать с рабочими, которые выполняли нескончаемые ремонты и переделки во дворце, не гнушался забираться на леса и лестницы штукатуров и художников, толкать тяжелые тележки со стройматериалами. Он не последовал примеру деда, который любил обрабатывать на токарном станке благородное дерево и слоновую кость, а увлекся грязными слесарными работами по металлу. Вкупе с его немногословностью это заслужило ему репутацию дикаря. Придворные чуть ли не в открытую сожалели, что граф Прованский родился годом позже, вот из него вышел бы отличный дофин!

Того же мнения придерживались и иностранцы. Вот что писал о ее будущем зяте императрице Марии-Терезии князь фон Штаремберг⁵:

«Для создания у вашего величества небольшого представления, надобно сказать, что сей принц имеет поведение самое несуразное и необычное, как стоя, так и сидя, он не умеет передвигаться. В день бала-маскарада я видел его танцующим менуэт со всей неуклюжестью, каковая только возможна, ни единого разу не попавши в такт. Он никогда ни с кем не разговаривает и, к тому же, задавши вопрос, уходит, не выслушивая ответа».

Не удивительно, что у будущей тещи тотчас же родилась мысль, что такого зятя ничего не стоит обвести вокруг пальца.

Но под этой простоватой оболочкой скрывалось сердце, способное любить горячо и преданно. Как уже упоминалось здесь, отношения у Людовика ХV с сыном были просто отвратительными, что немало мучило короля. Однако мудрый и чуткий духовник дофина сумел пробудить во внуке любовь к деду, и они стали друзьями. В этом сближении им чрезвычайно помогла их страстная любовь к охоте. Оба были готовы выкладываться по полной, загоняя в лесах оленей или кабанов. Известно, как дочери короля порицали беспутный образ жизни Людовика ХV. Однако внук не стал по их примеру терзать деда морализаторскими наставлениями, и вскоре превратился в завсегдатая ужинов, которые устраивала обычно после возвращения с охоты величайшая грешница Версаля, графиня Дюбарри.

Услада старости короля

Итак, к тому времени, когда в 1770 году в Версале появилась невеста наследника престола, эрцгерцогиня Мария-Антуанетта, там проживали шестидесятилетний король Людовик ХV, три старые девы, его дочери, и три осиротевших внука: герцог Беррийский, наследник престола, 16 лет, граф Прованский, 15 лет, и граф д’Артуа, 13 лет. Минуло немногим более года с момента кончины королевы Марии Лещинской, и, казалось бы, все во дворце еще должно было жить памятью об этой мягкосердечной, набожной и добродетельной женщине. Однако же этот период оказался наполнен нешуточными страстями, которые продолжали разделять монаршую семью и отсюда весь двор.

– Король умер, да здравствует король! – так, согласно обычаю, французам возвещали с балкона монаршего дворца об упокоении правящего короля и воцарении нового. С королевами же не церемонились, и после погребения в усыпальнице аббатства Сен-Дени их забывали на другой же день. Оказалось, что без них вообще можно обойтись: после смерти Марии-Терезы, супруги Людовика ХIV, в 1683 году до появления Марии Лещинской в 1725 году благополучно проистекло почти полвека придворной жизни без верховной повелительницы. При этом существование морганатической супруги короля-солнца, маркизы де Ментенон, официально никак не признавалось.

После кончины супруги Людовику ХV попытались навязать идею вступить в брак со старшей сестрой Марии-Антуанетты, эрцгерцогиней Марией-Элизабет. Для проформы безутешный вдовец запросил портрет уже несколько засидевшейся в девицах особы, ибо был наслышан о ее красоте. К сожалению, в 1767 году принцесса переболела обезобразившей ее оспой, так что король наотрез отказался вступать в повторный брак. Неприлично заневестившейся Марии-Элизабет пришлось стать аббатиссой приюта для женщин-дворянок в Инсбруке: ее брат-император Йозеф II заявил, что не потерпит «женского засилья при своем дворе» и распределил трех сестер по провинциальным богоугодным заведениям – видимо, сделал должный вывод из подрывной деятельности трех Мадам при французском дворе. Да и Людовику ХV совершенно не нужна была супруга, ибо при дворе жила особа, вполне удовлетворявшая всем его желаниям. Ее звали Жанна, графиня Дюбарри, она была прекрасна, как ангел, но грешна, как все дочери Евы, вместе взятые.

Надо сказать, что в исторической литературе сложился весьма односторонний, а временами и совершенно не соответствующий реальной действительности образ этой фаворитки. Ее изображают чуть ли не вульгарной деревенской девкой, дешевой проституткой, промышлявшей по низкопробным кабакам. Если бы это было действительно так, Людовик никогда не ввел бы ее в придворное общество. Он очень ценил престиж своего двора и знати, первейших в Европе, и не хотел никаких изменений в этикете, утвержденном королем-солнцем:

– Пусть все останется, как при наших предках, – неоднократно говаривал король.

Напомним, что, невзирая на свою привязанность к маркизе де Помпадур, король не дал согласия на брак ее дочери Александрины со своим побочным сыном от мадам де Винтимилль, графом де Люком. Так что фаворитка, допущенная ко двору, по меньшей мере своим поведением должна была соответствовать нормам, предъявляемым придворной даме.

Вошедшая в историю практически наряду с маркизой де Помпадур Жанна Бекю родилась в 1743 году в Шампани в крошечном городишке Вокулер⁶. От окончательного захирения это забытое Богом местечко спасал расположенный там военный гарнизон, ибо тут проходила граница с Лотарингией, тогда еще независимым герцогством. Жанна была внебрачным ребенком тридцатилетней швеи Анны Бекю и монаха из местного монастыря Жан-Батиста Гомар де Вобернье. Анна принадлежала к многочисленной семье Бекю, которая занимала привилегированное положение в престижной сфере парижской прислуги. Это были не поломойки, драившие полы и выносившие хозяйские горшки, и не конюхи, вычищавшие навоз из стойл конюшни, а люди, хорошо знавшие свое ремесло: повара, кондитеры, горничные, камердинеры. И все они отличались исключительно пригожей внешностью.

Красота Жанны проявилась еще в детском возрасте. Со временем ее мать перебралась поближе к родне в Париж, где вышла замуж. Восхищенный прелестной девочкой состоятельный работодатель матери (Анна служила поварихой у его любовницы-актрисы) оплатил ее обучение в монастыре Св. Ора. За девять лет, проведенных там, Жанна приобрела искреннюю приверженность к религии, которая научила ее смирению, покорности воле Божьей, любви к ближнему и бескорыстию. В чем нельзя было упрекнуть ее впоследствии, так это в высокомерии и презрению к людям ниже ее по положению.

Ее также обучили письму, причем орфография и грамматика в ее письмах ничуть не уступают посланиям, выходившим из-под пера дам, блиставших в роли хозяек литературных салонов, стиль же исполнен чувства собственного достоинства. Монастырь привил ей любовь к чтению, причем ее любимым автором стал Шекспир. Она также выучилась играть на арфе и охотно рисовала, что развило у нее безупречный вкус. Позднее, работая в модном магазине, Жанна подружилась с дочерью владельца, они вместе брали уроки рисования. Эта подруга Жанны впоследствии под фамилией Лабий-Гюйяр (1749–1809) приобрела европейскую славу портретистки и получала заказы на изображение членов королевской семьи.

После девяти лет обучения в монастыре красота девушки расцвела, и встал вопрос о приобретении профессии. Сначала Жанна постигала тонкости парикмахерского дела у куафера, с которым у нее случился роман, затем поработала в модном магазине и далее компаньонкой у знатной дамы, где соблазнила ее сыновей и на свою беду привлекла нездоровое внимание невестки. Мужчины роем вились вокруг красавицы. Вот что писал о ней граф д’Эспеншаль, несколько раз повстречавшей ее на балу в Опере: «Я никогда в своей жизни не видел ничего более прелестного, чем сие небесное создание. Она – воплощенная богиня Геба. Она – одна из трех граций, совершенная во всех отношениях».

Падение Жанны было неизбежным – она уже привыкла пользоваться дорогими вещами, деньги на которые заработать честным трудом не представлялось возможным. Но вскоре девица попала в руки прожженного авантюриста, распутника и картежника, гасконца из старинного провинциального дворянского рода Жана Дюбарри, известного в обществе под прозвищем Прощелыга. Тот сразу же оценил потенциал красавицы, сочтя ее «лакомым кусочком» для короля.

Дюбарри в свое время окончил юридический факультет в университете Тулузы, но покинул провинцию, оставив там жену с сыном и предпочтя зарабатывать легкие деньги игрой в карты и сводничеством в Париже. Жанна была не единственной его жертвой, но наиболее ценным приобретением. Поставляя красивых женщин парижской знати, Дюбарри перезнакомился со многими вельможами, такими как герцоги де Дюра и де Фронсак, друг короля и его первый камергер, герцог де Ришелье. Он поселил Жанну в роскошно обставленной квартире (сводник был не лишен художественного вкуса и даже коллекционировал картины старых голландских мастеров), вывозил ее в театры и на различные празднества, по городу она разъезжала исключительно в карете.

Естественно, все это оплачивалось в основном из заработков самой Жанны, которая обслуживала только вельмож и крупных финансистов. Например, герцог де Ришелье платил ей за каждую встречу по пятьдесят золотых. Никто и не думал торговаться, ибо ее красота поражала даже видавших виды аристократов, а сохранившиеся «остатки природной пылкости» придавали утехам с этой ожившей богиней пикантно пряный привкус. Отъявленный распутник и тонкий ценитель женской красоты, принц Шарль-Жозеф де Линь, дал ей такую характеристику: «Усладой было лицезреть ее, и восхитительно – поиметь ее». К тому же, благодаря заботам Дюбарри, в ней не было ничего от вульгарности профессиональных «дев веселья». За четыре года общения с сильными мира сего Жанна отшлифовала свои манеры, усовершенствовала жесты и походку, полностью освоила науку ведения светских разговоров, совершенно пустых, но облеченных в изысканную оболочку утонченности с претензией на скрытый глубокий смысл и остроумие.

Однако, Жан Дюбарри не оставлял своей мечты уложить любовницу в постель короля, и в конце концов это ему удалось. Жанна своим профессиональным искусством настолько обольстила Людовика, что тот почувствовал себя молодым и полным сил. Ее мастерство было внове для человека, который не знал иных женщин, кроме малоопытных молоденьких сестер Нель, фригидной маркизы де Помпадур и девственниц из «Оленьего приюта». Недаром, когда Людовик ХV поделился своим восторгом по поводу чар мадам Дюбарри с одним из своих близких друзей, герцогом д’Эн, тот не смог удержаться от смеха:

– Видно, что ваше высочество никогда не бывали в борделе!

Но дело было не в одних профессиональных талантах этой кудесницы. Людовик обрел в ней не только утолительницу его плотских потребностей, но и внимательную подругу, готовую разделить заботы и душевные терзания мучимого различными комплексами старого короля, развлечь его и дать забыть скуку повседневной жизни, страх перед смертью, от которого ему никак не удавалось отделаться. Этой утешительнице надлежало пребывать подле него неотступно, и Людовик решил сделать ее своей официальной любовницей. Но таковой могла стать только аристократка, предпочтительно замужняя. Тогда за дело взялся Прощелыга, который вызвал из Гаскони холостого брата Гийома, отставного капитана, ветерана колониальной службы на острове Сан-Доминго, личность совершенно ущербную.

Для начала Прощелыга подделал кучу документов, начиная с липового свидетельства о рождении Жанны и кончая совершенно фантастическими бумагами о родстве семейства Дюбарри со старинными дворянскими семьями в Провансе и Ирландии, а также герцогами де Бари в Калабрии, т. е. в далекой Италии. 1 сентября 1768 года состоялось венчание Гийома и Жанны, после чего новобрачному было приказано убраться в родную Гасконь и не казать оттуда носу. Карету и портшез Жанны украсил фантастический графский герб, хотя, строго говоря, на титул графини, даже поддельный, она права не имела, ибо вышла замуж за младшего брата Дюбарри.

Генеалогическое ведомство двора, весьма придирчивое в вопросах допуска в придворную среду новичков, прослышав о безумном увлечении короля новой фавориткой, уже поселившейся во дворце в покоях бывшего камердинера Людовика, предпочло закрыть глаза на эту грубо состряпанную подделку. Невзирая на потоки самой грязной клеветы, изливаемые на Жанну дешевыми писаками по заданию и за деньги первого министра, герцога де Шуазёля, король решил представить ее ко двору. После церемонии представления, которой всеми силами пытались помешать блюстители нравственности, графиня Дюбарри полноправно воцарилась во дворце, теперь в ее распоряжение предоставили покои на третьем этаже над так называемыми «малыми кабинетами короля». Ранее они принадлежали Марии-Жозефе Саксонской.

