Kitobni o'qish: «Уроки итальянского»

 
Мне надо, где сугробы намело,
Где завтра ожидают снегопада,
А где-нибудь все ясно и светло,
Там хорошо, но мне туда не надо.
 

В. Высоцкий

Глава 1

Любовалась я как-то вечером отпускными фотографиями одного моего питерского друга, который недавно вернулся из Флоренции, и снимки эти спровоцировали у меня внезапный приступ итальянских воспоминаний. Слава Богу, что со временем большинство собранных в памяти фактов пропускается через некий фильтр, прикрученный, к примеру, где-то внутри черепа – и плохое отсеивается или почти отсеивается. Сейчас я уже могу смотреть на все эти замечательные фото без чувства неприязни, не рискуя воскресить из своего секретного шкафа какой-нибудь скелет «made in Italy». Может быть, еще так случится, что я посещу Страну Макарон, но в качестве «белого человека» – туриста с непросроченной визой, и буду без оглядки на карабинеров любоваться замечательной итальянской архитектурой, природой и т. п.

Узенькие улочки, красная черепица. Как все это знакомо! Кажется, что совсем недавно я ходила этой флорентийской мостовой, а там вот – покупала пиццу. Правда, кафе «Il girasole» я не помню, но все равно с удовольствием пообедала бы там…

2000 год. Первые волны украинских нелегалок пенятся по городам Италии. Где-то там и я – капля в море, соблазненная мечтой о заграничном Эльдорадо. И нас таких – десятки, сотни тысяч, в основном из западных областей. Наши цели – раздать долги, заработать на жилье, на образование ребенка, на… Словом – ДЕНЬГИ, или i soldi, как говорят в той стране, с которой мы прочно связываем свои надежды. Думаем, что за их лиры очень скоро сможем купить себе счастье, даже не подозревая истинной цены вожделенного счета в банке. Украинские доктора, экономисты и учителя в Стране Макарон превратятся в уборщиц, домашних рабынь и проституток.

В Италию я уезжала 5 октября. Был солнечный день роскошной золотой осени. Меня пришли проводить почти все сотрудники издательства, в котором я тогда работала. Мы пили шампанское за удачную поездку, и наши девочки желали мне найти ТАМ свою судьбу в особе горячего «итальяно веро». Некоторые плакали, будто я не на заработки уезжаю, а на войну, и дарили всякие мелкие подарки на память – зажигалку, ручку, серебряные колечки. Я тоже плакала радостными слезами от предвкушения Чего-то.

Это «Что-то» не заставило себя долго ждать. Как только наша группа желающих трудоустроиться в Италии достигла славного города Неаполя, водитель автобуса – Саша потребовал у нас паспорта. Я заартачилась, ибо такое требование показалось мне, мягко говоря, незаконным.

– Ты что умничаешь? – процедил Саша, отведя меня в сторону, – или давай паспорт, или катись отсюда на все четыре!

Не знаю, правильно ли я поступила, да только документ не отдала. Еще дома мне довелось наслушаться историй о том, какие бывают неприятности с теми, кто заграницей лишается паспорта. И интуиция орала: «Не вздумай!»

– Куда это «на все четыре»? Когда фирма ваша деньги с меня брала, то обещали же работу предоставить, – очень удивилась я.

У Саши было такое выражение лица, будто он увидел говорящую табуретку.

– Ты, я смотрю, дура вообще.

– Я – не дура и никуда идти не собираюсь. Кстати, у меня виза открыта еще на две недели. Вот вернусь домой и устрою вашей конторе в суде разборку!

Ясное дело, то был блеф чистой воды, но Саше мои заявления не понравились. Он пообещал, что домой я не доеду. Тогда я стала просить, чтобы он не выгонял меня из машины хотя бы до утра. (Куда идти-то среди ночи в Неаполе?) Водитель проявил истинно христианское милосердие и разрешил мне переночевать в автобусе, но с условием, что завтра духу моего тут не будет.

После полуночи приехали какие-то итальянцы и забрали тех, кто отдал водителю паспорта. Только я и еще одна женщина, за которой утром должны были придти знакомые, остались в машине. «Бог не выдаст, свинья не съест» – это последнее, что мне пришло на ум той ночью.

Утро. Белый автобус уехал в сторону Родины. Я стою посреди Неаполя на площади Гарибальди, а вокруг кишит украиноговорящая женская масса. Создавалось впечатление, что я попала на родной Варшавский рынок. А знаете, что объединяло всех женщин на площади? Мы все были БЕЗРАБОТНЫМИ. Когда я это поняла, то очень обрадовалась, что в нагрудном кармашке спокойно лежит бордовая книжечка с названием «Паспорт». И улыбнулась:

– Ну что ж, buon giorno, Italia!

Глава 2

В центре площади, залитой ярким солнцем, застыл неугомонный революционер Джузеппе Гарибальди. Он равнодушным взором глядел на толпу украинских женщин и вспоминал свои подвиги.

Я внимательно осмотрела каменную фигуру и поймала себя на мысли, что о национальном герое Италии не знаю практически ничего. Разве только то, что он болел ревматизмом и всю жизнь боролся против австрияков. Ну, и что Папа Римский его не любил. Лицо у синьора Джузеппе было надменным и малоприятным, не удивительно, что Папе он не нравился. Это лицо я смутно помнила со школьного курса истории и, честно говоря, радовалась, что хоть кто-то в этой стране мне знаком. Я расстелила куртку у подножья памятника и села думать думу. Надо было придти в себя и решить, как быть дальше.

Так, что имеем в наличии? Паспорт, триста долларов, аккуратно замотанные в носовичок и прищемленные булавкой в надежном месте (бюстгальтер), а главное – огромное желание Приключения. Кончики пальцев покалывало от передозировки адреналина и сильно хотелось есть. Должна признаться, что ничего путного в мой голодный мозг не приходило. Я вспомнила, что последний раз принимала пищу, когда мы пересекали Альпы, а это было почти сутки назад.

В дорогу бабушка моя снабдила свою драгоценную внучку «Московской» колбасой, сухим печеньем, яблоками и помидорами. От всяких банок-склянок я категорически отказалась, ибо не люблю таскать в пути лишний груз. Сделала я это, наверное, зря, так как мой продуктовый запас существенно иссяк по дороге в Неаполь. Нож в сумке обнаружен не был, видимо, дома забыла, из-за чего пришлось колбасную палку есть очень малокультурным способом – откусывая как батон. Дома (читать: в Украине) я бы ни за что на свете не умостилась поедать колбасу на площади под памятником. Но к чему условности, если кишки играют «Прощание славянки»?

Пропорционально степени наполнения желудка у меня светлели мысли. Искренне поверив в сказки работников фирмы по трудоустройству, я полагала, что по приезде в Италию меня сразу же отведут на рабочее место и скажут:

– Синьорина Наташа, Вы должны делать то-то и то-то, а платить мы будем столько и столько. Вот Ваша комната, а ванная – там.

Но с работой заминочка вышла, значит, и с деньгами, и с местом проживания. А где же мне ночевать сегодня, люди добрые? В связи с отсутствием опыта бомжевания этот вопрос приводил меня в состояние некоторого замешательства.

– Эй, красавица, как дела? – обращение на ломанном украинском прозвучало где-то над ухом. Я удивленно обернулась. Голос принадлежал смуглому молодому мужчине в цветастой рубашке.

– Хорошо, – ответила я.

Мужчина широко улыбнулся, обнажая великолепные зубы, и повторил: «Хорошо». Потом подсел ко мне, и произошла сцена знакомства в духе фильма «Тарзан». Мужчина приложил ладонь к своей груди:

– Монтаз. Пакистан, – потом направил руку в мою сторону с вопросительным выражением на лице.

– Наташа, – о том, что я с Украины, смысла не было сообщать.

– Наташа – Монтаз, – и он показал золотой перстень, на котором латиницей было выгравировано его имя.

Из этого я сделала вывод, что Монтаз языкам особо не обучен. И к счастью, ошиблась. Мужчина знал достаточное количество украинских слов, чтобы можно было понять, о чем идет речь. По крайней мере, он лучше владел украинским, нежели я – фарси. Монтаз еще немного говорил по-немецки (тут у меня дела обстояли не так безнадежно как с персидским), так что в целом мы понимали друг друга. Естественно, активно были задействованы мимика и жесты.

Я, как могла, объяснила, что только-только приехала в Италию, знакомых тут у меня нет и работы тоже. Монтаз спросил, где я остановилась. Мною было продемонстрировано место под памятником. Мужчина неодобрительно покачал головой и сказал, что на ночь под Гарибальди оставаться не советует. Мне осталось только пожать плечами.

– Нэ бийся, гарна, я – помагаты! (Не бойся, красивая, я – помогать!)

И мы договорились, что если я до вечера не найду себе ночлег, то опять встретимся у памятника, и он заберет меня к себе или отведет к своим знакомым, которые (с его слов) – хорошие люди и не дадут мне пропасть. Я с благодарностью пожала Монтазу руку, и он меня обнял, пообещав, что все будет хорошо.

Удивительное ощущение наполняет человеческое естество, когда под ногами вдруг обретается твердь. Всего несколько часов назад меня «кинули» соотечественники, а тут руку помощи предлагает еле знакомый чужеземец, который, как и я – чужак на этой земле.

Мы распрощались до вечера. Монтаз ушел по своим делам, а я вошла в гущу безработной толпы.

Глава 3

Толпа поглотила меня как огромный рыбий косяк небольшую сардинку. Приветливых лиц не встречалось. Наверное, для того, чтобы излучать дружелюбие, необходимы благоприятные внешние обстоятельства, как минимум – бытовые удобства. А их не было.

Пьяцца Гарибальди соседствовала с Неаполитанским вокзалом, который народонаселение площади посещало с целью отправления естественных нужд. У входа в вокзальное помещение стоял невысокий карабинер с резиновой дубинкой и лиц славянской наружности отгонял от двери. Делал он это лениво и как бы нехотя, подобно утомленному пастуху, присматривающему за вредоносным стадом. Периодически карабинер курил и в это время не обращал особого внимания на миграцию украинок за дверь.

Первый раз пройти мимо маленького вокзального цербера мне не удалось. Он посмотрел на меня снизу вверх презрительным взглядом и, ткнув в бедро дубинкой, процедил:

– Vai via! (Пошла прочь!)

Я густо залилась краской, и мне даже в туалет перехотелось – настолько непривычным было скотское обращение. Скрутив фигу в кармане и мысленно послав карабинера в Украину, я временно отказалась от идеи штурмовать вокзал.

Вторая попытка попасть на вокзал была предпринята минут через сорок, она тоже оказалась неудачной. Честно говоря, я надеялась, что такого количества времени вполне достаточно, чтобы карабинер меня забыл. Но, как оказалось, у него была цепкая память на высоких блондинок.

Опять пришлось отступить. Но маленькие итальянские карабинеры тоже люди – и, соответственно, не только машут дубинками и курят, они, как и другие народы, ходят по нужде. Когда мужчина на минутку отлучился, я стрелой метнулась внутрь здания. Надо же, какое счастье – добраться до кабинки с надписью «WC»! Вот уж не предполагала, что буду так по-детски радоваться этому.

Очередь к кабинке была мавзолеевского размаха. Я стояла за немолодой стриженой женщиной в измятой серой куртке. Она спросила меня:

– Давно в Неаполе?

– Вчера приехала. А Вы?

– И я. Оставила работу в деревушке одной неподалеку. Платили маловато. Решила тут счастья попытать.

– Думаете, это реально? Столько же безработного народа… Меня Наташей зовут, а Вас?

– А я – Надя. Да, народа много. Невольничий рынок. Но попытаться стоит. Сюда итальянцы часто наведываются за новой прислугой, так что не переживай. Язык знаешь?

– Нет.

– Это хуже. «Немых» не очень на работу берут.

Такое заключение меня расстроило.

– Да ладно, Наташ, не кисни, все утрясется как-то. Я тоже сначала по-итальянски ни в зуб ногой была, потом научилась. Ночевать-то тебе есть где?

Я рассказала о Монтазе. Надежда слегка удивилась:

– По-украински говорил? Точно, сутенер какой-то пакистанский. Видно, наших баб имел-переимел, аж язык выучил!

– Надя, ну, что Вы?! Он вовсе не похож на сутенера.

Женщина ухмыльнулась:

– Скажи, а много сутенеров ты в жизни своей знала?

Я напрягла память. Нет, с сутенерами дружить мне не доводилось. Моя жизнь (по крайней мере, до сего дня) протекала в плоскости, далекой от сексиндустрии. Правда, я была знакома с одной проституткой, проживавшей на нашей улице. Но она не являлась членом Профсоюза Путан и работала без посредников, исключительно на себя. Душевная, кстати, девица.

– Нет, Надя, с сутенерами я не сталкивалась.

– То-то и оно. Думаешь, у них на лбу написан род занятий? Осторожнее с людьми надо быть, Наташка.

– А где ночевать тогда?

– Мы баб поспрашиваем. Тут, говорят, под вечер «наши» работающие приходят, ночлег предлагают. Оставаться ночью на Пьяцца опасно, ворья много. Ну, и мало ли чего…

Большую часть дня мы провели на вокзале, а ближе к вечеру вернулись на площадь. Из-за Надиной подозрительности опять остро стал вопрос ночевки. Никто из «наших» никакого ночлега не предлагал.

– Послушайте, Надя, я уверена, на счет Монтаза Вы ошибаетесь. Чувствую, что он хороший человек и не обидит.

– Как знаешь. Но я к твоему пакистанцу ночевать бы не пошла.

– Не вижу другого выхода. Уже темнеет. Мы договорились встретиться у памятника, если ничего не найду. Я не нашла. Значит, иду к Монтазу. Вы со мной?

– Ты – с приветом, – заключила Надежда. – Иди сама.

И я пошла. Монтаз сидел под Гарибальди и белозубо улыбался:

– Чао, белла!

– Чао.

– Пошли?

– Угу.

Он взял мою сумку, и мы покинули площадь.

Южные ночи имеют привычку обрушиваться внезапно. Еще пять минут назад было относительно светло, а через мгновение мы с Монтазом оказались в совершенно темном переулке – будто кто-то выключил рубильник.

Извилистые неаполитанские улицы ночью мне почему-то напоминали своих львовских сестер – такие же узенькие, мощеные брусчаткой. Только вот мусора на них было намного больше. Я то и дело спотыкалась о пустые бутылки, картонки, фруктово-овощную кожуру.

Через поворот мое внимание приковал чахлый фонарик, ливший жидкий желтый свет на кучи разнообразных отходов. Вот одна из куч зашевелилась, оттуда выглянула остроносая мордочка, а затем показалось упитанное тело местной крысы. Она была величиной с небольшую таксу. Грызун сел под фонарем, привел себя в порядок, а покончив с туалетом, начал заниматься исследованием полиэтиленовых пакетиков, ровным слоем покрывавших тротуар. Не найдя ничего из того, что могло бы удовлетворить его гурманские замашки, он неспешным вальяжным шагом пересек улицу.

Хозяйская невозмутимость крысы лишила меня дара речи. Идя за пакистанцем по ночному городу, я чувствовала себя куда менее уверенно, чем это животное. А что, если Надежда была права? Нет-нет! Даже если это так, то толстых крыс я боюсь куда больше сутенеров.

Из подворотни слышалась журчащая речь на незнакомом языке. Когда мы поравнялись с источником звука, я увидела группу из четырех мужчин, которые живо что-то обсуждали. Заметив нас, один товарищ что-то крикнул Монтазу. Судя по интонации, это было приветствие. Монтаз прожурчал какую-то фразу в ответ и кивнул в мою сторону. Мужчины засмеялись. Мне от смеха этого стало нехорошо, хотя, не исключено, что потешались арабы вовсе не надо мной. Выбитая из состояния равновесия трущобной крысой и откровенными мужскими взглядами, я затравлено посмотрела на своего спутника. Монтаз сказал:

– Не бойся, – и мягко взял меня под руку, – скоро будем дома.

Завершился наш променад перед двухэтажным зданием с облупившейся штукатуркой. На лестничной клетке пахло плесенью и кошками. Монтаз громко постучал в зеленую дверь слева:

– Фила!!! Sono io! Apri! (Это я! Открой!)

Из квартиры доносилось шарканье тапочек, кашель и звон ключей. Затем в дверном проеме показалась хозяйка квартиры – мужеподобная брюнетка с тонкой сигареткой в углу рта.

– Чао, Фила. Это Наташа, твоя землячка, – Монтаз кивнул в мою сторону, – я тебе утром о ней говорил.

– А-а-а, – протянула женщина, – что-то припоминаю. Ну, заходите.

Мы вошли в жилище Филы. Оно состояло из маленькой комнатки, треть которой отгораживал хлопчатобумажный отрез ткани в мелкий цветочек. За занавеской находились умывальник и унитаз. Высота потолков была явно рассчитана на лилипутов, так как я в полный рост в комнате не помещалась. Чтобы без проблем передвигаться по этой «норе», мне приходилось затейливым образом выворачивать шею или подгибать колени.

В центре комнаты стояла кровать, вернее, кровать составляла ВЕСЬ центр комнаты. Размеры ложа тут были ни при чем, причина крылась в пигмейских габаритах жилья. Мне казалось, что я попала в меблированную картонную коробку из-под телевизора. Монтаз поставил на пол мою сумку:

– Ты тут оставайся, а я завтра приду. Чао.

– Чао.

Когда за Монтазом захлопнулась дверь, я вздрогнула, и мне стало очень-очень неуютно. Даже на площади было как-то веселее. Фила спросила:

– Откуда ты?

– Из Луцка. А Вы?

– Из Ивано-Франковска. Монтаз говорил тебе про плату?

– Нет. Ничего не говорил.

– Так вот, десять долларов – ночь.

– Хорошо, – я протянула Филе зеленую купюру.

Женщина посмотрела ее на свет и, удовлетворенно хмыкнув, спрятала в карман.

– Ты можешь у меня ночевать, пока место себе не подыщешь.

– Спасибо Вам. Мне бы помыться с дороги, если можно?

