Kitobni o'qish: «Гобелен с пастушкой Катей»
© Новохатская Н.И., 2019
© Издательство «Aegitas», 2019
Дилетант по найму
Часть первая
Представления не имею, с чего начать… Не пересказывать же последние 20 лет своей жизни, потому что с подругой Верой мы знакомы без малого двадцать лет.
С пионерского лагеря. Горн и барабан, запах склада, где хранится казённая форма – белый верх, темный низ, чудовищный покрой. Далее мы с Верочкой тянем за веревку флага (это большая честь, между прочим) и кто-то из нас тихо шепчет: «А если мы обе бросим веревку, он, интересно, полетит вниз или нет?», и начинаем давиться от непочтительного смеха.
Нет, безусловно, надлежит начать с самого начала, но не нашей с Верочкой дружбы, а безумной истории, свалившейся нам на головы летом 19.. того самого года. С которого много чего началось не только с нами.
К сожалению, у заявленной истории не получилось драматического начала, оно нудное, как осенний дождь, такое же мелкое, скучное и незаметное.
Итак. Начнем, пожалуй, с того, что я приехала из Юрмалы и стала звонить Верочке. Ну, не совсем так.
Я приехала и неоднократно звонила Верочке, поскольку чувствовала себя виноватой. Теперь надо объяснить, отчего я так себя чувствовала. Совсем девушка, то есть автор, запуталась. На самом деле автором быть ещё не приходилось, обычно я с ними работаю, поскольку служу в издательстве «Факел» в должности редактора. И до сих пор не знала, какая это докука быть автором, им следует больше сочувствовать, но это к слову.
Таким образом лучше начать с того дня, как я собралась в Юрмалу, а не когда приехала обратно.
Короче говоря, однажды ясным летним днем я позвонила Верочке на службу и проинформировала подругу.
– Знаешь, совершенно неожиданно мы с Сергеем едем в Прибалтику, отдохнем напоследок, а то скоро туда не пустят, будет, как заграница.
(Так делаются судьбоносные заявления, вроде бы от нечего делать. Скорее всего, у меня начал проявляться дар предчувствия, правда, в те времена я полагала, что это чувство юмора.)
После базового сообщения я стала вешать бедняжке Вере лапшу на уши. Относительно того, как было трудно выбить на работе к семи дням отгула еще два за свой счет. А начальство меня не отпускало, поскольку очень ценный работник. Суетилась я отчасти потому, что полагала себя виноватой, оттого явились лишние объяснения и нагромождение мнимых трудностей. Как обильно ни объясняйся, а Верочку я бросала на произвол судьбы.
Вера на днях отправила сынишку Сашу к свекрови, и мы планировали проводить свободные летние дни своим излюбленным способом. Не важно, каким, об этом после, важно, что она на меня рассчитывала, а я, понимаете ли…
Она мне, конечно, сказала, что я поганка, а я ей ответила, что хорошо планировать заранее отпуск со своим мужем, а вот когда не муж, вернее, муж, но не свой…
Подруга Вера вздохнула и простила.
– Бог с тобой, Малышева, езжай, так и быть, не забудь только привезти рижских духов на мою долю, – грустно промолвила она.
Так мы распрощались, она поникла в разочаровании и грусти, а я уехала со смутным ощущением вины.
Как я теперь понимаю, это было скорее предвкушение грядущих бед. Потому что, когда я вернулась, Верочки уже не было.
Я это поняла не сразу. Несколько дней подряд звонила ей домой ближе к вечеру – никто не подходил, даже ее муж. Потом стала звонить Верочке на работу, и кто-то в сомнении сказал, что она, кажется, в отпуске, а впрочем, точно не знает.
Я очень удивилась и еще несколько дней подряд звонила ей домой в разное время – пусто. Еще через пару дней мне, наконец, пришло в голову позвонить её маме, Анне Ивановне.
Вот тут я в первый раз насторожилась, потому что в ответ на мой вопрос Анна Ивановна заплакала.
Я спросила тетю Аню запросто:
– Вера давно уехала и куда?
А она в ответ вдруг стала всхлипывать. Понять я ничего не смогла, слова у тети Анечки расплывались в плаче, я разволновалась и тут же отправилась к ней.
Пока я бесконечно ехала разными видами транспорта, в голову приходили десятки предположений, начиная от несчастного случая и кончая бегством с гусаром.
Действительность оказалась обыденнее и страшнее: Верочка пропала, исчезла. Несколько дней тетя Аня так же тщетно, как и я, пыталась достать Веру по телефону, но беспокоилась не слишком. Лето, Сашенька у другой бабушки, дочка наслаждается свободой, с мужем, как всегда, в состоянии полуразвода.
Зачем ей сидеть дома, наверное, они с Катей ходят, гуляют по бульварам, едят мороженое на скамейках и болтают до одурения. (Такой у нас с Верочкой излюбленный вид летнего отдыха.)
Дней через пять тетя Аня начала потихоньку тревожиться, позвонила дочке на работу, но толку там тоже не добилась: незнакомые голоса вразнобой сообщали что-то невразумительное и противоречивое – то ли Вера вышла и сейчас будет, то ли ушла в отпуск, то ли уехала в филиал.
И вот примерно через неделю после моего отъезда (мы с тетей Аней долго и бестолково путались в днях недели и датах, пока не вычислили примерное время с допуском в 1-2 дня), ей позвонил Витя, Верочкин муж, и как-то странно спросил, не знает ли она, где Вера.
Опять же толково пересказать разговор с зятем Анна Ивановна не сумела. Не в укор ей будет замечено, да и вряд ли кто сможет связно передать насыщенный разными чувствами неприятный диалог, лишь поделилась вынесенной из него информацией. Со слов тети Ани Виктор сообщил примерно следующее.
Однажды Вера просто не пришла домой. Не ночевала дома, не появилась ни следующим утром, ни днем, ни вечером. С собой ничего не взяла, ушла налегке. Виктор беспокоился и злился два дня, потом съездил в Шерстобитово к своей маме, где был сын Сашенька, но там, как он и догадался, Вера не появлялась.
Далее он обзвонил подруг жены – никто ничего не знал, а Катя Малышева (т. е. я) уехала со своим хмырем куда-то отдыхать. Это, по словам Веры, она раньше сообщила, до исчезновения, а он почему-то запомнил.
Тогда, набравшись храбрости, Виктор стал звонить в больницы и морги, но и там получил отрицательные известия – никаких неопознанных молодых женщин в последнее время не поступало, и Вера Согдеева ни в каких списках не упоминалась.
Нервы у Витюши сдали, он позвонил Анне Ивановне и, убедившись, что та ничего не знает, устроил скандал по моему поводу. Сюжет скандала был таков: если с Вашей дочерью ничего не случилось, то значит, она втайне от мужа махнула куда-то с этой Катькой Малышевой в черт знает какой компании.
Известно, что эта Катька (опять же я) поехала с мужиком, который вовсе не муж, небось, там и для этой дуры (для Верочки, его супруги) тоже припасли кавалера, а когда вернется – что-нибудь сочинит, Виктор не удивится.
Говорил же я (он, Витя), что нечего якшаться с этой Катькой Малышевой, разведенкой, она дуру-Верку с пути сбивает, а Вы (тетя Аня, конечно) ей и слова не окажете, а у нас сын, семья, и так далее и тому подобное.
Это объяснение, хотя бы и оскорбительное для дочери, Анну Ивановну слегка успокоило, тем тяжелее был удар, когда я позвонила и спросила, где Вера.
– Так куда же она делась, Катюша, куда делась? – в слезах спрашивала меня тетя Анечка, а у меня самой голова шла кругом и все сильнее нарастало чувство вины.
Я не могла себе простить, что меня не было в Москве в те дни. Что бы с Веркой ни случилось, что бы она ни собралась предпринять… Ах, Боже мой, была бы я на месте, то, конечно знала бы, где Верка и что с ней!
(Включая запой и бегство с гусаром. Исключая кирпич на голову, но ведь ни в больнице, ни в морге она не значилась, так что кирпич с крыши и машина из-за угла сами исключались.)
Так куда же она делась? И почему-то не поставила меня в известность…
Тетя Анечка беспомощно плакала, у меня в голове тревога гудела, как колокол, и я понимала, что сейчас необходимо звонить Виктору. Неважно, что отношения у нас вполне прохладные и даже более чем… Ничего не важно.
И вот, словно смотря со стороны сцену из фильма ужасов, я слушала, как тетя Аня говорила ему.
– Витя, Катя приехала, одна, нет, нет, Верочки с ней не было. Витя, где она?
Дальше были слезы, валерьянка, валидол, наш с Виктором бестолковый разговор, ну и я не удержалась, тоже разлилась ручьем. С Виктором мы договорились встретиться следующим утром.
Ночевать я осталась у тети Анечки, в Веркиной комнате, знакомой тысячей подробностей от мельчайшего гвоздя, до любого скрипа.
Верочка прожила здесь двадцать пять лет дозамужней жизни, сюда я в детстве и в отрочестве ездила в гости, на этом диване мы поверяли друг дружке сердечные тайны, в этом шкафу прятали первые сигареты, эти собрания сочинений – Бальзак, Стендаль, Мопассан – читали по очереди. На новую квартиру, где они жили с Виктором, Верочка своих вещей почти не брала, все осталось здесь.
Слушая, как в соседней комнате всхлипывает и не спит тетя Аня, я смотрела в потолок и никак не могла поверить, что происходящее и есть реальность.
Несколько лет назад мне случалось ночевать в Верочкиной комнате без неё. Были тяжелые нелады с мужем, своих добропорядочных и строгих родителей я стеснялась, а добрая тетя Анечка охотно пускала меня переночевать.
Ей было одиноко, Верка сидела в Буэнос-Айресе, письма от нее шли нечасто, и мы с тетей Аней всегда перед сном их читали и перечитывали.
Какое было чудесное время! Моя семейная драма и дешёвые к ней комментарии!
«Тетя Анечка, ведь мы уже не любим друг друга, зачем нам жить вместе?» – такими сентенциями я потчевала бедную тетю Аню на сон грядущий.
Подруга, вкушающая заграничную жизнь: «Малышева, ещё я тебе купила лифчик из коттона, с настоящим кружевом, в следующую зарплату куплю к нему прозрачную блузку. Приеду – найдешь себе другого мужа, гораздо лучше…» – так Верочка утешала меня из-за океана.
Последний курс института, упоительный первый год в редакции, когда выяснилась, что и я, девочка-дурочка, кое-что смыслю в деле. Правда, все-таки пришлось развестись – какая чепуха, в два счета найду себе другого мужа, гораздо лучше…
Так до сих пор и ищу, вернее, не очень-то и ищу. Вместо мужа у меня теперь Сережа – два визита в неделю, иногда уикэнд, если может вырваться, у него семья, двое детей. Насчет любви – спросите, что полегче, а он приходит, не гнать же его, вроде бы не за что…
А вот Верочка почти сразу после приезда нашла себе мужа – Виктора. Я говорила ей после, а она не спорила, что две ошибки подряд – это уже слишком.
Упаси Бог, я нисколько не завидовала, но вместо аспирантуры поехать иномашинисткой в Буэнос-Айрес – это ошибка номер один, хотя, как посмотреть, конечно.
Тетя Анечка зарабатывала у себя в детском ателье немного, квартира у них с Верочкой – полтора квадратных метра, а диссертация – куда она денется? Приедет Вера домой с деньгами, так и напишет: и кандидатскую, и докторскую. Однако вместо диссертации пришлось заняться нудными общественно-политическими переводами, потому что родился Сашка, а валюты, привезенной из Аргентины, на кооперативную квартиру не хватило.
Витюша, вторая Верочкина ошибка, наотрез отказался жить в крохотной квартирке вместе о тетей Аней. Тем более, что она зятя не прописала.
«Только через мой труп. Разведетесь через три года, он отсудит у нас комнату, как мы будем жить?» – твердила тетя Аня. Надо понимать, доверие тещи польстило Виктору бесконечно и обусловило их дальнейшие отношения. Витя был прописан у своей мамы в поселке Шерстобитово, 80 км от столицы.
Во всех этих квадратных метрах, прописках и взносах за кооператив незаметно, потерялись все супружеские чувства. На долгожданную квартиру Виктор с Верочкой переехали уже в состоянии взаимного раздражения, и если бы не Сашенька…
Тут нужно для справедливости отметить, что наши с мужем взаимные чувства потерялись в хорошей двухкомнатной квартире, которую мы впоследствии удачно разменяли. Каждому досталось по однокомнатной, родителям Леонида пришлось доплатить, ну, у них и денег было побольше.
Так что тайна супружеских согласий и несогласий, боюсь, кроется отнюдь не в квадратных метрах. Вере с Виктором их не хватило, чтобы наладить совместную жизнь, а нам с Леонидом оказалось достаточно, чтобы понять, насколько мы не созданы друг для друга.
Может быть, окажись у Веры с Виктором надобная жилплощадь сразу, они сообразили бы быстрее и не стали надеяться на семейную идиллию в отдельной квартире.
Я лежала, смотрела в потолок, мысли текли, разветвлялись, и подкрадывалась надежда, что всё далеко не так ужасно. В соответствии с ней я начинала воображать разные варианты и ситуации, при которых Верочка была жива и здорова, но обстоятельства складывались так, что она не могла дать о себе знать. Тем не менее, очень скоро она появится, все объяснит, и мы еще посмеемся над её мнимым исчезновением.
А как с работой при таком раскладе? А очень просто… Появилась на полчаса, очень попросила, и ей дали срочный отпуск. У них в конторе это можно, все-таки НИИ, а не завод-гигант, где отпуска рассчитаны на сто лет вперед, и в основном на зиму. Вариантов набиралось все больше, и они потихоньку успокаивали.
О других вариантах, с противоположным знаком, думать было страшно, и я изо всех сил гнала от себя мысли о неизвестных пьяных подонках где-нибудь на пустыре в их новом районе, и о спрятанном трупе в подвале или на чердаке.
«Не может этого быть,» – пыталась успокоить я себя. – «Потому что этого не может быть никогда». Антон Павлович Чехов был со мною солидарен, хотя он, скорее всего, имел в виду совсем иное.
Я не могу сказать точно, что снилось в ту ночь, а что грезилось наяву, но одной картины не представлялось, за это ручаюсь. Никаких подземных ходов, никакого мрака заточения, ни холодных капель по стенам, плавно переходящих в холодный пот на лбу. А если я потом присочиняла что-то в этом роде, то исключительно от возбуждения задним числом, также для красоты слога.
Утром тетя Аня разбудила меня рано, она знала, что до работы мне надо встретиться с Виктором. Она меня, если так можно выразиться, делегировала со стороны Верочкиных прямых родственников.
У Вериного отца давно была другая семья в городе Североморске (он – военный, морской офицер, с тетей Аней они развелись, когда Верочка училась в школе, и за любовь ему пришлось расплатиться карьерой и столицей в придачу) его пока никто звать не стал. Кроме нас с тетей Аней родных у Верочки в Москве не было. Тетя Аня, я и Виктор. Еще сын Сашенька, разумеется, но в данном случае он в счет не шел, поскольку имелись в виду дееспособные родственники.
Утро намечалось чудесное, поэтому так ярко и запомнилось по контрасту. Витя ждал меня в сквере на подходе к месту службы. «Какой импозантный мужик!», – в который раз подумала я при виде его.
Мы с Веркой как-то додумались, что я выбирала себе спутника жизни по теоретическому, а она по декоративному принципу. И обе сели в лужу, прямо скажем.