Графиня отделала эти помещения со свойственным ей тонким вкусом и часто устраивала там ужины, приглашая знатных придворных, которым особо благоволил король. Гостям яства подавались на серебряном сервизе, королю и его фаворитке – на художественно сработанной золотой посуде. Надо сказать, что графиня вела себя очень разумно, стараясь оставаться на втором плане и не афишировать свою близость к королю. Она окружила себя обществом его старых друзей, где царила совершенно безраздельно. Талейран ценил ее за то, что она быстро переняла своеобразный выговор и язык Версаля. В этом до самой смерти так и не преуспела маркиза де Помпадур, а потому не смогла заставить аристократов забыть о своем мещанском происхождении. К тому же Жанна выучилась занимательно рассказывать всяческие забавные истории и без труда могла претендовать на звание души любого веселого собрания.

Будучи женщиной сострадательной, графиня, посредством своих ходатайств перед королем по поводу нескольких нашумевших дел, быстро создала себе ореол заступницы униженных и несправедливо осужденных. Что же касается истинной подоплеки неприятия этой женщины в высшем свете, то мадам Дюбарри получила ответ на этот вопрос уже после смерти короля и своего изгнания из Версаля. Она как-то спросила у принцессы де Бово:

– Почему когда-то в Версале все так ненавидели меня?

Та возразила ей:

– Никто не испытывал к вам ненависти, просто каждая хотела оказаться на вашем месте.

Одной из обязанностей официальной фаворитки было покровительство искусствам, чем графиня и занялась с большим рвением. Надо сказать, что она в особенности почитала скульптуру, но знала толк и во всех прочих видах, став щедрой заказчицей для художников и ремесленников, занятых на отделке ее покоев и подаренного ей королем небольшого замка Лувесьен. Тут следует еще упомянуть, что мадам Дюбарри длительное время состояла в переписке с Вольтером, хотя ее ходатайства о разрешении этому возмутителю спокойствия возвратиться во Францию оказались безуспешными. Тем не менее, выдающийся литератор и вольнодумец не упустил возможность польстить фаворитке короля. Вот какое письмо отправил он ей из замка Ферней в Швейцарии после того, как придворный банкир де Лаборд навестил его по просьбе графини и продемонстрировал ему ее портрет. Заметим, что Вольтер заодно не преминул также мимоходом воскурить фимиам и самому Людовику (вдруг тот сменит гнев на милость и позволит вернуться в отечество!):

«Мадам!

Господин де Лаборд сказал мне, что вы приказали от вашего имени расцеловать меня в обе щеки.

Чрезмерен дар ваш – два лобзанья!

Возможно ль мне принять его?

Поклонник дивного созданья

Готов скончаться после одного.

Он показал мне ваш портрет: не гневайтесь, мадам, я взял на себя смелость приложиться к нему двумя поцелуями.

Спешу я сделать подношенье,

Увы, портрету, а не вам:

Оригинала лицезренье

Удел, дарованный богам!».

Графиня совершенно не интересовалась политикой и остерегалась вмешиваться в нее, так что слухи о ее могуществе в этой сфере сильно преувеличены. Здесь стоит процитировать высказывание знаменитого французского политика и оратора, графа де Мирабо (1749–1791) о мадам Дюбарри из его книги «Галерея французских дам». Он с похвалой отозвался об ее умении, в отличие от маркизы де Помпадур, избежать того, чтобы «переселиться из постели своего любовника в его кабинет, именно того, что совершила эта надменная женщина, которая назначала любовниц своему королю, министров – в его совет, генералов – в его армию, прелатов – в церковь, отправляла в застенки любого, позволившего себе опрометчивые высказывания».

Если фаворитка и обращалась к королю с какими-то просьбами по смещению или назначению на должности некоторых особ, то здесь ее влияние на монарха ловко использовали сторонники определенной партии. Примером такой истории является удаление от двора первого министра, герцога де Шуазёля, ее злейшего врага. Надо отдать графине должное, она долго и тщетно старалась примириться с герцогом и впоследствии даже ходатайствовала за облегчение его финансового положения в изгнании.

Основной задачей Жанны было как можно долее сохранить любовь короля, которому она была свято и искренне преданна и не допускала себе ни малейших увлечений на стороне. Примечательно, что она ни разу ни единым словам не обмолвилась об этой связи и не оставила никаких воспоминаний. В остальном же молодая женщина интересовалась исключительно модными туалетами, развлечениями и была большой поклонницей дорогостоящих ювелирных украшений. Их количество и впечатляющий внешний вид хорошо известны. Во времена Великой революции графиню обокрали, и по всему королевству было широко распространено объявление о щедром вознаграждении за возврат украденных драгоценностей с их описанием. Помимо этого, пытаясь купить себе свободу перед казнью, Дюбарри продиктовала перечень ценных вещей, спрятанных в ее замке Лувесьен.

Правда, после смерти короля, будучи отправленной в ссылку и нуждаясь в деньгах для уплаты своих долгов, она продала наиболее роскошные украшения. Полагаю нужным привести здесь описание одного из парадных комплектов ее украшений, потому что, во-первых, схожие носила также Мария-Антуанетта, а во-вторых, подобные украшения характерны только для придворных туалетов ХVIII века; потом они просто вышли из употребления в связи с изменением моды на парадную одежду.

Восемнадцатый век – эпоха триумфа бриллиантов. Открытие месторождений алмазов в Бразилии, освоение европейскими ювелирами новых способов огранки этих камней позволили им занять более выигрышное положение, оттеснив на задний план излюбленный ранее жемчуг. Королевские семьи и придворные для торжественных случаев украшали на своей персоне бриллиантами все, что только возможно.

Графиня Дюбарри, помимо множества украшений, имела в своем распоряжении роскошный убор для особо торжественных приемов. Он состоял из так называемого «передка» в форме треугольника, направленного острым углом вниз и закрывавшего весь перед корсажа, пояска⁷ из четырех частей – две спереди и две сзади, двух эполет в виде бантов на плечах и приспособления под названием «трускё»: шнуров, приподнимавших шлейф тяжелой юбки и образовывавших на ней красивую драпировку. «Передок» был украшен 1013 бриллиантами, поясок сзади – 1054 бриллиантами, поясок спереди и эполеты – 1413 камнями. Поясок мадам Дюбарри пожелала дополнить розой из бриллиантов и, не желая, чтобы обычные булавки для закрепления выделялись на этом туалете вульгарными пятнами, заказала 22 булавки с головками из бриллиантов в ажурной оправе, общей стоимостью десять с половиной тысяч ливров.

К украшенному таким образом платью графиня надевала одну из своих многочисленных парюр, например, из бриллиантов и рубинов: колье с бантом и подвесками, пару серег также с бантом и подвесками и диадему в виде гирлянды цветов. Впоследствии, находясь в ссылке, она была вынуждена продать эти вещи для удовлетворения наиболее срочных требований кредиторов и в доверенности на продажу, выданной ювелиру Оберу, оценила украшения для платья в 450 тысяч ливров, а парюру – в 150 тысяч. Разумеется, далеко не всякая дама могла позволить себе подобную роскошь, драгоценности оказались по карману лишь жене брата короля, графине д’Артуа

Можно представить себе, сколь раздражало присутствие этой особы добродетельных дочерей короля и приверженных им набожных придворных. Естественно, они постарались найти союзника в жене дофина, молоденькой эрцгерцогине, и начали настраивать ее против любовницы отца буквально с первого дня ее появления в лоне королевской семьи. Но готова ли была Мария-Антуанетта постичь все тонкости отношений внутри многочисленной семьи короля, учитывая заодно еще и нескрываемое соперничество с Орлеанской ветвью династии?

Невеста дофина

Мать невесты, императрица Мария-Терезия (1717–1780) из династии Габсбургов, вне всякого сомнения, была выдающейся правительницей, вошедшей в легенду. Дочь Карла VI⁸, императора Австрии и Священной Римской империи германской нации, была вынуждена принять бремя короны, когда взошла на престол в возрасте всего 23 лет. Все свое царствование монарх тщетно пытался обзавестись сыном, но в результате остался отцом двух дочерей. Осознав, что корону придется передать дочери, Карл VI издал так называемую Прагматическую санкцию, т. е. узаконение наследника женского пола во владениях Габсбургов. Почти все главы европейских государств согласились подписать этот акт. По смерти отца Марии-Терезии пришлось взвалить на свои плечи тяготы власти, но она была совершенно не готова управлять таким мощным государством, дела которого к тому же обстояли совсем не блестяще.

Сказались последствия участия в двух войнах, потеря некоторых земель; армия, которую начал создавать выдающийся военачальник принц Евгений Савойский, после его смерти была распущена, казна пуста. Как только Мария-Терезия взошла на престол, как получила удар в спину от молодого прусского короля Фридриха II, который счел ее владения легкой добычей и неожиданным броском оккупировал Силезию. К нему присоединились Франция и Бавария, будучи также не прочь поживиться за счет слабой женщины. Началась война за австрийское наследство. Мария-Терезия проявила неожиданное мужество и упорство, явно осознавая, что за ее спиной стоит полтысячелетия господства пращуров, собравших эти земли, которые она ни в коем случае не может потерять. После потери Праги она писала князю Кинскому:

«Все мои войска… скорее будут уничтожены, нежели я уступлю что-то. Наконец наступил критический момент; не щадите сию землю, чтобы сохранить ее. Позаботьтесь о том, чтобы солдат был доволен, а не обездолен… Вы скажете, что я жестока. Сие есть правда; однако же мне ведомо, что все жестокости, каковые я сейчас дозволяю совершить, дабы сохранить сию страну, я возмещу сторицей, когда смогу. Я сделаю сие, но сейчас закрываю свое сердце от сострадания».

Ей удалось отстоять свои земли, а Фридриха II она вовлекла в такие войны, которые, казалось, иногда ставили его на грань поражения. Невзирая на постоянные военные действия, Мария-Терезия провела в государстве нужные реформы в духе просвещенного абсолютизма, сильно укрепившие Австрию. Краткий перечень ее достижений приводится здесь для того, чтобы читатель знал, какими делами вершила эта государыня, которая, – редкий случай! – в 1736 году вышла замуж по любви за герцога Франца-Стефана Лотарингского (1707–1765), с 15-летнего возраста пребывавшего при венском дворе. В течение 29 лет императрица наслаждалась счастливой семейной жизнью, произведя на свет 16 детей – каждые полтора года она рожала по ребенку, но, как только оказывалась в состоянии встать на ноги, тут же принималась за государственные дела. Опять-таки уникальный случай: у монаршей четы была общая спальня с огромным супружеским ложем, на котором они спали вместе до самой кончины Франца-Стефана. Это совершенно не значит, что у привлекательного и обаятельного супруга не было увлечений на стороне. В его владении находился собственный городской дворец под названием Кайзерхаус с укромными тайными входами-выходами. Императрица совершенно справедливо не считала своими достойными соперницами венских мещанок и актрис, будучи готовой закрывать свои глаза на эти незначительные интрижки.

Однако, будучи человеком утонченных вкусов, Франц-Стефан в основном проявлял склонность к светским дамам. Как только супруга замечала это, в ней начинала бушевать дикая ревность, которой она давала выход в бурных сценах – наказывать светских львиц, таких как графиня Коллоредо или жена имперского канцлера Пальфи, никоим образом не представлялось возможным. На склоне лет Франца-Стефана поразила совершенно неудержимая страсть к очень красивой и образованной графине Марии-Вильгельмине фон Ауэрсперг, дочери своего наставника, почти на четверть века моложе Франца-Стефана. Как писал один из современников, «красота ее была столь велика, что никто не осмеливался состязаться с нею, ее любезность столь прельстительна, что никто не мог противостоять ей». Помимо нежных чувств, любовников объединяла страсть к игре в карты, и только муж императрицы был в состоянии удовлетворять столь разорительную склонность. Мария-Терезия была вынуждена терпеть эту соперницу, явно превосходившую ее по всем статьям. Франц-Стефан практически не принимал участия в управлении государством, но проявил большие способности в финансовых вопросах, положив начало созданию крупного состояния династии Габсбургов. Он оставил семье наследство в размере почти 19 миллионов флоринов. Кстати, за Марией-Антуанеттой дали недурное приданое в 400 тысяч флоринов, половина – звонкой монетой, а остальное – драгоценностями.