Фила махнула в направлении цветастой занавески и я, взяв полотенце и мыльницу, стала пробираться через кровать к умывальнику. Надо сказать, что кровать украшал ворох какого-то тряпья, обойти который не представлялось возможным. Как только я на него ступила – раздался вскрик, и из тряпичных недр появилась всклокоченная человеческая голова. От неожиданности мыльница выпала у меня из рук, и белый брусочек подкатился к ногам Филы.

– Да не бойся ты! Это Мария.

Марией называлось полупрозрачное существо, судя по имени, женского пола. Подобную степень истощения мне доводилось видеть когда-то в медицинском учебнике. Там описывалась болезнь с романтичным названием «кахексия», и была иллюстрация – фото женщины-скелета. Лично я в скелетах не вижу ничего страшного, если только они не живые. А Мария была живой. Об этом свидетельствовали: во-первых – крик, во-вторых – открытые блестящие глаза. Других признаков жизни за Марией не замечалось.

– З-здравствуйте. Меня зовут Наташей, – поздоровалась я.

В ответ существо только глубже зарылось в постель.

– Что с ней? – спросила я Филу.

– Да ничего, устал просто человек. Выходной у нее сегодня.

Фила не была настроена на длительный диалог, поэтому я не стала ее больше ни о чем спрашивать, и удалилась за занавеску.

Все мысли мои заняла Мария. Невозможно представить, что эта женщина вообще способна передвигаться, не то чтобы работать. Вдруг до меня дошло, что в квартире ОДНА кровать, а людей в три раза больше. Значит, спать предстоит с Филой и скелетом Марии! От такой перспективы меня передернуло. «Спокойствие, только спокойствие, – говорила я себе, – в любом случае это лучше, чем ночевка на улице».

– Я ухожу, Наташа. Буду поздно, меня не жди и ложись спать. Тут еще девчонки придут, так ты им дверь открой, они – свои, – донесся голос Филы из-за занавески.

– Открою.

От усталости у меня уже подкашивались ноги и слипались глаза. Я разделась и осторожно легла на кровать, подальше от Марии.

– Не бойся меня, я не кусаюсь, – сказала женщина-скелет.

– Я и не боюсь, – ответила я и на всякий случай чуть отодвинулась к краю.

– Ты не думай, раньше, ДОМА, я пышкой была, вроде тебя. Это ТУТ так похудела.

– Работа у Вас тяжелая, да?

Мария вздохнула:

– Да, не из легких. Я посудомойкой в ресторане на пристани работаю. Гляди, – и протянула ко мне руки.

Кожа на ладонях была воспалена, местами трескалась и гноилась.

– Что это?

– Моющее средство. Целый день руки в нем держу, вот кожа и слазит.

– Ну, Вы бы побереглись как-то, – сказала я неуверенным голосом.

– Побереглись, – повторила Мария, – как тут побережешься? Ты, небось, вчера только из ДОМА. Видела, что на площади творится?

– Уйма народа…

– Вот именно. И всем работа нужна. Знаешь, сколько желающих на мое место?

Вопрос Марии относился скорее к разряду риторических, вряд ли ее интересовало точное количество претенденток на экзему в портовом кабаке. Я промолчала.

– А сколько тебе лет?

– Двадцать шесть. Мария, как тут с работой вообще?

– Смотря с какой. Какая-нибудь черная и дешевая рано или поздно подвернется. С той, что почище, – туговато. Ты – ГОВОРЯЩАЯ?

– В смысле?

– Говоришь по-итальянски?

– Училась по самоучителю немного, – с сильным сомнением в своих лингвистических талантах произнесла я.

– Если ты «немая», то нормально устроиться вряд ли удастся. Тебе Монтаз ничего не предлагал?

– Нет, ничего. А что, он мог бы с работой помочь? – призрак надежды замаячил перед глазами.

Мария потерла переносицу:

– Как тебе сказать. Вообще-то мог бы. Только не знаю, подойдет ли тебе такая работенка. Он тебя у вокзала подобрал?

Мне не понравилось слово «подобрал». Я что, дворняжка какая-то?!

– Да, мы встретились на Пьяцца Гарибальди.

– Монтаз девочек оттуда часто приводит. Добрый он, Монтазик наш, – оскалилась Мария.

– А чем же он занимается?

– Он – художник. А зарабатывает тем, что делает татуировки. Между прочим, очень красиво у него это дело получается. Может и тебе сделать бабочку на попе, если попросишь. Друзья у него, правда, несколько иного профиля. К ним он девочек пристраивает. Только по желанию, ты не думай!

«Не так уж сильно, наверное, Надежда ошибалась», – мелькнуло у меня в голове.

– Мы, когда шли сюда, встретили каких-то мужчин в подворотне, – припомнила я.

– Дружки его, наверное.

– И что это за люди?

– Марокканцы. Наши девочки на них работают.

На языке у меня крутился наивный вопрос, от которого я не смогла удержаться:

– Где работают?

– На «страде», – произнесла Мария, делая ударение в слове «страда», на первом слоге.

Мне не хотелось выглядеть полной идиоткой, – и я понимающе кивнула. Страда, страда… Знакомое словечко. И тут я вспомнила: «la strada» – это же «улица» по-итальянски. Ура! Не пропали даром занятия с самоучителем. И что же могут делать наши девочки на улице для марокканцев? Сомневаюсь, что род их занятий состоял в торговле беляшами или лотерейными билетами.

– Если хочешь знать, то друзья Монтаза еще не всяких девочек берут.

Хм. Подумать только! Я съехидничала:

– Да Вы что! Можно еще и кастинг на путану не пройти?

– Конечно, – на полном серьезе ответила женщина, – я им уже точно не подойду.

В чем-то Мария была права, образ ночной неаполитанской бабочки как-то мало вязался с ее, мягко говоря, аскетичной внешностью.

– Так, может, я тоже не подойду, – попыталась я пошутить.

– Ты подойдешь, – заверила меня Мария, – арабам такие нравятся.

Поворот нашего разговора меня слегка встревожил. Одно дело, когда в газетах читаешь про тружениц полового фронта, или чисто гипотетически фантазируешь о подобном с подругами на кухне. А тут тебе наклевывается вполне реальная возможность освоить древнейшую профессию. Когда я собиралась в Италию, то как-то и не рассчитывала, что передо мной откроются столь радужные перспективы. Надо же – такой шанс судьба подбрасывает! По окончанию университета светила биологии из меня не получилось, может, именно на итальянской страде обретет свое истинное призвание неизвестный зоолог? Убеждаться в этой гипотезе желания не возникало. Я решила, что карьера проститутки может и подождать.

– Спокойной ночи, Мария.

– Спокойной ночи.

Я свила себе кокон из одеяла и моментально провалилась в сон так, будто кто-то выдернул шнур от меня из розетки. Снился плотный, густой туман, застилающий горизонт, и корабль, который покидали толстые крысы в платочках из полиэтиленовых пакетиков. Меня очень тревожила судьба корабля, тем более что в одной из кают находилась я. В моей каюте горела в пузатом стаканчике розовая свеча. Я смотрела на маленькое пламя и знала: до тех пор, пока свечка эта горит, корабль не утонет.

Сон прервался стуком в дверь. Слышались женские голоса:

– Фила!!! Это мы!

Скрипнула кровать – поднялась Мария:

– Не шумите! Сейчас открою!

Мне не хотелось привлекать к себе лишнего внимания и знакомиться с прибывшими женщинами. Я сделала вид, что сплю. Женщин, судя по голосам, было двое. Причем, одна из них находилась в состоянии алкогольного опьянения. Именно она обнаружила меня на кровати, и, дыхнув в лицо спиртовыми испарениями, громко прошептала:

– Что это?

– Новенькая. Монтаз привел, – ответила Мария, – Оля, отойди от нее, видишь – уснул человек.

– Молодая, – констатировала Оля, – Анвару отдаст, или себе оставит?

Другой голос прыснул:

– Ага! Людка ему оставит!

– Таня, глянь-ка: девка ничего, жалко ее арабам отдавать. Пусть Гвидо ее возьмет, у него условия получше будут.

По позвоночнику промчалось стадо муравьев с холодными лапками. Как это возможно, чтобы мной распоряжались, будто я пакет молока?! Возьмут – отдадут. Мое мнение, похоже, вообще никого не интересует. Не знаю, кто такие Гвидо и Анвар, но знакомится с ними совсем не хотелось. По-моему, выбирать между арабской или итальянской панелью – то же самое, что размышлять: из чего лучше застрелиться – маузера или браунинга? Надо срочно покидать эту нору. Скорее бы утро.

– Наташ, ты спишь? – затормошила меня Мария.

Я разлепила глаза:

– Чего Вам?

– Тут девчонки пришли, Оля и Таня. Познакомься.

Делать нечего – знакомлюсь. «Девчонки» были в возрасте расцвета второй молодости. Татьяна – довольно высокая шатенка с широкими скулами, Ольга – гидроперитовая блондинка в золотых конопушках и носом-картошечкой. Вроде бы родные лица, какими заселена любая наша деревня, но было в них уже что-то чужое. Оно проскальзывало сквозь холодный взгляд, цепляющийся как верблюжья колючка. Видимо, за время проживания за границей в моих соотечественницах произошла какая-то мутация, следствием которой стали настороженность и недоверие.

– Ты уже договорилась с Монтазом о работе? – спросила Таня.

– Нет, ни о какой работе мы не говорили. Он помог мне с ночлегом и все.

– Значит, завтра побеседуете. Только я на твоем месте с ним бы не связывалась, – заключила Ольга.

– Почему?

– Он дружит со скользкими парнями. Давай уж лучше мы тебя пристроим. Паспорт свой еще не посеяла?

Дался всем мой паспорт! И с какой такой радости этот «дубликат бесценного груза» не дает покоя моим новым знакомым?

– Не посеяла. Он со мной.

– Вот и отлично. Мы с Таней можем тебя с человеком одним познакомить, если хочешь, – подсела ближе Оля.

– Что за человек?

– Итальянец. Гвидо зовут. Девочки «наши» на него работают. В доме, под крышей, в чистоте, а не то, что у дружков Монтаза – на улице в любую погоду.

Татьяна поддерживала подругу:

– Соглашайся, Наташа. Увидишь – тебе понравиться. Гвидо не жадный, у тебя комната своя будет. Кормежка, мыло-полотенце – все за его счет.

Упоминание о дармовом моющем средстве меня развеселило. Неужели эти женщины всерьез думают, что я, сломя голову, сигану в мышеловку за бесплатным мылом?! Что же мне ответить на такое заманчивое предложение? Если бы Оля была чуть меньше пьяна, возможно, не так заметно выпирало бы ее острое желание меня завербовать. Мне был неприятен хищный блеск в глазах женщин. Кто знает, чего от них ждать в случае отказа?

– Не знаю, Оля. Надо подумать.

– Ты только Монтазу не говори, ладно?

– Ладно. Спокойной ночи, – я натянула на голову одеяло.

Сон как рукой сняло. Что-то внутри мне говорило, что соотечественницы мои намного опаснее татуировщика-пакистанца. Монтаз вызывал у меня куда больше доверия, нежели все дамы из квартиры Филы, вместе взятые. Уж лучше я попрошу помощи у него.

Я лежала тихо-тихо, через одеяло еле доносились невнятные обрывки фраз. К моему удивлению, это были стихи. Их читала Татьяна. Она произносила строчки нараспев и очень старательно. Подобный стиль чтения характерен для выступлений детишек на табуретках. Затаив дыхание, я внимала поэзии. Стихотворение повествовало о нелегкой женской судьбине, о тяжких трудоднях на загранниве и о жуткой тоске по детям и Родине. Ничего подобного я раньше не слышала. Небрежно-свободное обращение с рифмами плюс вплетение в текст идиоматических выражений неоднозначно намекали на то, что их автор в число признанных классиков отечественной литературы не входит.

Стих был длинный, практически поэма. Когда Татьяна закончила его читать, Мария сдавленным голосом произнесла:

– Какая ты, Танька, молодец!

А Ольга высморкалась. (Прослезилась, наверное).

– Поэтесса…

Ага! Значит, поэтическая сага принадлежит перу самой Татьяны! И я, признаюсь, как на духу, внезапно зауважала скуластую шатенку. Если уж, пусть даже сбежавший с конюшен Олимпа, Пегас отметил человека своим крылом, или копытом, значит, человек этот достоин уважения. По крайней мере, за то, что хотя бы пытается выразить бередящие его душу чувства.

Дышащие подлинным страданием, плохо зарифмованные строчки Татьяны не могли родиться в пятизвездочном бунгало на берегу океана, им самое место тут, в квартире, величиной с картонку из-под телевизора.

– Давайте, девчонки, закругляться, – зевнула Ольга.

Остальные женщины единогласно поддержали ее предложение, и на этом поэтический вечер завершился. Таня и Оля разместились на узеньких матрасиках по обе стороны кровати. Мария погасила свет.

Проснулась я от нестерпимой жары и тяжелого спертого воздуха. Где-то среди ночи пришла Фила. Ее потное тело прилипло справа, а в мой левый бок упирались кости Марии. Стерев ручеек пота, заливавший глаза, и жадно хватая практически бескислородную воздушную смесь, я попыталась освободиться из тисков Фила – Мария. Тихо поскуливала во сне Ольга. Я переступила через нее и вышла из квартиры.

Люди добрые, а ведь туда придется вернуться! Думать об этом не хочу. Сажусь на ступеньки, обняв руками голые колени, и закрываю глаза. Вот, сейчас я проснусь ДОМА, а Неаполь, вокзал, Фила, Монтаз – персонажи и декорации моего сновидения останутся в далеких измерениях Морфея.

Кто-то коснулся моего плеча.

– Наташа, почему ты тут? – мужской голос с сильным восточным акцентом.

– Подышать вышла. Жарко там, – говорю, и слезы застилают мне глаза.

Стыд и позор! Чего реветь? Чего? Что такое случилось? Просто страх. Безмолвный, животный ужас овладел моим умом. Как быть?! Что делать?!

– Кто тебя обидел, девочка? – Монтаз гладит мои взъерошенные волосы.

– Мне так страшно. Не отдавай меня, пожалуйста, пожалуйста…

– Что тебе эти женщины наговорили?

– Про страду… Я не хочу! Я не смогу…

Монтаз вытирает мое зареванное лицо:

– Не плачь, не надо. Мы придумаем что-нибудь. Филе скажешь, что тебе подруга уже ищет работу. Никуда с ней не ходи. Если что – давай к нам. Я тут живу, – Монтаз указал на дверь слева. – Просто сейчас тебе у нас неудобно будет, братья у меня и Люда ревнивая.

– Жена?

– Нет. Живем вместе. Жена в Пакистане. Лейла. И дочери там с ней. Фотографию потом покажу, хорошо?

– Угу.

– Монтаз тебя в обиду не даст, поняла?

Я киваю.

– И ничего не бойся.

Еще один кивок.

– Утром я за тобой зайду, и мы пойдем искать работу.

– Спасибо, Монтаз. Спасибо…

Слезы высохли как-то сами по себе.

Как мне ни хотелось, но все же пришлось возвратиться в комнатку Филы. Отвоевывать себе часть койко-места я не стала, и остаток ночи провела на подоконнике у открытой форточки. Вид из окна, был не ахти какой. Грязный двор, запущенная клумба, паутина бельевых веревок, качели.

Качели? Наверняка, в доме живут дети. Представляю себе ораву смуглых сорванцов, резвящихся в этом убогом дворике. Интересно, есть ли у их пап и мам хотя бы теоретический шанс когда-нибудь выбраться из нищеты? Теоретический есть. Можно выиграть миллион в лотерею или дождаться наследства от богатого родственничка, клад найти, на худой конец. А еще можно податься в заграничное Эльдорадо на заработки. (Типа как я). Только где гарантия, что в том Эльдорадо ты не окажешься на еще более низкой социальной ступени, нежели был там, откуда приехал? Нет таких гарантий.

Но в жизни же всегда есть место Чуду и Надежде. Почему-то вспомнилась сказка о мышках в молоке. Хорошая, вселяющая надежду история. Не сложишь лапки – собьешь масло и выберешься из крынки. Важно только в молоко попасть. А если банка с компотом попадется или еще хуже – ночной горшок? В какие емкости попали мои новые знакомые, мне пока не очень понятно, но уж точно – сливками там и не пахнет.

Пока я размышляла на подоконнике о мышах, незаметно подкралось утро. Солнечный лучик скользнул по кровати и разбудил Филу:

– Ты чего там нахохлилась, как курица на насесте?

– Я…

– Давай, ложись, – женщина поднялась с постели.

Спорить с ней смысла не было, к тому времени у меня основательно затекли ноги и шея.

С наслаждением вытянувшись на кровати, сквозь полусомкнутые веки я наблюдала за броуновским движением женщин по комнате. За занавеской мылась Фила, Ольга красила у подоконника губы, ковыряясь спичкой в тюбике помады, Таня завивала волосы старой плойкой, Мария разливала по чашкам чай. Дневной свет делал их лица старше и беззащитнее. Правду говорят, что утро вечера мудренее. Чего я вчера испугалась? Этих измученных землячек?

– Ну что, поговорить с Гвидо о тебе? – закалывая волосы, сквозь шпильки во рту спросила Таня.

– Не надо. Спасибо. Мне одна знакомая тут пообещала работу. Я с ней сегодня встречаюсь.

– Что за одна?

– Мы с ней на Пьяцца Гарибальди познакомились.

– Ну, смотри, если передумаешь – обращайся. Все ж не чужие – поможем.

В дверь постучали, и Таня пошла открывать.

– Кто там?

– Это я, Монтаз.

– Чего тебе надо с самого утра? – бросает из-за занавески Фила.

– По вам, красавицы, соскучился, – Монтаз игриво щипает Таню, а та шутливо бьет его по рукам.

– Ага! Соскучился он! По Наташкину душу пришел, так и скажи.

Мужчина ничего не отвечает. Я вскакиваю с кровати:

– Мы…э-э-э… Нам на вокзал надо. К знакомой моей.

Начинаю лихорадочно собираться. Необходимо привести себя в божеский вид, чтобы произвести благоприятное впечатление на потенциального работодателя.