Так вот Виктор мог украсить собою любой интерьер современной женской мечты. Здоровенный, почти двухметровый красавец, с резко очерченным лицом, на вид мужественный до жути – что называется, умереть и не встать!
В семейной жизни Витюша не оставлял попыток сделаться мелким домашним тираном, не брезгуя никакими средствами. Больше всего на свете ему хотелось добиться послушания от Веры и от сына.
Витя добивался своего мытьем и катаньем, ни детские, ни женские слезы его не смущали, даже наоборот. Хотя домашние плакали и дружно не слушались, чем соблазняли Витюшу на дальнейшие подвиги.
Правда, вполне возможно, что я немного пристрастна, ибо всегда слушала только одну сторону. Не его.
Наш разговор с Виктором начался вполне неприятно: он приступил к переговорам с того, что попытался высказать ту же версию Верочкиного исчезновения, которую ранее развивал Анне Ивановне. Он, красавец и умница, чуть ли не доказывал мне, что его жена без спроса улизнула ко мне, на прибалтийский курорт. Пришлось доказывать красавцу, что я не верблюд.
Когда мы с ним, наконец, условились, что не будем в данной беседе касаться моего морального облика (с его точки зрения) и его семейной жизни (с моей точки зрения), тогда истинное положение вещей предстало в своей леденящей кровь очевидности. Может быть, бедняга упорно цеплялся за убеждение о беспутном поведении жены при моем подстрекательстве лишь для того, чтобы не оказаться наедине с фактами.
Короче, с эмоциональной стороной дела мы всё-таки покончили и перешли к интеллектуальному и информационному сотрудничеству при максимуме возможной откровенности.
Я рассказала, что, насколько мне известно, у Верочки не было намерений немедленно вступить в новый брак, Витя подтвердил отсутствие подобных подозрений со своей стороны. В свою очередь Виктор заверил, что ссоры между ними не было, все шло в рамках нормальных отношений вплоть до Верочкиного внезапного исчезновения.
Разговор у нас с Витей получался плохо, но в результате мы пришли к выводу, что пора обращаться в милицию с заявлением о пропаже. Виктор выразил желание, чтобы мы направились туда вдвоем, причем не откладывая. Я сбегала на минутку на службу, предупредила, что буду позже, и отправилась с ним. Нельзя же бросать человека в такую минуту.
Надо признаться, что и самой было в тот несчастный день крайне худо. Раньше несчастья случались только с другими. Оказывается, что эта леденящая мешанина надежд с отчаяньем превращает человека в безмозглую, от всех и вся зависимую букашку. Ты вроде бы находишься вне обычной жизни, но не сверху, а снизу, и каждое прикосновение обыденности причиняет боль… Несчастье – это как кошмарный сон без пробуждения, а может быть, что кошмарные сны – это несчастья, закрепленные в генетической памяти предыдущих поколений.
Мы с Виктором ехали долго и с пересадками, о чем-то бестолково бормотали, не находя общего языка и нужного тона, пока не оказались наконец в райотделе милиции визави с человеком в форме. Он был, как положено, неопределимого возраста, не запоминаемой наружности и привычностью ко всему напоминал бывалую фельдшерицу в приемном покое.
В процессе разговора выяснилось, что Виктор привел меня с собой не для подкрепления моральных сил и не для дружеской поддержки. С места в карьер милый Витя принялся излагать человеку в форме все ту же осточертевшую историю: ему, мол, показалось, что Верочка уехала со мной и Сергеем, поэтому он не волновался, как положено хорошему мужу, а ждал возвращения блудной жены.
Несмотря на свое отчаянье, я жутко разозлилась на дурака, поскольку, признаюсь, мало приятно объяснять незнакомому милиционеру, кем мне приходится Сергей, и наотрез отказываться обнародовать его фамилию, отчество и координаты. Слава богу, представитель закона не фиксировал своего внимания на Витюшиной версии и в конце концов удовольствовался заверением, что Верочки с нами не было.
Однако, была минута, когда ощутила себя под подозрением, что радости отнюдь не прибавило.
(Что бы я стала делать, черт побери, если бы меня спросили всерьез: «А кто подтвердит, что Веры Согдеевой с вами не было?» Представляю, как бы обрадовался Сережа в случае внезапного вызова в органы и перемывания там его интимного белья.)
Зачем, спрашивается (это я о Викторе) представлять свою жену в таком свете? Чтобы милиция не очень волновалась? Мол, погуляет и вернется? Кстати, именно в таких тонах капитан Серёгин нас успокаивал, даже попросил подождать немного, прежде чем давать делу серьезный ход и объявить настоящий розыск. На прощание капитан сказал: «Будем искать, а пока вы нас информируйте, и мы вас будем информировать». Далее тщательно записал информацию о нашем визите в соответствующую бумагу, а мы расписались.
Итак, сирены не завывали, группа не отправлялась на поиск, никто в колокола не бил, а за нами в коридоре выстроилась очередь. Оказывается, наша беда была для большого города стереотипной, более того, случай даже не представлялся тяжелым. Вернется – информируйте, не вернется – будем предъявлять трупы для опознания.
Но я не капитан Серёгин, мне предстоял разговор с тетей Аней. Виктор, конечно, попросил меня, а сам пообещал связаться с тещей позднее. Естественно, ему тяжело.
Разговор по телефону с тетей Аней оказался душераздирающим, и, каюсь, на вторую ночь я к ней не поехала, а она особенно не звала, надо сказать. Все равно свинство с моей стороны.
Понятное дело, что после нашего визита в розыск пропавших ничего не изменилось и не прояснилось. Оставалось ждать. Мы и ждали, перезванивались, убеждались, что всё по-старому, и опять ждали.
Так прошла неделя. К концу ее я с ужасом осознала однажды ночью, что начала привыкать. Накануне вечером мы вели с Сергеем нежные телефонные переговоры, условились провести следующий вечер вместе, он достал какую-то модную книгу-ксерокопию, рвался привезти. Такая ревнивая забота о моем развитии тронула необычайно, было приятно, далее мысли соскользнули на житейские мелочи, я стала обдумывать меню ужина на двоих и мысленно заглядывать в гардероб, перебирая различные варианты вечернего туалета.
И вдруг в эти обыденные радости вторглась жуткая мысль, что всё так и будет, Верка не вернется никогда, а я стану жить, как ни в чем ни бывало и её потихоньку забывать.
Именно так и не иначе, если я ничего не сделаю. Я вскочила с кровати с отчетливой мыслью: «что-то надо сделать, причем немедленно, скорее, в ближайшие дни».
Спать я уже не могла, меня буквально раздирали два столкнувшихся в сознании потока; «что я могу сделать?» и я что-то должна сделать, должна догадаться, подумать и предпринять.
Это было похоже на приступ лихорадки. Я еле дождалась утра и ровно в восемь позвонила Виктору. Бедняга спросонья долго не мог понять, чего я от него добиваюсь, но согласился на встречу в обеденный перерыв.
В 13.00 мы с ним сидели на скамейке в скверике у Крымского моста, светило солнце, я в чем-то хотела его убедить, он на меня сердился, потом пытался быть логичным, сказал, что если Верочка в порядке, то она сама объявится, а если не дай бог, что-то случилось, то не в наших силах разыскать, что, где и когда.
Лично у него предположений нет, а мне, пожалуй, виднее, где и как моя подруга могла развлекаться без мужа, и что с ней в этом процессе могло случиться. Конечно, во всем виновата была я, без сомнений, и ушат помоев на свою голову, безусловно заслужила, еще эмансипация вместе со мной.
А потом Виктор распалил себя до состояния шипящей злобы и высказал заветное предположение.
– Я не стал говорить в милиции, но боюсь, если что и было, то не обошлось без Таиски, ну тогда черт с ними с обеими, жалеть не стану, а если подтвердится… – бормотал Витя в исступлении.
– Ты связывался с ней? – убитым голосом прервала я бессвязную речь.
– Нет, и не буду, – заявил Виктор. – Мне ещё сына растить надо, я в эту грязь мешаться не намерен. Если желаешь, ищи свою подругу там сама. Вечером позвони, дам телефон.
На том и распрощались, весьма друг другом недовольные. Надо было знать, кто такая Таиска.
Если за двадцать лет общения с Верочкой у нас бывали разногласия, почти ссоры, то исключительно из-за этой дамы. В конце концов я предъявила ультиматум: Верочка как знает, а я с Таиской общаться не намерена и прошу Верочку позаботиться о том, чтобы даже случайная встреча с нею была исключена. Верочка была недовольна, что я демонстративно брезгую ее приятельницей, в глубине души обвиняла меня в ханжестве, однако примирилась и в дальнейшем держала нас с Таиской в разных карманах.
Суть ситуации состояла в том, что Верочкина бывшая однокашница Тая давно избрала карьеру платной жрицы любви. До самого последнего времени сие древнейшее поприще было у нас окутано покровом негласности, тем не менее процветало. Днем Таиска работала приемщицей в меховом ателье, а по вечерам навещала некие рестораны в поисках клиентуры.
Ни особым шиком, ни внешними данными Тая не блистала, но имела, по Верочкиным словам, солидный приработок, исключая, конечно, накладные расходы: швейцары, официанты, неожиданно пустой вечер и т. д.
Как я понимаю, Таиска была гетерой не самого высокого класса, не на экспорт, а исключительно для внутреннего потребления.
К несчастью, однажды довелось увидеть Таиску почти за работой, что сделало отношение к ней абсолютно непримиримым, в результате чего был объявлен тот самый ультиматум. Не буду вдаваться в подробности, но я сгорела со стыда за весь род человеческий и за свою принадлежность к его так называемой прекрасной половине.
Я взрослый человек, понимаю, что всякая проблема имеет много сторон, в теории могу рассуждать о многом, никого, собственно говоря, не осуждаю, однако в компании подобных девушек бывать решительно отказываюсь. Дело вкуса, в конце концов. А также, могу сознаться, опасение, что кто-то может подумать, что я там не случайно оказалась.
Тем не менее, у Верочки с Таиской были давние и сложные отношения. Во-первых, Таиска была на несколько лет старше, первая обзавелась мужем и ребенком, уже в студенческие годы была взросла и практична, поэтому Верочка к ней тянулась.
Одно дело Катя Малышева, задушевная подруга, но в юности немного не от мира сего, со своими сложными книжными взглядами, оригиналка, хотя и любимая. Таиска была другая, очень даже от мира сего, и все у неё складывалось так, как Верочка хотела бы для себя.
Но до поры до времени. Когда Таискиной девочке исполнилось два года, врачи выяснили окончательно, что она дефективна, и притом безнадежно, сказали, что скорее всего это результат пьяного зачатия. Дочку пришлось отдать в спецзаведение. Муж Таиски, до того употреблявший умеренно, запил и загулял, а потом ушел от нее совсем. Таиска считала, что он её предал.
Я понимаю, что такие причины вполне могут привести женщину куда угодно, хоть на панель, на себя она махнула рукой, и ей никого и ничего не жаль.
А Верочка Таиску жалела. У неё был здоровый умненький Сашенька, разногласия с мужем не выходили из обычных семейных рамок, Верочка чувствовала, что по сравнению с Таиской, ей немыслимо повезло. По-моему, жалея Таиску и общаясь с ней, Верочка бессознательно пыталась откупиться от судьбы.
Я мало знаю Таиску, но боюсь, что её отношение к Верочке было не столь безгрешным. Мне трудно обосновать подозрения, тем более по отношению к человеку, столь обиженному судьбой, но меня не покидала мысль, что у Таиски есть в отношении моей любимой подруги свои планы. Трудно выговорить, но мне всегда казалось, что Таиска готовит Верочку себе в компаньонки, в напарницы по делу, а эта балда ничего не понимает.
Особенно я выходила из себя, когда Верочка начинала объяснять, что не видит в Таискином приработке ничего позорного или из ряда вон выходящего, мол, каждый занимается, чем хочет. На этом месте дискуссии у нас не единожды происходили жаркие перепалки. Однако в результате каждая оставалась при своем.
И вот теперь Виктор намекнул на Таиску, он хорошо знал обстоятельства, с её мужем они в свое время были приятелями.
Да, в ужасе размышляла я, такая версия не исключена. Мало ли куда Таиска могла затащить Верочку, а та её жалела и по доброте (и глупости) могла согласиться на какие-нибудь увеселения в Таискиной компании. Верочка почему-то не понимала, что Таиска не всегда желает ей добра.
Значит, надо звонить Таиске, может быть, встречаться с ней. Остаток рабочего дня прошел крайне тускло, до собственно работы руки не дошли, хоть и было её навалом. В основном я пила с нашими милейшими девушками чай, болтала о каких-то никчемностях, курила с младшим редактором Вандой сигарету за сигаретой, обсуждала с коллегой Викешей его жилищно-семейные проблемы.
Викеша недавно женился на прелестной девушке, но жить им предстояло с чьими-нибудь родителями. Для покупки кооперативной квартиры существовало препятствие в виде излишков квадратных метров, а менять квартиры никто из предков не хотел.
Так, промаявшись в чужих разговорах и мыслях, я с облегчением закончила условный рабочий день и направилась домой, где кроме свидания с Сережей меня ждала телефонная беседа с Таиской, буде названная дама окажется на месте.
Конечно, я не успела управиться до Сережиного прихода и встретила его в черт знает в каком виде, вся расстроенная и зареванная. То-то он обрадовался.
Из беседы с Таиской я вынесла одни отрицательные эмоции. Таиска клялась и божилась, что Верочку не видела и не слышала уже месяц как, поскольку, занявши у нее сто рублей три месяца назад никак не могла их отдать. Печально, но от Верочки я слышала то же самое и даже злорадствовала: вот она твоя Таиска, чего от нее ждать. И эта версия, хоть и не из приятных, отпадала.
А если всё же Верочкино исчезновение как-то связано с Таиской, то дело совсем худо. Или Таиска не знает ничего, или очень много, так много, что вынуждена скрывать, а это – наихудшая из версий. Мне же, однако, не нужны ни истины, ни версии, мне нужна живая и по возможности здоровая Верочка. Сашеньке и тете Ане тоже. Возможно, что и Виктору.
Но с каждым днем надежда увидеть Верку живой и здоровой остановилась все призрачнее. Ситуация настаивалась как чай и начинала приобретать черты необратимости.
Сергей застал меня в тот вечер в слезах и соплях; я, вопреки сложившимся у нас традициям уткнулась ему в воображаемую жилетку и стала плакаться и просить совета. Все-таки, хоть ненадолго, а мужчина в доме, даже не совсем чужой.
Однако довольно скоро мой порыв увял, я поняла, что помощи или сострадания ждать не приходится. Сергей привык, что проблемы и его, и мои остаются за дверью квартиры, а мы встречаемся исключительно для взаимной радости.
(Мы встретились с Сережей в компании два года назад, сначала я общалась с Региной, его женой, приятной, дьявольски умной женщиной, частенько бывала у них дома, у нас завелись общие тряпичные интересы и источники, а дом у них был открытый. Через некоторое время, где-то спустя полгода, ненастным мартовским вечером Сергей великодушно вызвался отвезти гостью домой на личной тачке. Сказал, что у него есть еще дела в моих краях, предупредил жену, что, наверное, там задержится.
Однако, проводив меня до квартиры, Сережа заметил, что дела подождут и пригласился на чашку кофе. Бразильский кофе за 6 рэ. взбодрил Сергея настолько, что он признался мало того, что в обмане – никаких дел не существовало, но и в смелом намерении остаться у меня до утра. Другая бы стала скрывать, но одинокой холостой женщине сие не обязательно, поэтому я тоже признаюсь, что довольно быстро согласилась. Таким образом, роман наш тянется уже третий год, причем теплые отношения с Региной сохранились.