Казалось бы, у матери, наделенной такими талантами государственного управления и супружеской жизни, нарожавшей детей, предназначенных либо для правления, либо в спутницы жизни монархам, отпрыски должны были быть взращены по образу и подобию этой во всех отношениях выдающейся женщины. Надо сказать, что система воспитания наследников сложилась у Габсбургов еще задолго до появления на свет самой Марии-Терезии. Они придавали большое значение ценностям семейной жизни и обеспечению появления на свет как можно большего числа отпрысков. Детей не баловали и растили в довольно скромных условиях. Конечно, в первую очередь упор делался на воспитание истинных католиков, но не столь ревностных, как в Испании с ее кострами инквизиции. В результате идеального католического государства так и не было создано. Уже под конец существования так называемой «лоскутной» империи в ней вполне мирно сосуществовали самые разные вероисповедания. Религиозное воспитание также предполагало воспитание стойких нравственных устоев, в частности, чувства долга, милосердия и любви к ближнему.

Детей, как правило, приучали к труду, и каждый отпрыск был обязан культивировать какое-нибудь любимое занятие. С возрастом и расширением возможностей это занятие зачастую превращалось в настоящее увлечение, положившее начало многим великолепным коллекциям, как художественным, так и различным естественнонаучным, собранными Габсбургами и размещенными ныне в музеях Вены. К этой же области следует отнести увлечение ботаникой и зоологией: отсюда восхитительные парки, оранжереи и зоопарки с редкими зверями при многих замках членов династии.

Наследников мужского пола в обязательном порядке обучали военному делу и наукам, девочек – рукоделию и изящным искусствам. Обязательным было обучение языкам, при этом Габсбурги, как правило, были полиглотами. Последний император практически знал не только основные европейские языки, но и менее распространенные языки подданных своего государства. Внучатая племянница Марии-Антуанетты, эрцгерцогиня Мария-Луиза, помимо нескольких европейских владела турецким языком, хотя с Оттоманской империей отношения были чрезвычайно сложными. Габсбурги всегда были меценатами, что предполагало более чем близкое знакомство со всеми видами искусства.

Естественно, у великой императрицы времени для управления воспитанием детей не оставалось, и она возложила всю ответственность на целый отряд гувернеров и наставников, которым вменялось держать детей в строгости и вести обучение согласно программе, составленной венценосной матерью. Преподавались история, рисование, правописание, устройство государства, немного математики и иностранные языки. Помимо этого уделялось внимание танцам и участию в любительских театральных постановках. Время от времени мать устраивала строгие проверки.

Система работала со старшими детьми, но когда дело дошло до самых младших, Антонии и Максимиллиана, отлично отлаженная машина начала давать сбои. Старшие дети приноровились брать под свое покровительство младших, изобретая всяческие уловки, чтобы обманывать воспитателей. Антонию взяла под свое крылышко Мария-Каролина, которая была старше ее всего на три года, но испытывала к этой живой кукле истинно материнские чувства. Старшие отпрыски выполняли карандашом задания за младших, а те с помощью пера обводили написанное чернилами. В результате Антония не знала почти ничего, читала запинаясь, плохо говорила по-французски и по-немецки⁹, лепетала нечто невразумительное по-итальянски. Она совершенно не умела вести себя, сохранив детскую непосредственность, невзирая на подростковый возраст, говорила невпопад все, что взбредет в ее пустую головку.

Мария-Терезия срочно принялась за подготовку будущей королевы Франции, в первую очередь изолировав ее от растлевающего покровительства старшей сестры, тем более, что Марии-Каролине предстояло отправиться в Неаполитанское королевство к жениху, королю Фердинанду IV. В подборе наставников императрица пунктуально следовала рекомендациям первого министра Франции, герцога де Шуазёля. Обучение танцам и умению держаться не представляло особого труда, ибо в Вене в период с 1767 по 1774 год работал знаменитый балетмейстер Жан-Жорж Новер (1727–1810). Именно его урокам Мария-Антуанетта обязана своей неподражаемой походкой, которую можно было сравнить с парением богини над грешной землей. В этом отношении она была явно одарена, что впоследствии позволило ей блистать на паркетах и в Зеркальной галерее Версаля. С музыкой дело обстояло много хуже, невзирая на наставления знаменитого композитора Христофа- Виллибальда Глюка (1714-87). Музыкантшей она была никудышней, опять-таки, вследствие полного отсутствия усидчивости и стойкого интереса к предмету.

Что касается французского языка, то царственная мать собралась было нанять двух французских актеров из работавшей в то время в Вене труппы для обучения дочери правильному произношению и пению. Де Шуазёль с гневом отверг это намерение, ибо будущей королеве не пристало брать уроки у лицедеев, существ безнравственных и погрязших в грехах. В Вену был отправлен 33-летний аббат де Вермон, человек «простой, скромный и образованный», доктор наук Сорбонны, библиотекарь Коллежа четырех наций. Ему надлежало не только вложить в принцессу знание языка, близкое к совершенству, но и обучить ее начаткам литературы, истории и придворных обычаев ее будущей родины. Естественно, этот книжный червь не обладал никакими педагогическими навыками, хотя сумел быстро завоевать привязанность своей высокородной ученицы.

Антония натуральным образом восставала, когда от нее требовалось сделать хоть какое-то усилие по приобретению знаний. Она была совершенно неспособна сосредоточиться на чем-то хотя бы на пять минут. Во время объяснений ее мысли витали где угодно, но только не в классной комнате. Наставник убил шесть недель на изложение основ изящной словесности, но время оказалось потраченным впустую, ибо девчушка оказалась не в состоянии дать углубленный ответ по темам, которые уже были буквальным образом разжеваны ей. «Некоторая леность и большое легкомыслие» ученицы становились непреодолимой преградой на пути попыток вложить хоть какие-то знания в эту беспечную головку.

Девочка была способна воспринимать что-то лишь тогда, когда материал подавался в форме развлечения (вот откуда, оказывается, растут ноги этого замечательного педагогического приема ХХI века!). Но Антония настолько очаровала аббата своей неподдельной веселостью, что он был готов простить ей столь пренебрежительное отношение к учебе. Вермон старался как можно более обтекаемо изложить матери в своих отчетах весьма скромные успехи ученицы, заодно восхваляя ее природные способности. Ему удалось довольно успешно научить ее болтать по-французски, основополагающий момент успеха в парижских салонах и при дворе. Известно, что именно плохое знание языка и неумение вести светскую беседу было чуть ли не главным недостатком супруги Людовика ХIV, испанки Марии-Терезии, и обусловило ее исключительную непопулярность.

Когда дело дошло до чтения, принцесса буквально восстала, и аббату пришлось отступить. Он кое-как умудрился вложить в нее самые поверхностные знания по литературе, на том дело и кончилось. Что касается истории Франции, то Вермон кое-как просветил свою ученицу, пользуясь анекдотами, связанными в основном с последними королями и самыми знатными семьями, не вдаваясь в тонкости отношений между ними, – вещь немаловажная для познания тонкостей жизни двора. О политике и речи и не шло, тем более, что, перескакивая с одной мысли на другую, Антония была совершенно неспособна смотреть на какую-то проблему в целом и делать выводы. Неприученная к методичной работе и дисциплине, девчушка оказалась весьма невежественной.

Осознание этого точило душу матери, и она напоследок стремилась напичкать дочь советами и инструкциями. Должным образом обвенчанная по доверенности в Вене, Антония отправилась в Париж, вооруженная «Инструкциями для моих детей, как для духовной, так и для светской жизни», составленными ее покойным отцом, и «Регламентом для всех месяцев» касательно ее религиозных обязанностей: молитва утром и вечером, ежедневное посещение церковной службы, плюс обедни и вечерни по воскресениям, сосредоточенная манера поведения в церкви, выполнение всех религиозных обрядов каждые шесть недель. По утрам надлежало уделять по четверть часа чтению духовной литературы и отчитываться по содержанию перед матерью.

К этому прилагалась еще инструкция по частной жизни: «Не говорите о семейной жизни здесь [в Вене], отвечайте всем с учтивостью и достоинством, не проявляйте любопытства» и т. п. Мария-Терезия не стала проводить для Антонии ритуал, обязательный для выдаваемых за границу принцесс: посещение крипты в монастыре капуцинов, где с ХVII века в простых гробах хоронили их предков из династии Габсбургов¹⁰. Дело в том, что Мария-Иозефа, невеста короля Неаполитанского, после посещения склепа вскоре заболела оспой и скончалась, так что вместо нее в Италию отбыла Мария-Каролина. Потому императрица сочла такое посещение дурным предзнаменованием и решила обойти данный ритуал. Она отправила дочь на Святой неделе в монастырь, где днем с ней занимался аббат де Вермон, а по ночам мать лично вела с ней душеспасительные беседы о нравственном поведении.

Беспечность и легкомысленность Антонии были настолько очевидны, что императрица не находила себе покоя и, провожая дочь во Францию, вручила ей письмо для Людовика ХV:

«Сударь, брат мой, вот моя дщерь, но, скорее, дщерь вашего величества, которая будет иметь счастье передать вам сие послание; теряя столь дорогое дитя, я обретаю все мое утешение в том, что доверяю ее лучшему и нежнейшему из отцов. Соблаговолите направлять ее и повелевать ею; она исполнена наилучших желаний; но при ее возрасте я осмеливаюсь просить вас выказывать снисходительность в отношении какой-либо легкомысленности; ее желание заключается в готовности заслужить всеми своими действиями вашу доброту. Я еще раз рекомендую ее вам как самый нежный залог, каковой столь счастливо существует между нашими государствами и домами…».

За границей отечества

21 апреля 1770 года состоялся отъезд, и кортеж из множества карет и повозок, груженых приданым и всеми вещами, необходимыми для двухнедельного путешествия, влекомых 376 лошадьми, потянулся по дорогам Германии. На островке посреди пограничного Рейна, в специально построенном павильоне, состоялась передача невесты на новую родину: ее раздели донага и облачили с головы до пят в одежду французского производства. Заодно она рассталась со своей австрийской свитой; отныне ее будут окружать только французы. Это было символическое отречение от прошлой жизни, сродни принесения клятвы верности новой родине. Кстати, согласно неписаным правилам, предполагалось, что выдаваемые замуж за границу принцессы уезжают навсегда и никогда более не вернутся в отечество.

Павильон строили в спешном порядке, и, чтобы прикрыть дощатые стены, их завесили драгоценными гобеленами из дворца местного архиепископа. По-видимому, никто не додумался обратить внимание на сюжет этих гобеленов, где изображались заключительные эпизоды из древнегреческого мифа о золотом руне и добывших его аргонавтах во главе с Ясоном. Известно, что герой смог овладеть золотым руном лишь с помощью дочери местного царя Медеи, искусной колдуньи. После возвращения из путешествия Ясон и Медея поселились в Коринфе, где у них родились дети. Но Ясон решил оставить Медею и жениться на дочери царя Креонта, Креусе. Разгневанная Медея послала Креусе свадебный наряд, пропитанный ядовитой кровью кентавра Несса. Гобелены в павильоне по обе стороны кресла, на котором восседала невеста дофина, с одной стороны изображали ужасную смерть Креусы, корчившуюся в своем свадебном наряде в страшных муках, на другом – Медею, убившую своих детей и возносившуюся на небо в огненной колеснице, запряженной драконами.

В помещение перед прибытием туда невесты за небольшую мзду, уплаченную охранникам, проникли несколько немецких студентов. Один из них, будущий европейский гений Иоганн-Вольфганг Гете, возмутился, что для встречи юной королевы выбрали изображение «едва ли не самой омерзительной свадьбы, о которой поведала нам история! … картины сии воздействуют на разум и чувства… они порождают предчувствия». Это была отнюдь не первая дурная примета, которая сопровождала это бракосочетание.

После передачи невесты Мария-Антония, теперь уже на французский манер Мария-Антуанетта, въехала на землю своего будущего королевства, в город Страсбург, откуда ее путешествие превратилось в сплошной триумф. Один из отцов города начал было свое приветствие на немецком языке, но она живо прервала его восклицанием:

– Ни слова по-немецки, сударь, с сегодняшнего дня я внимаю только французской речи! – разумеется, с барышней хорошо поработали придворные: именно такие слова много лет назад произнесла невестка Людовика ХIV, Мария-Анна Баварская.

В торжественной церковной службе в Страсбурге перед отъездом никто не усмотрел дурной приметы, ее присутствие выяснилось лишь пятнадцатью годами позже. Престарелый архиепископ занемог и возложил эту почетную миссию на своего помощника и племянника, принца Луи де Рогана. По-светски элегантный в своем фиолетовом облачении, слишком изящный для священнослужителя, коадъютор обратился к принцессе с речью, выдержанной в лучших традициях версальской лести:

– Вы прибыли, мадам, дабы явить посредь нас живой образ сей досточтимой императрицы, с давних пор составляющей восхищение Европы, каковым он останется и для потомков. Сие есть дух Марии-Терезии, каковой вознамеривается соединиться в браке с духом Бурбонов. Столь прекрасный союз должен знаменовать пришествие дней золотого века…

Минут годы, принц Луи де Роган, теперь уже кардинал, будет втянут в позорную аферу с уникальным бриллиантовым колье, станет смертельным врагом королевы, и осенявшая ее крестным знамением холеная рука с аметистовым перстнем запятнает ее честь.