Из зеркала на меня смотрят припухшие глаза, и я вдруг замечаю, что вся шея покрыта, как ошейником, сплошным красным пятном. Последний раз такая оказия случилась со мною сто лет назад, после экзамена по фармакологии. Я сильно перенервничала, потому что не могла найти спрятанную в левом сапоге шпаргалку. В конце концов, все обошлось благополучно (шпаргалка оказалась в правом сапоге), но последствием страшного студенческого стресса стала малосимпатичная сыпь на шее в виде красного ошейника.

Дерматит «от нервов», как объяснил мне врач в кожном диспансере, прошел тогда за пару месяцев. И тут опять – нате, пожалуйста! Никак я не ожидала от своего организма такого подвоха. Сыпь увидела Фила:

– Что это за зараза у тебя?!

– От нервов это, – извиняющимся тоном произнесла я.

Вот черт! Сыпь эта мне сейчас совсем ни к чему. Пусть бы уж лучше на каком другом месте появилась, шея – слишком заметно же! Монтаз отвел в сторону мой подбородок и присмотрелся к пятну.

– Плохо, – заключил он, – в аптеку надо.

Незапланированный дерматит ставил под реальную угрозу мое трудоустройство…

Глава 4

Вещей «под горлышко», которые могли бы прикрыть покрасневшую шею, у меня с собой не было. Как-никак, я же в теплую страну собиралась, потому-то и ограничила свой гардероб двумя-тремя легкими блузками. Имелся, правда, один теплый свитер, на случай холодов, но и он выставлял мою шею на всеобщее обозрение.

– Может, Наташ, ты платочек какой повяжи, – посоветовала Мария.

– Да не ношу я платочков. Нет у меня ничего такого.

– Тогда сходи на базар и купи! А то люди от тебя шарахаться будут. Откуда ж им знать – проказа это, или «нервное», как ты говоришь.

– Типун Вам на язык.

В словах Марии был резон. В мгновение ока от сыпи я не избавлюсь, а пугать народ мне сейчас нельзя.

– Зайдем на рынок, а? – обращаю на Монтаза умоляющий взор.

– Зайдем-зайдем. Купим тебе платок, – улыбается пакистанец, – Собирайся.

– Минуточку!

За «минуточку» я успела подвести тушью припухшие глаза и распустить по плечам волосы (с целью максимальной маскировки дерматита).

– Наташа, ты раньше шести не приходи. Никого дома не будет, – предупредила Фила.

– Не приду.

Похоже, мне придется слоняться по городу целый день.

– Пошли сначала в аптеку, – Монтаз взял меня за руку и повел прочь из пахнущего кошками дома.

Я старалась запоминать дорогу. Мало ли, а вдруг мой поводырь потеряется, как я тогда «домой» попаду? Мне ведь даже адрес не известен. Поворот, поворот, мусорные баки, магазинчик с вывеской «Dolci» и аппетитными пирожными в витрине. Запоминай, Наташка, запоминай! А вот и «Farmacia», то есть «Аптека».

Монтаз продемонстрировал пожилому аптекарю мою шею со словами:

– La ragazza e malata. (Девушка больна).

Аптекарь в ответ предложил какую-то баночку со сметаноподобным содержимым. Монтаз еще о чем-то поговорил с аптекарем и заплатил за лекарство.

– Возьми, Наташа. На ночь намажешь.

– Спасибо.

Хоть бы помогло! Я-то хорошо помню, что шеей это дело может и не ограничиться. Прошлый раз начиналось все с красного ошейника, а потом сыпь пошла по предплечьям, животу и внутренней поверхности бедер. Наверное, Монтаз обладал даром читать мысли, потому что ни с того ни с сего спросил:

– Больше такого нигде нет?

Я отрицательно замотала головой.

– Монтаз, ты не бойся, это не заразно. Нет!

Мне была неприятна сама мысль, что этот человек может меня сторониться из-за какого-то несчастного покраснения.

Монтаз мне нравился. Видимо, в детстве я насмотрелась слишком много индийских фильмов. Как результат – смуглые кареглазые брюнеты с внешностью Алладина и Али-Бабы вселяли в душу мою благоговейный трепет. Даже продавцы персиков и арбузов на родном Варшавском рынке оказывали на меня гипнотическое, парализующее волю влияние. Я знала за собой такую слабость, потому мимо прилавков с южными плодами старалась пройти как можно быстрее. Это спасало мой кошелек от разорительных оптовых закупок.

– Монтаз, а ты давно в Италии?

– Семь лет.

– Скучаешь по дому?

– Да.

Монтаз достал из нагрудного кармашка фотографию. На ней – женщина в черном одеянии с тремя детьми.

– Лейла и дочери.

– А когда ты к ним вернешься?

– Не знаю. Я им деньги отсылаю. Пакистан – бедная страна, – Монтаз погрустнел.

Семь лет! С ума сойти. Неужели все эти семь лет хрупкая пакистанская газель верно ждет своего Одиссея?

– Монтаз, ты тут с Людой, да? А у Лейлы там, в Пакистане, тоже кто-то есть?

– Нет. Нельзя. Она живет в доме моего отца.

Плохо дело. Бедная Лейла. Совсем не завидую ей. Что с того, что она вроде как замужем? Мужа-то нет рядом, и неизвестно когда он объявится. А может и не объявится вовсе.

– Ты любишь Лейлу?

– Люблю.

– А Люду?

– И Люду люблю.

Стало быть, в сердце мастера тату хранится достаточно большой запас любви и хватает места не только для законной супруги.

По моим понятиям, Монтаз не мог не нравиться прекрасному полу. Хоть был он и невысокого роста, зато великолепно сложен и гибкий, как пантера. Яркая цветастая рубашка, которая смотрелась бы смешно на бледнолицем мужчине европеоидной расы, лишь подчеркивала сияние бронзовой кожи пакистанца. Даже если мои соседки по комнате правы, и Монтаз имеет невинное сутенерское хобби, то разве нельзя ему слабость эту простить за одни только миндалевидные глаза?

Поворот, поворот, новая незнакомая улица. Мы идем на рынок. Впереди маячит цветастая рубашка, я пытаюсь от нее не отставать. О том, что базар уже близко, нас оповестил нарастающий гул.

Я никогда особо не любила больших скоплений народа – и, по возможности людские толпы обходила стороной. Говорят, восточный базар – совершено уникальное и незабываемое зрелище. Не знаю, там бывать мне не приходилось, но его неаполитанский брат меня ошеломил. Не грудами мерцающей серебром рыбы и диковинных чудищ морских, не горами благоуханных плодов и специй, а бьющей через край энергией и силой голосовых связок торговцев. Продавцы, подобно обезьянам ревунам в период гона, орали что есть мочи над своим товаром призывные рулады.

– Pesce fresca!!! – крикнул изо всей силы мне в ухо один из них. Я испуганно отскочила в сторону. Столь агрессивная реклама свежей рыбы едва не лишила меня слуха. До чего же шумный народ эти итальянцы!

Недалеко от прилавка с рыбой торговал разноцветными платками рослый синий негр. Вот он-то стоял молча, распахнув увешанные тряпьем руки как на распятье. На нем я заприметила легкую косынку в красно-белые полоски. Вещь была достаточно воздушной, чтобы не доставлять неудобства в жарком климате.

– Монтаз, тут платочек подходящий. Я бы, пожалуй, его купила. Только мне надо доллары на лиры обменять. Где можно это сделать?

– Много менять?

– Долларов сто.

– Мой друг обменяет. За мясной лавкой. Сейчас к нему пойдем. А это – тебе подарок, – Монтаз снимает с руки негра полосатую косынку.

– Спасибо, – я тут же повязала платок себе на шею.

Над кусками мяса с отчаянным надрывом зазывал покупателей кудрявый продавец в фартучке сомнительной чистоты:

– Сarne-e-e!!! Carne-e-e!!!

Чего ж так орать-то? И так ясно, что «carne»!

– Signorina, prego!!! – мясник сует мне под нос окровавленную тушку какого-то животного. Судя по размерам – кролик, или кошка, точнее сказать не могу. Кто знает, чем они тут питаются? К примеру, вон те прозрачные гроздья сероватых присосок – идут нарасхват, а мне даже смотреть на них неприятно.

Торговец мясом хотел во что бы то ни стало продать мне убиенного зверька. Он очень убедительно тряс тушкой перед моим лицом, а чтоб клиентка не сбежала, крепко схватил меня за руку чуть выше локтя. Я запаниковала:

– Отпустите!!!

Монтаз обернулся и рыкнул на мясника, тот выпустил мою руку. Смотрю на локтевой сгиб – на нем красуется огромное ярко-красное пятно. Сначала мне показалось, что это кровь с ладоней продавца, но – нет. Пятно было таким же, как и на шее. Значит, придется еще и руки прятать. Я еле сдержалась, чтоб сразу же не осмотреть и живот.

– Жди здесь, – Монтаз отвел меня в сторону, – Никуда не уходи.

Пакистанец скрылся за палатками, и пока он отсутствует – осторожно щупаю кожу на животе. Ну да, сыпь и там. Вся надежда на волшебную баночку с мазью. Хоть бы Фила не выгнала меня из квартиры. Кому, скажите, приятно делить постель с носителем какой-то кожной болячки? Словом, я расстроилась.

Монтаз вернулся в сопровождении симпатичного, крепко сбитого мужчины. Внешне он больше напоминал араба, нежели итальянца. Хотя и те и другие – невысокие, смуглые брюнеты, разница все ж чувствуется.

– Buona mattina, cara (Доброе утро, дорогая), – поздоровался со мной друг Монтаза.

– Buona mattina, – эхом повторила я.

– Sono Anvar. (Я – Анвар).

Имя показалось мне знакомым. Уж не тот ли это Анвар – конкурент Гвидо? У меня пересохло во рту и я, запинаясь, промямлила свое имя:

– Наташа.

– Sei molto carina, Natascia. (Ты очень мила, Наташа).

– Grazie. (Спасибо.)

Я физически ощущаю скольжение взгляда Анвара по моему телу. Снизу – вверх, сверху – вниз. Горячая волна бросается мне в лицо. Провалиться бы куда-нибудь, что ли? Или превратиться в маленькую-премаленькую букашку. Жаль, не умею. Уверена, что от пристального внимания мужчины не скроется даже самая бледная веснушка. Сканирующий взгляд остановился на руках. Руки мои Анвару не понравились. Он нахмурил бровь и спросил:

– Che cosa? Sei malata? (Что это? Ты больна?)

Ага, значит, заметил сыпь. Ну, как мне объяснить, что это не болезнь, по большому счету, а просто такая себе защитная реакция организма на стресс? По итальянски я еле-еле понимаю, говорю еще хуже. Придется отвечать не столь витиевато:

– Si. (Да).

Ответ Анвару тоже не понравился. Он повернулся к Монтазу и разразился достаточно длинной тирадой, из которой я не поняла ни слова. Монтаз вроде бы что-то возражал.

В надежде уловить смысл разговора всматриваюсь в мужские лица. Ясно одно – Анвар чем-то недоволен, причем у меня появились смутные подозрения, что недоволен он мной. Почему же? Шарю в карманах в поисках валюты. Может, Анвар сомневается – имею ли я деньги для обмена? Протягиваю стодолларовую бумажку Монтазу, но он останавливает меня жестом. Мол, не до валютных операций нынче. Странно как-то.

Спрятав деньги обратно в карман, я отошла на пару шагов и принялась изучать содержимое прилавка с морскими чудовищами. Пусть мужчины между собой разбираются, не буду им мешать.

Ах, чего тут только нет – сепии, осьминоги, морские гребешки, кальмары… Глаза разбегаются. Вживую мне еще не приходилось видеть стольких представителей средиземноморской фауны. Не представляю – как их готовят? В процессе любования очередным ракообразным вдруг замечаю боковым зрением, что Анвар уходит. Как же так?

– Что случилось? Почему он ушел? А доллары поменять? – засыпаю вопросами Монтаза.

– У него сейчас нет денег.

Ответ прозвучал не очень убедительно, но докапываться до истинной сути я не стала.

– А где же можно обменять валюту?

– В банке обменяем.

– Далеко?

– Нет, через улицу.

– Тогда идем.

Мы покинули базар, и вошли в переулочек, в котором останавливались автобусы из Украины с новыми безработными. Сюда же стекались и работающие украинки, чтобы передать через водителей посылку ДОМОЙ. В переулке стояло два белых «Мерседеса», от них змеились длинные хвосты очередей. В конце одной очереди я заметила знакомую серую куртку.

– Надя! Здравствуйте!

Женщина обернулась:

– О! Привет! Ты гляди, не съел тебя твой пакистанец.

Встреча с Надеждой меня очень обрадовала.

– Не съел, – улыбаюсь. – Познакомьтесь. Надя. Монтаз.

Они приветственно кивают друг другу.

– Наташа, – обращается ко мне Монтаз, – если хочешь, подожди меня здесь. С подругой поговори. Я сам в банк схожу.

– Хорошо.

Я отдала деньги, и яркая рубашка пакистанца скрылась из поля зрения.

– Ты так доверяешь этому парню? А что, если он не вернется? – покосилась Надя.

– Он – хороший, это раз. И потом, я знаю, где он живет. Кстати, а Вы нашли себе ночлег?

– Да где там, на улице ночевать пришлось. Тут, возле автобусов. Ты-то как устроилась?

В двух словах я рассказала Наде о квартире Филы.

– Может, и меня эта Фила на ночь приютит, как думаешь?

– Надо спросить. Места у нее почти нет. Втроем на одной кровати спали, двое – на полу.

– Я согласна хоть на полу!

– Давайте тогда вместе вечером пойдем туда. Фила сказала, чтобы я раньше шести не возвращалась.

– Конечно. А пока я домой посылочку отправлю. Вот, кое-что для внучки прикупила, – Надя показывает пакет, доверху набитый, в основном, детскими вещами и игрушками.

– Смотри, какие ботиночки! А юбочка, а? Жирафик этот такой забавный – копейки стоит. Потрогай. Чувствуешь, у него шарики внутри. Еще и дочке брюки купила, – женщина расцветает, демонстрируя покупки.

– Сколько лет внучке?

– Четыре годика. Дашенька.

– Давно не видели ее?

– Два года уже, – голос у Нади дрогнул.

Наверное, в разлуке с дорогими сердцу людьми время течет по другим законам, и два года вдали от Дашеньки – это очень и очень большой срок для Нади. У нее мелкой дрожью трясутся руки, и глаза вот-вот станут на «мокрое место».

– Надя, ну, что Вы?!

– Не обращай внимания. Нервы.

– А когда Вы домой собираетесь?

– Пока не знаю. Мне сейчас некуда возвращаться.

– Как некуда? ДОМОЙ. К мужу, дочке, внучке.

– Нет больше у меня ни мужа, ни дома.

Ой, кажется, я поневоле затронула какую-то больную струну. Что же случилось? И пока мы стояли в очереди к автобусу, Надя рассказала, как она попала в Страну Макарон.

Началось все с того, что у мужа ее, Степана, врачи обнаружили в сердце серьезные неполадки. Жизнь горячо любимого супруга оказалась под угрозой. Спасти его могла лишь дорогостоящая операция с заменой клапана. Денег, естественно, на это «удовольствие» не было.

Идею с заграничными заработками подбросила односельчанка, у которой двоюродная сестра уехала в Италию. Кузина благополучно устроилась среди «макаронников» и, на зависть родственникам, регулярно слала домой симпатичные кругленькие суммы.

Надя с мужем и дочкой устроили семейный совет, на котором постановили: «Надо собираться в Италию». Кому? Конечно, Надежде. Не Степану же с больным сердцем и не дочери с двухлетним ребенком на руках. Надя уехала. К той кузине односельчанки. Устроилась в маленькой деревушке около Помпеи присматривать за одной дряхлой синьорой. Отказывала себе во всем, но собрала-таки нужную для операции сумму.

Клапан заменили, Степан поправился – и опасность овдоветь для Нади миновала. Но случилась неприятность с дочерью. Ее бросил муж, и она с маленькой Дашей решила вернуться в отчий дом. Каково же было удивление Надиной дочки, когда папенька ее на порог не пустил, мотивируя отказ тем, что у него теперь «новая жизнь». Основным составляющим элементом «новой жизни» была и «новая» жена, на добрый десяток лет моложе укатившей на заработки супруги.

Полагаю, вместо одного клапана Степану заменили все сердце каким-то современным насосом из железа. А может, и совесть по недосмотру удалили.

– Надя, и куда дочь подалась?

– Сначала к подруге. Потом – в райцентр. Квартиру там снимает, а я ей деньги шлю.

– Ах, вот оно все как обернулось. Вы не жалеете, что уехали?

– Чего жалеть? Степан добрый был. Я сделала для него то, что ДОЛЖНА была сделать. А как иначе? Бог судья ему. Но я на Степу зла не держу. Перегорело уже. Видно, было мне на роду написано – мужа потерять. Так лучше же, что он к другой ушел, чем помер бы. За дочку с Дашей переживаю. Их «поднять» надо. Главное – здоровье, остальное – заработаю.

Говорила Надя без пафоса, буднично, как говорят о погоде или удоях. Она отдала должное любимому человеку, поскольку поступить по-другому не могла. Меньше всего Надежда походила на героиню какого-нибудь слезоточивого телевизионного «мыла», которым, честно говоря, попахивала ее история.

Обыкновенная серенькая женщина в серенькой куртке несказанно удивила меня своей тихой всепрощающей любовью. Я на ее месте, наверное, голыми руками вырвала бы новый клапан из груди неверного Степана. Стыдно признаться, но на героические поступки во имя ближнего меня не тянуло. В Италию я ехала по меркантильным побуждениям, никоим образом не связанным со спасением чьей бы то ни было жизни. Мне просто хотелось заработать денег.

– Ладно, хватит о грустном, – встрепенулась Надя, – чем пакистанец-то твой промышляет?

И я выложила Надежде все, что знала про Монтаза, включая несколько странную встречу с его другом.

– А ты не думала, Наташ, что Анвар и не собирался никакую валюту менять?

– То есть?