А насчет Сергея – я бы не хотела каждый день лицезреть в своем доме этого веселого мужественного сорокалетнего красавца. Сергей, как и Верочкин муж Виктор – явление чисто декоративное. И непригоден для тех минут, когда требуется плечо друга или жилетка, чтобы поплакаться. Мужество у них, боюсь, тоже декоративное, или исключительно для собственного употребления, в крайнем случае для внутрисемейного.
Однако, вместо того чтобы испугаться, сторож Алексей разозлился.
– Обратились бы вы лучше, барышня, к доктору по психической части, – не сдерживая ярости, выговорил он. – Явились к незнакомому человеку и плетете небылицы! Я, что, под кроватью вашу подругу держу? Посмотрите, и шкаф открою, и сундук, может, в сарае поищете?
Я сидела перед ним дура-дурой и действительно чувствовала себя психопаткой, плетущей незнакомому человеку немыслимую и оскорбительную ахинею.
– У меня письмо есть от Веры, там всё написано, – я решилась на последнее средство, вернее, на предпоследнее, все-таки выдавать бабушку Лысенкову я бы не стала, моя благодарность не успела испариться.
– Про меня прямо так и сказано? – глумливо осведомился Алексей и потребовал. – Покажите это письмо!
– Разумеется, письмо дома, – впрямую солгала я. – А что там написано, прочтут в милиции, они вам и сообщат.
– Хорошо, – произнес Алексей с угрозой в голосе. – Пойдемте, посмотрим, а то потом окажете, что я успел замести следы. Лечиться надо, девушка, и очень серьёзно.
Он поднялся, быстро вышел из дому (я побежала за ним), направился к сараю и распахнул передо мной дверь.
– Ищите! – потребовал он.
– Что искать? – растерялась я.
– Что хотите, то и ищите! – напутствовал Алексей.
Я подавленно покрутилась в сарае, но ничего, кроме рухляди и инструментов не обнаружила.
– Не нашли, отлично! – резюмировал хозяин. – Идёмте дальше!
В дальнейших поисках Алексей заставил осмотреть яму для мотоцикла, небольшую землянку с прошлогодней картошкой и дренажную канаву у забора.
Я ощущала себя полной идиоткой и шла за ним. Зачем? Не знаю. Но шла. Таким образом мы обследовали прилегающую к стройке территорию и оказались непосредственно перед ограждением, в котором я с усилием рассмотрела калитку. Как с остальным строительством, я не знаю, но забор был сооружен на совесть.
Алексей открыл ключом калитку и повел меня по стройке, время от времени советуя заглянуть то под груду кирпичей, то под лежачую балку.
– Я отопру корпус, – указал он на почти готовое здание под черепицей. – Можете его смотреть, а вот это (он простер руку к недостроенному объекту) обследуете сами, мне неохота голову сломать, я вас рядом подожду.
Сказать, что ничего я не буду смотреть, у меня не было сил, и для порядка хотелось довести конца идиотское мероприятие. Идиотизм происходящего нарастал катастрофически, но противодействовать я отчего-то не могла. Ни идиотизму, ни сторожу Алексею, такая выяснилась психологическая дилемма.
Я чуть-чуть попробовала над ней поразмышлять, пока Алексей открывал дверь подъезда виллы (он называл строение корпусом), тщательно от кого-то запертой.
– Теперь вниз, – не слишком вежливо, пригласил он. – Сначала в подвал, самое подходящее место.
Как последняя дура я пошла за ним по крутой лестнице вниз. Спустившись, Алексей зажег свет и бесшумно открыл другим ключом еще одну массивную дверь у противоположной стены.
– Входите, ищите! – недружелюбно скомандовал он вполголоса. – Я сейчас свет зажгу.
Я послушно, как сомнамбула, двинулась к двери. В тот же момент сильный удар в спину втолкнул меня в отворившийся проём. Я грохнулась в темноту и услышала за собою звук запираемой двери. Получились два отдельные впечатления, и оба отчасти не со мной, поскольку совершенно несуразные.
На этом я позволю себе прервать повествование и предоставляю слово другому участнику событий.
Часть вторая
Вместо введения позвольте уведомить Вас дорогие сэры, а также милые леди, что не имею никакого представления, в каких целях были задуманы данные ученые записки.
Знает одна лишь идейная вдохновительница сего начинания, она убила достаточно много своего драгоценного времени, излагая бумажному листу странные перипетии истории, в которую ей удалось вовлечь и меня. Мало того, теперь же сия прелестная дама ждет от меня такой же преданности мемуарному делу.
Бог ей судья, я не сомневаюсь в полной невинности её намерений. Оставляя на её же усмотрение дальнейшую судьбу нашей общей летописи, я, по мере своих несовершенных беллетристических возможностей постараюсь соответствовать принятой на себя задаче.
Перед тем, как обогатить архив будущих историков своими избранными воспоминаниями я позволил себе, с санкции автора, разумеется, ознакомиться с плодами литературных усилий работодательницы и предшественницы. Сии плоды позабавили, в особенности та их часть, что была посвящена моей скромной персоне.
Неисчислимы заблуждения человеческого ума, особливо занимательны они, когда речь идет о половине рода людского, каковая справедливо полагается лучшей.
Со своей стороны, однако, я не имею претензий, напротив, даже польщен. Сознательно или бессознательно прелестная авторесса обозначила Вашего покорного слугу, как фигуру романтическую, во всяком случае таким видится восприятие ею моей скромной особы.
Во всяком случае, знакомство с данной рукописью сильно облегчило задачу и избавило от умственных усилий и сомнений, к тому же разрешило сакраментальный вопрос любого автора: с чего следует начать?
Пожалуй, целесообразнее всего начать отсчет с моего, если так возможно выразиться, вступления в должность платного частного осведомителя.
Не стану утомлять будущего читателя излишними подробностями моего знакомства с очаровательной, легкомысленной, хотя и не столь юной особой, в предшествующем повествовании именуемой Таиской. (Я же в свою очередь желал бы остановиться на более благозвучном варианте и упоминать о ней, как о Тае.)
Не будет преувеличением, если я сообщу, что знакомство с Таей не составило особого труда, а удачный стиль общения (я заимствую сомнительное выражение у милой предшественницы) снизошел на меня велением вдохновения.
Почти о самого начала общения я без ненужной аффектации позволил Тае предположить, что моя любознательность и нескромное любопытство, относящиеся к истории жизни и внезапному исчезновению её приятельницы Веры Согдеевой, имеют под собою профессиональную основу.
При первом же взгляде на милейшую Таю я осознал, что духовное родство, дружеские узы и безграничное доверие, между нами, вряд ли осуществимы; а также, что нить взаимного сродства и нежных чувств не сможет соединить наши души, чтобы, затем став нитью Ариадны, вывести жаждущую мысль из мрака таинственного лабиринта.
(По-моему, все уже предельно устали, и можно перейти к доступному стилю изложения, прошу великодушно меня простить, не сумел удержаться на высоте стиля, мною же опрометчиво избранного.)
Так вот, взглянув на Таю, я понял сразу, что даже встань я на уши (а желания такого не имелось вовсе), она не полюбит меня, как Эвридика Орфея, а Суламифь – царя Соломона, из чего следует, что возни о нею будет много, а её откровенность встанет чрезмерно дорого, если я изберу традиционные пути общения.
Поэтому я слегка прикинулся любопытным из органов, зная, что дамы указанной профессии ссориться в казенных домах не любят, и на конфликт с сотрудником, будь он даже инкогнито, без особенной нужды не пойдут. Так оно и случилось.
На второй вечер знакомства (ночь была дана на размышление) я оказался счастливым обладателем всей информации, которой Тая располагала.
А именно: кратким жизнеописанием Веры Согдеевой до пропажи, всеми координатами, включая адрес и телефон мамы, нелестной характеристикой Вериного мужа, также телефонами и краткими описаниями двух ближайших подруг искомой Веры.
По вполне понятным причинам у меня не возникло желания заниматься личностью Кати Малышевой, и я решил сосредоточить внимание на второй упомянутой девице, тем более что по счастливому стечению обстоятельств она оказалась сослуживицей пропавшей Веры.
Во времена своей беззаботной юности эта троица граций: Вера, Тая и Марина произрастала и цвела под сенью заведения, славного многочисленными иностранными языками.
Вступив во владение своими сокровищами (я имею в виду информацию, собранную для меня заботливыми, хотя и не безгрешными руками милой Таи), любуясь ими и перебирая, я неожиданно обнаружил некое упущение совершенное многомудрой моей заказчицей. В своих трудах на ниве расследования она совершенно игнорировала место трудовой деятельности пропавшей подруги.
Мой личный опыт по части клерковской службы весьма невелик, ибо терпение вышестоящих товарищей истощалось достаточно быстро, тем не менее памятны изощренные формальности и процедуры, обставляющие пребывание личности на казенной службе.
Вряд ли кто-либо из состоящих в штате любого учреждения может себе позволить отсутствовать более 1-2 дней, не объясняя причины, тут же придет в движение неумолимая машина учета человеко-дней.
Не может такого случиться, сказал я себе, что Вера Согдева без предупреждения бросила ходить на службу, а там никто не заинтересовался и мер не принял.
Ещё муж мог теряться в догадках и ощупывать свою бедную голову на предмет появления рогов, а славный сектор учета и контроля должен был забить тревогу в телефонные колокола вплоть до заявления в милицию о непредвиденном исчезновении одной из опекаемых сотрудниц.
Меня, во всяком случае, они доставали буквально из-под земли и радостно требовали либо оправдательных документов, либо публичного покаяния. Ввиду моего упорного нежелания удовлетворить ни одно из требований, мои конторские службы оказывались крайне непродолжительными.
Исходя из вышеизложенных причин, я живо заинтересовался тем, что думает по этому поводу Верочкина сослуживица и, что гораздо важнее – приятельница.
Мариночку Головинскую легче было разыскать, чем расколоть. Девушкой она оказалась очень чистенькой, подтянутой и, судя по всем признакам, крайне добропорядочной во всех отношениях. Краткая характеристика, данная Таей, моих наблюдений не опровергала.
Хоть одета Мариночка была совсем по-другому в момент нашей достопамятной встречи, но стоит перед моим внутренним взором до сих пор в беленькой блузке с кружевами, (идеально отстиранной и выглаженной) и в строгой черной юбке, такой уж сложился образ. И темненькая головка, гладко причесанная, волосок к волоску. В молодые годы мне чрезвычайно нравилось толкать подобных чистеньких девушек на пагубный путь разврата, там-то, поверьте, они показывали класс!
Однако, как я понял, в юности Марины богатые возможности остались нереализованными, и теперь ей открывались лишь два четких и параллельных пути в будущее. Либо скучный и пристойный поздний брак с первым более или менее достойным претендентом, либо печальное бесконечное стародевичество. Жаль, что мне не двадцать пять! Однако, вернемся к нашим баранам.
Вопреки всяческим являвшимся соблазнам (об этом как-нибудь после), деньги я решил отработать честно, поэтому сначала звонил Марине домой, далее, мало чего добившись в разговоре, явился в присутственное место, чем сильно смутил девушку, хотя и постарался по случаю визита выглядеть презентабельно.
Уловив в её прекрасных серых глазах некое тайное знание, касательно интересующего предмета, а также приняв во внимание замешательство и неточные, уклончивые ответы, я понял, что след мною найден. Пришлось пустить в ход свои несколько потрепанные чары, на ходу придумать надлежащую историю, лишь тогда Мариночка согласилась на рандеву в ближнем кафетерии после работы.
Однако тем вечером не случилось. Явившись в назначенный час к дверям храма науки, я узнал, что нашему свиданию не суждено состояться из-за внеочередного собрания трудового коллектива, обещавшего затянуться до неопределенного времени.
Увы, ждать моего обаятельного информатора я был не в состоянии, поскольку неуклонное течение времени влекло меня в места проживания, где мне предстояло заступить на охрану вверенного объекта, предварительно накормив моих четвероногих сотрудников псовой породы.
Чувство долга, а также сострадание к братьям и сестрам меньшим в количестве четырех голов пересилило желание дождаться Марину, насладиться ее обществом и проникнуть в чужую тайну.
Мучимый сожалением, я отбыл на вокзал, условившись перенести свидание на следующий день.
У меня не хватило духу представиться Марине в качестве казённого соглядатая, поэтому туманно рекомендовался ей, как отдаленный родич Веры Согдеевой, обеспокоенный странным происшествием с троюродной кузиной. Так себе легенда, надо признаться прямо.
Оставалось надеяться, что остатки былого мужского очарования хоть как-то снивелируют неуклюжесть доморощенных выдумок.
Необходимо добавить, впоследствии это окажется важным, что моя первая встреча о Мариной под сенью служебных пальм состоялась в пятницу, посему второе рандеву было отложено на субботу.
Находясь во власти очарования девушки Марины, я в свою очередь совершил серьезное упущение. А именно, не проинформировал моего прелестного друга Катю Малышеву о предстоящем свидании о Мариной.
Мысль о том, что Катя может ждать моего звонка, более того, уверенность, что позвонить ей необходимо, раз у меня имеется толика информации, не говоря о смутном предчувствии, что дальнейшее знание сможет рассеять её печали. Короче, вспомнил, что заказчице следует позвонить… Ну, словом, мысль сия посетила уже на месте, во время кормления зверей, а городскими телефонами ни охраняемый объект, ни мое скромное жилище отнюдь не располагали в те времена, да и сейчас ситуация не изменилась.
Поэтому я решился оставить бедняжку Катю в неизвестности до утра, когда, прибыв на столичный вокзал для последующего свидания о Мариной, я смогу воспользоваться услугами любого телефона-автомата, в последнее время почему-то именуемого таксофоном. (Марина обещала ждать меня в заранее условленном месте в 11.30 утра.)
Как выяснилось впоследствии, именно эта моя небрежность привела к последствиям, коих многие участники сей драмы предпочли бы избежать.
Рассматривая предмет с другой точки зрения, я должен отметить, что менее драматическое развитие событий, боюсь, не изменило бы плачевного статус-кво, и данная история имела бы иное продолжение.
Как подчас случается на самых сложных отрезках любого жизненного пути, именно нагромождение нелепостей, случайностей и недоразумений оказывается заветным клубочком, из коего неумолимые старухи Парки тянут нити нашей судьбы.
Я продолжаю повествование и прошу запомнить, что, по приезде в столичный город неоднократно пытался наладить телефонный контакт с моей прелестной работодательницей, однако тщетно звали её мои телефонные трели. Ее номер не отвечал с упорством, достойным лучшего применения.
Совесть моя была чище чистого, и я не без удовольствия стал настраиваться на свидание с очаровательной феей Мариночкой Головинской.
Рискну, не боясь показаться лгуном, отметить, что результаты общения с Мариной превзошли ожидания, причем во всех мыслимых отношениях.
Во-первых, мы с прелестной феей отлично провели длинный летний день, романтически бродили по улицам, пили кофе и ели мороженое на всех углах, самым приятным образом беседовали о бездне посторонних, но всегда приятных предметов.
Легко догадаться, что возвышенные, предельно чистые пасторальные мгновенья явились заслугой моей спутницы, чья, изысканная невинность доставляла мне подлинно эстетическое наслаждение.
Однако, постараюсь держаться ближе к делу. Когда взаимное понимание было окончательно достигнуто, Марина откинула прочь сомнения и поведала свою и Верочкину тайну.