Тут следует отметить, что подавляющая часть французского двора была не в восторге от союза с австрияками – от усвоенной с молоком матери враждебности к этой нации было не так просто отказаться. После подписания в 1756 году союзного договора между Австрией и Францией, довольная творением рук своих маркиза де Помпадур заказала резчику по камню Жаку Гею¹¹ овальную камею из двухслойного сине-голубого сардоникса. Умелец изобразил двух женщин в античных одеяниях – аллегорические фигуры Австрии и Франции, соединившие руки в дружеском рукопожатии над алтарем, на котором пылает священный огонь. Рядом с каждой фигурой располагался щит с национальными символами соответствующих стран.

Задававшая тон в моде при дворе маркиза приказала вставить камею в браслет, украшавший ее прелестную ручку, и решила, что на сем ее деяния увенчаны достойным изысканным образом. Но вследствие этого союза Франция оказалась втянута в Семилетнюю войну, жестокую и разрушительную, поглотившую массу денег, по причине чего пришлось повышать налоги. Это вызвало брожение в народе и сплочение противников союза при дворе. Во главе этой партии стояли три Мадам – дочери короля Аделаида, Виктуар и Софи. Нелишне упомянуть, что покойный отец жениха был непримиримым противником союза с Австрией, а его жена Мария-Жозефа Саксонская, разделявшая этот взгляд, замышляла сосватать сыну Луи-Огюстену одну из своих племянниц.

В Компьенском лесу состоялась встреча принцессы с королем и будущим мужем. Марию-Антуанетту ожидали с любопытством, ибо всем хотелось увидеть суженую дофина. Портрет эрцгерцогини, написанный в Вене срочно откомандированным художником Дюкре, мало соответствовал реальной действительности, ибо сего виртуоза кисти постоянно терзала своими придирками императрица, недовольная его работой. Людовику ХV, знавшему толк в молодых девицах, портрет сначала понравился, но потом его разобрало сомнение, не слишком ли толста принцесса для своего возраста. Когда из Страсбурга вернулся его секретарь, обязанностью которого было зачитать брачный контракт при передаче невесты, он подверг его дотошному допросу:

– Как вы нашли мадам дофину? У нее есть грудь?

Смущенный секретарь промямлил, что у нее очаровательное лицо и очень красивые глаза.

– Но я говорю не о сем, я спрашиваю, есть ли у нее грудь?

– Государь, я не взял на себя смелость опустить мой взгляд в этом направлении.

– Вы – простофиля, – рассмеялся король, – сие есть первый предмет, на который стоит смотреть у женщин.

Тут будет уместно упомянуть, что, по свидетельству современников, красота груди мадам Дюбарри, не стесняемой корсетом, «заставляла умолкнуть самых строгих критиков».

Однако при первой встрече будущая невестка произвела на Людовика ХV самое благоприятное впечатление. Она выпорхнула из кареты, подбежала к королю и бросилась к его ногам, дабы преклонить колени и поцеловать ему руку. Людовик не позволил принцессе окончательно опуститься на колени, обнял ее и представил своему внуку. Все движения и жесты Марии-Антуанетты, многократно тщательно отрепетированные, выглядели столь естественно и грациозно, что король остался весьма доволен. Дофин Людовик-Огюст, невысокий неуклюжий юноша, тогда еще худощавый, с льняными волосами и близорукими бледно-голубыми, словно выцветшими глазами, равнодушно скользнул губами по ее щеке.

Придворные тут же решили, что невеста очаровательна, хотя по канонам того времени вовсе не красива. Волосы этой блондинки слегка отдавали рыжинкой, которая под пудрой давала розоватый оттенок. Бледно-голубые глаза были несколько навыкате, овал лица с большим выпуклым лбом – откровенно длинноват, нос не мог похвастаться изяществом, а массивная нижняя губа явно унаследовала характерную черту Габсбургов¹². Но кожа у нее была прекрасная, белая, с перламутровым отливом, ее не портили несколько легких следов от перенесенной в детстве оспы. Пленяла подвижность девушки, она расточала чарующие улыбки, посадка головы на длинной шее была королевской, походка воздушной. К радости короля, она не была толстой и обладала фигурой девочки-подростка.

Вхождение в королевскую семью

На следующий день вечером блестящее собрание прибыло в замок Мюэтт на краю Булонского леса, где надлежало переночевать. На столе Мария-Антуанетта обнаружила подарок: роскошную парюру с бриллиантами, причем в браслет был вделан портрет короля. Она немедленно надела его вместо своего – об этом ее также предупредили. Именно здесь ей были представлены младшие братья дофина, Луи-Станислас, граф Прованский и Шарль-Филипп, граф д’Артуа.

Вечером состоялся ужин, на котором невеста, возможно, не обратила внимания на необычное возбуждение вокруг нее, ибо по-прежнему считала его причиной самое себя. Она любезно ответила на приветствие чрезвычайно красивой молодой женщины в белом платье, обильно украшенном бриллиантами, имени которой не разобрала. Когда эта особа уселась в конце стола, присутствующие буквально замерли от возмущения. И было от чего: король воспользовался присутствием неосведомленной дофины, которое делало невозможным любое возмущение окружающих, чтобы навязать придворной знати присутствие своей новой фаворитки. Когда Людовик увидел, что девушка не сводит глаз с улыбающегося лица графини Дюбарри, он наклонился к ней и спросил:

– Как вы находите эту даму?

– Очаровательной, – искренне ответила Мария-Антуанетта. Но она почувствовала какой-то подвох и, снедаемая детским любопытством, наклонившись к своей статс-даме, графине де Ноай, спросила ее, каково положение этой особы при дворе. Опытная графиня лишь на минуту замешкалась и выпалила:

– Каковы ее обязанности? Развлекать короля!

– В таком случае я объявляю себя ее соперницей! – задорно провозгласила Мария-Антуанетта. Ее не сочли нужным предупредить об истинном нравственном облике монарха, которого ей надлежало почитать как деда, являющего собой средоточие всех добродетелей. Но в тот момент король, в полном восторге от того, что ввел в общество свою возлюбленную, был признателен будущей невестке. Ответные письма Людовика ХV императрице были исполнены величайшего удовлетворения. Однако более внимательный наблюдатель понял бы, что эта полудевочка-полубарышня не позволит ни одной другой женщине оспаривать свое первое место при дворе.

На следующий день, 16 мая, состоялось венчание в Версале, в капелле Людовика ХIV. Молодая была восхитительна в платье из белой парчи с огромными панье, от чего выглядела еще более хрупкой и трогательной. Жених буквально сиял в золотом костюме, украшенном бриллиантами, причем «с поразительно богатыми пуговицами, каждая из цельного камня» и с лентой ордена Святого Духа, наискось пересекавшей его грудь. После завершения обряда присутствующие расписались в книге регистрации бракосочетаний прихода Нотр-Дам, к которому был приписан версальский замок. Рука новобрачной явно дрожала, ибо после своих четырех имен «Мария Антуанетта Иозефа Анна» она поставила огромную кляксу – уже тогда это сочли дурным предзнаменованием.

Вечером состоялся парадный ужин в исключительно узком кругу – семья короля и принцы крови, всего 21 человек. Тогда как новобрачная, как принято выражаться, лишь слегка клевала крохи от подаваемых блюд, ее муж уплетал за обе щеки изрядные порции праздничных яств. Дед, не без тайной усмешки, заметил ему:

– Не набивайте желудок дополна для сегодняшней ночи! – на что получил недоуменный ответ:

– Отчего же? Мне всегда спится лучше после плотного ужина.

По окончании трапезы молодых отвели в спальню новобрачного, архиепископ благословил ложе и, после протокольного надевания сорочек, уложили и задернули тяжелый полог. На другой день двор не дал никакого сообщения.

16 мая молодой Людовик-Огюст отметил в своей записной книжке:

«Мое бракосочетание. Покои в Галерее. Королевский праздник в оперном зале».

Запись от 17 мая содержит лишь одно слово:

«Ничего».

Однако надо иметь ввиду, что молодой человек имел привычку кратко заносить в книжку только события дня, не сопровождая их никаким выражением чувств. Так. 13 марта 1767 года он просто отметил:

«Кончина моей матери в восемь часов вечера».

Причем это событие в свое время глубоко потрясло его. Историки тщательно изучили записные книжки Людовика-Огюста, сравнив их с официальной регистрацией действий сначала дофина, а затем короля, и пришли к выводу: «ничего» означает, что в указанный день он не принимал участия в своей любимой забаве – выезде на охоту. К сексуальной жизни Людовика-Огюста это слово не имело никакого отношения.

Торжества, окропленные кровью

Празднества продолжались. В специально построенном для такого случая оперном зале, оборудованном по последнему слову техники, состоялось представление оперы Люлли «Персей», которую по причине наводимой ею скуки урезали на целый акт. В финале, для ознаменования торжественности события, символ имперской власти, орел, спускался с небес, чтобы зажечь священный огонь на алтаре Гименея. На следующий день состоялся выезд двора на охоту. Потом был дан костюмированный бал, который новобрачные открыли менуэтом, и, хотя дофина несколько не попадала в такт, все отметили ее грацию, легкость и гибкость.

Далее гостей поразили фейерверком, отмененным в день венчания из-за проливного дождя. Мастера превзошли самих себя. В небе загорелся герб Франции и вензель из переплетенных имен новобрачных. Финал огненной забавы ознаменовался выпуском 20 000 зарядов – такого даже видавшим виды придворным доселе не довелось наблюдать. Далее зажглась иллюминация парков Версаля, оркестры, спрятанные в боскетах, заиграли танцевальные мелодии. На канале засветились разноцветными огнями лодки. Посетители парка без удержу веселились всю ночь. Дофина наблюдала за этим ошеломляющим зрелищем с большого балкона дворца, стоя подле деда, и ей страх как захотелось присоединиться к праздничному гулянию. Однако король удержал ее: дофине не подобало смешиваться с толпой. Мария-Антуанетта была так расстроена, что еле сдержала слезы. Именно тогда она начала чувствовать стеснительные ограничения своего положения.

21 мая состоялся маскарад. Дофина не надела маску, только легкое домино, и с час сновала по залам, где вовсю кипело веселье. Но только она, так сказать, вкусила от этого развлечения, как ее отправили спать. Далее последовали театральные представления, весьма понравившиеся ей. Но постепенно промежутки между увеселениями становились все длиннее. 30 мая был дан заключительный аккорд: народное празднование в Париже на площади Людовика ХV (ныне площадь Согласия) с фонтанами вина, угощением, танцевальными площадками и иллюминацией. Часть придворной знати наблюдала за праздником из окон окружавших площадь зданий. Ни король, ни дофин не изъявили желания поехать в Париж. Мария-Антуанетта настаивала, и ее допустили туда в обществе трех теток мужа: новобрачной было дозволено после окончания фейерверка прокатиться по улицам в карете. Дамы выехали в столицу, но по прибытии туда оказалось, что посетить площадь невозможно из-за произошедшей там катастрофы.

Дело в том, что о ту пору площадь представляла собой большую строительную площадку. На ней уже были сооружены два павильона, для дренажа их окружили рвами, через которые перекинули легкие мостки. По окончании фейерверка произошла давка, возможно также, что начался пожар. По официальным сообщениям погибло 132 человека, которых похоронили на близлежащем кладбище церкви Мадлен. Дофин и дофина пожертвовали в помощь пострадавшим свое месячное содержание. Многие вновь увидели в этом событии дурное предзнаменование. Никто и не подозревал, что почти полвека спустя на этой же площади, переименованной в площадь Революции, Мария-Антуанетта будет казнена, а ее труп – брошен в общую могилу жертв празднества по случаю ее свадьбы.

Кое-кто из наиболее суеверных особ выразил мнение, что свадьбу не стоило устраивать в мае, хотя во французском языке название месяца и глагол «маяться» не созвучны. Но знатоки истории припомнили, что в мае 1625 с большой помпой было отпраздновано венчание сестры королевы Людовика ХIII, принцессы Генриэтты-Марии, с королем Англии Карлом I. Как известно, впоследствии в Англии разразилась гражданская война, король был казнен, а его супруге и детям предстояло провести полтора десятилетия до реставрации монархии в изгнании. Опять-таки, никто не мог предположить, что Марию-Антуанетту ожидает еще более страшная судьба. Но уже последствия свадьбы дофина прозвучали печальным звонком, который никто не услышал: роскошные празднества обошлись в кругленькую сумму, возмещать которую было нечем. Накануне Великой французской революции эти долги так и оставались неоплаченными.