– Мне кажется, он пришел к тебе присмотреться, а из-за лишаев не приглянулась ты ему.

– Это не лишаи! – обиделась я.

– Ну, он же, судя со слов твоих новых знакомых, скорее сутенер, чем дерматолог. Посмотрел – болезнь какая-то паршивая. Зачем ему больная «телка»? Проблемы одни.

Я задумалась над словами Надежды. Не исключено, что она права, и этот дерматит – своего рода моя охранная грамота. У меня даже появилась мысль не спешить с использованием мази.

Очередь к автобусу двигалась медленно. Шофер тщательно проверял и взвешивал посылки, чтоб, не дай Бог, ему не подсунули какой-нибудь вызывающий недоверие таможенников предмет. Внезапно переулок наполнили ревущие звуки. Как черти из табакерки, появились подростки на мопедах.

Их было человек пять-семь. Каждый из ребят имел по небольшому лотку яиц. И чертята просто внаглую стали «расстреливать» очередь. Женщины визжали и прятались друг за друга и за автобусы. Хоть яйца, конечно, не смертельное оружие, но приятного мало, когда липкая желтково-белковая масса заливает глаза или украшает одежду.

Водители двинулись сквозь визжащую толпу на мальчишек с явными педагогическими намерениями. Пацаны на мопедах поняли, что шоферов яйцами не напугаешь, побросали лотки и с победным улюлюканьем испарились из переулка.

Нам с Надей повезло не попасть в зону прицела яичных снайперов.

– Надь, что это было? Те дети – сумасшедшие?

– Сволочи они, а не сумасшедшие, – откликнулась позади меня одна из жертв «обстрела». По черному пиджаку дамы растекалась яичная глазурь. Женщина была очень расстроена. Я, конечно, могу ее понять. Неприятная сцена с налетом беспардонных подростков даже как-то не укладывалась в голове. Что мы им сделали? За что? А главное – управы на тех чертят нет никакой. Допустим, задали бы водители кому-то из ребят хорошую трепку. На следующий день (если не в тот же) родители подростка напустили бы на переулок карабинеров – и в итоге кто бы пострадал? Ответ очевиден.

Никогда раньше меня не «расстреливали» продуктами. Я слышала о фактах забрасывания недоброкачественными помидорами служителей Мельпомены, в тех случаях, когда их творчество не соответствовало высоким культурным стандартам публики. Наверное, происходило это в довольно давние времена, так как мне еще ни разу не доводилось присутствовать при подобных расправах. Даже если постановка из рук вон плоха. Не спорю, иногда бывало жаль, что под рукой нет лишнего гнилого помидорчика или тухлого яичка. Но все равно – бросить в человека чем-то более тяжелым, чем слово, я бы не решилась.

Знаете, какой вывод я сделала из яичной атаки? МЫ тут НЕ желанны. Аборигены этой страны воспринимают нашествие нелегалок как египетскую кару жабами или саранчой. Кто знает, как реагировала бы я, запруди весь наш городской вокзал китайцы, например, которые спят и видят – как бы на работу тут устроится? Одно точно – яиц для них я бы не покупала.

– У вас салфетки какой-нибудь не найдется? – обратилась к нам женщина в черном пиджаке.

У меня был в кармане скомканный носовик.

– Возьмите.

Женщина взяла его и стала брезгливо удалять с ткани яичную слизь. Потом выбросила платочек.

– Гаденыши, – злоба пузырилась в уголках тонкогубого рта.

Я внимательнее присмотрелась к женщине. Первая ассоциация, которая возникала при взгляде на нее, – фретка. Лицо с маленькими глазками за круглыми очками, острым носиком и мелкими зубами поразительно напоминало мордочку одомашненного хорька. Невысокого роста, худощавая, вся одетая в темное (не смотря на жару), женщина несколько отличалась от собравшихся в переулке соотечественниц тем, что явно «косила» под итальянку. Сначала мне было не понятно, что в ней меня, вроде как настораживает. Мы разговорились. Представились. (Ее звали Света). И тогда до меня дошло – она НЕ НАША. Симптомы похожей мутации я уже чувствовала в присутствии Ольги и Татьяны. Так, под диктовку естественного отбора светлые бабочки пядениц, попадая в промышленно загрязненные места, меняют окрас крыльев на коричневый. Женщины подтверждали хрестоматийный пример с бабочками с той лишь разницей, что в них изменения происходили с цветом душ.

Нет, Света, была тоже из Украины и по-украински говорила, но она НАС презирала.

– Да чего они (о нелегалках) все прутся сюда? – возмущалась Света, вероятно полагая, что мы с Надей можем разделить ее праведное негодование (?).

Надежда и я переглянулись. Люди добрые, уж не затесалась ли в наши плебейские ряды гордая патрицианка из Житомира или Конотопа? Мы, конечно, промолчали. Во-первых, потому что Света была первой знакомой РАБОТАЮЩЕЙ, а значит стояла на ступень выше в иерархии нелегальных пришельцев. Во-вторых, она вскользь упомянула, что в той деревне, где она сейчас трудится, владелец не то кафешки, не то ресторанчика подумывает взять на работу украинку…

Глава 5

Случайно оброненные слова Светы о возможном трудоустройстве, заставили нас с Надеждой стать в охотничью стойку. Вдруг кому-то из нас подмигнет Фортуна?

– Света, а что за работа? – спросила Надя.

– Да не то официантки, не то горничной. А скорее всего – и то, и другое. Там при ресторане еще и гостиница небольшая.

– Платить сколько будут?

– Думаю, «миляк» восемьсот. Но точно сказать не могу.

Слово «миляка» от «милле лире» – украинско-итальянского происхождения – обозначало «тысяча лир». Пусть не вводят вас в заблуждение цифры с множественными нулями, в моей памяти еще живы воспоминания о зарплате на родине в миллион купонов, которая никоим образом не объединяла меня с владыками нефтяных скважин. Восемьсот «миляк» переводилось на язык американской валюты как «четыреста долларов».

– Маловато, – протянула Надя, – я с такой же зарплаты ушла. Наташка, может, ты попробуй, а? Пока тебя твой турок на страду не пристроил.

– Он не турок! – возмутилась я.

– Какая разница? Свет, а там «говорящая» нужна, или и «немая» сгодится?

– «Немой» платить будут меньше.

– Слушай, помоги девчонке с работой, она тебя с первой же зарплаты отблагодарит, – попросила Надя.

Света посмотрела на меня поверх очков:

– И что, охота тебе в деревню?

– Ой, да мне все равно куда, лишь бы пристроиться. Вы помогите, пожалуйста, я в долгу не останусь.

– С тебя будет триста баксов.

– Хорошо, согласна.

И мы договорились, что, когда через неделю Света опять приедет в Неаполь, я встречусь с ней в этом же переулке. На всякий случай, женщина оставила мне свой телефон.

Я спрятала бумажку с номером и воспряла духом. Хоть и не довелось мне заканчивать специальных учебных заведений, где готовят официанток и горничных, у меня была надежда, что уже в скором времени научусь виртуозно убирать со стола тарелки и стелить кровати. Представив себя в хрустящем фартучке с накрахмаленной наколкой на макушке, я мысленно улыбнулась. ДОМА ничто не заставило бы меня пойти в прислуги. А ТУТ – за счастье! Главное сейчас – «зацепиться», чтобы была крыша, кровать и кусок хлеба, а дальше – видно будет. Я понимала, что о более-менее нормальных заработках речь пока идти не может. Ведь цена мне сейчас ТУТ – копейка, или «миляка». Вариант с почасовой торговлей любовью я не рассматривала.

Через четверть часа подошла наша очередь к автобусу. Обе мои соотечественницы сдали увесистые посылки водителю, и мы попрощались со Светой до следующей недели. Маленькая женщина в черном пиджаке легкой пружинистой походкой удалилась из переулка, а мы с Надей отошли к разрисованной граффити стене. Мне надо дождаться Монтаза.

– Надя, как Вы думаете – Света не обманет?

– А зачем ей это? Если она тебя устроит в тот ресторанчик – заработает лишних триста баксов. Только ты ей раньше времени не плати, а то бывает так: возьмут деньги – и чао, бамбина.

– Поняла.

– И, сложа руки, сидеть тоже не стоит. У тебя еще неделя впереди. Вдруг в Неаполе что-то подвернется. Тоска в деревне зеленая, скажу я тебе.

Эх, да мне без разницы цвет деревенской тоски. Это лишь когда тылы прикрыты, можно позволить себе некую меланхолию. Не до того мне сейчас.

– Но, с другой стороны, – продолжала Надежда, – в деревне ты скорее накопишь нужные деньги, искушений там меньше, транжирить особо негде.

О! Это важный плюс. Классической транжирой я себя назвать не могу, но некая склонность к необдуманным покупкам наблюдается. Особенно противопоказаны моему кошельку посещения книжного магазина, его витрина влечет меня как нимфу сатир. Раньше, не задумываясь, я могла оставить там половину зарплаты, соблазнившись свежим запахом типографской краски или роскошным переплетом издания.

Дорогой мой кошелечек, можешь спать спокойно, местные книжные магазины на данном этапе не представляют для нас ни малейшей опасности. Потому как твоя хозяйка серьезно намерена стать на твердый Путь Бережливости. Да. Такой себе я дала зарок.

Пока мы с Надеждой взвешивали все «за» и «против» работы в деревне, пришел Монтаз. Он протянул мне новенькие «миляки» и сказал, что тут недалеко есть один бар, где, по данным пакистанской разведки, недавно освободилось место посудомойки. Я вопросительно посмотрела на Надю. Она по-матерински кивнула головой:

– Сходи-сходи. А вечером встретимся у Гарибальди. Буду тебя ждать.

Шли мы к указанному бару недолго. Заведение ютилось на первом этаже такого же ветхого здания, в котором мне довелось провести сегодняшнюю ночь. Над дверью висел старый медный колокольчик. Монтаз позвонил, и мы вошли внутрь.

В баре было прохладно, работал кондиционер. После испепеляющей жары улицы тут был настоящий райский оазис.

В изнеможении опускаюсь на обитый красной кожей стул.

Посетителей нет. Окна зашторены бордовыми занавесками, на стенах, оббитых деревом, висят рыбацкие снасти. Наверное, из-за освещения и преобладания в интерьере красной цветовой гаммы мне казалось, будто мы находимся внутри какой-то огромной морской твари типа кашалота.

– Buon giorno!!! – крикнул во все горло Монтаз.

Из кухонных глубин послышались звуки приближающихся шагов, и через минуту пред нами предстал хозяин бара – грузный мужчина в белой косынке, завязанной на пиратский манер. Было что-то подкупающее в его гравированном мужественными морщинками лице. Да, такого пирата кашалот мог проглотить только из уважения и симпатии.

Мужчина поздоровался и спросил, чего нам, собственно, угодно. Монтаз объяснил цель нашего прихода – девушка ищет работу. Затем последовал диалог, о содержании которого мне не составило труда догадаться.

Хозяин бара сказал, что никаких девушек ему не надо. Монтаз настойчиво убеждал в обратном. Он так безбожно битых полчаса расхваливал товар (меня), что итальянец, в конце концов, сдался. Ладно. Пусть девушка работает.

Следующим пунктом в переговорах стала сумма моей зарплаты. Здесь мужчина в косынке проявил железобетонную непоколебимость. Никакие уговоры не могли сдвинуть его с облюбованной цифры «кватроченто» («четыреста»). Монтаз разгорячился и ответил итальянцу, что не даст меня в обиду за такие смехотворные гроши.

Я никогда не была сильна в математике. А слова типа дебет и кредит откровенно пугали меня. Несмотря на это, я понимала, что существовать за четыреста миляк, или двести долларов в месяц, при нынешней квартплате – десять долларов – сутки, мягко говоря, не получится. Даже если перестану питаться. Мысли о еде услышал мой голодный желудок и недовольно буркнул. Нет, соглашаться на копеечную зарплату нельзя.

Монтаз развернулся в направлении выхода и решительно взял меня под локоть:

– Andiamo. Arivederci, signore! (Идем. До свидания, синьор!)

– Arivederci, – хозяин бара одарил меня на прощание обаятельнейшей улыбкой.

Мне очень хотелось еще чуточку задержаться. Уличную жару я переносила плохо. Но раздосадованный несостоявшейся сделкой Монтаз не желал оставаться в баре ни на минуту.

Мы шли молча. Мне было неловко, что человек так расстроился из-за меня. Свалилась обуза на его бедную голову.

– Монтаз, все будет хорошо. Я найду работу. Мне обещали.

– Кто?

Я рассказала о Свете. Он внимательно слушал, потом спросил:

– Света хорошая?

– Я не знаю. Вроде хорошая.

– Ты меня с ней познакомь. Я вижу хороших. С плохой я тебя не отпущу, – Монтаз проникновенно заглянул в мои глаза.

Мне стало еще более неловко. С каждым мгновением, проведенным вместе, власть Монтаза надо мной странным образом возрастала.

– Познакомлю. Она на следующей неделе приедет.

– Увидим. Ты голодна?

– Немного.

И Монтаз предложил сходить купить что-нибудь в «Макдональдсе». Я была только «за». Набив живот жареной картошкой, мы расположились на лавочке у кафе. Ледяная кола до ломоты замораживала зубы, приходилось медленно цедить ее через соломинку. После завтрака (или скорее обеда) я почувствовала, что спокойно могу еще полдня болтаться по шумному рынку, увертываться от летящих яиц и проситься в бары на работу. Но наша послеобеденная программа, к счастью, была не столь насыщенной. Мы просто гуляли по городу. Без какой-либо цели. Монтаз держал меня за руку, и было так ужасно приятно ощущать тепло его ладони…

Стоп. Вот, только влюбиться мне не хватало! Не место, не время, не тот человек. Так говорил мне разум. А какой-то коварный шепоток переспрашивал: «Почему это не место, не время?» И я не находила убедительного ответа. Одно лишь было доподлинно известно, если сроки моего пребывания затянутся, – начнут происходить необратимые амурные процессы. Ох, лучше бы мне зашиться в какую-то тихую деревушку, подальше от татуировщиков из Пакистана. Ближе к вечеру я вспомнила, что обещала забрать Надю с площади Гарибальди.

Под каменным революционером в компании голубей сидела Надежда и кормила их чуть ли не рук. Она сосредоточенно крошила булочку, а птицы храбро склевывали крошки, ни мало не беспокоясь о безопасности расстояния. Птицы небесные не трудятся, не прядут. Повезло голубям сегодня. Вот встретилась им добрая женщина с булочкой – и сам собою решился вопрос о насущном хлебе.

Я окликнула Надю:

– Привет!

– Привет. Я думала, что, может, ты не придешь.

– С какой это радости? Придумали тоже!

Стряхнув остатки птичьего лакомства с колен, Надежда поинтересовалась:

– Как успехи?

– Нет особых успехов. Заходили в бар один, но слишком маленькая там зарплата – четыреста миляк.

Надя вознегодовала:

– Совсем обнаглели! Бесплатно им работай! Где это видано – четыреста миляк! И это ж еще, наверняка, без кормежки и крыши?

– Вроде, да.

– Знаешь, даже если бы ты жила у того итальянца и питалась за его счет – все равно, это – слезы, а не деньги.

– Это точно…

Монтаз взял Надины пожитки, и мы двинулись «домой», переговариваясь по дороге.

– Надь, а у Вас как дела?

– Потолкалась среди народа на площади. Бабы стонут. Работы нет. Познакомилась тут с одной женщиной. Полина из Новосибирска. Уже и русские сюда едут. Но их, конечно, мало. Она без работы третий месяц, представь. Языка не знает, пенсионерка. Никто брать не хочет.

– Представляю. Надя, а чего ж ее понесло сюда?

– А тебя чего? Наслушалась о золотых итальянских горах. Она уже и рада бы домой вернуться, но денег нет.

– Как же она живет?

– Вот так и живет. Днем – на площади, надеется работу найти. Ночует, говорила, при «каритасе». Там же, из милостыни, и питается.

– А что такое «каритас»?

– Вроде церковь какая-то. Между прочим, она обещала мне завтра тот «каритас» показать. Мало ли, сколько придется работу искать. Знать лишнее хлебное место не помешает.

Птицы небесные не трудятся, не прядут…

Когда Фила увидела нас с Надей, то была немного удивлена. Она лукаво улыбнулась Монтазу:

– Что, перешел на дамочек постарше или благотворительностью решил заняться?

Мужчина отмахнулся и ответил, что привести Надю была моя идея.

– Ладно, – сказала Фила, – десять долларов за ночь, и ты, Наташа, спишь на полу.

Дознаваться истинную причину моего переселения в «низы» я не стала. Монтаз заметил смену моего настроения и подмигнул:

– Не расстраивайся. До завтра.

– До завтра.

Этой ночью Ольга и Татьяна ночевать не пришли. Так что у меня был выбор – лечь слева от кровати или справа. Между прочим, спать на полу оказалось куда приятнее и прохладнее, чем между Филой и Марией.

Ольга с Татьяной явились где-то под утро. И сразу поставили Филину нору на уши. Оля довольно громко рыдала, Таня всячески старалась ее успокоить. Я высунула голову из-под одеяла – интересно же.

– Чего орете? Что случилось? – рявкнула хозяйка квартиры.

То, что я увидела, вполне объясняло Ольгино, мягко говоря, расстройство. Милый конопатый ее носик был разбит в кровь, верхняя губа рассечена, под правым глазом сиял «фонарь».

– Что, опять? – скорее констатируя факт, нежели спрашивая, выдохнула Фила, и, не дожидаясь ответа, пошла к умывальнику, чтобы намочить платок.

Ага, значит, разбитые носы тут не в новость.

– Ничего-ничего, мы ему еще покажем, – кому-то угрожала Таня, обнимая Ольгу за плечи.

– Покажете, как же! – Фила протянула Татьяне мокрый платок, и та принялась аккуратно вытирать с лица подруги кровь.

Мария же взирала на происходящую сцену без особого участия. Я подползла к ней и прошептала:

– А кто это Олю так отделал?

– Да Гвидо, кто ж еще? Не обращай внимания, не впервой, – Мария повернулась на другой бок и сделала вид, что внезапно уснула.