Истина оказалась до обидного простой. Моя прелесть Катенька могла бы сберечь некоторую сумму денег и массу душевных сил, если догадалась бы разыскать Марину сама, причем ей информация досталась бы совершенно задаром и без труда.
Марина охотно призналась, что в соответствии с канцелярскими формальностями Вера Дмитриевна Согдеева находится в очередном, заслуженном и предусмотренном трудовым законодательством отпуске, о чем имеется изданный приказ.
Предысторию неожиданного для меня поворота событий Марина изложила с милым смущением, но достаточно связно.
В один не лучший для себя день Вера попросила Марину о деликатной услуге и не поленилась изложить грустные обстоятельства.
Вера поведала старинной приятельнице, что в её (Вериной) семейной жизни предполагается кризис.
Некто, не пожелавший назваться, сообщил Вере по телефону, что, оказавшись в условленном месте в обозначенный час, она сможет убедиться, что её муж живет двойной жизнью, причем не просто содержит любовницу, а имеет на стороне семью с дочерью-подростком.
Особенно неприятно поразило Веру то, что неизвестный уверял, будто параллельный брак оформлен в соответствии с законом, причем ранее, следовательно, подвергал сомнению законность её супружества.
Вера, хоть и находилась во власти расстроенных чувств, была настроена более чем решительно. Само собой разумелось, что она желала ознакомиться с документами и обстоятельствами дела, а в случае разоблачения коварного двоеженца намеревалась немедленно начать бракоразводное дело.
(О прекрасная половина человечества! Как высоко вы цените мужскую верность, и как мало для вас значит семья, хотя здравый смысл подсказывает иные пропорции духовных ценностей!)
Правда, ожесточение бедной Верочки подогревал факт, что неизвестные доброжелатели подчеркивали всячески: та, другая, семья – настоящая, а брак с Верой заключен из сугубо меркантильных соображений. Имелись в виду валюта из Буэнос-Айреса и московская прописка.
– Если это правда, – заявила Верочка подруге Марине. – То я и дня не останусь с ним под одной крышей. Дам три недели на сборы, потом пусть катится ко всем чертям. Я у мамы поживу, а ещё лучше, не стану маму волновать, а возьму отпуск, еще не была в этом году, поеду в Юрмалу, у меня там Малышева отдыхает. Поживу у нее, отдохну, нервы приведу в порядок, наконец поищу себе нового мужа. И разговаривать не стану, уеду и все, скажу «убирайся», и уеду. И ты никому не говори, не хочу, чтобы все кругом болтали и смеялись.
Прискорбный разговор имел место в конце рабочей недели, а неизвестные ждали Веру в субботу, она даже не уточняла, где именно.
Просьба Веры была легко исполнима и заключалась в следующем: в случае, если она в понедельник не объявится на службе и не отменит распоряжений, передать написанное её заранее заявление об отпуске по инстанциям, придумать экстренную причину типа болезни родственников, мешающую самой оформить отпускные бумаги. Дабы к разбитому сердцу не добавлять канцелярских формальностей. Ей это было бы тяжело.
Будучи хорошей подругой, Марина поступила в точном соответствии с данными инструкциями. Не обнаружив Верочку на рабочем месте в понедельник, дала ход заявлению об отпуске, потом получила по доверенности отпускные деньги и стала терпеливо поджидать подругу, готовясь врачевать её душевные раны, когда служебные обязанности отзовут страдалицу с берегов Балтики.
Когда деловая часть общения с очаровательной Мариной закончилась, мы предались неформальному времяпровождению, каковое продолжалось вплоть до моей последней электрички.
За полчаса до отбытия вышеуказанного экспресса я доставил Марину к дверям её дома и выразил надежду, что сегодняшний вечер станет началом серии грядущих, если не будет на то возражений.
Их не последовало, хотя, видит Бог, я бы не удивился в противном случае. Но, оказалось, милая Марина обладала кроме иных достоинств ещё и частицей хорошего вкуса, что в наше время является большой редкостью.
На вокзале я в очередной раз пытался дозвониться своей милейшей работодательнице, но всё так же безуспешно. Кто же мог предположить, что именно в это время она тщетно ждала меня у врат моей скромной обители!
По возвращении к местам обитания я нашел у себя под дверями первый из всех читанных мною образчиков Катюшиной прозы. (Смею заметить, что проза оказалась слегка сумбурной, что простительно для дамы в смятенных чувствах, но несколько странно, если знать, что дама именует себя редактором.)
Продравшись сквозь девственные джунгли дамского почерка, я обнаружил, что буквально все непонятные, бестолковые и угрожающие факты сложились в четкую логическую картину.
Главная героиня данной мелодрамы, почти забытая мною Вера получает в один злосчастный день известия о муже, которые приводят её в состояние смятения. Она пишет письмо ближайшей подруге Кате с некоторой тайной мыслью, что, убедившись в худшем, сможет рассчитывать на гостеприимство в Прибалтике.
Далее едет в условленное место, к сожалению убеждается в справедливости доноса, возвращается домой, устраивает бедняге мужу заслуженную сцену, указывает на дверь, дав месяц на сборы и ждет звонка от любимой подруги Кати.
Но, увы, почта в наши дни бесконечно далека от идеала, письмо безбожно запаздывает (надо было дать телеграмму) и прелестная моя Катенька остается в неведении о печальной судьбе подруги.
Звонка всё нету и нету, а душа болит, требует какого-то действия, тем более что заявление об отпуске уже оставлено, и Верочка срывается с места, не договорившись ни с кем. Не исключена возможность, что она взяла и махнула не в Прибалтику к подруге, а скажем в Ялту. Вдруг ей случайно предложили билет?
Случайностей могло подвернуться неисчислимое множество, ибо женщина в расстроенных чувствах подобна былинке, ветром гонимой.
Могла она, конечно, приехать и в Прибалтику (не надо забывать про эффект последнего лета, кто знает, когда ещё придется!), но не застав подругу на месте, перепутав адрес или попросту передумавши, расположиться на любой курортной точке вдоль побережья Балтийского моря.
Как информировала меня бесценная Марина, срок Верочкиного отпуска истекал в течение ближайших четырех дней, так что в скором времени я могу стать свидетелем трогательной до слез сцены встречи любящих сердец, растерявшихся во времени и пространстве.
Бог ты мой, какими простыми кажутся разгаданные загадки, какими банальными!
Пребывая в уверенности, что полученные суммы денег мною отработаны, я позволял себе некоторые приятные размышления: следует ли брать обещанные 150 р. как окончательный гонорар или посчитать знакомство с Мариной достаточным вознаграждением и благородно отказаться. Признаться, честно, не совсем так я размышлял, но мои моральные колебания имели место где-то в этой области.
«Насколько приятно будет сообщить прелестной Катеньке новости, снимающие невыносимую тяжесть с ее любящего сердечка,» – думал Ваш покорный слуга, разгуливая в обществе четвероногих собеседников по территории вверенного ему объекта – «Настолько же затруднительными могут оказаться наши взаимные финансовые расчеты…»
Стоит ли говорить, что сумма, выделенная прелестной Катенькой на мои текущие ресторанные и другие неизбежные хлопоты, была исчерпана окончательно и бесповоротно.
Явившись к Кате с новостью, что дорогая её сердцу подруга жива, здорова и в скором времени, хотя и не в лучшем состоянии, появится на горизонте, я имел неоспоримое право рассчитывать на условленное заранее вознаграждение.
Однако некая мысль, которую я затруднялся в тот момент сформулировать, сомнение, подобное отдаленному облаку на чистейшем небосводе, каким-то неясным образом подтачивало мою уверенность.
Несомненно, порученная работа была выполнена, тем не менее, червь сомнения, появившись, не оставлял, отравляя приятность переживаемых мною минут и предвкушение заслуженного гонорара.
В старину это назвали бы, пожалуй, предчувствием. Дабы отвлечь мысли и избежать излишнего копания в своей бессмертной душе, я обратил острие скальпеля психологического анализа на иной предмет, бывший ранее на периферии моих уединенных размышлений.
Я обозрел пространство житейской драмы и вдруг выявил остроумный, хотя и загадочный ход одного из партнеров этой игры. Изначально, по моему суждению, к подобным вещам не склонного. К ходам мысли…
Пейзаж, представший перед мысленным взором, выглядел так: жена Вера, убедившись в неверности мужа, даёт ему месяц на сборы и временно покидает семейный очаг, чтобы успокоить нервы, а также не ставить бывшего спутника жизни в скандальное положение. Однако уличенный супруг Виктор, недолго думая, во всеуслышание объявляет о её таинственном исчезновении. Крайне интересно было бы доискаться мотивов столь странного поведения!
Может быть, бедняга в отчаянии захотел отомстить и наказать беглянку, пусть сходят с ума её родные и близкие? Или у него оказались меркантильные мотивы странного поступка? А что, если он просто стесняется сознаться, и таким способом желает спасти лицо хоть на месяц, в глубине души надеясь на примирение?
Именно в этот фиксированный момент в начале беспредметных размышлений возникла идея, вполне блистательная, хотя и не лишенная некоторого оттенка материальной заинтересованности.
Мне вдруг захотелось узнать, насколько высоко ценит сей благородный джентльмен последние дни своего соломенного вдовства. Не совсем бескорыстное любопытство посетило меня; насколько дорого преступному мужу сохранение тайны?
Волею судеб я оказался обладателем информации, которую моя прелестная подруга Катя оценила в 150 рублей. Интересно было бы выслушать предложения другой стороны…
Я не стану далее отделываться иносказаниями, а признаюсь, что решился на попытку элементарного шантажа. Не вижу причин для этических дискуссий, просто продолжу свой рассказ.
А кто из читающих без греха, тот вправе осыпать меня любыми камнями на свой вкус и к полному своему удовольствию.
Слегка обдумав план действий, но не слишком, дабы оставить место для живительной импровизации, я понял, что необходимо торопиться, ибо безжалостный Хронос оставил в моем распоряжении всего три дня.
Разумеется, гарантий успеха не существовало, однако сделать скромную попытку обстоятельства не возбраняли.
Если вышеуказанный неверный муж заинтересован в сохранении тайны, то, думалось мне, его щедрость может поиметь границы около двух сотен рублей, не более того. В этом случае я мог бы благородно отказаться от ста пятидесяти, обещанных Катей, ибо чувствовал некоторую неловкость в предстоящей ситуации.
Посудите сами: я выяснил без особого труда, что разыскиваемая дама жива, здорова и через три дня упадет в объятия любящей подруги, так за что же брать условленную сумму? Не знаю, вполне может статься, что кого-нибудь другого подобные мелочи не смутили бы, но лично я отдавал себе отчет, что ожидание денег в данном случае было бы поступком неджентльменским, и честь вынудит меня отказаться от предложенной суммы.
С другой стороны, сделал бы я это не без сожаления, поскольку в глубине души уже свыкся с мыслью, что деньги у меня будут и успел найти им применение в скромных планах.
Не стану более злоупотреблять терпением возможного читателя и продолжу откровенное повествование. В конце концов Жан Жак Руссо тоже писал знаменитую «Исповедь» не без удовольствия.
На следующее утро (дождливое и воскресное) я поднялся рано и не мешкая направил свои стопы на станцию Хлебниково, где за ничтожную сумму в 15 копеек получил возможность оповестить о своих намерениях одного московского абонента.
Вынужден признаться, что звонок, способный пролить бальзам на Катину измученную душу, я решил по уважительным причинам отложить. В противном случае моя информированность, как можно представить, не стоила бы ни гроша, ни цента, ни сантима.
Не могу сказать, к кому благоволила девица Фортуна в то утро (как я отмечал, крайне неблагоприятное метеорологически), но злополучный Верочкин муж, предполагаемая жертва не слишком коварного замысла, волею судеб оказался дома.
Убедившись, что меня слушает необходимый абонент, я произнес в телефонную трубку продуманную фразу.
– Если вас интересует информация о вашей жене Вере, то жду через два часа на платформе Марфино. При себе имейте два номера одного журнала, или две газеты одного названия, скажем два «Огонька» или две «Правды», два «Советских спорта» тоже годятся.»
В ненужную дискуссию я вступать не стал и сразу повесил трубку. Платформу Марфино, как, наверное, все успели догадаться, я избрал местом встречи для того, чтобы собеседник имел представление о моей осведомленности по части его сложных семейных дел.
А детективный ход с двумя печатными изданиями предназначался для введения объекта в заблуждение. Он должен предположить, что я не знаю его в лицо, хотя дело обстояло как раз обратным образом, ибо Катюша, мое прелестное дитя, снабдила свадебной фотографией, на коей интересующие меня лица были запечатлены в момент торжества. На втором плане я смог различить прелестные черты Мариночки Головинской.
Итак, следовало поторопиться к месту встречи, что я сделал весьма успешно, поскольку судьба в тот день благоволила. Приняв облик знакомого машиниста Игоря, девица Фортуна позволила совершить значительную часть пути в пустой электричке, волею случая, отправлявшейся в ремонтное депо, расположенное в двух станциях от искомого Марфино.
Таким волшебным образом я провел в пути всего минут сорок, вместо положенных полутора часов, и избежал суетной пересадки на одном из московских вокзалов.
Оказавшись на платформе Марфино, я, однако, недобрым словом помянул свою предусмотрительность и девицу Фортуну в придачу, ибо прибыл на целый час ранее условленного времени. Платформа же была открыта всем негативным явлениям природы. Одно из них, а именно дождь, мало способствовало приятным прогулкам и отдыху на скамейках.
Свидание было назначено на четыре часа пополудни, я стоически прохаживался вдоль платформы, без особого внимания изучал редких пассажиров, привозимых электричками каждые 15 минут, и размышлял о варианте, в результате которого ожидаемое лицо вовсе не пожелает встречаться со мной, что приведет к напрасным пробежкам под дождем и неминуемому насморку, как следствию. Зонтика я собой не захватил ввиду прискорбного неимения последнего.
Велико же, однако, было мое изумление, когда в негустой череде пассажиров, извергнутых одной из электричек, я немедленно опознал персону, каковую я предполагал увидеть не ранее, чем через 45 минут.
Никакими печатными изданиями Виктор себя не обременял, а целенаправленно следовал к выходу с перрона, будто прибыл на станцию Марфино по своим делам, а вовсе не для встречи с неизвестным.
Подобное течение событий меня хоть удивило, но не обескуражило. Пребывая в полной уверенности, что моя личность ему неизвестна, я внедрился в шествие пассажиров и последовал за объектом.
Я не стал обременять себя излишними догадками, а плавно поплыл по течению, то бишь спокойно шел по платформе вместе с дачной публикой, имея в виду спину будущей жертвы. Чем больше я буду знать о нем, тем на большую сумму смогу рассчитывать, в ритме ходьбы подумалось мне.
Так, незаметно следуя за невольным провожатым, я очутился на автобусной остановке, сел вместе со всеми на подошедший автобус и устремился навстречу неизвестности.
Немного сложнее было выйти вместе с объектом наблюдения, но я успешно справился и с этой задачей. Когда я обнаружил, что объект продвигается к дверям, то мгновенно нашел себе собеседника в той же очереди. Вторым на выход направился некий дедуля, охотно вступивший со мной в пустячную беседу.
Мы благополучно оставили дилижанс, и если объект успел кого-то заметить за своей спиной, так разве что разновозрастную парочку местных жителей, занятых мирным разговором. Одеться для данной экскурсии я постарался попроще, в пригородном стиле.