Пленница Версаля

Итак, празднества закончились, и начались унылые будни, которые дофине предстояло проживать в строгом соответствии с этикетом Версаля¹³. Следует учесть, что вследствие отсутствия королевы-свекрови Мария-Антуанетта, собственно говоря, стала первой дамой Франции. На самом деле французские монархи являли собой рабов жесткого этикета, определенного еще Людовиком ХIV. Жизнь во дворце, вмещавшем в себя более трех тысяч придворных и челяди, была расписана согласно строгому ритуалу, и все в жизни придворного – карьера, удача, изгнание от двора, – зависело от его способности к этому церемониалу приспособиться. Главные герои сего сложного представления, члены королевской семьи, были вынуждены постоянно исполнять предписанные им роли и ни на йоту не отступать от них. При венском дворе этикет не был столь строгим, и не привыкшая к ограничениям Мария-Антуанетта всячески старалась отделаться от них. Поэтому она смертельно возненавидела свою статс-даму, графиню де Ноай, которая всячески старалась ввести ее поведение в рамки правил. Вот как описывала свой день в письме к матери сама дофина:

«Я поднимаюсь в десять или девять часов, одевшись, творю утреннюю молитву, затем завтракаю и иду к моим тетушкам, где обычно нахожу короля. Сие длится до половины одиннадцатого; затем в одиннадцать часов меня причесывают. В полдень вновь призывают войти мой штат и всех прочих, т. е. кроме людей неблагородных. Я румянюсь и мою руки перед всеми, затем мужчины выходят, а женщины остаются, и я одеваюсь перед ними. В полдень церковная служба; если король в Версале, я с ним и моим мужем и тетушками иду к службе; если король отсутствует, иду одна с дофином, но всегда в тот же самый час. После службы мы обедаем вдвоем в присутствии придворных, но трапеза кончается в половине второго, потому что мы оба едим очень быстро. Оттуда иду к дофину, если он занят, я возвращаюсь к себе, читаю, пишу или работаю, потому что шью жилет для короля, который не продвигается, но надеюсь, что с помощью Божией он будет закончен через несколько лет. В три часа я вновь иду к своим тетушкам, куда в этот же час приходит король; в четыре часа ко мне является аббат, в пять часов каждодневно учитель игры на клавесине или пения, урок длится до шести часов. В полседьмого я почти ежедневно иду к моим тетушкам, когда не выхожу на прогулку; надобно знать, что мой муж почти всегда посещает со мной тетушек. С семи часов до девяти длится игра в карты¹⁴, но, когда погода хорошая, я ухожу гулять, и тогда играют не у меня, а у тетушек. В девять часов мы ужинаем, и, когда короля нет, мои тетушки приходят ужинать ко мне, но, когда король есть, мы идем ужинать к ним, посещаем короля, который обычно приходит без четверти одиннадцать, но, ожидая его, я обычно укладываюсь на большое канапе и сплю до прихода короля, когда же его нет, мы идем ложиться спать в одиннадцать часов».

Сюда следует отнести немаловажный момент: выбор туалетов на целый день. Утром при пробуждении гардеробмейстер дофины протягивала первой камер-фрау книжку с образцами туалетов, снабженную подушечкой с булавками. Туда была включена дюжина платьев по сезону, среди которых Марии-Антуанетте надлежало каждый раз сделать выбор в трех различных категориях. Утро – придворное платье, после полудня – дезабилье и для вечера – нарядное платье для ужина и игры в карты. На выбор предлагались всего тридцать шесть тщательно выбранных туалетов для всех пунктов распорядка дня. Дофина помечала булавкой те, в которые желала облачиться.

Статс-дама дофины, мадам де Ноай, всю свою жизнь провела при дворе, и для нее правила этикета являлись чем-то совершенно непререкаемым и не подлежащим обсуждению. Стремясь привить уважение к ним своей подопечной, она руководствовалась наилучшими намерениями, но делала это жестко и неуклюже, отчего заслужила ненависть дофины и кличку «мадам Этикет». Но Мария-Антуанетта вела себя подобно маленькому ребенку, отказываясь чистить зубы и носить корсет. Она даже прибегала к детской лжи, утверждая в письмах матери, что во Франции никто не носит эти приспособления из ткани, укрепленной китовым усом, сковывающие фигуру от бедер до плеч. В конце концов дофина была вынуждена сдаться; именно корсету она впоследствии была обязана своей осиной талией и прямой спиной. Парадоксально, но в конце своего жизненного пути Мария-Антуанетта не захочет отказываться от этих оков.

В подростке постепенно накапливалось раздражение против неумолимых требований версальского этикета. К нему добавлялась досада от непрекращавшейся опеки матери, выражавшейся теперь в потоке писем, на которые дофине надлежало неукоснительно и очень подробно отвечать. Содержание этих посланий должно было быть известно только дочери и матери, отсюда их пересылка доверялась исключительно специальным курьерам, двигавшимся окольным путем через Брюссель, который тогда находился в Австрийских Нидерландах. По прочтении письма надлежало либо сжечь, либо порвать. Прежде всего они были полны чисто практических советов:

«…не ездите верхом, сие мешает вынашивать детей и приводит, в конце концов, к порче цвета лица…, носите ваш корсет на китовом усе…, вы слишком неряшливы, даже относительно чистки зубов и опрятности ваших ногтей…, то, что вы делаете, всего лишь прихоти, вы упорствуете, настаивая на своем, и становитесь предметом высмеивания для общества…, выказывайте себя ласковой с вашим мужем, удвойте нежность…».

Но Мария-Терезия не ограничивалась чисто практическими советами и настаивала, что в среде фривольных и ветреных французов ее дочь должна подавать пример и демонстрировать непоколебимые германские ценности:«Не усваивайте французскую легкомысленность, оставайтесь законченной немкой и гордитесь быть ею…».

Императрица полагала, что ее дочь должна продемонстрировать поведение истинной королевы в отношении достойной презрения семье Людовика ХV, утратившей чувство долга и не умеющей заставить любить себя.

«Не допускайте никакого выказывания небрежения ни на вашем лице, ни в вашем поведении… По сему единственному предмету не следуйте ни примеру, ни советам сей семьи; именно вы должны задавать тон в Версале; вы в совершенстве преуспели в сем; Господь наградил вас такими талантами, такой кротостью и послушанием, что все должны вас любить; сие есть дар Божий, надобно его сохранить…».

Трудно представить себе, почему императрица считала, что этот подросток будет задавать тон в Версале. Мария-Терезия слишком верила угодливым отчетам австрийского посла в Париже, графа Флоримона де Мерси-Аржанто. Он был профессиональным дипломатом валлонского происхождения на австрийской службе, побывавшим в ранге посла в различным столицах, включая, между прочим, Санкт-Петербург и Варшаву. Граф был отличным исполнителем, следуя каждой букве инструкций министерства иностранных дел. Ему очень нравился Париж, где он проживал в комфортабельном особняке, устраивал весьма популярные приемы и содержал одну из лучших оперных певиц столицы, выступавшую под псевдонимом Розали¹⁵.

Больше всего на свете де Мерси боялся потерять эту превосходную во всех отношениях должность. Отсюда в своих отчетах на нескольких десятках страниц посол всячески превозносил достоинства дофины и то благоприятное впечатление, которое она производила на двор, будто бы пребывавший в полном восторге от нее. Заодно он прозрачно намекал на некоторую туповатость, неповоротливость и заторможенную сообразительность дофина, но уповал на то, что Людовик-Огюст явно будет преображаться в лучшую сторону под влиянием столь замечательной супруги. Во всяком случае, посол был уверен в том, что Мария-Антуанетта уже в скором времени будет вить из него веревки. Де Мерси бесконечно льстил императрице и сообщал то, что ей хотелось услышать. Тем не менее, нельзя сказать, что он ел свой хлеб даром, ибо опутал дофину такой паутиной слежки, которая извещала его о каждом шаге его подопечной. Посол подкупил одну из ее камер-фрау, маркизу де Дюрфор, и двух лакеев, так что, по его собственному выражению,

«к сему прибавляю мои собственные наблюдения, так что нет ни одного часа в течение дня, когда я не был бы в состоянии дать отчет о том, что мадам эрцгерцогиня могла сказать или сделать, или услышать…».

К этому следует добавить отчеты аббата де Вермона. При пересечении границы Мария-Антуанетта была лишена своего окружения при австрийском дворе, но аббат де Вермон был французским подданным, и его пощадили. Архиепископ Парижский счел его недостаточно подготовленным, чтобы отправлять обязанности духовника дофины, однако Мария-Антуанетта, чрезвычайно привязавшаяся к нему, обратилась с мольбой к свекру. Людовик ХV принял соломоново решение: аббата оставили, но в должности чтеца. Поскольку его подопечная упорно отказывалась от чтения книг, де Вермону приходилось читать вслух душеспасительные сочинения и править ее письма к матери.

Переписываться с прочими братьями и сестрами, за исключением поздравлений и соболезнований, Мария-Терезия запретила, опять-таки из опасения перехвата и перлюстрации. Единственно, что выпросила у нее дочь, так это право обмениваться письмами с Марией-Каролиной, супругой короля Неаполя и обеих Сицилий. Опять-таки, корреспонденция должна была направляться не напрямую, а пересылаться через Вену, проходя через руки самой императрицы. Переписка сестер не сохранилась, о чем историки бесконечно сожалеют.

Подозревала ли Мария-Антуанетта о том, что каждый ее шаг становится известен матери? Трудно сказать, но постоянные предостережения императрицы, что за всеми ее шагами следят враги при французском дворе, не давали ей покоя. Она жила в постоянном страхе, что с ее ключей могут быть изготовлены дубликаты, и не расставалась с ними круглые сутки. Это выглядело сильно по-детски, но нет ни малейшего сомнения в том, что враги либо у франко-австрийского союза, либо у самой дофины были.

В 1771 году исчезло обручальное кольцо Марии-Антуанетты, надо полагать, умыкнутое кем-то из прислуги, когда она сняла его, занимаясь своим туалетом. После длительных тщетных поисков, когда даже были подняты плитки паркета, пришлось изготовить новое. Хозяйка не придавала этому особого значения до тех пор, когда после рождения дочери в 1778 году кольцо не было возвращено ей священником парижской церкви Мадлен в сопровождении записки:

«Я получил сие кольцо при условии сохранения тайны исповеди, каковое передаю вашему величеству, со свидетельством, что оно было украдено с намерением наведения порчи, дабы помешать иметь детей».

Невзирая на самый разгар века Просвещения, при дворе еще вовсю процветали суеверия и невежество времен правления Короля-Солнце!¹⁶

Попытки развлечения

Поскольку Мария-Антуанетта упорно отражала все попытки аббата де Вермона углубить свое образование, у нее оставалось много времени, которое она не знала чем занять. По молодости, необразованности и ограниченном знании языка она была не в состоянии задавать тон в обществе, привлекая туда придворных. Большая часть фрейлин ее штата состояла в нем еще со времен Марии Лещинской и Марии-Жозефы Саксонской, т. е. они были на четверть века старше нее и, будучи взращенными рабынями версальского этикета, мало чем отличались от графини де Ноай. Их вполне устраивали сложившиеся обычаи, но для дофины они казались ископаемыми диковинками из коллекции Габсбургов, всегда увлекавшихся покровительством наукам.

Молоденьких фрейлин было всего несколько, и они также жаждали развлечений. Уже тогда обладавшая острым язычком дофина стакнулась с ними и не стеснялась отпускать, будто бы втихую, им на ухо шуточки по поводу всего, «что есть угрюмое и безобразное». Естественно, пожилых дам возмущали эти насмешки в лицо. Как заметил граф де Беллаваль, «она имела несчастье насмехаться над всеми и не сдерживать себя». Людовик ХV дал точные указания мадам де Ноай: «Я нахожу хорошим, что в своем близком кругу мадам дофина выказывает всю свою природную веселость, но на публике, когда у нее собирается общество, надобно выказывать немного более сдержанности в поведении». Особенно широкое поле деятельности предоставлялось молодняку во время балов, которые устраивала по понедельникам графиня де Ноай с целью несколько развлечь дофину. Все танцевали: дофин и его брат, граф Прованский, – весьма тяжеловесно, граф же Артуа блистал изяществом и легкостью в исполнении фигур. Именно во время этих балов дофина сблизилась со своей первой фавориткой, принцессой де Ламбаль.