Ничего себе – «не обращай внимания»! Я как-то не привыкла по утрам просыпаться под рыдания избитых женщин. А Ольгин хваленый Гвидо – еще тот садист, оказывается. Но зачем бить по лицу? Глупо. Теряется же весь женский товарный вид. Люди добрые, и это с таким живодером меня эти подруженьки свести собирались?! Ничего не скажешь – сестры милосердия. Только Ольгу все равно жалко.

Помнится, я где-то читала, что жертва сама притягивает палача. Сложно согласиться с этим, но очень похоже на правду. Взять Олю, к примеру. Бьют ее не первый раз. А она – поплачет, умоется и возвращается к обидчику. Странно мне.

Фила и Таня о чем-то шептались. Татьяна буквально кипела праведным гневом, а хозяйка квартиры ее унимала:

– Не вздумай лезть к нему, тебе же хуже будет.

– А я и не полезу. Найдутся люди.

– Ой, смотри. Всех нас подставишь.

Мне никогда не была симпатична позиция «моя хата с краю», но сейчас я отчетливо услышала в комнате запах неприятностей. И сразу захотелось оказаться где-нибудь подальше. Такие же мысли посетили и Надю, она подвинулась ко мне и прошептала на ухо:

– Наташ, нам бы лучше поискать жилье поспокойнее.

– Попробуем…

Я не была уверена, что из этой затеи может что-то путное получиться. Хоть бы неделю продержаться тут до приезда Светы.

Неделя пролетела довольно быстро. Лицо у Ольги поджило, и она заметно повеселела. Татьяна, к всеобщей радости, временно отложила обещанную месть. Мы с Надеждой все так же ночевали у Филы, а днем ходили на площадь Гарибальди.

Надя сдружилась с женщиной из Новосибирска. Они вместе посещали так называемый «каритас». А я не могла себя переломить. Сама мысль о подаянии зажигала во мне стыд. Конечно, от сумы и тюрьмы зарекаться нельзя, но хвататься за «суму» раньше времени не хотелось.

Надю же и Полину нисколько не смущали обеды в «каритасе». Даже наоборот. Они искренне радовались бесплатным харчам и незлобно посмеивались надо мной.

– Зря ты, Наташка, тратишь на жратву деньги. Экономить надо! – поучала Надежда.

Наверное, она была права. Но я знала, что просить милостыню стану никак не раньше, чем опустеет мой кошелек. Правда, это могло произойти довольно скоро. Я с нетерпением ждала приезда Светы.

В назначенный день я пришла в тот переулок, где мы встретились с ней впервые, и прождала ее весь день до сумерек. Света так и не появилась. Неужели обманула? Или забыла? Я пожаловалась Монтазу:

– Представляешь, Света не приехала!

– Ничего страшного, Наташа. Со мной не пропадешь.

Паника отступила. За прожитую в Неаполе неделю Монтаз стал для меня кем-то вроде ангела-хранителя. Мы виделись с ним почти каждый день. Обычно, он приходил к Филе вечерами, после работы, шутил с женщинами и рассказывал местные новости.

Меня Монтаз называл «сестричка». Я не противилась такому прозвищу, а даже наоборот – умилялась. Вот, «братик» какой у меня нашелся! Наши отношения за рамки братско-сестринских не выходили, хотя, признаться, мысль о возможном «инцесте» у меня порой мелькала.

Какие мысли бродили в голове Монтаза – неизвестно, одно неоспоримо: он был со мной действительно добр. Нет, не той показной добротой, похожей на шелуху, которая только лакирует корыстные побуждения. Он относился ко мне с чутким вниманием и сочувствием. Это было ново и необычно. К такому отношению я не привыкла – и была очень благодарна.

Мои соседки по квартире Монтаза недолюбливали. Когда он уходил, они не скупились на разные колкости, которые в его присутствии отпустить бы ни за что не решились. Наша дружба с Монтазом населением квартиры не приветствовалась. Фила сказала, что у меня розовая катаракта, если я не вижу, что пакистанец такой и сякой. Из-за таких речей я проникалась к Монтазу еще большей симпатией. Не вам, дамочки, его судить. А если вы такие непорочные и благочестивые, то нечего лопать принесенные грешным татуировщиком шоколадки и фрукты!

Иногда за мужем к нам забегала Люда. Она выгоняла его полотенцем домой и шутила: «Ишь, султан, гарем себе завел!», мне, подмигивая, грозила пальцем: «Гляди, сеструха!» Люду у Филы почему-то тоже особо не жаловали. Может, потому, что она просто неприлично радовалась жизни и никогда не поддерживала разговоров на тему: «Как все плохо». Не удивительно, что Монтаз любил эту солнечную женщину.

Известие о том, что Света не приехала, никого, кроме меня не удивило. Надя спросила:

– А ты не звонила ей?

– Нет.

– Позвони. Вдруг, с ее подопечным что-то случилось, вот она и не смогла вырваться. Мало ли какие причины могут быть?

Монтаз вызвался проводить меня к телефону-автомату. По дороге мы купили в табачном киоске пару телефонных карточек. Мне надо было еще позвонить домой и убедить родных, что со мной все в порядке. Но сначала я набрала номер Светы.

– Pronto! – послышался на том конце провода знакомый голос.

– Алло! Света, здравствуйте. Это Наташа беспокоит. Я ждала Вас вчера. Вы не приехали.

– Привет. Ну да, не получилось. Дед мой заболел, не могла его оставить. Даже не знаю, когда вырвусь в Неаполь.

– А что с той работой? И как мне быть?

– Все в порядке. Я говорила с Марио о тебе. Он сказал, что можешь приезжать.

У меня голова пошла кругом.

– Света, что за Марио? Куда приезжать?

– Ну, Марио – хозяин ресторана. А ехать тебе до Контурси-Терме. Возьмешь билет на вокзале и после Салерно на такой-то остановке сойдешь.

Слова «Контурси-Терме» и «Салерно» мне практически ничего не говорили, хотя звучали, несомненно, красиво. С таким же успехом Света могла советовать взять билет до Альдебарана.

– Когда сможешь приехать, Наташ?

– Наверное, завтра-послезавтра.

– Только ты перезвони сначала, чтобы мы выехали за тобой на станцию.

– Обязательно.

Мы попрощались.

То, что до Контурси-Терме надо добираться САМОЙ, нагоняло на меня тревогу. Это ДОМА не страшно ехать одной в какой-то соседний райцентр. Купил себе билетик хоть до Горохова, хоть до Ковеля – и никаких проблем. А тут – совсем другое дело. У меня же, по сути, нет никаких прав в этой стране, за версту видно, что я – не местная. Единственное, что радовало – непросроченная виза. До ее конца оставалась еще целая неделя. Так что, если я не понравлюсь кому-то из карабинеров, – депортации (пока) можно не опасаться.

Буду «косить» под туристку.

– Какие новости? – спросил Монтаз.

Я рассказала ему о Контурси-Терме, и он заметно потускнел:

– Ты что, поедешь?

– А как же иначе?

– Давай еще тут тебе работу поищем, сестричка?

Вот только не надо никаких «сестричек»! Для чего я сюда приехала? Чтобы «братьев» себе искать? Нет. Я тут из-за денег. А в Неаполе они мне не светят. Просить же милостыню по «каритасах» я не собираюсь.

– Мы уже искали, Монтаз. Я ДОЛЖНА ехать.

– А если не отпущу?

– Ну, разве свяжешь, – попыталась я пошутить. Получилось не смешно, скорее – горько.

– Ты уедешь и забудешь меня.

– Ну, что ты! Как я смогу?! Нет, конечно, нет! Я буду приезжать в Неаполь, и мы еще встретимся обязательно!

Я говорила это уверенным тоном и почти убедила себя, что так и будет. Не знаю, поверил ли мне Монтаз, но, по крайней мере, он сделал вид, что поверил.

Глава 6

Филу мало обрадовала новость, что в Контурси-Терме для меня нашлась работа. Хотя, если подумать – с чего бы ей радоваться? Уезжает постоялица – теряется доход. Остальные обитатели квартиры тоже не выражали восторгов по поводу обретения мной рабочего места (достаточно призрачного пока). И вовсе не потому, что за то короткое время, которое мы прожили вместе, они так сильно меня полюбили, что расстаться стало невмоготу. Нет. Похоже, им было просто неприятно, что я не оправдала их надежд, так и не устроившись на неаполитанскую страду.

– Конечно, – говорила Татьяна Ольге, – кому больная надо?

Танины «шпильки» меня особо не задевали, ибо я совершенно сознательно не лечила дерматит. Хуже мне не стало, а баночку с мазью я припрятала до лучших времен. Пригодится еще, когда буду подальше от «панельных» работодателей. Одна лишь Надя обрадовалась за меня.

– Слава Богу, выберешься из этого серпентария. Едь и не оглядывайся. Наташа.

Ее слова придавали мне сил и уверенности.

Как бы там ни было, все-таки Неаполь уже более-менее знаком, а что собой представляет то загадочное Контурси-Терме? В уме всплыла услышанная когда-то фраза о том, что лучше мириться со знакомым злом, чем бегством стремиться к незнакомому. Кто знает, действительно ли это так? В любом случае, я расценивала как удачу то, что так быстро нашлась работа, и не пришлось месяцами ждать мимолетной улыбки итальянской Фортуны.

Интересно, как оно – работать официанткой? Это вам не утки выносить. Дело серьезное и ответственное. И я научусь. Ох, только бы Света говорила правду, и должность официантки предполагала исполнение обязанностей именно ОФИЦИАНТКИ, без оказания дополнительных интимных услуг.

– А хочешь, я тебе погадаю на дорогу? – вдруг предложила Мария.

– Карты?

– Нет. По руке. Я умею. Давай!

По большому счету, я не особо верю во все эти цыганские глупости, но женское любопытство взяло гору. Протягиваю руку. Смешно, честное слово. Я вроде бы относительно образованный человек, а застыла чуть ли не в трепете перед доморощенной хироманткой. Вот скажет сейчас какую-нибудь гадость и все – всю ночь спать не буду. Хоть бы Мария соврала что-то хорошее.

Женщина приблизила лицо к моей ладони. Присмотрелась.

– Ну, что там? – спрашиваю.

– Ничего особо плохого с тобой не случиться. Домой вернешься.

– И ВСЕ?!!

– А тебе что, мало?

Да уж. Действительно, информация исчерпывающая. Будь я миротворцем, направляющимся в горячую точку, меня бы такой прогноз будущего более чем удовлетворил бы.

– Да, пожалуй, достаточно, Мария. И на том спасибо. Кто же Вас так гадать научил?

– Это от бабки у меня дар, – с гордостью произнесла женщина.

Ясно, скромность – не порок Марии.

– А более конкретной информации на ладонях не написано? О размере зарплаты, например? – на всякий случай уточнила я.

– Не ехидничай. Линии показывают только основное.

– О! Может, я тут замуж выйду?

– Не выйдешь.

Ну, и не надо. Не больно-то и хотелось. У меня на данном этапе иные цели и задачи.

– А свою судьбу Вы прочитали?

– Конечно. Я домой уже не вернусь, – фраза прозвучала весьма обреченно.

Почему-то у меня даже не возникло сомнений, что так и будет. В ее словах ощущалась настоящая вера в сказанное, а, как известно, по вере – и воздаяние. Дай Бог, чтобы невозвращение Марии на родину было связано с какими-то матримониальными причинами.

– Ты больше ее слушай, – вставила Таня, – она тебе наплетет!

– Ага. Точно, – поддакнула подруге Ольга, – себе наша Великая Прорицательница, например, рак предсказала. Да, Маруся? Умрет, дескать, на чужбине, тут ее и похоронят. Только не будем мы тебя, дуреху, хоронить! На какие шиши? Так что о смерти и думать забудь!

Оля говорила беззлобно. Мне даже показалось, что она как бы подбадривает Марию, показывая всем своим видом, что ни грамма не верит в диагностику рака по узорам ладоней.

Мария молчала, сжав в ниточку бескровные губы.

– Оставьте человека в покое, сороки! – рыкнула Фила, – не о чем больше говорить как о смерти?

– И то правда, – согласилась неунывающая Ольга, – давайте лучше о любви!

Любимая женская тема после диет. И Оля пустилась в мечтания о каком-то своем знакомом семидесятилетнем итальянце, который, судя по истраченным на нее суммам, не сегодня-завтра позовет под венец.

– Вот! Вот, глядите, – молодая женщина убрала локоны за уши, демонстрируя серьги. – Его подарок. И еще браслетик, – потрясла она запястьем.

Серьги были в форме полумесяца светло-желтого металла, рожки которого смыкались на звезде. Браслет – такая же светло-желтая крученая ниточка.

– Золото? – уточнила я.

– А как же!

– Цвет непривычный. У НАС (дома) оно какого-то более красноватого оттенка.

– ТУТ (Италия) только такое, – заступилась Ольга за украшения.

– Симпатичные побрякушки, – пригляделась Надя к серьгам, – а чего полумесяц?

– А что должно быть? Был бы ромб – тоже не угодила б, да?

– Да нет же. Просто похоже на мусульманский символ, а ты говоришь знакомый – итальянец.

– Итальянец! Стану я с арабами связываться! Ой, много вы в украшениях понимаете, – и Оля вернула локоны на место, прикрыв ушки в полумесяцах.

– Оль, а не слишком ли пожилой для Вас тот знакомый? – поинтересовалась я.

– Нет, не слишком. Видела бы ты его дом на Мерджеллине!

– А-а-а…

Все понятно, стрела амура, пронзившая Олино сердце, оказывается, здорово пропитана сребролюбием. Ну, что ж – совет да любовь. Удачи тебе, Оля. Кто знает, увижу ли я ее еще? Да и всю честную компанию дома Филы. Завтра уеду и поскорее попытаюсь вас забыть, милые дамы.

Утро раннее. Спешу собрать вещи, хотя еще уйма времени. Мой поезд до Контурси-Терме – после обеда. Но я не хочу лишнюю минуту тут задерживаться. Даже не завтракаю. Но подкраситься все-таки надо. Монтаз же придет проводить.

Надя напутствует:

– Ты возьми у художника своего телефон на всякий случай. Если что не так – возвращайся. Город все-таки…

– Хорошо-хорошо.

Ага, город. И целая площадь безработных. Спасибочки.

– Давай-ка я тебя провожу, – Надя берется за куртку.

– Проводи.

И вот мы опять на вокзале, у синьора Гарибальди, как в первый день.

– Привет, Джузеппе. Я сегодня уезжаю. Будешь по мне скучать?

Пламенный революционер молчит. Ясное дело, он же памятник. У меня на душе светло. Я смело подставляю лицо под неаполитанские лучи и мурлычу про себя песенку «Миленький ты мой…». Нет у меня никакого миленького, который мог бы забрать с собой. Монтаз? Он миленький, конечно, но не мой. Я тут чужая и ему не нужна, у него и без меня полный комплект и жен, и «сестер».

– Чао, белла!

– Чао.

Монтаз в новой розовой рубашке. Красив, чертяка. Миленький, не мой.

– Подарок тебе, – Монтаз протягивает пакет.

В нем набор для писем – снежно-белые листочки.

– Будешь друзьям писать. Ты любишь, я видел.

(Я действительно коротала вечера у Филы сочинением посланий домой).

– Буду. Спасибо.

– Наташа, пошли на перрон. Может, поезд твой уже стоит? – дергает за рукав Надя. И мы идем к зданию вокзала. Я показываю карабинеру у двери билет, чтоб пропустил. Пропускает.

Поезд действительно уже стоял на пути. Надя меня обняла:

– Счастливо тебе и удачи. А я побегу, ладно? Мы тут с Полиной встретиться договорились.

– На «каритас» пойдете?

– Ну, да…

– Спасибо, Надь, за все. И тебе удачи.

– Пока!

Мы остались вдвоем с Монтазом. Неловкое молчание. Надо бы что-то сказать.

– Может, дашь мне свой номер телефона? – вспоминаю Надин совет.

– Да-да. Ты позвонишь?

– Как только доберусь до Контурси.

– А я тут буду тебе работу искать.

– Договорились.

Монтаз помогает мне занести в вагон сумку. Я замечаю, что ему не по себе. Провожающим пора выходить. Мы задерживаемся на пару минут в тамбуре. Он держит меня за руки и целует в губы. Совсем не по-братски. В его глазах стоят слезы. Боже мой, разве такое бывает? Я потрясена. Мужские слезы дорогие – намного дороже женских. Нам, женщинам, плакать легче, и цена наших слез часто литр – копейка. Даже если я тебя, Монтаз, больше никогда не увижу, то уж точно, не забуду, не сомневайся.

Он выскакивает из вагона. Я прижимаюсь лбом к стеклу и смотрю вслед немигающим взглядом. Поцелуй он меня ТАК хоть день назад – не было бы никакого Контурси…

Поезд тронулся. Мало-помалу превратилась в ярко-розовую точку мужская фигура на перроне.

Arrivederci, Монтаз. Arrivederci, Неаполь…

Мой вагон практически полупустой. В Салерно и те несколько пассажиров вышли. Я осталась одна. Не пропустить бы свою остановку. Теперь все мое внимание приковано к окну. Меня не так интересует калейдоскоп южных пейзажей как название каждой очередной станции. Вот оно! Вот! «Contursi-Terme» – надпись на щите крупными буквами. Срочно надо выходить. Меня предупреждали, что остановка тут всего пару минут, и я стрелой вылетаю из вагона. Кроме меня, из поезда НИКТО не вышел. Я огляделась, и мне стало предельно понятно почему. Станцией назвать ЭТО было невозможно. По сути дела, я вышла чуть ли не среди дикой средиземноморской природы.