Милейший дед, уже успевший отовариться по дороге в родные края, сослужил мне ещё одну службу. Как бы между прочим, глядя в спину удаляющегося объекта, я задал дедуле несложный вопросик.
– А это что за чучело? Куда его несет? Ваш что ли?
– Не…, – охотно ответил дед, – Не наш. К Лешке, небось, прется, более некуда, там никто окромя Лешки и не живет, на отшибе-то. В санаторию по другой тропке ходют, а этот точно к Лешке. Опять гулять будут, да из мелкашки палить. Штрафовали его, Лешку-то один раз уже… Так мало ему. Небось и девки скоро приедут. Лексей стройку сторожит, ни фига не делает, а к нему народ гулять всё шастает.
Не без труда я отвязался от словоохотливого деда и поспешил в Лешкину сторону.
Как очень скоро выяснилось, торопился я абсолютно напрасно. У врат Лешкиной обители я застал лишь Верочкиного мужа в тот момент, когда он, фигурально выражаясь, целовал дверной пробой.
Судя по закрытым дверям и окнам, Лешки дома не случилось, а супруг сбежавшей жены потерянно ходил вокруг оставленного жилья, как будто именно к Лешке он в Марфино и стремился.
Я начисто лишен комплекса неполноценности, но ситуация явно превосходила возможности моего понимания. В Марфино звал Виктора я, но вместо того, чтобы ждать на платформе сведений о сбежавшей жене, этот человек решительно направляется в гости к какому-то Лешке и сильно разочаровывается, не застав того дома. Мистика, да и только!
Стоя чуть поодаль под неверной защитой негустой растительности, я рискнул вынуть фотографию, ибо на миг заподозрил, что просто обознался и сгоряча уехал со станции вдогонку за похожим на Виктора местным жителем. Однако тождество жениха с фотографии и мужика, слоняющегося вокруг Лешкиного дома, было несомненным.
Некоторое время с товарищем по несчастью мы так и провели. Он кружил у запертой двери, присаживался на крыльцо, даже заглядывал в окна, а я наблюдал скорбную картину издали, стараясь остаться незамеченным.
Мысли мои текли бессистемно и вразброд. Положим, думал я, муж Виктор и так знает, что его жена прохлаждается у моря, набираясь сил для развода, поэтому свидания с неизвестными ему без надобности. Сохранение тайн его ни в коей степени не волнует, ибо через три дня беглянка вернется и обнародует нелестные для него секреты – такой вариант был, конечно, мною предусмотрен. Однако, в этом случае Верочкин муж должен вооружиться философским спокойствием и сидеть дома, а не мчаться на скорости в ненастную погоду в отдалённое Марфино, чтобы явиться незваным гостем к черт знает какому Лешке, рискуя не застать того дома, как оно и случилось.
Поток моих быстротекущих размышлений вдруг наткнулся на некое имя собственное и, зацепившись за него, как за корявое бревно, плавно описал круг и резво побежал уже целенаправленно.
Итак Марфино… Место встречи с Виктором было избрано мною отнюдь не случайно, поскольку цепь последующих событий первым звеном имела поездку в Марфино его супруги Веры. Причем сие намерение означенной дамы, кстати, оказалось последним, о чем она успела оповестить двух близких к ней девушек: одну письмом, другую устно.
Что она узнала в Марфино, кто её туда звал, и какие шаги она предприняла далее, увы, относится к области догадок и предположений. Марина убеждена, что Вера уехала в отпуск, как и намеревалась, а Катюша до сих пор находится в уверенности, что её подруга Вера отправилась в Марфино и пропала.
Далее следует весьма пикантная ситуация: после моего провокационного звонка муж Веры, лишь услышав от неизвестного шантажиста слово «Марфино», мчится туда на всех парах, манкирует свиданием с вышеуказанным неизвестным, вместо того решительно направляется к марфинскому жителю Лешке и поникает в разочаровании, убедившись в отсутствии последнего.
Любезный читатель по всей видимости уже догадался вместе со мной, что предыдущие логические построения рухнули, и ситуация вышла из-под контроля доморощенного детектива, Вашего покорного слуги. Понятно, что простое совпадение столь разнородных случайностей представилось маловероятным.
Лишь одно стало кристально ясно: муж пропавшей Верочки играет в этой истории гораздо более активную роль, нежели предполагалось ранее. Знать бы ещё, какую именно? Сумма заслуженного вознаграждения могла бы тогда заметно округлиться.
Во всяком случае, даже при неполном знании цена тайны в моих глазах претерпела изменение в лучшую сторону. Поэтому я решился действовать немедленно, тем более что бесконечное ожидание неизвестно чего в мокрых и холодных кустах стало исподволь раздражать.
Осененный внезапным порывом, я стремительно приблизился к безутешному мужу и произнес следующие слова.
– Ну, я вижу, ты сам знаешь, дорогой, где твоя Вера! К тому же ни газет, ни журналов не читаешь. Так о чем же потолкуем?
Признаться, менее всего я ожидал той реакции, которая тут же последовала. Помнится, приходилось читать, что после нокаута один поверженный боксер не мог отделаться от впечатления, что потолок обвалился ему на голову.
Сознание возвратилось довольно скоро, но когда я ощутил в себе силы подняться с мокрой травы, злоумышленника не было и в помине. Окрестности Лешкиного дома были более чем безлюдны.
Убедившись, что все зубы целы, я стал припоминать, что соприкосновению их с кулаком Виктора предшествовало наблюдение, поразившее более, чем неспровоцированное нападение. Я отчетливо вспомнил выражение ужаса на его лице.
Вкупе со зверской ударом это сулило надежды на довольно крупную сумму. Однако для начала необходимо было рационально распорядиться преимуществами времени и места.
Поведение Верочкиного мужа окончательно убедило, что я нахожусь в самой горячей точке таинственной истории, поэтому надлежало незамедлительно воспользоваться отсутствием хозяина точки.
Хотя, признаюсь, мне и присутствие его уже не помешало бы, даже вернись они прямо сейчас с Виктором на пару.
Необходимо отметить, что среди моих скромных талантов имеется один довольно полезный: при помощи несложных приспособлений я могу открыть практически любой замок, не испытывая потребности в ключах. Этим я обязан знакомством с чрезвычайно юной и привлекательной особой с периферии. Она прожила у меня месяца два, совершая регулярные наезды в столицу, откуда неизменно возвращалась, предельно нагруженная предметами потребления, каковые очень скоро таинственно исчезали. Однажды бесследно исчезла она сама, и я как-то не выбрал времени поинтересоваться ее дальнейшей участью. Так вот, в благодарность за кров сильфическое создание раскрыло мне несколько секретов ремесла. Кстати, если я не ошибаюсь, ее тоже звали Мариной.
Мне уже довольно долго казалось, что ожидание некоего Алексея в чистом поле под проливным дождем вредно для здоровья, поэтому без всяких сомнений я решился посетить его жилище. Ничто так не характеризует человека, как его жилье, застигнутое врасплох… Впрочем, ничего особо интересного там не оказалось, кроме связки ключей на гвоздике за печкой.
Конечно же, я и без данной подсказки понимал, что жилое помещение никаких тайн не раскроет, наверняка мой коллега-сторож может хранить что-либо лишь на огороженной территории охраняемого объекта. Лично я поступил бы именно так.
Однако печалило меня другое, мне бы так не хотелось в своем рвении докопаться до уголовно наказуемого преступления, тем более до мокрого дела. Мало того, что сие неприятно чисто по-человечески, в этом случае вопрос об оплате частного расследования натурально отпадал и следовало лишь поскорее уносить ноги.
Усилием воли я заставил себя забыть о цели поисков и приступил к ним как бы из любви к искусству.
Как я уже упоминал, беглый осмотр дома и близлежащего сарая убедил, что искать надлежит в других сферах. Связка ключей, подобно нити Ариадны вела мысль в нужном направлении.
Условившись с собой, что я не стану даже отдаленно представлять, что именно ищу, я методично обследовал самодельный гараж с ямой для мотоцикла, небольшое овощехранилище и подобрался к границе охраняемого участка.
Не оставь хозяин ключей на гвоздике столь легкомысленно, моя задача оказалась бы сложнее, замки были сработаны на совесть.
Без труда я открыл калитку и вступил на охраняемое пространство. Два ключа из общей связки, оставшиеся неиспользованными, красноречиво свидетельствовали, что мне предстоит открыть ещё два замка.
После недолгого размышления я убедился, что две закрытые двери могут таиться лишь в одном здании. То было безвкусное подобие небольшой виллы, сиротливо вопрошавшее о своем назначении среди строительного хаоса. Остов недостроенного здания я положил осмотреть последним, ибо он мог укрывать только мертвое тело, о чем думать не хотелось совершенно.
Двустворчатая дверь маленькой виллы поддалась плавно и легко… Помещение всех трех этажей стояли раскрытые настежь и абсолютно пустые. Я бросил беглый взгляд на подернутую дождем природу из окошка миниатюрной башни на самом верху и, подобно сестрице Анне во время двух её первых попыток, не обнаружил ничего. Окрестности были печальны, мокры и безлюдны.
Оставалась всего одна дверь. По довольно крутой лестнице я спустился вниз и ещё вниз, и ещё раз вниз. Гулкое подземное помещение стояло, погруженное во мрак, рассеять который мне удалось не без труда, столь нелепо размещенным оказался выключатель потустороннего дневного электричества.
Последняя дверь оказалась прямо передо мной. Поворот ключа, ещё один, металлическое щелканье – и я открываю тяжелую, оббитую металлом дверь.
Я вступаю в совершенную черноту дверного проема, делаю шаг…. И тысячи искр рассыпаются под сводом моей черепной коробки. Как бы фейерверк, однако далеко не умозрительный, а более чем реальный!
В полной тьме сие впечатлило особенно. Второй удар за столь непродолжительное время несколько исказил восприятие дальнейших событий.
Пощады, любезный читатель, лишь о ней я молю тебя! Позволь считать мой вклад в летопись завершенным и обрати свое благосклонное внимание на труд иного повествователя, чья голова пострадала менее.
Часть третья
Рассказ продолжает основной автор, Екатерина Малышева.
Господи, Боже мой, как все бесконечно запуталось в этой истории! Мне от души жаль писателей, они должны сводить концы с концами в изобретенных ими литературных построениях, но спасает опыт, иначе говоря профессионализм. А мне, злосчастному редактору, видит небо, почти не под силу управиться с бесформенной кучей реальных событий, свалившихся на мою голову в тот печально памятный день!
Кто мне подскажет, с какого момента продолжить рассказ: описывать хронологически свои приключения в подвале или сразу объяснить, каким образом бедный Отче Валентин получил доской по голове?
Да простит меня муза художественной литературы (не знаю, как её зовут и существует ли она в природе), но начну я, пожалуй, с конца. Вернее, с середины.
Ждать пришлось долго… Тихо, как в гробу, было в проклятом подвале и так же темно. Сколоченный на века деревянный стул удобством не отличался, а тяжелая, не ошкуренная доска впивалась в руку тысячей заноз. Но речь шла о спасении жизни. (Так мне думалось, по крайней мере!)
Шумы и шорохи за дверью я расслышала заблаговременно, неслышно влезла на стул, прислонилась спиной к двери и затаила дыхание.
Мелодично звякнул замок, медленно приоткрылась тяжелая створка, темная фигура нерешительно вступила в дверной проем и приблизилась вплотную.
«Ужас какой!» – слабо пискнуло мое цивилизованное сознание, но рука совершила взмах отдельно от него.
Ребро корявой доски очертило полукруг и, как нож гильотины, опустилось на чей-то череп. (Я была в полной уверенности, что это Лешка Лисицин!)
Человек вскрикнул и сел, схватившись за голову. Путь на свободу был открыт. Ну вот теперь я начну сначала, вернее с начала середины.
Я остановилась в предыдущей порции повествования на том, что два события произошли на диво одновременно: я грохнулась коленками на пол и, прежде чем это осознала, услышала, как ключ дважды повернулся в замке за моей спиной.
К своему величайшему теперешнему удивлению прежде всего я стала выяснять в темноте наощупь, целы ли джинсы. Все-таки Ливайсы, «made in USA» и стоили 170 р., вполне по-божески. Плотная материя оказалась в порядке, но под ней огнем горели ссадины.
«Он, наверное, сам сумасшедший. Или попугать меня решил, чтобы отвязалась,» – лениво просыпались мысли, пока я с трудом поднималась в вертикальное положение. – «Подержит тут в темноте, потом откроет и выпихнет вон. Странный парень какой-то…»
Темнота вокруг царила непроглядная, но, как это неоднократно описано в художественной литературе, глаза постепенно стали привыкать.
Я поняла, что стою в обширном низком помещении без окон и источников света, а в дальнем конце его проглядывалось что-то вроде неосвещенного коридора – тьма там сгущалась особенно.
«Может, это подземный ход», – осенила детская догадка. – «И я выберусь наружу?»
Я сделала пару неуверенных шагов по направлению к черному коридору, и вдруг замерла на месте. Тьма в дальнем углу заколебалась, в отдалении замерцал тусклый дневной свет и нечто темное двинулось по проходу в мою сторону.
Страх как кипятком облил меня с головы до ног, я закричала: нет, не надо! ноги стали ватными и подогнулись.
Наверное, на секунду я упала в обморок, потому что дальнейшие впечатления воспринимала с пола. Пол был холодный, я лежала, растянувшись во всю длину, кто-то поднимал мне голову, а более чем знакомый голос уговаривал почему-то с потолка.
– Катька, да очнись же! Катерина, Малышева, Катька, – бормотал кто-то очень осведомленный.
Далее ко мне вернулось зрение и в дрожащем свете чиркнувшей спички я увидела Верочку, склонившуюся ко мне из темноты. Она была на удивление грязная и всклокоченная.
Я опять закрыла глаза, вжалась спиною в пол и обреченно подумала: «Точно, сошла с ума. Уже галлюцинации начались. А может, это кошмарный сон?»
– Малышева, умерла ты, что ли? – настойчиво продолжала бубнить призрачная Верочка. – Только этого мне не хватало, Малышева, очнись, девушка, у тебя курить есть что-нибудь?
– Есть, поищи в сумке, – ответила я, не раскрывая глаз, но почувствовала себя немного бодрее, поскольку о курящих галлюцинациях ни слышать, ни читать пока не приходилось.
Снова чиркнула спичка и надо мной поплыл приятный запах свежезакуренного табака. Тогда я села и глянула в лицо реальности.
В двух шагах от меня сидела живая Верка, и красноватый огонек сигареты мерцательно освещал её осунувшееся лицо. Прическа у бедняжки была, прямо скажем, дикая.
– И мне дай, пожалуйста, – слабым голосом попросила я.
Верочка отдала мою сумку, я достала сигареты и спички. Теперь мы обе сидели на полу и задумчиво курили.
– Малышева, что всё это значит? – наконец спросила Верочка и заплакала, сквозь слезы прорывался следующий текст. – Я сижу тут в гнусном подвале тысячу лет, на хлебе и воде. Помыться негде, один туалет грязный, сплю на ящиках, холодно, страшно… Мужик этот мерзкий втолкнул меня сюда и всё… Сквозь щелку гадостную буханку сует, и ни слова. Уже почти с ума спятила, читаю газеты день и ночь, ничего не понимаю, хожу наощупь, дверь царапаю, плачу, кричу – и ничего! Теперь ты вдруг влетела, завизжала и лежишь, как мертвая… Малышева, что это?