Не следует забывать, что Мария-Антуанетта выросла в большой и дружной семье. Императрица поощряла совместные игры и участие в любительских театральных постановках, причем следует принимать во внимание, что тогда это подразумевало не только комедию, но и оперу, и балет. Некоторые приближенные Марии-Терезии даже считали (но предпочитали держать эти крамольные мысли при себе), что она перебарщивает, взращивая таким образом безмозглых марионеток. Императрица даже заказала художнику Вайкерту запечатлеть на полотне спектакль, состоявшийся во дворце в январе 1765 года. Эта опера-балет называлась «Сконфуженный Парнас», музыку написал великий Глюк, либретто – выдающийся мастер таких сочинений Метастазио. В ролях парнасских муз выступили Мария-Кристина, Мария-Элизабет, Мария-Амелия и Мария-Каролина, тогда как Мария-Антуанетта вместе с двумя братьями блистала в балете. Принц Леопольд сидел за клавесином. В 1778 году королева упросила мать прислать ей эту картину и повесила ее в столовой Трианона, как напоминание о безоблачном детстве.

Ее тянуло к детям, и она попыталась завязать дружеские отношения с сестрами своего мужа – 12-летней Клотильдой, которая настолько располнела, что заслужила прозвище Мадам-толстуха, и шестилетней Элизабет, очаровательным живым ребенком. Дофину больше привлекала эта живая кукла, но тут возмутилась гувернантка высокородных детей. Она во всеуслышание заявила, что Марии-Антуанетте следует уделять больше внимания старшей девочке, «которую природа обделила своими милостями». Дофину лишний раз оскорбило то, что с ней, первой дамой двора, обращаются как с несмышленым дитятей, заставляя выслушивать нотации. Тогда она занялась тем, что стала играть с детьми прислуги, бегая с ними по полу наперегонки на четвереньках и позволяя им делать все что угодно. В результате милые детки пакостили ей туалеты, ломали мебель и рвали обивку на ней, а также переворачивали в покоях принцессы все вверх тормашками. Эти занятия, недостойные дофины, также пришлось прекратить. Что оставалось ей делать? Наслаждаться обществом трех Мадам-вековух. Тем более, что, поступая таким образом, она следовала советам своей благоразумной матери.

«Сии принцессы исполнены добродетелей и талантов, что составляет счастье для вас; уповаю на то, что вы заслужите их дружбу».

Напоминаем, что до женитьбы дофина роль первой дамы исполняла Мадам Аделаида. Естественно, она ревностно относилась к неразумной девочке, занявшей ее место, и вместе с сестрами принялась воспитывать ее по своему образу и подобию. Мадам пытались ограничить ее кругозор мирком старых дев, являвшим собой средоточие дворцовых сплетен и интриг. Похоже, Мария-Антуанетта поначалу сделала попытку не поддаваться этому насилию, за что Мадам Аделаида немедленно окрестила ее презрительным прозвищем «Австриячка», которое впоследствии успешно перекочевало в народ и заменило королеве имя собственное. Мадам с наслаждением принялись обучать ее искусству мелочных дворцовых козней.

Естественно, первой целью стала ненавистная мадам Дюбарри. Напоминаем, что дети короля так и не примирились с существованием маркизы де Помпадур; Людовик же надеялся, что с внуками все будет обстоять по-иному, и во дворце воцарится теплая семейная атмосфера. Так бы оно и было, если бы не упрямство Марии-Антуанетты. Она испытывала в отношении этой дамы не какие-то нравственные предубеждения, но прежде всего холодную надменность как к женщине намного ниже ее по рождению. В Версале женщина ниже рангом не имела права первой заговорить с вышестоящей. Естественно, ни о какой благожелательной атмосфере во дворце не могло быть и речи, если дофина смотрела на фаворитку как на пустое место.

Подстрекаемая тетушками, Мария-Антуанетта постепенно начала накапливать злобу против фаворитки. Во-первых, она, конечно, понимала, что по красоте и роскоши туалетов та явно опережает ее: дофина же должна быть первой и недостижимой. Во-вторых, в конце 1770 года был отправлен в отставку и изгнание первый министр герцог де Шуазёль, причем это было приписано целиком интригам мадам Дюбарри. Мария-Антуанетта твердо усвоила: своим браком она обязана всецело де Шуазёлю и потому почитала его своим благодетелем. Далее, покорный сын своего отца, Людовик-Огюст, чьим любимым занятием была охота, после ежедневного выезда на это утомительное развлечение неизменно участвовал в легком ужине, который устраивала у себя мадам Дюбарри. Жена неоднократно просила его не появляться там, но он просто отмалчивался и продолжал посещать застолья у фаворитки.

Разумеется, дворцовые доброхоты донесли дофине, что графиня Дюбарри весьма посредственного мнения о достоинствах Марии-Антуанетты, да к тому же еще назвала ее «рыженькой». Все это лишь усиливало враждебность дофины, она начала подчеркнуто игнорировать фаворитку, которая в конце концов пожаловалась королю. Для начала Людовик ХV призвал к себе ее статс-даму, мадам де Ноай. Похвалив во вступлении к беседе достоинства дофины, король высказал сожаление, что Мария-Антуанетта проявляет слишком большую живость и мало сдержанности, позволяет себе чересчур свободно говорить о том, что она видит или «считает, что видит», а также указал, что ее «несколько смелые высказывания могут произвести дурные воздействия в семье». Был поднят также вопрос о досадных советах, которыми её снабжают. Мадам де Ноай отказалась говорить об этом «из уважения к источнику, из которого исходят эти советы». Король признал, что ему хорошо известен этот источник, и «сие ему не нравится».

История попыток примирить фаворитку и дофину длинна и нынешнему читателю кажется выеденной из яйца, но таковыми, по своей сущности, и были по большей части все придворные интриги. Однако здесь еще была косвенно задета и прочность союза между двумя государствами. Мария-Терезия переполошилась, ибо считала, что мадам Дюбарри имеет такое же воздействие на короля, как и мадам де Помпадур. Императрица поняла, откуда исходит зло, и не пощадила тетушек:

«Я их уважаю, я их люблю, но они никогда не умели заставить ни любить себя, ни уважать ни своей семьей, ни обществом, и вы хотите следовать тем же путем… Вы не должны ни считать, ни смотреть на мадам Дюбарри иным образом, нежели как на даму, допущенную ко двору и в общество короля. Вы являете собой его первую подданную, вы обязаны выказывать послушание и подчинение ему; вы должны быть примером для двора, для придворных, что волю вашего повелителя надобно исполнять».

Разумеется, был подключен посол, граф де Мерси, но Мария-Антуанетта упиралась до последнего, ибо считала обращение к фаворитке с несколькими словами признанием своей капитуляции. В конце концов 1 января 1772 года, проходя мимо вереницы дам, дофина остановилась перед мадам Дюбарри и равнодушно произнесла

– Сегодня много людей в Версале, – этого было достаточно, чтобы существование мадам Дюбарри было полностью признано. Король был настолько растроган, что соизволил более чем обычно проявить к дофине свою нежность. Мария-Антуанетта же заявила графу де Мерси недовольным голосом:

– Я последовала вашим советам, вот месье дофин, который засвидетельствует мое поведение. Я заговорила с ней один раз, но на сем решила остановиться, и сия женщина более не услышит моего голоса.

Фаворитка не прекратила дальнейших попыток сблизиться с дофиной, в частности, пыталась соблазнить ее дорогими серьгами из 4 бриллиантов невиданной красоты, оцененными в 700 тысяч ливров. Граф де Ноай показал эти серьги Марии-Антуанетте и сообщил ей, что, если она хочет заполучить их, то будет найдено средство сделать их подарком со стороны короля. Но дофина просто ответила, что у нее достаточно бриллиантов, и она не собирается увеличивать их число.

Сближение с деверями и невестками

Тем временем ситуация в Версале существенно изменилась. Мария-Антуанетта всегда с удовольствием общалась с братьями дофина, но постепенно это общение все больше сближало их. Граф Прованский был более склонен к занятиям наукой и чтению. Он рано располнел, приобретя сахарный диабет, от которого ему было суждено страдать всю жизнь. Граф д’Артуа, напротив, до положенного срока познал все радости жизни, был неунывающим гулякой и франтом, обладавшим тремя сотнями пар обуви и поставившим себе целью менять их каждый день.

Как только молодые люди достигли брачного возраста, их женили, причем невестами были выбраны родные сестры, принцессы Мария-Жозефина (вышла замуж в 1771 году) и Мария-Тереза (замужество в 1773 году) из дома королей Савойских¹⁷. Это сильно взволновало императрицу Марию-Терезию, которая убоялась изменения политической ориентации Франции. Но ее дочь это ничуть не огорчило, когда она убедилась, что новоприбывшие некрасивы и вряд ли могут составить ей конкуренцию.

Мария-Жозефина отличалась мощным телосложением, настоящей гривой черных волос, сросшимися на переносице густыми черными бровями, хорошо выраженными усиками над верхней губой, от чего пошли слухи, что у нее волосатая грудь. Ее сестра, напротив, смахивала на карлицу и была совершенно невидной особой, с невыразительными глазами, слишком длинным носом и слишком большим ртом.

– Она танцует, отряхиваясь подобно мокрой собаке! – язвили при дворе.

Поэтому при дворе никто не удивлялся, что ее супруг, граф д’Артуа, регулярно ездил в Париж отдохнуть в обществе известной куртизанки Розали Дюте. Она специализировалась на том, что лишала девственности сыновей знати и составила себе в этой области уникальную репутацию.

Зато жизнь Марии-Антуанетты стала немного веселее и разнообразнее. Молодые люди образовали тайное общество¹⁸, занимавшееся постановкой любительских спектаклей. Репетиции проходили в помещении на антресольном этаже, куда никто не заходил. Режиссером был библиотекарь Марии-Антуанетты, г-н Кампан, заодно исполнявший роли благородных отцов. По воспоминаниям мадам Кампан¹⁹, «граф Прованский исполнял свои роли с полной невозмутимостью, граф д’Артуа, – довольно хорошо, с большим изяществом, принцессы – из рук вон плохо. Дофина же представляла с тонкостью и чувством».

Мария-Антуанетта прожила во Франции почти три года, прежде чем смогла попасть в Париж. Как мы помним, первая попытка была неудачной из-за катастрофы, случившейся после фейерверка. Наконец, в самом разгаре карнавала, король позволил чете дофинов и графам Прованским посетить маскарад в Опере. Молодая женщина пришла в восторг, хотя их быстро узнали.

В том же году, 8 июня, состоялся торжественный въезд Марии-Антуанетты в Париж, непременная церемония для женщин, которым предстоит вступить на престол Франции. Под залпы пушек дофин с супругой в золоченой карете проследовали до собора Нотр-Дам, где состоялась торжественная служба. Далее они почтили своим присутствием обед в Тюильри, после которого чета вышла на главный балкон, где их приветствовали громовые выкрики собравшихся. Герцог де Бриссак льстиво ввернул комплимент дофине:

– Мадам, здесь присутствует двести тысяч влюбленных!

Граф де Мерси отправил императрице полный отчет о триумфе ее дочери, как обычно, превознося ее достоинства и кисло отметив, что дофин выглядел «приложением» к своей блестящей супруге. Мария-Антуанетта в свою очередь выразила благодарность матери за свое удачное замужество:

«Я была самой младшей, но она обращалась со мной как со старшей; потому душа моя полна самой нежной признательности».

Дофина была в восторге от такого приема и навсегда влюбилась в Париж. Позднее она приезжала туда смотреть спектакли в Комеди-Франсез. Весной 1774 года Мария-Антуанетта внесла решающий вклад в триумф композитора Глюка с его оперой «Ифигения». В Париже дофина испытывала ощущение свободы от оков этикета Версаля, и это сослужило ей дурную службу. Здесь она чувствовала себя раскованной и любимой, тогда как в Версале у нее постепенно разладились отношения с королем.

Охлаждение

Во-первых, Мария-Антуанетта начала надоедать ему своими бесконечными просьбами. Началось с того, что дофина пожелала сама выбирать людей для заполнения вакансий, образовавшихся в ее штате, хотя это было прерогативой короля. После пары случаев, когда ее попытки протолкнуть свои кандидатуры оказались безуспешными, дофина обратилась к Людовику ХV с письменным прошением²⁰:

«Для меня было огорчительно видеть в моем штате мадам де Сен-Мегрен, и прежде всего в должности камер-фрау. Я питаю слишком глубокое доверие к дружбе моего дорогого отца, чтобы поверить, что он хотел причинить мне сие расстройство; настоятельно умоляю его избавить меня от сего».

Король согласился, но воспользовался этим случаем, чтобы напомнить жене внука об ее обязанностях:

«Когда должности освобождаются, либо по смерти, либо по отставке, надеюсь, что вы дадите согласие на лиц, которых я вам предлагаю».