Справа гора, слева гора, деревья в плющах, буйная трава, победившая асфальт. Люди добрые, где вы? Ау! Неужели, я что-то напутала? Да нет же. Сontursi-Terme. Это точно оно. Замечаю развалившийся домик железнодорожной станции с выбитыми окнами, рядом – оранжевый таксофон. Полагать, что там может находиться живая человеческая душа – беспредельно наивно, но я иду к зданию. Господи, куда меня занесло-то? Будет великим чудом, если этот таксофон работает. Нет. Чудо не свершилось. Проводки оборваны, трубки нет. Ну, кому могла тут понадобиться телефонная трубка? Разве какому-то контурси-термальному «ети». После кишащего миллионным населением Неаполя очутиться на девственно-необитаемой станции среди гор… Перебор – не то слово. А вдруг это Света так надо мной подшутила? Что делать? По идее, меня должны отсюда забрать. Впадать в панику рановато. Я села верхом на сумку и достала печенье. Что ж, подождем…

Вот и печенье кончилось, и солнце стало сползать за левую гору, а я все сижу на станции как Робинзон Крузо. Даже поездов никаких нет. Но это ПОКА. Раз тут проложены рельсы, значит, когда-нибудь проедет и поезд. На нем-то я и выберусь из этой глухомани и вернусь в Неаполь на потеху Филиной компании.

Поскольку в моей голове был уже наметан план спасения из необитаемой станции, я даже как-то повеселела. А чтобы не тратить время на размышления об опасностях контурсианской фауны (кто знает, что тут водится?), достала конспект с итальянской грамматикой. Какая я все-таки молодец, что не забыла захватить из дома заветную тетрадку и словарь. За спряжением неправильных глаголов меня застала ночь. Я закрыла тетрадь и стала прислушиваться. Справа донесся звук очень похожий на рев автомобиля. Откуда тут автомобиль? Более правдоподобно звучит версия о Годзилле. Да нет, не Годзилла! Точно – автомобиль.

По горному серпантину спускаются два светящихся глаза. Может, выбежать навстречу? Пожалуй, не стоит. Неизвестно еще, на кого нарвусь. Машина уже совсем близко, останавливается у изуродованного таксофона. Из нее выходит женщина и кричит в темноту:

– Наташа, ты здесь?!

– Света!

– Ты не обижайся, пожалуйста, что мы задержались. У Марты машина сломалась, пока починили уже и стемнело.

– Ой, да ничего! – я безумно рада, что наконец-то за мной приехали, о какой обиде может идти речь?

– Давай сумку в багажник. Поедем ко мне, переночуешь, а завтра встретимся с Марио. Знакомьтесь, это – Марта, – Света представляет мне молодую женщину за рулем.

Кудрявая полногрудая итальянка в прямоугольных очках и мужском комбинезоне.

– Molto piacere, – сверкает в автомобильных недрах радушная улыбка.

– Мольто пьячере, – повторяю эхом. Какая приятная итальяночка!

– Voi fumare? – протягивает мне Марта пачку сигарет «Merit».

Чего? Хочу ли я курить?

– Но-но! Грацие.

Марта закуривает сигаретку и что-то спрашивает еще, но я не понимаю, как ни стараюсь напрячь слух. А мне так хочется произвести на эту женщину хорошее впечатление, она-то мне понравилась с первой же улыбки.

– Марта интересуется, кем ты на родине работала? – переводит Света.

Эх, кем только я не работала. Думаю, говорить о том, что я биолог по образованию смысла нет. Вряд ли Контурси-Терме терпит острый недостаток биологов. Поэтому называю свою первую профессию.

– Sono infermiera. (Я – медсестра).

– О! – выражение одобрения, – Brava!

Автомобиль взбирается вверх по серпантину, и я в восхищении замираю. Ночью контурсианский пейзаж неописуемой красоты – темно-синие вершины в звездных нимбах и россыпь электрических огней среди фиолетовой мглы.

– Bello, e? – словно читает мои мысли Марта.

– Еще бы bello!

– Это наше Контурси, – с гордостью кивает Света в сторону огней.

Надо же – «наше».

– Кстати, Наташ, Марта у Марио работает.

Замечательная новость.

– Свет, а этот Марио что из себя представляет?

– Нормальный мужик. Завтра сама увидишь.

Больше я ни о чем расспрашивать не стала и всю дорогу до дома Светы посвятила любованию ландшафтом.

Марта, ведя машину, весело щебетала. Света ей поддакивала, а я даже не предпринимала попыток вникнуть в суть разговора. Наконец мы спустились с горы и въехали в какое-то селение. Недалеко от «центра» (как мне объяснила Света) находилась «ла каза ди дзио Марио» – «дом дядюшки Марио». Нет, не того Марио, хозяина ресторана, а дедули, за которым ухаживала моя соотечественница.

Марта зайти на кофе и заодно проведать «дорогого дядюшку» отказалась, ссылаясь на вечернюю смену на работе. Зато она пообещала заехать завтра утром.

– A domani, Natascia.

– A domani.

Дом дзио Марио представлял собою аккуратный одноэтажный коттедж с белыми стенами и красной черепицей. Своей яркой раскраской он напоминал мне гриб-подберезовик из детских книжек. Вокруг дома был разбит садик и небольшая грядочка зелени. Света не без удовольствия произнесла:

– Мое хозяйство! Ты давай, заходи, только ноги вытирай.

Внутри хижина дядюшки Марио оказалась такой же чистой и аккуратной как снаружи. А неплохая хозяйка эта Света, если ей удается держать дом в такой предпасхальной чистоте.

– Sveta, sei tu? (Света, это ты?) – донесся из глубины спальни скрипучий голос.

– Sono io, sono io! – Света засуетилась, – Наташ, ты пока на кухне посиди, а я с дедом поговорю.

И я потопала на кухню. Как и ожидалось, тут тоже царил образцово-показательный порядок. Разные баночки-скляночки сверкают чистотой на накрахмаленных салфетках в черно-красный «крестик». На подоконнике – лукошко с рукоделием. Ага, вот чем Света в свободное время занимается.

Я присела на край табурета. Интересно, о чем в спальне идет речь? Через пару минут на кухне появилась Света.

– Иди, поздоровайся с дзио Марио. Он разрешил, чтобы ты тут пока побыла. Потом я тебе нашу комнату покажу.

Посредине спальни на огромной кровати возлежал дзио Марио. Если кто еще помнит фильм «Королевство кривых зеркал» – дедуля был итальянской копией Абажа, правда, несколько более ссохшейся. Такой себе Абаж в старости.

– Vieni gua (Вьени ква), – проквакал дзио.

– Подойди к нему, – толкает меня в спину Света.

Я подхожу:

– Buona sera.

– Buona sera, bambina. Dai mi un bacio.

С бамбиной все понятно, а «bacio»? Оборачиваюсь на Свету:

– Что за «бачо» ему дать?

– Поцелуй его, – шипит женщина.

Люди добрые, это с какой такой радости мне целоваться с этой контурсианской жабой?

– Света, ты с ума сошла! – на моем лице выражение крайнего удивления.

– Целуй-целуй, у НИХ так принято.

О, Господи! А как не поцелую, еще обидится и не разрешит переночевать? Ладно, была – не была. Конечно, дзио Марио не Монтаз, но чего не сделаешь ради ночлега?

Не решаясь при дедуле вытереть обслюнявленные щеки, отхожу от кровати.

– Come ti chiami?

– Natashia.

– Matassa? Che strano nome!

Перевод диалога:

– Как тебя зовут?

– Наташа.

– Матасса? Какое странное имя!

Света хохочет.

– Свет, он, что – глухой? Какая еще «Матасса»?

– Ты в словарь глянь. «Матасса» – «недоразумение» по-итальянски.

Как я ни пыталась в дальнейшем переубедить дедулю, что Наташа – весьма распространенное славянское имя и ничего общего с их «недоразумением» не имеет – без толку. И в доме дзио Марио меня иначе как «Матасса» не называли.

Глава 7

После знакомства и приветственных лобзаний с дзио Марио мне было разрешено распаковать вещи и принять ванну. Света ушла готовить деду ужин. В доме дзио оказалось не так уж много комнат, как мне показалось на первый взгляд. Это – две спальни, гостиная, кухня и ванная. На семейном совете решили меня поселить к Свете.

Комната мне понравилась сразу. Какое счастье спать в нормальном помещении, где потолок не давит на макушку и где есть две (!) кровати. Ванная, после Филиной конурки, вообще привела меня в невыразимый восторг. Сиреневое царство кафельной глазури – предел всех моих грез на сегодняшний вечер.

– Наташ, ты жива там?! – Света стучится в дверь.

– Жива-жива. Выхожу!

Кажется, я задремала в ванне. Хорошо, что разбудили.

– Ужинать будешь? Полента.

– Буду. А что за полента?

– Каша дедова.

Плевать, хоть дедова, хоть бабина. Света льет в мисочку какую-то вязкую жижу, сильно смахивающую на манку, только желтого цвета.

– Из чего это?

– Из кукурузной муки.

Ничего, нормально. Есть можно, одно плохо – маловато. Но добавки мне просить стыдно.

– Света, а дзио Марио сколько лет?

– Девяносто шесть.

Ничего себе! На Украине встречать таких патриархов мне не доводилось.

– Долгожитель…

– Ты особо не удивляйся, Наташа. ОНИ ТУТ и до сотни доживают. Дед мой смерти очень боится, он ведь насквозь больной. Там, в прихожей, целая тумбочка лекарств. Я даже капельницы ему ставить научилась, хоть и не медсестра. Не ходячий он. По пять раз на ночь к себе зовет. То одно ему, то другое…

– Да-а-а… Нелегко.

– Привыкла. Второй год живу так с ним.

– А дети у деда есть?

– Целая куча. Дети-внуки-правнуки. Как нахлынут в выходной – ему радость, а мне убирай потом неделю.

– Как же Вы дзио Марио нашли?

– Приехала в Неаполь, а там «наша» одна место это мне и продала. Я ей триста долларов за деда заплатила.

Я восприняла информацию о стоимости дзио Марио как намек и поспешила достать кошелек. Света меня остановила.

– Нет. Не сейчас. Вот как возьмут тебя на работу – тогда.

– Какая разница?

– Нет, нехорошо заранее деньги брать. Вдруг что-то сорвется.

– А может сорваться? – забеспокоилась я.

– В принципе, нет. Знаешь, Марио хотел, чтоб ты днем в ресторане работала, а ночевала у его матери и заодно присматривала за ней. Но пока неизвестно уговорил ли он старушку.

– Его мать больна?

– Нет, не больна. Пожилая просто. Тоже где-то за девяносто ей.

А я как-то упустила из виду, что мне надо будет где-то жить, не только работать. Вон, Мария, например, мыла посуду в ресторане, а жила-то у Филы. Хорошо бы бабка согласилась.

– Света, если не секрет, сколько Вы зарабатываете?

– Восемьсот «миляк». Тут, на юге, это почти стандартная зарплата за работу «компанией» (ударение на «и»). Но учти, я ни копейки не трачу ни на жилье, ни на питание. Все за счет деда. На севере, говорят, зарплаты повыше, только там и с законом строже. Ты по туристической визе ехала?

– Угу.

– Просрочена уже?

– Нет, еще есть пару дней в запасе.

– Это хорошо. Если Марио сделает тебе «permesso soggiorno» – разрешение на пребывание – тогда без проблем сможешь по стране передвигаться.

– А у Вас есть «пермессо»?

– Нет. Просрочила я визу, сидя в Неаполе без работы. А то бы дети деда мне его оформили.

– У Вас настолько хорошие отношения с дедовыми детьми?

– Не то слово! Боятся, как бы я дзио Марио не бросила в поисках более крупных денег как та украинка, что была до меня.

– А где эта женщина сейчас?

– Она мне говорила, что в Рим собирается. А чего я буду добра от добра искать? Я тут привыкла. Дети дедовы частенько какую-никакую вещичку подкинут, вот я посылки домой и отправляю. Дочка у меня ТАМ.

И Света рассказала, что необходимость поездки в Италию созрела в связи с поступлением дочери в институт. Ее Алена возмечтала стать юристом, а учеба на юридическом факультете требовала серьезных финансовых вливаний в кассу вуза. Будучи обыкновенным разведенным бухгалтером, Света на свою зарплату обеспечить воплощение дочкиной мечты не могла. Но ей очень хотелось, чтоб ребенок, как говорится, «выбился в люди».

Я заикнулась было о Светином муже, мол, развод – не развод, а дочери не плохо бы помочь, не спроваживая мать к черту на рога.

– О чем ты говоришь?! – Света так выразительно на меня посмотрела, что стало предельно ясно – с мужем у нее холодная война.

Углубляться в отношения моей соотечественницы с ее бывшим супругом я не стала. Мы молча доели поленту и отправились спать.

Обилие впечатлений уходящего дня хорошенько меня измотало – и я уснула как убиенный младенец. Утром Света сообщила, что ночка выдалась относительно спокойной – дзио Марио звал ее только два раза.

– Надо же. А я не слышала ничего.

– Ну, знаешь, я сплю очень чутко. Бывает, даже дед и не позовет, а иду и смотрю на него – дышит ли?

– Вы так сильно за него переживаете?

– А как же! Он – моя РАБОТА. Хотелось бы, чтоб пожил, пока Алена институт окончит.

Хо-хо, а я уж было подумала, что Светлана и правда любит дзио Марио.

Скрипнула дверь:

– Buona mattina! – в проеме лучезарная физиономия Марты.

– Buona mattina, Marta. Come va? (Доброе утро, Марта. Как дела?) – решилась я испытать свой итальянский.

– Tutto bene! E come stai tu? (Все хорошо! А как ты?)

– Bene, – я расцветаю в ответной улыбке.

Ура! Диалог получился! Конечно, с моей стороны это пока что уровень умственно отсталого итальянского ребенка, но дайте время, господа.

– Sei pronta?

Вот тут чуть помедленнее, пожалуйста. «Pronto» – очень знакомое словцо. Помниться, в любимом мною фильме «Спрут» безнадежно неподкупный комиссар Коррадо Каттани говорил: «Пронто!», – беря телефонную трубку. Я полагала, это что-то типа нашего «Алё!». Света замечает мое замешательство.

– Ты готова?

Ах, вот оно что! Пронта – готова. Значит, Каттани произносил никакое не «Алё»! Бравый комиссар просто был всегда ГОТОВ.

– Si. Sono pronta. (Да. Я готова).

– Сейчас выпьем кофе и поедем.

За кофе я узнала: прежде чем ехать к Марио, Марта должна меня показать своей «la padrona».

– Света, что за «патрона»?

– Биаджина – жена Марио.

– А зачем меня ей показывать?

– Вообще-то, это ее ресторан.

– Вы же сами говорили, что Марио – хозяин.

– Хозяин, – подтвердила Светлана, – просто он женился на Биаджине с рестораном.

– Ага. Значит, если я Биаджине не понравлюсь, то она меня к Марио не подпустит?

– Скорее наоборот, – смеется Света.

Час от часу не легче. Я, конечно, не особый знаток психологии супружеских отношений, но, насколько мне известно, народная мудрость славян гласит, что муж и жена – одна пара сапог. Отсюда вывод – не приглянувшись одному из супругов, я рискую не понравиться и другому. А может у итальянцев все иначе?

Дом Биаджины находился невдалеке от жилища дзио Марио. До него мы доехали за несколько минут. У фигурных кованых ворот нас встретила сама хозяйка – дама за пятьдесят с вишневыми волосами, низенькая, худощавая. Честно говоря, я почему-то ожидала, что владелица ресторана будет презентабельнее. А может и хваленый ресторан – не Бог знает что, а такой себе кабачок «Тринадцать стульев»?

Биаджина оценила меня взглядом с головы до ног и, вроде, осталась довольна. Мое лицо без макияжа напоминало чистый лист бумаги и не внушило ей никаких опасений. Таким образом, я получила «добро» на собеседование с ее супругом. Мало того, синьора Ди Лоренцо собственнолично решила отвезти меня к мужу.

– Света, а Вы с нами поедете? – встревожилась я, – вдруг там меня чего спросят…

– Поеду-поеду, не волнуйся.

Мы ехали той же дорогой, что и вчера вечером. Только теперь вверх по серпантину.

– А что, ресторан не в самом Контурси находится? – спросила я Светлану.

– Нет, не в Контурси. Тут рядом есть термальные источники. Вода в них вонючая, но, говорят, лечебная. Сера там, вроде. Вот у источника и стоит гостиница с рестораном. «Il Giardino» называется.

«Иль джардино» – «сад» по-итальянски. И то, что я увидела, было воистину эдемским садом. Не зря сюда, как мухи на варенье, слетались туристы. Великолепная природа, чистейший воздух, хрустальный источник (правда, слегка попахивающий тухлыми яйцами). Да, «Иль Джардино» – место, где можно уйти в нирвану и не вернуться. И, как я подозреваю, отдых в столь райском уголке должен быть далеко не дешевым. Своими предположениями я поделилась со Светой. Она подтвердила:

– Да. Дороговато тут. Но окупается, поверь. Сюда едет много немецких туристов, а они платят хорошо.

Мы въезжаем на территорию «Иль Джардино». Двухэтажная гостиница в кремовой штукатурке и ресторан со стеклянными стенами производят впечатление. Красиво, как на обложке какого-нибудь архитектурного альманаха. ДОМА ничего подобного видеть мне не доводилось. Может, у НАС тоже ТАКОЕ где-то есть, да только размер моей зарплаты не позволял пускаться в поиски отечественных райских садов.

– O! Benvenuti! – из ресторана, улыбаясь до коренных зубов, выходит сухощавый мужчина моложавого вида в джинсах и голубой рубашке в «клеточку».

– Это Марио, – шепчет мне Света.

А ничего себе такой Марио! Учитывая то, что с Биаджиной они приблизительно одного возраста, смотрится синьор Ди Лоренцо очень и очень…

Мы познакомились. Удивительное дело, у господина Марио оказались синие глаза, что для итальянцев (особенно южан) явление не частое. Просканировав меня этими синими очами, хозяин «Иль Джардино» сказал, что я практически принята на работу. Одно «но» только есть. Надо уломать его мать, чтобы согласилась на компаньонку-иностранку.

– А если мама не согласиться? – спрашиваю через Свету-переводчика.

– Марио говорит, что синьора Мария, как тебя увидит, то противиться не станет.

– Зарплатой можно поинтересоваться?