– Ты, Глинская, странная какая-то, – ответила я Верочке, у нас с детства осталась дурацкая привычка назвать друг дружку по фамилиям. – Человек только из обморока вышел, а ты каких-то объяснений требуешь. Ты, что, серьезно думаешь, что я хоть каплю понимаю? Не больше, чем ты… Я тебя искала, и милиция тебя, между прочим, тетя Аня с ума уже сошла. Виктор даже пропажу оформил и почти что считает себя вдовцом. Я только вчера письмо твое дурацкое получила, ты мне в Керулты такое написала, сам черт не разберет, а оттуда переслали с большим опозданием. И хорошо, что хоть так, а то бы до сих пор не знала, где тебя носит! Получила твою записку и помчалась в Марфино, на деревню к дедушке… Вернее к бабушкам, они меня до Лешки Лисицина довели. Я ему, гаду, твою фотографию показала, а он сказал, что ничего не знает, потом привел в твой подвал и втолкнул, все коленки, кстати, расшибла. А ты тут из темноты вылезла, как привидение… Кто хочешь, заорет и в обморок грохнется.
Из всей моей пространной речи Верка извлекла лишь одну информацию и очень ей подивилась.
– Как это милиция ищет? – возопила она с чувством. – И почему мама с ума сошла? Я ведь в отпуске, в отпуске я… Вы, что люди, совсем у вас крыша поехала? Почему на службу не зашли, не позвонили? Вам бы Маринка Головинская сказала, что я отпуск оформила с того самого числа! Я тут сто лет сижу в одиночестве, хуже, чем у Гарсии Маркеса, но хоть об одном голова не болела, думала, что никто не волнуется! Если бы я думала, что мама с Витькой меня потеряли, то давно сама бы спятила!
Вот это номер! Я совсем перестала понимать, что происходит и задала серию глупейших вопросов.
– Ты, что сама в подвал залезла? Отпуск здесь проводишь, или как? Оформила отпуск, денежки, получила и поехала к Лешке в подвал? Отпуск закончится, Лешка тебя выпустит, ты домой прикатишься: здрасьте, я в подвале обалденно отдохнула и всем советую!?!
– Ты, Малышева, все-таки глуповата, – с грустью промолвила Верочка. – Я это всегда знала. И я тоже ничуть не умнее…
– Нашла чем удивить, – ответила я. – Были бы мы обе чуть умнее, то сидели бы не здесь, а у меня дома, чай пили бы с тортом. Хороший торт мне Сережа на днях привез, правда, половину, остальное в семью унес, у него девчонки сладкое любят…
– Ну вот здесь, конечно, только про торт и беседовать, – рассердилась Верочка. – Жестокая ты женщина, Малышева, все-таки…
Судя по последней фразе, Верочка начала понемногу приходить в себя, для того, собственно, мы и несли всякую чушь, чтобы побыстрее освоиться друг с дружкой во мраке подвала.
Еще немного побеседовавши о посторонних предметах, а именно: я поделилась с Верочкой соображением, что собралась коротко постричься, а она умоляла этого не делать – обе почти оправились от первоначального шока и оказались в состоянии рассказывать и слушать.
Верочка получила слово первая и поведала вот такую историю.
Через несколько дней после моего отъезда в Керулты ей домой позвонил неизвестный мужской голос и донес, что у Виктора давно имеется вторая семья. Вернее, что она, Вера, вторая, а первая проживает в городе Павлово-Посаде.
Верочка усомнилась, тогда ей предложили самой приехать в Марфино на следующий день и лично переговорить с другой женой. У той к Верочке оказалось безотлагательное дело.
Не стану описывать Верочкино ужасное душевное состояние после этого разговора, только им и может объясняться тот факт, что она послушно потащилась в чуждое ей Марфино, а не потребовала свидания в каком-либо менее отдаленном пункте. Виктору она не сказала ничего – сначала надо было убедиться в справедливости навета, а он (Витька), кстати, мог бы её туда не пустить.
Звонок случился утром, поэтому Вера успела съездить на работу, написала заявление об отпуске с понедельника и попросила некую Марину Головинскую, все оформить, если она (Верочка) в понедельник на службу не явится.
У моей бедной подружки сложился план, который я склонна объяснять омраченным состоянием души: если подозрения подтвердятся, то немедленно подавать на развод и гнать двоеженца в шею, но до этого съездить к нам с Сергеем в Керулты, чтобы успокоить нервы, собраться с духом, а главное, не видеть мерзавца в первые дни, иначе она за себя не поручилась бы.
Один Бог знает, чего ей стоил последующий вечер наедине с мужем. И утро тоже – врагу не пожелаешь! Однако кончились и эти муки, и в назначенное время Верочка приехала в Марфино. На платформе её встретил парень и повез куда-то на автобусе. По дороге он вводил бедняжку в курс дела относительно тайной жизни её супруга.
Примерно такой рассказ. Сестра этого парня, Нина, вышла замуж за Виктора 12 лет назад, у них родилась дочка Галя, они жили то в Павлово-Посаде, то ещё где-то, жить было негде, мать Виктора к себе их не пускала. Нина стояла на очереди у себя на комбинате, но ждать квартиры надо было долго. А Витька тогда уже устроился работать в Москве.
Вдруг однажды он приезжает в Павлово-Посад и говорит Нинке такую вещь. Что познакомился в Москве с девушкой, у той много денег, привезла из-за границы, давай вот что сделаем. Он будто бы потеряет паспорт, потом восстановит его без штампа о браке у себя в Шерстобитово, и будет, как холостой. Он женится, они построят кооперативную квартиру на женины деньги, а потом он с ней разведется и квартиру разменяет. И будут они все жить в Москве, чем плохо?
Сестра Нинка поплакала и согласилась, а куда деваться? Если Виктору что-то в голову зашло, то возражать бесполезно. Так и сделали.
(В процессе гнусного рассказа Верочка была уже на этом свете не жилица…)
Прошло шесть лет. Виктор жил в Москве, но к семье исправно приезжал, вроде бы навещал регулярно старушку-маму. Говорил, что сразу развестись нельзя, а то прописку аннулируют, надо ждать три года.
А тут у Нинки подошла на комбинате очередь на жилплощадь. Ей с Галкой дадут только однокомнатную квартиру, они однополые, хоть Галке и 11 лет, но это для них всё равно, считается, что женщина с ребенком. А если с Виктором вместе, то, конечно, две комнаты. Нинка и решила, что хватит ждать журавля в небе, надо хватать синицу.
(Верочка сильно плакала, но рассказывала дальше.)
Вот они с сестрой и решили, что надо всё рассказать Викторовой новой жене. Хватит в молчанку играть, она жена ненастоящая, пусть не думает, хотя и не виновата. И Виктору довольно жить на стороне и невесть чего ждать, надо возвращаться к семье, к дочери, получать двухкомнатную квартиру. Если не захочет, так его, голубчика, можно упечь за двоеженство, статья есть такая. А лучше всего решить дело миром, так сеструха Нинка думает. Затем они к ней и едут, она сейчас у него живет, приехала нарочно, чтобы с Верой, потолковать, ей документы показать.
Вся в слезах и соплях, Верочка не видела, куда её ведут. Только на лестнице в подвал она удивилась и спросила, зачем это…
Но тут Лешка (она так и не выяснила, как зовут его) церемониться не стал, просто завел ей руку за спину и впихнул в подвал. И дверь за ней закрыл на ключ.
Естественно, никакой сестры Нинки в подвале не оказалось, было темно, как в склепе, холодно и страшно.
Так, ничего не понимая, Верочка очутилась в подвале. Она кричала, стучала в дверь, но всё напрасно. Постепенно она освоила помещение, обнаружила в конце небольшого коридора исправный туалет с раковиной (вода шла только холодная), зато там оказался выключатель и мерзкая лампочка дневного света, хоть не всё в темноте.
Ещё в коридоре была кое-какая мебель, несколько деревянных и картонных ящиков и четыре плотных стопки газеты «Социалистическая индустрия» за 1985 год.
В первый же день заключения Вера забыла завести часы, они, конечно, встали, и бедняжка потеряла счет времени, даже перепутала день с ночью.
Далее жизнь у неё пошла вообще бредовая. Где-то раз в сутки Лешка бесшумно приоткрывал дверь и бросал на пол (вот скотина!) буханку серого сельского хлеба.
Сколько раз Верочка хотела подстеречь этот момент, но никак не получалось, потому что основное время она проводила в санузле, куда принесла старый венский стул, чтобы при тусклом свете читать проклятую «Социалистическую индустрию».
Она очень скоро поняла, что, если не читать, а просто сидеть и думать, то быстро спятишь! И спала она там же, в конце коридора на ящиках, почему-то было у санузла не так холодно. Сколько дней прошло с начала заточения, Верочка уже и не представляла.
(Надо отметить: железный у девушки организм, другая бы давно в таких условиях отдала концы.)
Но вот в подвал триумфально ворвалась подруга Малышева и, увидев бедную Верочку, насмерть испугалась и грохнулась без памяти. То-то были для Веры несколько упоительных минут, ей показалось, что подруга умерла на месте.
В ответ я рассказала подробно свою историю, однако ситуация ни на йоту не прояснилась. За каким чертом и по чьему наущению Лешка заманил Верочку в подвал, так и осталось непонятным. С моим заключением туда же дело обстояло несколько яснее. По всей видимости, Алексей запер меня исключительно с перепугу, чтобы не болталась под ногами со своими слишком горячими догадками.
После продолжительной беседы с Верочкой во мраке подвала у меня начало складываться мнение, что подруга действительно малость тронулась умом, невзирая на «Социалистическую индустрию».
Более всего её почему-то занимал вопрос, существует ли сестра Нинка на самом деле и насколько правдивы Лешкины байки. Мысли у Верочки постоянно вращались вокруг этой темы, почти заслоняя всё остальное.
Я же с самого начала решила, что душераздирающая история ничто иное, как блеф, хорошая приманка для завлечения легковерной дурёхи в Лешкин подвал.
Правда, отменная осведомленность сочинителей о Верочкиной жизни наводила на неприятные выводы, которыми я с подругой делиться не стала, щадя её без того болезненное состояние.
Меня же занимали иные проблемы, более насущные. Прекрасно, конечно, что Верка жива, и я смогла её найти, браво, Малышева! Это очень мило и даже трогательно, но перспективы на будущее рисовались довольно туманные. Теперь нам только и оставалось, что читать «Социалистическую индустрию» вдвоем, но вот только как долго?
Не знаю, сколько времени мы в данных пещерах провели в бездействии, потому что и мои часы остановились после удара об пол. Мы сидели на ящиках, не помню, о чем говорили, а где-то в глубине подсознания стали скапливаться и оформляться неясные поначалу соображения.
На Верочку надежда была плохая, её размышления топтались, как привязанные, возле темы Витькиного возможного двоеженства.
Обдумывая наши злоключения, я припомнила детскую сказку, в которой персонажи по очереди отправляются искать друг друга и начисто пропадают.
Поехала Верочка в Марфино и оказалась в подвале, поехала я её искать и попала туда же. Очень, надо сказать, весело! Сказочные ассоциации далеко завели, я даже произнесла вслух хрестоматийную цитату.
«А кто их из бочки вынет? Бог неужто их покинет»
Потом сама себе и ответила словами другого канонического текста:
«Никто не даст нам избавленья, ни Бог, ни царь и не герой. Добьемся мы освобожденья…». Вер, как насчет «своею собственной рукой?»
Верочка откликнулась без энтузиазма.
– Интересно, как ты это предполагаешь? Я уже сто раз думала, но всё глухо, как в танке…
Апатия в Верочкином голосе подхлестнула, и я стала излагать стремительно возникший план. Примерно следующий.
Мы сидим у двери не отходя день и ночь, для того устанавливаем дежурства. При первом шевелении у двери занимаем боевые посты. Как только дверь открывается, производим массированное нападение. Одна бьет подручными средствами по чему попало, другая незамедлительно бросается в дверной проем и заклинивает его своим телом.
Дверь открывается внутрь, ее сразу не захлопнешь. Далее, пользуясь численным превосходством, просачиваемся наружу. Непротивление злу насилием, это, разумеется, весьма достойная позиция, но кончить жизнь в подвале как-то не хотелось бы…
Перспектива активного противодействия злу нас воодушевила и даже подвигла на приготовления. Мы притащили из санузла венский стул и не без труда оторвали занозистую доску от одного из спальных ящиков.
Честно признаюсь, я не очень-то верила в успех доморощенной военной вылазки, но надо было как-то растормошить Верочку, мне совсем не нравилось её душевное состояние. Она тут стала какая-то странная, отчасти заторможенная, что, конечно, не мудрено.
Долго ли коротко ли, но мы собрались с терпением, распределили роли и стали ждать, расположившись походным бивуаком у двустворчатых дверей.
Вот только я не знала, какая из створок откроется. А стукнуть доской я непременно хотела сверху, не полагаясь на силу руки. Однако, эта проблема решалась просто. Верочка точно припомнила, что буханка всегда валялась слева от середины, следовательно, открывалась правая створка.
Мы установили стул вплотную к закрепленной части двери, несколько раз прорепетировали восхождение на него и стали ждать, положившись в основном на провидение. Верочке было назначено держать стул снизу, далее действовать по обстановке.
Сейчас я прекрасно понимаю, что наш план никакой критики не выдерживал, но не сидеть же покорно, как кроликам в капкане, ожидая неведомого конца. Моим девизом всегда было: лучше действовать опрометчиво, чем не действовать вовсе!
Что получилось в результате, я уже излагала. Дверь наконец открылась, я от души взмахнула доской, жертва вскрикнула и сползла на пол, схватившись за голову.
Дверной проем налился тусклым светом, Верочка сделала инстинктивное движение навстречу свободе, при этом венский стул закачался и накренился.
Происходили всё эти события в течение одной секунды. В следующую секунду все присутствующие барахтались в дверном проеме: окровавленный человек в самом низу, на нем непосредственно я с чертовой доской в руке, на мне венский стул, а на верху кучи малы оказалась Верочка.
Протискиваясь ко мне сквозь ножки стула, она шелестела зловещим шепотом.
– Малышева, мы его убили! Смотри, сколько крови! Что теперь будет?
– В тюрьму сядете, конечно, – раздался глухой голос из основания живой пирамиды. – Череп раскроили, феминистки хреновы, в десанте вам служить, а не в конторах!
Интонации голоса и построение фраз показались мне частично знакомыми.
– Слезать с меня будете или слегка повремените? – продолжал знакомый голос. – Удивительно очерствели в наши дни женские души! Сначала эти крошки голову человеку проломили, потом расселись на умирающем, как на диване.
Не без усилий мы избавились от стула, и друг за дружкой поднялись с пола. Насчет проломленного черепа, Валентин, конечно, заливал, мастерский удар только рассек ему кожу на темени. Но крови, действительно, было много.
– Отче, прости меня, – в раскаянье чуть не рыдала я. – Мы же не знали, что это ты, мы думали, Лешка нас убивать пришел.
И отчаянно рылась в сумке, надеясь найти чистый платок.
Главный дурак
Жил на свете молодой и глупый малый. Было ему от роду 26 лет, образование у него случилось среднетехническое, а на пропитание себе он зарабатывал, охраняя законсервированную стройку. Молодой человек любил пожить красиво, но возможности к тому имел редко.
Упорный труд ему был тошен, как одному известному литературному герою, однако, в отличие от Е.Онегина, никакие родные наследственных богатств ему оставлять не спешили.