На следующий год, не спрашивая ее мнения, он назначил на вакантное место мадам де Коссе.

Тем не менее, когда Людовик мог, он старался доставить ей удовольствие. Марии-Антуанетте очень хотелось научиться ездить верхом, против первоначально были как король, так и императрица, ибо опасались, как бы эти уроки не повредили возможной беременности. В конце концов Людовик согласился, чтобы дофина брала уроки, восседая на смиренном ослике. Матери она вообще соврала, что отказалась от своей мечты. Но ослик ее не устраивал, и был составлен небольшой заговор в союзе с Мадам Аделаидой, когда дофина доезжала на осле до поляны, на которой ее ожидал конюх с лошадью. В конце концов, когда об этих уроках все-таки прознала императрица, Мария-Антуанетта стала оправдываться тем, что королю и дофину доставляет удовольствие видеть ее верхом на коне.

Что касается ее отношений с Ведомством королевских строений, здесь она не сдерживала ни свое нетерпение, ни непререкаемое стремление повелевать. Еще в ожидании ее прибытия начали подготавливать покои на первом этаже. Но казна была пуста, и работы затянулись. Потолок в комнате дофины грозил обрушением, поэтому из экономии было решено сделать его безо всяких украшений. Но здесь восстал архитектор короля, знаменитый Габриэль, который был против диссонанса, возникавшего по сравнению с интерьером других комнат. Дофине же позарез нужно было воцариться в своей комнате, и она с негодованием потребовала немедленного завершения работ, не пренебрегая как возражениями архитектора, так и жалобами рабочих. Ремонт спешно закончили, а в качестве утешительного приза на карнизе установили чашу, поддерживающую двуглавого орла, над которым парили два амура, несущие корону.

Два года спустя нечто подобное случилось при оформлении ее библиотеки. Мария-Антуанетта вновь потребовала спешно обставить помещение в течение короткого периода, когда двор находился в Компьене. Опять же, денег не было. Мадам де Ноай взяла инициативу на себя и распорядилась установить простые деревянные этажерки. Но когда дофина возвратилась и увидела столь скромную меблировку, поднялся ужасный крик, и посыпались требования, чтобы все было немедленно уничтожено в ее присутствии. Далее она выставила требование установить «шкафы со стеклами и скульптурой». Невзирая на затраты, король был вынужден дать свое согласие.

По мере своего взросления Мария-Антуанетта изменилась не только физически – выросла и «несколько пополнела», что пошло ей на пользу; она также стала более уверенной. Снисходительность короля помогла ей несколько освободиться от опеки матери, но ее просьбы и невоздержанные выходки в конце концов стали раздражать его. Полудетские улыбки и трогательные любезности дофины перестали умилять. Зачастую Людовик ХV уступал ей всего лишь по слабости. Он явно с тоской вспоминал незабвенной памяти невестку Марию Саксонскую, к которой с удовольствием заходил по утрам откушать кофе и поболтать.

Здоровье короля, подтачиваемое злоупотреблением радостями жизни, не соответствующими его возрасту, ухудшалось, а потому подхваченная им в апреле 1774 года оспа протекала особенно тяжело, и 10 мая Людовик ХV скончался. Почти до последнего дня от него не отходила мадам Дюбарри, невзирая на опасность заражения и потери своего главного достояния – редкой красоты. После кончины короля ее заключили в монастырь Порт-о-Дам, славившийся своими чрезвычайно строгими правилами. Мария-Антуанетта теперь могла торжествовать: она была отомщена. Из монастыря бывшая фаворитка смогла освободиться только через два года по неоднократным ходатайствам прежних друзей.

Восхождение на престол

По смерти деда дофин и его супруга стали королевской четой. Марии-Антуанетте было всего восемнадцать с половиной лет, когда Луи-Огюст был коронован в Реймсе под именем Людовик ХVI²¹, его жена в роскошном одеянии присутствовала на церемонии всего лишь в качестве зрительницы. Это не помешало ей в самый патетический момент помазания на царство разрыдаться от полноты чувств.

Став королевой, Мария-Антуанетта тут же погрузилась в настоящий водоворот неуемных развлечений. Казалось, она отбросила все ограничения, которые накладывали на нее высокое рождение и высокое положение. Она была преисполнена желания быть королевой в самом полном смысле этого слова: обладать неограниченной властью и не признавать никаких строгих рамок, в которые этикет ставил поведение супруги монарха. Здесь стоит напомнить, что привычный французам образ добродетельной смиренной королевы создавался исторически в силу того, что супруги Людовика ХIII²², ХIV и ХV были личностями бесцветными. Они отличались безупречной супружеской верностью, глубокой религиозностью и благочестивыми деяниями в пользу всяческого рода обездоленных.

Что касается Марии-Терезии и Марии Лещинской, то были натуральные чрева для произведения на свет наследников престола и продолжателей династии. Их затмевали своим блеском, умом и красотой официальные любовницы короля. Но у Людовика ХVI не было официальной любовницы, стало быть, роль королевы в такой ситуации становилась еще более значимой. Личности с такими незаурядными внешними данными как у Марии-Антуанетты было вполне по силам укрепить образ мягкохарактерного и нерешительного супруга в глазах народа, выступай она в роли добродетельной, разумной и заботливой супруги. Но ее мало интересовали потребности государства и нужды подданных. Королева ведала только свои желания и прихоти.

В Вене императрица и ее министры, а также посол в Париже воспряли духом, считая, Мария-Антуанетта теперь сможет оказывать существенное влияние на политику через мужа. Это твердое убеждение основывалось на предположительной недееспособности молодого короля. Де Мерси извещал императрицу:

«При чувстве справедливости и хороших качествах характера, у него, возможно, никогда не будет ни силы, ни воли царствовать самому. Если мадам эрцгерцогиня не будет править сама, им будут управлять другие».

Тем не менее, австрийские политики считали, что Мария-Антуанетта должна вмешиваться во все решения короля, но делать это не демонстративно, а создавать впечатление, что тот действует самостоятельно. Мария-Терезия, которая уже поняла ограниченность своей дочери, считала, что ей не стоит совать нос в дела управления и служить посредницей в передаче каких-либо рекомендаций. В этом ее полностью поддерживал сын, Иосиф II. Мечтой же юной королевы было возвращение к власти бывшего первого министра, герцога де Шуазёля²³. Когда весть об этом достигла венского двора, Иосиф разразился гневным посланием в ее адрес:

«Во что вы вмешиваетесь, моя дорогая сестра, смещая министров, высылая одного на свои земли, заставляя отдать такой-то департамент той или иной особе, выиграть процесс одному, создать новую должность, разорительную для вашего двора, другому… Вы хоть раз задавали себе вопрос, по какому праву вы вмешиваетесь в дела управления и французской монархии? Чему вы учились? Какие знания приобрели, чтобы осмелиться воображать, что ваше мнение должно быть хорошо для чего-то? Постарайтесь заслужить дружбу и доверие короля, никогда не говорите о делах с министрами и во всех случаях обращайтесь к королю, который единственно должен принимать решения».

Людовик ХVI полностью отдался своим новым обязанностям и отнесся к ним чрезвычайно серьезно. Он был твердо убежден, что женщин необходимо держать подальше от государственных дел.

Одним из его первых шагов в этом направлении было удаление от двора трех Мадам, ибо тетушка Аделаида немедленно выразила желание оказать ему помощь своим огромным опытом и авторитетом. По свидетельству современника, в этом вопросе Мария-Антуанетта полностью поддержала супруга. «Королева милостиво приняла Мадам, с выражением дружелюбия, но ее тон дал понять, что время их власти миновало». Тетушкам был выделен для проживания замок Бельвю, некогда собственность маркизы де Помпадур, с роскошным парком. Впрочем, им там очень понравилось, но это ничуть не уменьшило горечь от позолоченной ссылки. Новое место проживания стало одним из центров интриг против Марии-Антуанетты. В окружении изысканной роскоши замка Мадам предавались бессильной злобе и являлись ко двору лишь по тем случаям, когда их отсутствие могло быть расценено выходящим за рамки приличия.

От своей требовательной супруги молодой король предпочитал откупаться, лишь бы она держалась подальше от политики. Ему были прекрасно известны ее ограниченность, легкомыслие и вспышки эмоций. Он предупредил Морепа, игравшего роль первого министра, чтобы тот «никогда не разговаривал с королевой о государственных делах». Людовик понимал, какую роль играют при ней аббат де Вермон и граф де Мерси, и как венский двор пытается манипулировать ею. С другой стороны, ему льстило, что его жена вызывает всеобщее восхищение своей красотой и элегантностью, и он не имел никаких возражений против финансирования ее капризов. Что же касается личных склонностей, то Людовик произвел некоторые переделки в покоях деда. Салон для игры в карты на первом этаже превратился в библиотеку. На других трех этажах были обустроены мастерские: механическая, часовая, для изучения физики и географии, где он с помощью специалистов исследовал новые изобретения и последние открытия. Не секрет, что Мария-Антуанетта с нескрываемым презрением относилась к увлечениям мужа. Известно ее письмо австрийскому дипломату графу де Розенбергу, другу ее матери:

«Мои вкусы не сходны со вкусами короля, каковые суть всего лишь охота и механические изделия. Вы согласитесь, что мне доставит мало приятности пребывание около наковальни; я не являю собой Вулкана²⁴, а роль Венеры может не понравиться ему еще более, нежели мои вкусы, которых он не одобряет».

Правда, за это письмо, которое дипломат поспешил показать императрице, она получила хороший нагоняй от матери и брата, но позиции своей не изменила.

Людовику было известно, что Марие-Антуанетте давно хотелось иметь собственный загородный дом, и подарил ей Малый Трианон. Его построила для себя маркиза де Помпадур, но смерть помешала ей воспользоваться этим прелестным строением. Зато туда нередко отправлялись Людовик ХV и мадам Дюбарри, ибо там они могли безраздельно наслаждаться приватностью. Хитроумный мастер оборудовал столовую механизмом подъемного стола, что позволяло этой паре принимать трапезы без присутствия прислуги. Людовик знал увлекающуюся натуру жены и решил таким образом отвлечь ее от вмешательства в государственные дела.

Мария-Антуанетта тут же с упоением занялась переделкой Малого Трианона на свой вкус, а также оздоровлением своего окружения. Она заявила, что в этом царстве будет самодержавной властительницей и королю придется испрашивать разрешение для нанесения туда визита. Молодая женщина рассматривала свое новое положение лишь с точки зрения обретения полной свободы и огромных возможностей потакать своим капризам и избавиться от опеки матери и дам, видевших смысл придворной жизни лишь в строжайшем соблюдении нелепого этикета. Конечно, попыток вмешиваться в государственные дела юная королева не оставила, тем более, что ей нравилось подчеркивать власть, которой она обладала.

– Мне нравится, что никто никогда не покидает меня неудовлетворенным, – заявила она. Еще будучи дофиной, она активно помогала бедным, но этим тогда ее возможности и ограничивались. Теперь же ей хотелось продемонстрировать свою неограниченную власть. Выпросить у королевы милость путем остроумно изложенного или обильно орошенного слезами прошения не представляло собой особого труда. Отказы министров на свои просьбы Мария-Антуанетта считала личным оскорблением, приводить в качестве основания доводы рассудка или государственные интересы было бесполезно. Для нее существовали либо друзья, либо недруги, которых она либо поддерживала, либо преследовала со слепым неодолимым упорством. Мария-Антуанетта так и осталась девочкой, измерявшей все личными пристрастиями.

Это сильно вредило королю. Поскольку его супруга заставляла королевских министров уступать ее просьбам, когда требовала для своих просителей незаслуженного повышения или какой-то дорогостоящей милости, общество делало вывод, что Мария-Антуанетта заставила мужа пойти на уступку. Это пагубно сказывалось на его репутации, ибо Людовик постепенно приобретал образ слабого правителя, марионетки в руках жены. Однако это не принесло никакой выгоды и ей самой, ибо ответственность за все проблемы королевства отныне стали возлагать именно на нее.

Самая восхитительная, элегантная и… расточительная

Как видим, Мария-Антуанетта продолжала относиться к своей сексуальной жизни как к навязанной обязанности для обеспечения продолжения династии. Тратить свои усилия на обольщение человека, которого она презирала, чего от нее требовала мать-императрица, казалось ей пустой тратой времени. Ее более влекла жизнь, полная развлечений, неоспоримой царицей которых должна была быть она и только она. Четыре года, прожитые ею дофиной в Версале, не прошли даром: с одной стороны, она усвоила повадки, достойные истинной королевы, с другой – женщины, которая, не будучи ослепительной красавицей, тем не менее, способна полностью взять в плен мужчину. Это, как мы увидим, признал даже весьма критически настроенный по отношению к ней брат Иосиф.