– Говорит, будет платить тебе триста «миляк» за работу в «Иль Джардино» и пятьсот – за бабку. Ну, и плюс «чаевые». Это уже от клиентов зависит.

Такой финансовый расклад меня весьма обрадовал и подтвердил мои самые смелые прожекты. А что? Поработаю тут годик-другой, соберу денежек и – домой! Здесь хорошо – тихо-мирно, сплошная природа, магазинов не наблюдается, значит, и растрат можно не бояться. Биаджина и Марио мне кажутся хорошими людьми, думаю, мы сработаемся.

– Наташ, Марио сегодня тебе покажет, что тут да как, а завтра сможешь приступать к работе, – прервала мои думы Света, – он еще спрашивает на счет визы.

– Скажите ему, что она пока действительна.

Света переводит. Марио кивает и что-то отвечает. Я напряжена как струна. А вдруг поможет с «пермессо»?

– Говорит, как только уладит дело с матерью, сделает тебе разрешение на пребывание. С этим проблем не будет. У него сын – карабинер.

– Отлично.

– Слушай, Наташа, ты тут давай осваивайся, а меня Марта домой отвезет, я дольше быть с тобой не могу. А после обеда с Биаджной вернешься в Контурси.

– Хорошо. Спасибо, Свет.

Света уехала, и я осталась без переводчицы. Неужели, в самом деле, мой итальянский настолько безнадежен, что сама не справлюсь? Быть такого не может! Вот когда по-итальянски разговаривает Света, я многое понимаю. И это объяснимо. Во-первых, она говорит медленно, во-вторых, в ее устах итальянские слова приобретают украинское звучание. А Марта, например, стрекочет, как пулемет, и я не успеваю уловить, где заканчивается одно слово и начинается другое.

Дома у меня итальянских репетиторов не было и с языком приходилось знакомиться при помощи самоучителя «Итальянский язык за 30 дней». Назвать учебник таким образом можно было только в рекламных целях для заманивания самонадеянных идиотов. Ясное дело, что ни за месяц, ни за три выучить итальянский по самоучителю мне было не по зубам. Зато я обрела зеленое представление о грамматике. Думаю, эти знания и должны стать тем осевым скелетом, на котором со временем нарастет более-менее приличный словарный запас.

Марио, в основном, старался обращаться со мной мимикой и жестами. Сначала он показал мне ресторан – большой зал и маленький. В маленьком зале все столики были накрыты белыми полотняными скатертями. Как я поняла, это помещение предназначено для поточных посетителей. Большой же зал – для grande feste – больших праздников. Потом мы спустились в погреб, и пред моим взором предстала целая армия литровых бутылок темного и светлого стекла.

– Vino rosso e vino bianco.

Вино красное и белое соответственно. С потолка фантастическими гроздьями свешивались золотые головки сыра.

– Gut? – отчего-то по-немецки спросил меня Марио.

– Ja-ja, das ist fantastisch! – сказала я, – и, чтобы еще больше впечатлить своего работодателя, сделала широкий жест рукой в направлении бутылок. – Der Wain rot und der Wein weiß.

– Si-si! Der Wein! – обрадовался Марио.

Мой немецкий привел итальянца в полнейший восторг. То, что языком Гете и Гитлера я владею не лучше, чем языком Данте и Муссолини, сообщать я не стала. Зачем синьору Марио лишнее разочарование? Его же немецкий, похоже, где-то на уровне овчарки Штирлица, так что разоблачение меня не пугало.

После погреба наступила очередь ознакомиться с территорией «Иль Джардино», на которой обнаружились вольер для кроликов и бассейн с рыбой. Серые ушастики особого интереса у меня не вызвали, хотя они, конечно, милые зверюшки, а не только ценный мех. Зато бассейн – совсем другое дело! Искусственный водоем – не очень большой, круглой формы – был вкопан таким образом, что борта находились где-то на метр выше уровня земли. Очень удобно, знаете ли, опершись на бортик, наблюдать за рыбой, а именно – радужной форелью. Добрых десятка два серебристых торпед носились по кругу, бурно вспенивая зеркальную гладь. Насколько мне известно, у НАС форель занесена в Красную книгу, а тут – глядите, плещется себе в бассейнк. Места ей, бедняжке, в этом корыте, наверное, мало, что вон как бесится. Нет бы, спокойно висеть в толще воды как карпы в аквариуме гастронома.

Я опустила руку в бассейн. Вода – ледяная! Тут же к моей кисти подплыло несколько форелей, а самая наглая из них хватанула за палец. Я вскрикнула. Марио расхохотался:

– Ha fame! (Голодная!)

Это же до какой степени надо несчастной рыбе оголодать, чтоб аж на живых людей бросаться?! Прямо не форель, а пираньи какие-то. Я отошла от водоема. Марио махнул рукой в направлении еще одного вольера. Издалека было видно, что там копошатся какие-то пестрые птицы. Курятник, что ли? Нет.

– Фазаны!

Не верю своим глазам. Яркие самцы и скромные самочки точь-в-точь такие же, как в нашем зоопарке. Их что ТУТ, ЕДЯТ?

Показываю на мигах – мол, вы что, едите ЭТО? (Конечно, фазаны – родственники кур, но они такие красивые!) Гляжу на полыхающего рубиново-изумрудными красками самца. Ну, КАК можно сожрать такую жар-птицу? Марио утвердительно кивает и целует собранные в щепотку кончики пальцев:

– Buono!

Вкуснотища, надо полагать. Значит, вот чем потчует своих немецких туристов синьор Ди Лоренцо – форелью да фазанами. Не удивительно, что ресторан, как говорила Света, дорогой.

Закончив осматривать зооуголок, мы пошли к источнику, прихватив с собой пару пластиковых канистр. Марио показывает мне на воду и объясняет, что надо умыться, тогда la malatia va via (болезнь уйдет). Значит, заметил пятно на шее, хотя я и в косынке. На руках же сыпи уже практически нет.

– Аллерджия, – говорю.

– Ho capito – allergia. (Понял – аллергия).

Кажется, мой дерматит Марио совершенно не смутил. Тем лучше.

Набрав полные канистры дурно пахнущей целебной воды, мы вернулись к ресторану. Я даже не заметила, как пролетело время. А было уже где-то около часа. К нам подошла Биаджина в белом халате и поварской шапочке и сказала, что скоро поедем в Контурси. Честно говоря, я немного удивилась, увидев на синьоре Ди Лоренцо поварской наряд. Почему-то в моем представлении владелицы подобных мест должны не вылезать из разных СПА-салонов, а не угорать над кухонной плитой. Да и Марио не напоминал холеного ресторатора, скорее – зажиточного трудолюбивого фермера. Вообще-то, люди, умеющие творить что-либо собственными руками, всегда вызывали во мне уважение.

Биаджина позвала меня на кухню, там я увидела целую джомолунгму каких-то блинчиков по форме напоминающих обувные стельки.

– Voi assadgiare? (Хочешь попробовать?)

– Si.

Таких «стелек» я никогда не ела.

– Che cosa e? (Что это?)

– Melanzane.

Меландзане – баклажаны. Ни за что бы не догадалась. Вот чем все утро занималась синьора Ди Лоренцо – жарила в кляре баклажаны. Биаджина сложила в хрустящий пакет несколько «меландзан» и подала мне:

– Per dzio Mario e Sveta. (Для дядюшки Марио и Светы).

Всю дорогу до Контурси аромат из пакета не давал мне покоя. А я таки зверски голодна. Выпитую утром чашку кофе засчитать за завтрак не поворачивался язык. А баклажанный блинчик, который я попробовала в ресторане, впитался организмом еще в пищеводе. Возле дома дзио Марио мы с Биаджиной попрощались. Она сказала, что завтра утром к «Иль Джардино» меня привезет Марта.

Свету я застала на кухне за вышивкой. Протягиваю ей пакет:

– Вам с дедом Биаджина передала.

– Что это?

– Жареные баклажаны.

– Спасибо, но я такое калорийное не ем, и деду жареного нельзя. Съешь сама, мы уже пообедали.

Скажите, пожалуйста! Такого калорийного они не едят! Фигуру для деда бережем. Ну, и прекрасно, будет хоть чем поживиться. Очевидно, в доме дзио Марио никто меня кормить не собирается. Света телепатически уловила мою мысль.

– Ты, Наташ, не обижайся. Мне дедовы дети дают конкретную сумму на наше с дзио Марио питание – и третьего человека не потянуть. Понимаешь?

– Конечно, понимаю.

Чего же тут непонятного? С моей стороны будет весьма беспардонно еще и обедать в доме, где мне и так бесплатно предоставили кровать и крышу.

– Света, подскажите мне, где тут у вас какой-нибудь продовольственный магазин?

Светлана объяснила, как добраться до минимаркета, и сказала, что недалеко от магазина есть таксофон. (С домашнего телефона дзио Марио, ясное дело, звонить нельзя).

В минимаркете ничего, кроме хлеба и молока, я позволить себе не могла. Хорошо, что Света пока не взяла денег за трудоустройство. Финансовое мое состояние, мягко говоря, было критическим. Я подумала, что если сейчас начать проедать Светины деньги, то отдать ей нужную сумму смогу только с зарплаты. И чего, спрашивается, было не ходить в Неаполе на «каритас»? Гордыня, видите ли, обуяла. Расхлебывай теперь.

Возвращаться в дом дзио Марио я пока не стала, а повернула в какой-то тихий дворик, где хлебом с молоком успокоила желудок. Потом пошла к таксофону. Надо бы Монтазу позвонить, обещала же.

– Pronto!

– Pronto! Монтаз, это – Наташа.

Он рад меня слышать, спрашивает, как устроилась. Я говорю, что все замечательно, расхваливаю ресторан и гостиницу.

– Когда в Неаполь приедешь?

– Не знаю. Может, со Светой как-то, когда она новую посылку для дочери соберет.

– Буду ждать.

Грустный у Монтаза голос какой-то. Похоже, он не сильно разделяет мои восторги по поводу «Иль Джардино».

– Чао, Монтаз.

– Чао, белла.

И я положила трубку. По идее, уже завтра у меня начнется новая трудовая жизнь.

Глава 8

Утро моего первого рабочего дня в «Иль Джардино» началось с кофе. Его приготовила Марта в небольшой кофеварке, называемой «макинета». Напиток был густым и очень крепким. Он тут же поднял у меня давление на пару десятков миллиметров ртутного столбика – и в ушах застучали молоточки.

– Forte e? – (Крепкий, да?)

– Si. Forte.

– E vero cafe napoletano. (Это настоящий кофе по-неаполитански). – Марта с явным удовольствием наливает себе третью чашку.

Да-а, итальянка может похвастать отменным здоровьем, раз ей ничего не стоит натощак влить в себя бычью дозу этой неаполитанской смолы.

– Ancora? (Еще?)

– No! Grazie.

Куда «еще», и так глаза на лоб лезут. К нам с Мартой присоединился Марио. И итальянцы затрещали о чем-то между собой. Мой слух с трудом вылавливал из стремительного потока чужеземной речи какие-то знакомые слова. По ним я пытаюсь воссоздать общую картину диалога. Кажется, сначала говорили ни о чем – погода и т. п. Потом Марта спросила что-то о синьоре Марии, а из того, что ей ответил Марио, я поняла только два слова «кане» и «малато». Больная собака? Шла ли речь о здоровье самой синьоры Марии или о недуге какого-то домашнего любимца – неизвестно.

Марио допил кофе, хлопнул Марту по попе, подмигнул мне и вышел из кухни.

– Cane malato? – округляя глаза, спрашиваю Марту.

– Si! Un cane di signora Maria. Lei ha sette cani. (Да! Одна собака синьоры Марии. У нее семеро собак.)

Сколько? Sette? Семеро? А Света говорила, что бабка здорова. Очень сомнительно, что человек в здравом уме на старости лет обзаведется целой псарней. Нет, не подумайте, что я какой-то собаконенавистник. Все даже совсем наоборот. Этих животных я люблю и уважаю, как самых верных и настоящих друзей человека. Но СЕМЕРО! Это же вам не гномы какие. У меня были собаки, и я отлично знаю, сколько труда и денег стоит их содержание. Пусть даже у бабки Марии лиры фазаны не клюют, но семеро псов – это слишком. Интересно, поговорил ли с ней Марио на счет меня?

Утренняя доза кофеина сделала Марту бодрой и энергичной. Женщина полезла в чулан, достала оттуда бутылку с прозрачной зеленой жидкостью и стремянку. Этот трудовой набор она протянула мне:

– Per i vetri. (Для стекол.)

Ясно. Надо помыть окна. И Марта отвела меня на веранду. Собственно говоря, окон тут никаких не было. А были стеклянные стены, общая площадь которых соответствовала суммарной площади всех окон, вымытых мною ДОМА на протяжении последней пятилетки.

Я взобралась на стремянку и принялась за работу. Как минимум до вечера занятие мне обеспечено. Марта на кухне загремела посудой, а через какое-то время до веранды донесся знакомый аромат «меландзан». Мой желудок заиграл, как шотландская волынка. ДОМА я, как и любая женщина, периодически воевала с ним за стройность фигуры. Войны эти особого успеха не имели – и победа, обычно, была за желудком. Так вот, теперь наступило время взять реванш и отомстить ему за булочки, пирожные и шоколадки, за жареную картошку после шести. Теперь-то ничего не стоит переиграть свои чревоугоднические манеры. Но именно сейчас мне этого хочется меньше всего.

Это когда дома полный холодильник, легко настроиться на временную блажь типа голодовки. Ведь подсознательно тебе прекрасно известно: если чуть не то – голодная смерть сразу сложит косу от одного только запаха борща. Не зря гуру современного лечебного голодания П. Брэгг писал, что воздерживаться от пищи надо в комфортных бытовых условиях плюс покой. А голодать в мои планы не входило. Если бы для того, чтобы похудеть, надо было бы что-то съесть – другое дело. В таком случае, я бы худела с удовольствием. Кроме того, народная мудрость гласит, что тощая корова – еще не газель. И я прекрасно осознавала – газелью мне не стать. Хорошо Марте – захотелось подкрепиться – раз, и взяла себе блинчик, или хлеба отрежет. Я видела на кухне большие белые паляницы домашнего хлеба… Стоп-стоп. Боже мой, я размышляю как какой-то пищевой наркоман. Но отвязаться от мыслей о еде просто физически не могу.

Как смешно и странно сдвинулись акценты моих желаний в этой стране. ДОМА я никогда не мечтала о хлебе, горячей ванне, или постели. Все это было само собой разумеющимся. Какого дьявола меня занесло, если не на самое дно, то на сильно приближенные к нему слои чужеземного социума? На душе стало муторно. Я еще не знала, что именно тогда, в «Иль Джардино», во мне уже начал зарождаться, а потом и стремительно прогрессировать неизвестный доселе недуг тоски по родине – ностальгия.

До обеда большая часть стеклянных стен была вымыта и сияла первомайской чистотой. От себя я даже не ожидала такой прыти. Я спустилась со стремянки, вытирая со лба соленый ручеек. Подошел Марио и как-то так по-хозяйски обнял меня за талию:

– Finito?

Что «finito»? Да тут еще мытья до вечера!

– No. Non ancora. (Нет. Нет еще.)

А чего это товарищ Ди Лоренцо не спешит убирать руку с моей талии? Самой снять, или обождать? Может, ТУТ в порядке вещей обнимать подчиненных, как и лобызаться при встрече?

Пока я маялась морально-нравственной проблемой, на горизонте появилась Биаджина – и ее супруг сам поспешил убрать руку. Этот невинный жест не ушел от внимания синьоры Ди Лоренцо – и она довольно проникновенно посмотрела мне в глаза. Честное слово, чувствуй я за собой хоть миллиграмм вины – на месте окаменела бы. Сдается мне, у древнегреческой Медузы были итальянские потомки.

– Buon gorno, tutti! (Всем добрый день!) – Биаджина здоровается и удаляется на кухню, вслед за ней уходит и Марио.

Я в растерянности. Мыть стекла дальше или спросить на счет обеда? А как спросить? «Же не манж па сис жур»? Нет. Не пойдет. Это, вроде, по-французски. Можно, конечно, на мигах изобразить, мол, НЯМ-НЯМ пора бы, буржуины! Ладно, поскромничаю еще полчаса, если никто не заикнется об обеде, скажу в лоб: «Квандо иль прандзо, синьоре?» – «Когда обед, господа?» Я засекаю на часах 30 минут терпения и снова принимаюсь за стекла. Кстати, зеленый стеклоочиститель довольно-таки аппетитно пахнет яблочком-м…

Ну вот, полчаса истекло. Была-не была. Я решительным шагом двинулась на кухню. Там я застала Марту за отцеживанием макарон и Биаджину за помешиванием какой-то томатной бурды. Марио вытирал запотевшую бутылку вина.

– Il pranzo (обед), – лаконично пояснил синьор Ди Лоренцо.

Редко какому обеду я так радовалась как этому.

Стол Марта накрыла белой полотняной скатертью и выставила белые тарелки с синим ободком. Что же Бог послал нам сегодня? La pasta, il vino rosso, l’insalata. Трудно девушке, выросшей в хлебосольной стране Украине, смириться с таким обедом. Пучок салата, тарелка макарон в томатном соусе и стакан красного вина. Да! Чуть не забыла, еще был хлеб – il pane. Не считайте меня, синьоры, неблагодарной обжорой. За обед я поблагодарила, и макароны были замечательные, и хлеб, и вино. Просто, видимо, произошел какой-то сбой в моем мозгу – и центр насыщения забастовал. Из него шел непрерывный сигнал: «SOS» – и точка. Нет, что ни говорите, все-таки странно, что хозяева ресторана обедают практически голыми макаронами. Как тут не вспомнить поговорку про сапожника без сапог. Бедные, все на благо туристов пашут.

После обеда я хотела было продолжить мытье стекол, но Марио запретил. Время клиентов. И синьор Ди Лоренцо принялся за мое обучение – как тарелочки расставить, в каком порядке ножи-вилки разложить, под каким углом относительно стакана для воды должен стоять стакан для вина, сколько кусков хлеба должно лежать в корзиночке. Приходит клиент – и надо, как можно быстрее, накрыть ему столик, сунуть под нос «Menu» и сбегать в погреб, предварительно уточнив: «Vino rosso o vino bianco?» Красного или белого? Чтобы от вина клиент отказался – такого просто НЕ бывает. Оно ТУТ как хлеб. Черный или белый? Причем, пьют ЛИТРАМИ. Ну, и страна!