И, как это иногда случается, непреодолимая пропасть между потребностями и реальными возможностями натолкнула юношу на криминальные мысли. Долгое время помыслы оставались мечтами, но, увы, подобные мечтания имеют вредное свойство развращать воображение, что, к сожалению, облегчает путь от пустых грёз к их уголовно наказуемому воплощению в действительность.
Так в свое время произошло нравственное падение еще одного литературного героя, однако, в отличие от Р. Раскольникова, самостоятельного продумавшего и в одиночку, осуществившего знаменитое преступление, А.Лисицын был вовлечен в криминальный замысел другим лицом.
Рассказчик почти уверен, что, не сделай ему некто зловещего предложения, Алексей всё продолжал бы мечтать о налете на сберкассу, ничего для этого не предпринимая, однако судьба распорядилась иначе.
В один весенний день наш юноша познакомился у пивной точки с человеком несколько постарше. Смакуя пиво, они обнаружили, что их взгляды на жизнь имеют много общего, и в дальнейшем продолжили приятельские отношения.
Старший друг пару раз побывал в гостях в Лешкиной загородной резиденции, они приятно проводили время, но тёмная точка неизменно присутствовала на безоблачном горизонте их мужской дружбы – они оба были стеснены в средствах.
И вот постепенно разговоры стали принимать особый оборот: как быстро и без чрезмерного напряжения поправить свои финансовые дела. Поначалу планы имели неясные очертания, но чем дальше, тем больше склонялись в криминальную сторону.
План относительно сберкассы был признан нереальным, но явился пробным камнем для решимости каждого из компаньонов. Стало понятно, что оба зашли в мыслях достаточно далеко и допустили для себя возможность преступить писаные и неписанные законы. Ещё немного они праздно помечтали, но отнюдь недолго.
Однажды старший друг явился к Алексею с реальным предложением. Он сообщил, что в их кооперативном доме проживает довольно любопытная супружеская пара.
В девичестве жена служила заведующей канцелярией в одном посольстве СССР за рубежом, привезла оттуда счет в валюте и всяческую аппаратуру, сейчас оба неплохо зарабатывают переводами с экзотических языков. С ним, т. е. со старшим другом они не знакомы, но одна из соседок по подъезду одинаково плотно общается и с той, богатой женщиной, и с его, друга, женой. Из этого источника взялись детали и подробности, женщины, как известно, болтливы.
План старшего товарища был прост: под любым предлогом привезти богатую соседку в Лешкины края, спрятать её надежно где-нибудь в погребе или в сарае, а у мужа потребовать выкуп, хорошенько ему пригрозив.
Можно было, конечно, проделать криминальные операции с ребенком, семилетним мальчиком, но это гораздо опаснее – его сложнее незаметно довезти до Марфино. А во-вторых, в случае похищения сына эмоции мамаши непредсказуемы, она может рвануться в милицию, не рассуждая.
К тому же похищение ребенка действительно жестокая штука и в любом случае строго наказуемо, а подобное мероприятие с женщиной может сойти за неудачную шутку или сложность личной жизни. Пускай сначала докажут, что она не приехала к Алексею по доброй воле в результате пламенной любви или вследствие жестокого обращения мужа, тут можно наврать что хочешь с три короба.
Несколько дней друзья потратили на подготовку и шлифование легенды для приманки, пока не остановились на совершенно убойном варианте: со второй семьей. Надо признаться, история была мастерски рассчитана, вовек не придумаешь. Старший друг, однако, признался, что нечто подобное имело место в реальности с одним из его знакомых.
Жертва, естественно, клюнула, примчалась в Марфино, как ошпаренная, и была заперта Алексеем в подземную часть одного из зданий на объекте, кроме него, никому туда доступа не было.
Далее дела у похитителей пошли хуже. Друзья, они же сообщники думали, что операция займет не более недели, но ошиблись.
Старший друг, возложил на Алексея охрану похищенной женщины, а сам вызвался заняться мужем, но его преследовали неудачи.
Две недели подряд он приезжал к Алексею и, страшно бранясь, сообщал, что муж куда-то исчез вместе с ребенком, квартира закрыта днем и ночью, телефон не отвечает. Алексей начал нервничать, выразил желание подключиться к поискам мужа, но друг ему не позволил. Мол, чем меньше народу болтается под ногами, тем спокойнее.
Дни шли, муж не появлялся, несчастная жертва своего легковерия сидела в подвале на хлебе и воде, старший друг настоятельно рекомендовал с ней не общаться. Алексей нервничал всё более, его стали посещать нехорошие предчувствия.
Ещё одна сложность заключалась в том, что связь между сообщниками целиком зависела от старшего товарища. Он приезжал, когда хотел, а пару раз для экстренной встречи вызывал Алексея в столицу телеграммой.
Однажды Алексей с ужасом сообразил, что не располагает координатами друга-подельника, не знает даже его отчества и фамилии.
Женщина в подвале сидит у него, у Алексея, в лицо знает только его. В случае провала шишки автоматически достаются Алексею, а деньгами, если муж жертвы появится и заплатит, будет распоряжаться не он, а старший товарищ. Наш злоумышленник наконец понял, что сам загнал себя в ловушку.
Несколько раз ему приходило в голову выпустить дурочку, и черт с ними с деньгами, свобода дороже, но его останавливало недоверие.
Хорошо, окажет он ей: «иди, куда хочешь», а она возьмет и пойдет в милицию, даже если пообещает не ходить. Алексея она видела, дорогу к его дому найдет – и попробуй объясни, зачем держал женщину в подвале на хлебе и воде. В любом случае состав преступления отыщется. Бедняга Алексей горько пожалел, что ни разу в жизни не видел уголовного кодекса и не знает, чем может грозить разоблачение.
Все эти малоприятные соображения Алексей выложил старшему другу в ближайшее посещение. К Лешкиному отчаянью друг заявил с раздражением.
– Выпускай её, дело твоё, меня она не знает.
Но потом сменил гнев на милость, ухитрился Алексея обнадёжить, пообещал, что достанет мужа хоть из-под земли, вроде бы нашел к нему пути: выспросил через свою жену у соседки, где тот работает, но жена, естественно, не в курсе, поэтому нужно действовать крайне осторожно.
– Ну в конце концов, кому хуже от того, что посидит она в подвале? – спросил старший друг и добавил. – И зачем меня обижаешь? Знаешь ведь, где я живу, в гостях у меня был, коньячок с тобой пили, разве нет? Или ты мне не веришь?
Алексей согласился ждать ещё. Друг уехал и опять канул, а черные мысли к нашему юноше возвратились. В гостях-то он был, один раз вечером, но дома у друга никого не оказалось: ни жены, ни ребёнка, и вообще неизвестно, его ли это квартира.
Телефонов своих он Алексею так и не дал, увернулся. Теперь попробуй найди этот дом и эту квартиру! Шли долго от метро дворами, и ъ дома там как один – большие, широкие, многоэтажные. Только станцию метро и запомнил Алексей.
Опять потекли дни без новостей. Лешка стал плохо спать и почти потерял аппетит. Иногда вдруг прошибал страх, не дай Бог нагрянет на стройку какая комиссия – что будет тогда?
Потихоньку стала расти злоба, и обращалась против женщины в подвале, все ведь из-за нее, из-за дуры… И денег уже не хотел Алексей, лишь бы избавиться от гнетущего кошмара и зажить прежней беспечальной жизнью.
В черные бессонные ночи всё чаще приходила мысль: если друг обманет, то и Алексей никого жалеть не станет. Бросит кормить её, и дело с концом, а потом сообразит, куда спрятать мертвое тело, даже так.
Скажем, закопает ночью, места вокруг много, народу – мало, не станет он сидеть за чужую вину и свою глупую доверчивость.
(Я сильно сомневаюсь, что Алексей посвящал Отче Валю в секретные полубредовые планы, думается, что Валентин приукрашивал его признания исключительно для красоты слога.)
Однако старший друг-соучастник появился в последний раз сравнительно скоро, и, не заставляя себя упрашивать, сообщил, что дело вроде бы на мази.
Появился муж жертвы, и с ним состоялся разговор. Деньги будут, муж на всё согласен, обещает молчать, умоляет обращаться с женой получше, страшно кается, что так неудачно уехал, и бедняжке пришлось зря страдать. Одна загвоздка: денег наличных сейчас нету, надо продавать аппаратуру и брать взаймы. Придется подождать.
Дело вроде бы стронулось с мертвой точки, и Алексей проводил друга с легким сердцем. Тот опять исчез и не появлялся уже более недели, однако ждать стало не так тягостно: забрезжил свет в конце преступного туннеля.
Так продолжалось до сегодняшнего утра. Сегодня, часов в 12, едва Алексей пробудился и успел заняться хозяйством, как появилась ЭТА – Лешка ткнул пальцем в фотографию. Явилась и стала утверждать, что его, Алексея видели на станции в сопровождении вот её – он показал на невесту. Алексей сильно растерялся, но взял себя в руки и начисто всё отрицал. Пусть докажут, что видели, и не ошиблись, дело было не вчера. У ЭТОЙ тоже были фотографии, но все в одиночку, такой, со свадьбой, не было.
Алексей от знакомства с изображенной девушкой отказывался, тогда ЭТА начала угрожать, мол, пойдет, куда следует, заговорила про какое-то письмо.
Алексей испугался, затосковал, но ему удалось спровадить в подвал и ЭТУ, ума-то у них немного, известное дело.
Ну, посадил и ЭТУ под замок, чтобы первой было повеселее, теперь-то понимает, что сгоряча, надо было спрятать ЭТУ отдельно, ну, да сделанного не вернёшь. Посадил и горько задумался.
Раз черт принес ЭТУ, то значит, что где-то они прокололись, жди теперь ещё сюрпризов, а нервишки у Алексея Лисицина стали сдавать.
С новой проблемой Алексей сам совладать не смог и без мысли, без плана рванулся наугад в город, срочно искать старшего друга: поделиться новостями и обсудить их сообща. И потерпел сокрушительную неудачу – не нашёл.
Поначалу ему повезло, от станции метро ноги сами донесли его до нужного дома; он поплутал малость, заходил в соседний дом и ещё рядом, но там жили какие-то старушки. Кое-что он, как оказалось, смутно помнил, потом открыл мужик с бородой, и овчарка облаяла. Но хозяин овчарки по Лешкиному описанию узнал друга, они вместе бегали по утрам, и указал квартиру.
С облегчением Алексей добрался до искомой квартиры, однако ъ его звонки были встречены мертвою тишиной, пусто было за толстою, солидною дверью.
Алексей потомился, подождал, не дождался и волей-неволей поехал к себе, чтобы угодить в объятия Отче Валентина.
Однако не Валькино появление стало последней каплей, переполнившей чашу его недоумения и ужаса.
Несмотря на все признаки нервного истощения, Алексей мог бы устоять и на этот раз, так что Валентин рисковал в очередной раз подвергнуться нападению, если бы не преподнесенная злоумышленнику свадебная фотография. Она-то Алексея и сразила.
– Понимаешь, – в каком-то трансе бормотал он. – Я не ту женщину привез, только сейчас понял, не ту, как случилось – не знаю, башка кругом идет, нужна была другая, почему никто не заметил, тоже не знаю, но это не она… Этот-то дурак куда смотрел, а у того жена куда же делась – ничего я не понимаю! Обе они, дуры, попропадали, что ли? Может у того с хахалем сбежала, а этот свою в отпуск отправил от греха подальше, и не знает? Или одна вместо другой приехала? Или позвонил я не туда?
Не скоро и с великими трудами ухитрился Валентин наконец добиться от растерянного Алексея, какую тайну раскрыла тому банальная свадебная фотография.
– Это его жена, – наконец признался Алексей и пояснил. – Вот он, Виктор, мой кореш, здесь он жених, а вот она (тут ткнул он пальцем в изображение невесты), она сидит у меня в подвале.
На этом признании надо, пожалуй закончить вставную новеллу, под условным названием «ГЛАВНЫЙ ДУРАК» и вернуться к рассказу Отче Валентина.
Такого оборота событий Валентин не ожидал и поначалу вслед за Лешкой подумал о роковых ошибках и дьявольской путанице…
«Ни хрена себе простенькая житейская история!» – пронеслось у Вальки в голове. – «Прямо пещеры Удольфи какие-то, тётя Аня Рэдклиф в чистом виде, ещё и с рэкетом вдобавок…»
Тем не менее время поджимало, очередной узник пещеры Удольфи мог в любой момент освободиться и наделать непредсказуемых дел. а он вдруг и оказался владельцем волшебного ключика ко всем тайнам, вовсе не бедный простофиля Алексей.
«А может, он давно сбежал,» – с тяжелым сердцем размышлял Валентин. – «Обезумел от приятных зрелищ, навоображал себе окровавленных трупов за дверью и рванул сквозь казенные стекла. Ищи-свищи его теперь…»
Валентин приказал Алексею ждать его в доме и в одиночку отправился на разведку. Алексей покорно согласился ждать, силы покинули его. От злоумышленника не осталось и следа, на Валентина глазами бездомной собаки смотрела недоумевающая жертва.
В наступившей темноте неустанно моросил дождь, по раскисшим осклизлым тропкам Валентин добрался до объекта, отомкнул калитку и, увязая в грязи, в очередной раз подошел к вилле. Тишина и темнота витали вокруг зловещего строения.
«Как бы еще разок по башке не схлопотать», – серьёзно подумал Валентин. – «Определенно, это место навевает на публику агрессивные мысли, каждый так и норовит нанести ближнему удар по черепу. А рука у мальчика тяжелая… Да и здесь ли он?»
Запоры оказались нетронутыми, дверь запертой на ключ. Отче отворил врата импровизированной темницы и, инстинктивно защищая рукой голову, стал наощупь спускаться вниз. На очередном повороте лестницы Валька уловил, что в предподвальнике (так он назвал помещение перед самим подвалом) брезжит свет.
Соблюдая меры предосторожности и по возможности скрытно, Валентин заглянул вниз. Сначала ему показалось, что там пусто – свет горел, запертая окровавленная дверь бросалась в глаза, и орудие преступления валялось всё там же…
Отче распрямился, перестал держаться за голову и по-хозяйски вступил в помещение. Только тогда он заметил в одном из углов сидящую на корточках фигуру. То был, разумеется, Виктор.
– Добрый вечер, мужик! – приветствовал его Отче, однако посчитал нужным слегка припугнуть. – Но предупреждаю – без рук, только без рук. Воронок уже на подъезде, пора о душе подумать.
– Кого убили?» – глухим голосом спросил Виктор, но позы не изменил.
– Вот об этом с тобой и потолкуем, – обнадежил собеседника Валентин и присел на корточки у стены, но не слишком близко к Виктору.
Да, на голове у него красовалась Лешкина кепка, даже это предусмотрел хитроумный Отче, он не хотел преждевременно демонстрировать свои раны.
Несколько секунд они провели молча, собираясь с мыслями, затем Валентин сделал первый выпад в словесной дуэли.
– Как считаешь, дорогой, что там за дверью? (Имелся в виду запертый подвал.)
Виктор промолчал, глядя на окровавленную доску.
– Правильно, не знаешь, но можешь предположить, – продолжал Валентин. – Кто – я, тоже не знаешь, но в данном случае и предположить ничего не можешь. Я прав?
Виктор продолжал угрюмо молчать.
– В отличие от тебя, я знаю достаточно много, – держал речь Отче. – Знаю даже, как тебе выйти из передряги с минимальным ущербом, может быть, даже без отсидки, но сам понимаешь, в наше время знания ценятся очень дорого.
– Что ты можешь сделать? – наконец отверзла уста жертва шантажа.