Безусловно, в дифирамбах, которые пели королеве, крылась немалая доля лести, но кое-какие достоинства, усиленные безграничными возможностями в области приобретения модной одежды и оплаты услуг лучшего парикмахера, не позволяли злым языкам оспаривать ее вполне заслуженное место первой дамы королевства и, уж конечно, самой элегантной женщины Европы. В двадцать лет «она была подобна утренней звезде, блистающей здоровьем, счастьем и славой». На свадьбе своей золовки Мадам Клотильды, пухлой как пышка, с савойским принцем, она затмевала всех. Вот что писал о ней сын британского премьер-министра Хорэс Уолпол: «Гебы и флоры рядом с ней выглядели уличными девчонками. Стоит ли она или сидит, сие есть статуя красоты; когда она двигается, сие есть само воплощение изящества… Говорят, что она не всегда попадает в такт в танцах, но тогда сие есть промашка такта!».

Но приведем слова графа де Тийи: «Я слышал много разговоров о красоте этой принцессы и признаюсь, что никогда не разделял это мнение полностью, но она обладала тем, что на троне имеет большую цену нежели совершенная красота, сиречь обликом королевы Франции, даже в те минуты, когда она пуще всего старалась выглядеть не более чем просто красивой женщиной».

Не обойдем вниманием также описание, которое оставила в своих мемуарах придворный живописец, мадам Элизабет Виже-Лебрён, автор не менее чем трех десятков портретов Марии-Антуанетты:

«Черты лица ее величества нельзя было назвать правильными. У нее было слишком узкое лицо, большие голубые глаза навыкате и сильно выпяченная нижняя губа – фамильный признак Габсбургов, каковой многие французы воспринимали как гримасу надменности или презрения. Но они, разумеется, ошибались: королева была исключительно милой женщиной, относившейся ко всем с большой доброжелательностью. Но самым замечательным в ее облике был необыкновенный блеск кожи. Она буквально светилась. Никогда ни у кого я ничего подобного не видела. Кожа ее лица казалась прозрачной. Мне никак не удавалось запечатлеть это на полотне, не хватало красок, чтобы передать эту свежесть и сияние, свойственные только ей одной».

Интересно также свидетельство герцогини д’Абрантес: «В ее особе жило изящество ее духа и ее вкусов. Не будучи высоким, ее рост имел нужные пропорции, которые она удваивала, проходя по галерее Версаля с тем милостивым достоинством, каковое делало ее восхитительной и проявлялось в малейшем ее жесте».

У Марии-Антуанетты была прекрасная фигура, вполне соответствовавшая вкусам того времени: рост 1,63 м, объем груди 109 см, талии – 58 см. У нее проявлялась некоторая склонность к полноте, но по канонам того времени это было допустимо. Кстати, ела она немного, утром выпивала чашку кофе с рогаликом, рецепт которого привезла с собой из Вены. Людовик ХVI отличался отменным аппетитом, его жена, как принято выражаться, «клевала» вареную телятину или жареного цыпленка, то, к чему привыкла в Австрии, и предпочитала воду вину. Корсет обеспечивал ей тонкую талию, а отсутствие детей – плоский живот. Особенное впечатление королева производила на окружающих в амазонке. К тому же у нее были маленькие ножки, предмет особого кокетства дам той эпохи. Какой-то придворный льстец высказался, что «ступне королевы была бы велика туфелька Золушки».

Мария-Антуанетта славилась своим умением держаться величественно, как бы лишний раз подчеркивая свое положение, возносящее ее над всеми прочими людьми. Этому в немалой степени способствовала ее знаменитая походка. Вот какие воспоминания оставил о своих впечатлениях депутат Генеральных штатов Франсуа Коньель. Вместе с двумя другими депутатами от Лотарингии он испросил разрешения посетить Трианон.

«В тот момент, когда мы собирались выйти, объявили о прибытии королевы, и, поскольку у нас не было времени дойти до ворот сада, наш проводник спрятал нас в конюшне. Королева, которую сопровождала придворная дама, отослала ее и одна направилась к молочной ферме. На ней было простое полотняное платье, косынка на плечах и кружевной чепец. В этом скромном одеянии она казалась еще более величественной, чем в парадном платье, когда мы видели ее в Версале. Ее манера походки была совершенно особенной: ног ее не было видно, она плыла с несравненным изяществом. Она даже еще более гордо подняла свою голову, когда, хотя мы ее видели, сочла себя пребывающей в одиночестве. Наша королева прошла совсем близко от того места, где находились мы, и у всех нас троих возникло нечто вроде желания преклонить колено в тот момент, когда она проходила».

Не удивительно, что Мария-Антуанетта произвела такое впечатление на трех провинциалов: ее основной задачей было ослеплять и ошеломлять. Все приемы для сей цели были постепенно настолько усвоены ею, что стали ее второй натурой. Этому способствовала также ее манера одеваться и убирать волосы.

Мария-Антуанетта обладала целым штатом портных, портних и парикмахеров, обслуживавших исключительно королеву. Но они были способны шить новые платья, лишь слегка видоизменяя привычные модели. Мы знаем, сколь ненавистна была королеве обыденность, ее душа жаждала постоянных перемен. Вскоре золовка принцессы де Ламбаль, герцогиня Орлеанская, представила ей женщину, способную удовлетворить ее запросы и содействовать стремлению стать самой элегантной дамой Европы.

Роза Бертен (1747–1813), коренастая особа с лицом и руками крестьянки, родилась в Пикардии в семье конного полицейского и сиделки. Она рано начала свою трудовую деятельность прядильщицей на мануфактуре по производству тонкого сукна, но в возрасте шестнадцати лет уехала в Париж, где стала модисткой в одном из многочисленных магазинов дамских товаров, обслуживавшем аристократок. Судьба свела Розу с принцессой крови де Конти, советы этой простоватой с виду девушки чрезвычайно угодили ей, и она рекомендовала ее первым дамам двора. Со временем Роза открыла собственную лавку модных товаров под экзотичным названием «Великий Могол» – Париж охватило поветрие на все восточное.

Роза отличалась не только утонченным вкусом художника и неограниченной фантазией, но еще имела на плечах голову сметливой деловой женщины. Стоит учесть, что в предреволюционном обществе аристократы погрязли в долгах и никому не платили, в том числе и своим модисткам. Роза со временем обзавелась штатом из трех десятков работников и сотрудничала примерно со 120 поставщиками, которым, хочешь не хочешь, надо было время от времени платить. Храня в голове огромный объем своих дел, Роза ухитрялась держаться на плаву до самой Революции, а королева носила ее вещи до последнего дня. Мадмуазель раскинула сеть своих поставок чрезвычайно широко: ее клиентами были царствующие дома России, Швеции, Испании и Португалии, не говоря уже о менее значительных правителях и аристократах. По-видимому, она была вся погружена в свою работу, ибо не сохранилось никаких свидетельств о ее личной жизни, семьей Роза так и не удосужилась обзавестись.

Мадмуазель Бертен не торговала платьями, но консультировала заказчиц по фасонам и тканям для оных. Она поставляла также головные уборы самого разного вида, шали, косынки, прикрывавшие декольте, накидки и огромный ассортимент отделок для платьев: воротников, замысловатых воланов, гирлянд, бахромы, бантов, кистей из ткани, лент, кружев, позумента, серебряной и золотой парчи. Придворные платья той поры были подобны зданиям со сложной архитектурой, их именно строили на основании двух фижм, отдельно для каждого бедра, привязывавшихся тесьмой к талии. Диаметр подобной объемной конструкции составлял около 5 метров 40 сантиметров – примерное соответствие старинной французской единице измерения. Не будем вдаваться в прочие подробности, достаточно посмотреть на портрет королевы в парадном туалете. В объем поставок мадмуазель Бертен входили также вышитые туфли, ленты для подвешивания часиков, носовые платки, перчатки и прочие аксессуары, придававшие туалету законченный в своем совершенстве вид.

Модистка не обошла своим вниманием столь неотъемлемый элемент снаряжения дамы того времени как веер – помимо чисто практической цели его применения для охлаждения разгоряченного лица, наряду с языком мушек существовал тайный язык этого предмета²⁵. Наверняка Мария-Антуанетта не пользовалась этим средством сообщения со своими поклонниками, но весьма дорожила им, поскольку в ее веер была искусно вделана линза. Она позволяла ей следить своими близорукими глазами за интересующими ее событиями, в частности, театральными постановками.

Мадмуазель Бертен стала проводником Марии-Антуанеты в мире моды с 1774 года. Это было также нарушением существовавшей традиции, ибо королева не могла унизиться для того, чтобы разделять чьи-то услуги с иными лицами, поскольку Роза одевала не только двор, но и столичных дам неблагородного происхождения с тугим кошельком. Простолюдинка не имела права входа в королевские апартаменты, и Мария-Антуанетта принимала ее в одной из подсобных комнатушек версальского дворца, просиживая с модисткой целые часы. Мадмуазель Бертен обладала несравненным талантом соблазнять как королеву, так и других клиентов своими сногсшибательными идеями, побуждая их заказывать у нее все новые и новые туалеты, еще не успев как следует поносить старые. Отсюда огромные расходы королевы на туалеты: она заказывала себе до 150 платьев в год. Возьмем для примера 1785 год: на туалеты королевы было затрачено 258 тысяч ливров, из них 87 500 надлежало уплатить Бертен. Королева щедро раздаривала свои платья фрейлинам, считая это компенсацией за невысокое жалованье.

Мало того, что королева делала модной какую-то деталь туалета; ей стали также подражать в выборе цвета платьев. Однажды она появилась в платье из тафты коричневого цвета.

– Сие суть цвет блохи! – восхитился король, и производители тканей бросились поддерживать модный цвет, выбрасывая на рынок конкурирующие оттенки: «старой блохи», «молодой блохи», «блошиной ляжки», «брюшки блохи», «спинки блохи», «головки блохи». Марии-Антуанетте блоха быстро приелась, она высказала предпочтение пепельно-бежевому цвету.

– Но сие есть цвет волос королевы! – воскликнул ее деверь, граф д’Артуа, и в Лион, славившийся своими шелками, был отправлен курьер с прядью волос королевы, дабы красильщики могли точно воспроизвести этот колер. Буйство фантазии как модисток, так и клиентов породило настоящую вакханалию названий расцветки тканей. Невольно приходят на ум панталоны Ипполита Курагина «цвета бедра испуганной нимфы» из романа Л. Н. Толстого «Война и мир», но этот оттенок все-таки, по некотором размышлении, представить себе можно. А вот какого оттенка было атласное платье цвета «приглушенного вздоха» с отделкой из ткани с отливом «ненужные сожаления», в котором появилась в Опере некая дама летом 1775 года? При том ее ножки были обуты в туфли цвета «жестоких ударов», расшитые бриллиантами. Когда у королевы родился первый сын, в бешеную моду вошел цвет «детской неожиданности дофина», а на Севрской фарфоровой мануфактуре выпустили тарелки соответствующего пронзительного колера. Общество сочло сервирование столов «детской неожиданностью» даже королевского дитяти слишком смелым шагом, поэтому тарелки произвели лишь в небольшом количестве. Вследствие неизбежной естественной убыли за прошедшие годы у знатоков экземпляры этой партии теперь считаются безумно дорогим раритетом.

Впоследствии мадмуазель Бертен, следуя веяниям времени и моде на единение с природой согласно роману Ж.-Ж. Руссо «Новая Элоиза», изобрела перкалевые и муслиновые платья, к ним – соломенные шляпы с большими полями и лентами, но у широкой публики это вызвало неоднозначную реакцию. Надо сказать, что, следуя своему принципу «всеобъемлющей поставки», она вступила в союз со знаменитым парикмахером Леонаром Отье. Тот был мастером создания сложнейших конструкций на голове королевы, а все прочие дамы подражали ей. Он воздвигал на голове каркас под названием «пуф», высотой 32 дюйма и пропорциональной ширины, с использованием газа, накладных волос, лент и булавок. На этом основании устанавливалось главное украшение, причем тема желательно была на злобу дня. Например, прививка от оспы, которой подверглись члены королевской семьи, премьеры опер «Орфей и Эвридика» или «Ифигения в Авлиде»²⁶, восстание в американских колониях Великобритании, прославленный военный фрегат «Ля Бель Пуль». Когда злободневные темы истощались, их место занимали пейзажи – модный английский сад или горная местность, жанровые сценки – деревенская мельница и подле нее аббат, любезничающий с прекрасной хозяйкой, сборщики винограда, пастушки и пастушки со своими овечками.