– За сумму в тысячу рублей мертвые исчезнут без следа, а живые замолчат навеки, оставаясь при этом живыми, – таинственно пообещал Отче и затем добавил. – Я продаю технологию, так называемое ноу-хау. В доступном переводе это знаю, что и как сделать. Уверяю тебя, я действительно знаю. Выбирай, или мы вместе едем к тебе, или я ухожу и разбирайся сам.
– Ну хорошо, – тяжко ворочая слова, заговорил Виктор. – Мы едем ко мне, я плачу тебе деньги – а дальше что?
– Деньги ещё не всё, – пояснил Отче. – Плюс к деньгам полная, чистая сплошная правда, и ничего кроме неё. Чтобы вытащить тебя из статьи, на которую ты тянешь, мне нужно знать всё. Пойми, ты платишь мне за помощь, а вовсе не покупаешь мое молчание. А помощь, видит Бог, тебе требуется!
Сколько пришлось Валентину обламывать очумевшего от жутких событий Виктора, никто не помнит, но всё же они договорились. Напоследок, оставляя достопамятный подвал, Валентин не удержался и устроил небольшой сюрприз сторожу Алексею.
Виктор был уже у входной двери, когда Валентин движением фокусника незаметно вынул связку Лешкиных ключей и воткнул её в подвальную дверь.
Мальчику, заметил он, будет невредно обследовать помещение, пусть немного пошевелит мозгами. Если догадается, что окровавленная доска и поврежденная голова Валентина – звенья одной цепи – будет спать спокойно. Не догадается, дело хозяйское, в милицию он в любом случае не пойдет.
Далее они с Виктором, не заходя к Алексею, выбрались на шоссе, благополучно поймали попутный грузовик и приехали к Виктору в гости.
Сразу по приезде Валентин первым делом отключил все телефоны в квартире чтобы несвоевременный звонок не оторвал их от дальнейших переговоров.
На этом животрепещущем месте повествования мой бальзам полностью иссяк, и Валентин приостановил свой рассказ.
– Ты, итак, уже хорош, – я попыталась его отговорить. – Куда тебе ещё?
Но Отче, пьяный уже наполовину, был непоколебим.
– Старик Гомер нуждается в подкреплении сил, – упрямо твердил он. – Бутылка на столе, и я пою дальше; если нет, тайны будут навсегда погребены в измученной груди певца.
Пришлось мне идти в магазин, выстоять кое-какую очередь и отовариться грузинским коньяком за 10.80. – ассортимент в близлежащей точке был небогат.
«Господи, и сколько же в него влезает?» – печально думала я. Тем не менее, никто иной, как Валентин являлся героем дня, а тайны действительно жгли мне пятки.
По возвращении я на скорую руку смастерила обед, мы перекусили, и Отче под бутылку продолжил повествование. Временами казалось, что он просто бессовестно врет, отрабатывая коньяк, но других версий у меня не было, и приходилось довольствоваться единственной доступной. Её я, пожалуй, тоже изложу в виде отдельной новеллы.
Заплативши наглому вымогателю чудовищную сумму (я все-таки надеюсь, что это была его личная заначка, поскольку знаю состояние их семейных финансов. Е.М.), Виктор поведал Отче Валентину такую вот историю.
ИСТОРИЯ О ТОМ, КАК НЕКИЙ МУЖ ОКАЗАЛСЯ В БЕЗВЫХОДНОМ ПОЛОЖЕНИИ
Краеугольным камнем последующих злоключений сего достойного мужа оказалась привычная нам с рождения система прописки.
Никому не нужно объяснять, какую роль в жизни каждого отдельно взятого советского человека играет этот маленький штампик в паспорте, в иных случаях он способен определить жизнь и судьбу.
Родился человек в Москве, и всю жизнь будет полноправным жителем столицы, не прилагая к тому никаких усилий, разве что по собственной дурости утратит наследственную привилегию.
А если ему или ей довелось родиться в любом другом месте, то попасть в столичный город в качестве законного обитателя он (или она) сможет лишь путем трудным и окольным.
О номенклатуре я, естественно, умалчиваю, в тех сферах вершатся иные законы, и веду речь лишь о рядовых жителях огромного Союза.
Ну, что там рассказывать, каждый из сограждан может поведать десяток историй, связанных с пропиской, печальных, возмутительных и плутовских.
Вернемся, однако, к нашему герою. Злосчастная звезда Виктора Согдеева взошла в тот момент, когда волею судеб и родителей он появился на свет в поселке Шерстобитово Московской области.
(Чуть-чуть совсем дальней предыстории. До войны семья Согдеевых проживала в Москве, на Солянке, а в сорок первом, когда немцы подходили к Москве, вместе с родным заводом они эвакуировались на Урал, там Виктор и родился. Семейная история умалчивает, в силу каких причин вернуться в Москву они не сумели, несмотря на пламенное желание. Им пришлось осесть в Шерстобитово на подступах к столице. (Такая история произошла и с маминой двоюродной сестрой, их клан обитает ныне в Салтыковке. Надо понимать, подобные казусы случались в те времена сплошь и рядом. Е.М.)
Но разговоры о том, что они, дескать, природные москвичи, в семье Согдеевых бытовали наряду с мечтами о возвращении на родину предков. Так что к столичному гражданству у Виктора имелось особое отношение. Это, во-первых.
А вот насчет, во-вторых, уже гораздо хуже. Придется признать в сокрушении сердца, что Верочкины подвальные страхи отнюдь не были пустой игрою воображения. Виктор действительно оказался двоеженцем.
В бездумные дни ранней юности он опрометчиво женился на девушке из города Павлово-Посада. Она работала на тамошнем текстильном комбинате и жила в общежитии, поскольку выбралась в уездный город из довольно глухой деревушки, где и поныне проживает её старенькая мама.
С жильем у молодой семьи, конечно, была катастрофа. Мать Виктора семью сына не привечала, считала ранний брак ненужной блажью, поэтому переехать к ней они не решались и мыкались то по частным углам, то по общежитиям.
Потом Виктор ушел в армию, жена ждала ребенка, родилась девочка и очень быстро была отправлена на воспитание к теще в деревню.
Когда Виктор демобилизовался, он увидел, что перспективы семейной жизни складываются совсем безотрадно. А у него к тому времени появились некие честолюбивые стремления и приличная специальность.
С устройством семейного гнезда было глухо, как в танке. Очередь на квартиру у жены на комбинате ожидалась лет через десять, не раньше. Дочка жила у бабушки в деревне, жена – в общежитии.
Виктору же чрезвычайно повезло: он устроился на работу в Москве, подмосковная прописка позволяла. Какое-то время они жили невероятным семейным укладом, жена в Павлово-Посаде, дочка в деревне, а Виктор курсировал по маршруту – Шерстобитово – Москва – Павлово-Посад. Естественно, что такая жизнь брачные узы не укрепляла.
А когда у Виктора вдруг появились перспективы с работой, замаячило хорошее место при техникуме в Москве, то он стал подумывать о разводе, семья показалась обузой.
Однако жена (её действительно звали Ниной) в разводе ему категорически отказала и предпочла считаться мужнею женой даже в отсутствии реального мужа. Виктор объяснил, что в связи с новой работой он будет появляться редко, а взять ему семью некуда.
Да и Нина не захотела бы покидать комбинат, где много лет проработала и стояла в очереди на квартиру.
Вот тогда-то, в поворотный момент судьбы Виктор Согдеев встретил Верочку. И понял, что такой шанс упустить невозможно. Эта балда влюбилась в него, как сумасшедшая, ещё бы, полное воплощение девичьих грез!
(Все мы в юности вполне довольствуемся декорацией, принимая её за самую настоящую реальность. Е.М.).
Первый шаг на пути порока Виктор совершил ещё тогда, сказался Верочке холостым. Я думаю, что на мужа некоей Антонины из Павлово-Посада юная, порядочная Верочка, пожалуй, и глядеть бы не стала, задушила бы нежные чувства в девственном сердце.
Но одно дело сказать, что неженат, доверчивой влюбленной дурочке, а совсем иное – действительно стать холостяком для скорейшего совершения брачной церемонии с нею!
Виктор догадывался, что для длительной процедуры развода времени у него нет. Нынче Верочка влюблена без памяти, но через полгода чувства могут остыть, а на горизонте того и гляди появятся другие претенденты. Что немудрено, невеста завидная по всем статьям. Красивая, образованная, с валютным счетом и, что, главное, с московской пропиской.
Пока Витюша был вне конкуренции, та самая любовь, что свободно мир чарует, давала ему преимущества, которые законов всех сильней.
И, принимая во внимание вышеизложенные обстоятельства (в таком стиле приходится писать особо официальные бумаги), Виктор Согдеев решился на противоправный поступок.
Для начала он пошел в Шерстобитовское отделение милиции и заявил, что потерял паспорт. Его брак был заключен в Павлово-Посаде и особенно в родных краях не афишировался. Наш герой заплатил 25 р. штрафа и получил новый паспорт без штампа о браке.
(Не он первый, не он последний. Моя хорошая знакомая Света Петрухина таким же образом разделалась с брачными обязательствами, опрометчиво взятыми ею на себя в дни безмозглой юности в стройотряде. Партнер Светы по идиотизму скорее всего поступил так же, во всяком случае супружеских прав никогда не предъявлял с момента разлуки. Теперь Светка стала мамашей большого семейства, и обстоятельства первого брака являются ей лишь в кошмарных снах, о чем она меня регулярно уведомляет по телефону.
– Привет, Катюш,» – говорит она. – «Мне сегодня опять тот дурак снился, пришел с милицией и требовал отдать детей. К чему бы это?
На что я обычно отвечаю без особых изысков.
– Наверное, у тебя печень шалит, не увлекайся острым. А то отдала бы ему милых крошек, хоть во сне бы отдохнула.
– И то правда, – соглашается Светка. – А я-то плакала, больше не стану, отдам ему всех, кроме маленького, в следующий раз. Е.М.)
Вернувшись в исходное гражданское состояние, Виктор поспешил сделать Верочке предложение, и она ему не отказала. Счастливая влюбленная чета подала заявление во Дворец бракосочетания. Дело там чуть не сорвалось.
Виктора позвали в коридор и спросили строго, хотя и конфиденциально, с чего бы это ему срочно захотелось жениться о новеньким, едва полученным паспортом.
По всей видимости, такие прецеденты во Дворце случались. Виктор не стал искушать судьбу, вызволил из рук закона свой документ и был таков. Верочке он объяснил, что обнаружил во Дворце перепроизводство бракосочетаний, и ждать придется слишком долго.
Она в очередной раз поверила любимому, и они понесли свои документы в скромный районный ЗАГС города Москвы.
Там по счастливой случайности бракосочетаниями ведала Верочкина бывшая одноклассница, она не стала придираться и сократила срок официальной помолвки.
Далее Верочка с восторгом предвкушала свадебные хлопоты, а Виктор отнюдь без оного объяснение с законной супругой в городе Павлово-Посаде.
(Увы, хоть рука и немеет, но придется открыть страницу повествования, где наш герой предстает в особо черном свете. Е.Н.)
Супругу Антонину Виктор бессовестно обманул. Ей он заявил, что намерен вступить в фиктивный брак, прописаться на площади жены, затем развестись с нею и отсудить часть жилплощади, чтобы вселить туда впоследствии Антонину с дочерью.
Никто не знает и не узнает, насколько Антонина супругу поверила, дело совершенно тёмное. Но она пообещала хранить тайну и ждать. Взамен Антонина потребовала на хранение его якобы потерянный паспорт и выговорила определенное денежное содержание для дочери.
– Нинка, она своего не упустит, – откомментировал Виктор. – Знала ведь, что, если упрется, то я просто разведусь с нею, и дело с концом.
Объяснение супругов было не из приятных, но своего Виктор добился. Маме он сказал, что с Ниной развелся, собирается жениться на москвичке, и запретил матери упоминать о первом браке, дескать, невеста не знает, и не надо.
(Вот так, в изложении Валентина и со слов Виктора выглядела постыдная и печальная предыстория Верочкиного брака.)
Супружеский союз был торжественно заключен, но не обошлось без капли дегтя, тетя Аня категорически отказалась прописывать Виктора на своей жилплощади. Имеется фольклорное выражение, исчерпывающее данную ситуацию: как в воду она глядела.
Сколько было из-за этого скандалов, слез и зубовного скрежета, но тетя Аня оставалась тверже алмаза. Её упорство впечатлило и Верочку, в кооперативной квартире, полученной на Верочкино имя, Виктор опять же прописан не был. Эта мелкая деталь сильно осложняла их семейную жизнь и служила очагом раздражения, но чем больше упорствовал Виктор, тем больше боялась Верочка. Ей начинало казаться, что в упорстве мужа кроется задняя мысль, а меньше всего на свете ей хотелось стать жертвой банального брачного надувательства с целью прописки. Мертвый узел.
(Естественно, ничего подобного Валентин не рассказывал, история в течение семи лет разворачивалась на моих глазах. Е.М.)
Здесь я, пожалуй, закончу первую часть вставной новеллы, но продолжение следует.
Пока рассказ Валентина о квартирных злоключениях Виктора дошел до указанной точки, день прошел и наступил вечер.
Отче успел вздремнуть на моем диване, потом, не слушая робких возражений, отправил меня за очередной бутылкой, но уже чего-нибудь попроще.
Хитроумный Отче сообразил, что мое любопытство станет неиссякаемым источником горячительных напитков, поэтому он мастерски приурочивал кульминационные моменты рассказов к концу очередной бутылки.
Я бесилась, но бегала в винную лавочку, благо, что недалеко, продавщица прониклась ко мне дружескими чувствами и только понимающе подмигивала, протягивая очередную бутылку, такова, мол, наша женская доля.
А тут еще объявился Сергей. Сначала он звонил, просился в гости, я говорила, что нездорова, потом, что занята. Тогда, на правах старинного друга дома, он прикатил собственной персоной, чтобы посмотреть, какие занятия мешают мне увидеться с любимым человеком.
Можете себе представить, что он увидел. Валька как раз спал… Тысяча и одна ночь!
Надо отдать Сергею должное, он не думал меня ни в чем подозревать, напротив, посочувствовал.
– Открыла сыскную контору на дому? – осведомился он.
Конечно, я похвасталась, что вот, представь себе, нашла-таки Верочку, но нечаянно при этом задела невинного человека доской по голове, теперь искупаю вину. И объяснила, что Валентин не какая-нибудь подзаборная пьянь, а отпрыск известной дворянской фамилии.
Наследник дворянской фамилии тем временем продрал глазки, срочно познакомился с Сергеем, а меня как раз послал прогуляться за чем-нибудь попроще.
Сергей хотел съездить сам, но Валька объяснил ему, что мне необходимо пройтись для моциона. Хамство, все-таки.
Любые мои возражения он отметал фразой тщательно продуманной фразой.
– Раны, нанесенные прелестной рукой, ещё кровоточат…
Когда я вернулась из магазина, Валентин в сжатой форме излагал Сергею историю наших приключений, по-моему, совершенно зря. Мне лично казалось, что данная история вовсе не нуждается в коллегиальном обсуждении.
Но надо знать Рыжего Вальку. Ещё со времен юности у него осталась прескверная привычка автоматически превращать любое место своего пребывания в некое подобие гусарского бивуака: толпятся люди, льется спиртное, роятся и текут неправдоподобные истории, все приходящие включаются и вносят лепту в развеселый стиль бытия. Сергей, конечно же, подпал под чары.
Bepul matn qismi tugad.