Пока Марио излагал мне премудрости сервировки, боковым зрением, через недавно вымытое стекло, я заметила забавную процессию. Со стороны контурсианского источника шла старушка вся сплошь в черном – платок, юбка, кофта, чулки, туфли. Сопровождала ее разномастная и разношерстная собачья орда. Псы буквально пенились у ног бабки. Уж не синьора ли Мария пожаловала в «Иль Джардино»? Надо бы собак сосчитать. Если семеро – она.

На первый взгляд мне померещилось, что псов – дюжина, но на самом деле их оказалось лишь шестеро. Вспомнив, что одно «кане малато», я предположила, что недостающее животное на больничном. Марио бросился к старушке:

– Mamma!

Она довольно прохладно зыркнула на сына и что-то потребовала. Марио позвал Марту и отдал какие-то распоряжения, потом представил меня. Я промымрила «бон джорно» и полагающееся «мольто пьячере», но бабка до ответного приветствия не снизошла. У меня похолодел позвоночник – я слишком очевидно не нравилась синьоре Марии. Будь я какой-нибудь кудлатой дворняжкой – был бы шанс снискать бабкину симпатию, а так – увы…

Пришла Марта с полным пакетом объедков и вручила его матери Марио. Старушка даже не сказала «спасибо». Забрала пакет, как хазар дань, развернулась и ушла, окликнув свистом (!) блохастую свору. И псы кинулись со всех ног за своим вожаком.

Я смотрела вслед матери Марио и понимала, что с каждым ее шагом от меня удаляется и надежда на работу. Эх, напрасно я вылизывала стеклянные стены…

Старушка уходила неспешно, разбрасывая из пакета объедки, как сеятель семя. Псы на лету хватали куриные лапы, хлебные корки, скулили и подобострастно засматривались на синьору Марию. Честное слово, наивно думать, что этой престарелой синьоре нужна «компания» (ударение на «и»). Компании псов для нее предостаточно.

Когда бабка и собаки скрылись из виду, я вопросительно посмотрела на Марио. Сейчас он мне скажет: «Скузи, Наташа, можете собирать вещички и возвращаться в Неаполь». Но синьор Ди Лоренцо, как ни в чем не бывало, послал меня за вином, а потом отправил на кухню помогать Марте.

Ничего не понимаю. Синьора Мария явно не хочет иметь со мной дело. Значит, жить мне будет негде. Может, Марио решил сдать мне уголок в одном из вольеров? Надо бы со Светой поговорить, пусть уточнит у Биаджины, как мне быть.

На кухне Марта мне доверила мойку посуды. Думаете, в ресторане не было посудомоечной машины? Была. Большая, красивая, серебристая, похожая на космическую станцию для фарфоровых НЛО. Но ее не включали. Потому что molto caro – дорого очень. Я покосилась на руки Марты. М-да, этим рукам маникюр не снился давно. Вспомнилась Мария из Филиной квартиры. А ведь хозяйская бережливость довела ее до экземы. Ищу глазами перчатки. (Как-никак СЮДА я ехала за деньгами, а не за новыми болячками). Перчаток нигде не оказалось. Если меня оставят на этой работе, так и быть – куплю пару. Еще надо будет вечером зайти в минимаркет за продуктами и наделать на завтра много-много бутербродов… Дальше завтрашнего дня мысль не забегала.

Попасть в магазин этим вечером мне было не суждено. В пять часов Биаджина сказала, что я могу целых два часа отдыхать, а потом опять il lavoro (работа), потому что сегодня какие-то синьоры решили в «Иль Джардино» отпраздновать День рождения. Похоже, рабочий день ТУТ ненормированный. Но возмущаться я не стала. Негоже как-то в первый же день права качать.

Два часа свободного времени – в моем распоряжении. Чем заняться? Я бы с удовольствием где-нибудь полежала. Но кушетки в «Иль Джардино» не предусмотрены. Делать нечего – иду слоняться по саду. Зашла к фазанам, к кроликам, а напоследок склонилась над бассейном и пошлепала ладонью воду. Голодная форель тут же подплыла к бортику.

– У меня ничего нет, – призналась я рыбе, – эх, как же я вас понимаю…

Потом в глубине сада я присмотрела место под оливковым деревом, где и просидела до семи часов.

В семь на вторую смену приехала Марта, отдохнувшая, румяная и, как всегда, в хорошем расположении духа. Она спросила спала ли я? Бред какой-то.

– Hai dormito?

Я зашелестела словарем. Ну да, dormire – спать. С какого дива спать средь бела дня? Или, может, работать придется ВСЮ НОЧЬ?

– No, – отвечаю.

– Perce? (Почему?)

А потому, что НЕГДЕ!

– Dove io posso dormire? (Где я могу спать?)

Марту мой ответ явно веселит. Она берет меня за руку и ведет в гостиницу. Там показывает одноместный номер с черной металлической кроватью – мол, какая ты, Наташка, недотепа! Спросить надо было, а не под деревьями засиживаться. Хороший мне на будущее урок. Стеснительность припрячем до лучших времен. Надо будет самой напоминать о том, что я уставшая или голодная. Такие мелочи замечать хозяевам недосуг.

В этот вечер ресторан работал до одиннадцати. Марта и Биаджина, как два фокусника, ловко орудовали над плитой, превращая обыкновенные овощи и фрукты во что-то красивое и аппетитное (с виду). Я носилась из кухни в зал с блюдами, из зала на кухню с заказами и неисчислимое количество раз в погреб за вином. Vino rosso o vino bianco? Марио тоже был при деле. Когда я не успевала вовремя забрать опустевшую тарелку или бутылку, он лично относил грязную посуду на кухню. Еще синьор Ди Лоренцо великолепно справлялся с ролью тамады.

Наверняка, синьоры, отмечавшие в «Иль Джардино» День рождения, были местные, ибо Марио их отлично знал. Праздновалось девяностопятилетние одной бабки, поздравить которую решили все родственники до пятого колена. Сама именинница сидела вместе с мужем (деду тоже где-то под сотню) во главе стола и хлебным мякишем вымакивала из тарелки остатки еды. То, что вокруг нее заварился весь этот шум-гам, виновницу торжества нисколько не волновало. Она, как заигравшийся ребенок, испачкала себе соусом все лицо, не обращая внимания на ворчание деда, стирающего с ее щек томатные разводы.

Шутка ли – девяносто пять лет! Невооруженным глазом видно, что старушка в глубоком маразме. Какого рожна родственнички ее сюда притащили? Сильно сомневаюсь, что бабка, вообще, в курсе своего Дня рождения. Но, тем не менее, за ее здравие льются весь вечер красные и белые винные реки.

Ой, не завидую я подобному юбилею. Зачем, скажите, невменяемой старушке желать еще tanti-tanti anni (многие-многие лета)? Более искренне звучало бы пожелание скорейшего счастливого пути a Dio (к Богу). Видимо, многочисленные родственники бабку на самом деле уважают, раз закатили такой пир горой. Кто знает, может, в периоде своей вменяемости престарелая синьора была хорошей и доброй женщиной, любящей матерью, заботливой женой. Только сейчас мне страшно смотреть на животные руины человеческой личности.

Где-то в половине одиннадцатого именинница уснула за столом. Это и послужило сигналом к завершению праздника. Ее осторожно, как китайскую вазу, вывели под белы рученьки сын и внук. За ними мелкими шажками семенил дедушка, так трогательно поправляя на жене сбившийся платок. Не знаю, как в других местах, но в итальянской глубинке, похоже, родственные связи весьма сильны. В скором времени все гости разъехались. Мы с Мартой убрали недопитые бутылки, пустые тарелки и решили, что глянец в большом зале наведем завтра.

В Контурси я возвратилась с супругами Ди Лоренцо. Света моему позднему возвращению не удивилась.

– Как тебе первый рабочий день? – спросила она.

Я вкратце обрисовала общую картину впечатлений.

– Свет, что Вы думаете по поводу матери Марио?

– Знаешь, то, что она смотрела на тебя, как солдат на вошь, еще не означает, что в работе тебе откажут.

– Вы бы уточнили у Биаджины, а? Пожалуйста.

– Хорошо. Позвоню ей завтра и спрошу.

– А как Ваш дедуля? Прилично себя вел?

– Нормально. Тут дочери его решили на днях приехать и сын. Надо бы дзио Марио ванну устроить. Я-то сама его не подыму. Дед с виду хоть и худой, а на деле – очень тяжелый. Я заметила, Наташ, что последнее время он отекать начал.

И мы поговорили на тему отеков. Сама вводить какие-то изменения в диету деда Света не решалась. Я же убеждала, что соли надо бы поменьше.

– Вот, приедут его дети, с ними и обсудим, что давать, чего не давать. А то дзио еще жаловаться на меня начнет.

– Как знаете, Вам виднее. А где дети его живут?

– Тут недалеко есть городишко – Оливетто. Там-то все семейство Лардо и проживает.

Фамилия Лардо меня позабавила. Для нашего уха она звучит весьма возвышенно и романтично, на самом же деле «lardo» – это ни что иное как «сало». Надо же! Воистину, у дзио Марио настоящая фамилия украинского казака. Проживай он где-то у НАС на Полтавщине, например, был бы не Марио Лардо, а Марьян Сало.

Гастрономическая фамилия деда напомнила мне про еду, и я решила завтра с утра пораньше сбегать за продуктами.

– А тебя что, в ресторане не кормят? – удивилась Света.

– Кормили. В обед. Макароны и салат.

– Вот и замечательно.

Кто бы спорил. Мне стыдно Свете признаться, что такой обед для меня, что собаке муха. Она вон какая – тонкая и звонкая. Кушает, наверное, как Дюймовочка, по ползернышка в день. А у меня аппетит норвежского дровосека. Если я продолжу питаться в стиле «Иль Джардино», того и гляди за месяц-другой мои формы догонят и перегонят мировые модельные каноны. В уме опят всплыл аскетический образ Марии из Неаполя. Нет-нет. Решено. С утра – по продукты.

Ночью дзио Марио спал плохо. То и дело звал к себе Светлану. Ее походы в комнату деда и обратно не давали уснуть и мне. Лишь под утро он унялся, и я смогла ненадолго погрузиться в сон. Мне снился экзамен по рисованию.

Я беру в руки уголь и рисую дом. Здание как будто все идет в небо, и оно без крыши. Вернее, крыша существует, но где-то за границами бумаги. Рядом с домом – дерево. Высокий тополь одинокий. Удалось ли мне сдать экзамен, я так и не узнала. Меня разбудил голос Светы:

– Подъем! Марио приехал.

Глава 9

Будильник показывал половину девятого. Я с трудом подняла тяжелые, как у Вия, веки. Вот незадача, в продовольственный магазин уже не успею. Похоже, предстоит еще один постный день. Бегом в ванную. Сквозь шум воды я явно слышу свое имя. Синьор Ди Лоренцо и Света о чем-то беседуют в гостиной. Потом Марио идет поприветствовать деда Лардо.

– Света, о чем вы тут говорили, если не секрет? – меня распирает от любопытства.

– Марио интересовался, можно ли тебе у нас еще немного пожить.

– Не поняла… Зачем?

– Мамаша его не хочет никакой компаньонки.

– Я так и думала. Что же делать?

– Марио постарается ее уговорить, а пока тебе остается только ждать.

– А дзио не будет против?

– Ему-то что? Он не против. Не знаю, правда, как к этому его дети отнесутся.

Точно. Дети. Скоро же предстоит «банный» день деда. И тут я вспоминаю, что не сегодня-завтра заканчивается моя туристическая виза, а значит, антипатия синьоры Марии ставит под угрозу мое легальное пребывание в Италии. Я не сильно рассчитывала на «пермессо». 99 % моих соотечественниц работают в этой стране без разрешения властей. Бывали, конечно, случаи депортации, но надеюсь, что меня пронесет.

– Света, а как с «пермессо» быть? Если бабке я не нужна, то Марио не станет же мне разрешение делать, да?

– Ну, какой ему интерес платить за тебя налог, когда ты на него не будешь работать?

А еще позавчера мне все казалось таким безоблачным. Неужели и правда придется покидать Контурси-Терме?

– Знаете, Света, мне бы очень не хотелось опять в Неаполь возвращаться. Кроме «Иль Джардино», тут больше негде устроиться?

– Пожалуй, надо у дедовых детей спросить. Вдруг в Оливетто что-то найдется? Тициана как-то говорила, что одна ее сотрудница ищет сиделку для свекрови.

Мне хочется сплюнуть три раза через левое плечо и постучать по дереву.

Из спальни деда вышел Марио.

– Buona mattina, Natascia! Andiamo? (Доброе утро, Наташа! Идем?)

– Buona mattina.

Я покорно плетусь за синьором Ди Лоренцо к машине. Он говорит мне что-то про «due settimane» и «trecentomilla lire». Стало быть, у меня есть в запасе две недели и надежда на триста тысяч лир. Что ж, неплохо. Мало ли что может случиться за две недели. Не сошелся же свет клином на этом «Иль Джардино».

Второй рабочий день был менее насыщен событиями. Вечером не предполагалось никаких торжеств, поэтому я надеялась, что в пять моя вахта на кухне закончится. Сегодня Марио доверил мне обслуживать немецких туристов. Это была пожилая пара – толстый рыжий герр и выкрашенная в блондинку фрау. Меня синьор Ди Лоренцо представил им как «la ragazza russa» («русскую девушку»).

Я уже пыталась объяснить Марио, что Украина – не Россия, что это совсем другая страна, поменьше, и столица у нас – Киев, а не Москва. Без эффекта. Он был убежден, Украина – это какая-то южно-российская область у Черного моря и президент у нас – Ельцын, (кто такой Кучма, Марио и слыхом не слыхивал). Ай-яй-яй! Необразованный контурсианский народ, кто их только в школе географии учил? Хотя, если подумать, я-то тоже не особо отличаю, например, Нигер от Нигерии. Кто у них там правит – мне, вообще, не известно, так что нечего возмущаться пробелами образования синьора Ди Лоренцо. Русская девушка так русская. Лишь бы платил.

Я принесла немцам меню. Герр нацепил на нос очки и принялся скрупулезно изучать список блюд, а фрау спросила, из какого именно я РОССИЙСКОГО города?

– Луцк, – говорю.

– А-а! Kursk! – обрадованно кивает золотой головкой фрау и достает фотоаппарат «Canon».

Она просит меня подойти ближе к вывеске «Vietato fumare» («Курить запрещено») и делает снимок. Не знаю, чем моя скромная персона заслужила такое внимание. Особо писаной красотой я не страдаю. Обыкновенная девушка, типично славянской внешности, довольно рослая и не худая, светлые волосы собраны в «хвост». Потом фрау просит мужа сфотографировать ее со мной. Смех и грех. Нашли фотомодель. Стоп-стоп! Тут до меня доходит, что немецкая туристка снимает меня не из-за каких-то моих выдающихся данных, а как экзота. Так фотографируются на крымских пляжах с обезьянами, или питонами. Вот, вернется пожилая чета из отпуска к себе во Франкфурт-на-Майне, или на Одере и начнут перед друзьями-пенсионерами хвастать фотками. Глядите, мол, куда нас занесло. А друзья:

– Вах-вах! Зер гут! А что это за мамзель в белом фартучке рядом с Вами, фрау Фогель?

А фрау Фогель им:

– Это бедная русская девушка из Курска, вынуждена работать официанткой за гроши в дремучей итальянской глубинке. Ах, ведь у них там, в РОССИИ, страшная безработица…

Приблизительно такую картину нарисовало мое воображение.

Немка оказалась не скупой дамочкой, вопреки расхожему мнению о немецкой бережливости. Она протянула мне десять марок. Я сказала:

– Filen dank! – И сделала книксен.

Побольше бы таких клиентов.

Деньги в моих руках не остались незамеченными синьором Ди Лоренцо. Он тут же подлетел к столику уточнить заказ. Немцы с выбором яств все никак не могли определиться. Тогда Марио посоветовал:

– Forse la trota, signore? (Может быть, форель, господа?) – и жестом пригласил пройти вглубь сада.

Вид беснующейся форели нагнал на немцев аппетит. Герр наклонился над бассейном и указал Марио на две радужные жертвы:

– Diese und diese. (Эта и эта.)

– Jawoll, – откозырнул синьор Ди Лоренцо и пошел за сачком.

Фрау защелкала фотоаппаратом.

Минут через десять избранные форели уже плескались в зеленом пластиковом ведре. Его Марио отдал мне и велел отнести Марте, а сам проводил немцев к их столику.

– Il piatto sara buonissimo! (Блюдо будет превосходным!) – пообещал туристам синьор Ди Лоренцо.

Я оставила рыбу на кухне и вернулась в зал. Подошло еще несколько клиентов, надо было принять заказы. Пока я обслуживала посетителей и бегала за вином, Марта приготовила блюдо для немецкой пары. Чего она там наколдовала – не знаю, но выглядело и пахло это замечательно.

Немцам рыба пришлась по вкусу и, судя по всему, они остались довольны посещением «Иль Джардино», а я обогатилась еще на десять марок. Честно говоря, побаивалась за судьбу этих денежек: как бы Марио не затребовал их себе. Но нет, никаких посягательств на мои чаевые с хозяйской стороны предпринято не было.

Мало-помалу клиенты стали расходиться, а у кухонной раковины выросла приличная горка посуды. Я принялась было за мытье, но Марта остановила меня:

– Prima la piscina, – сказала она и указала на зеленое ведро.

Сначала бассейн? Что она имеет в виду? Я заглянула в емкость. Кого я вижу? Две радужные форели, которых выловил Марио для немцев на обед, целые и невредимые. Я обалдело уставилась на Марту. Итальянка скалит жемчужные зубы:

– Vai-vai! (Иди-иди!)

Ухожу из кухни с ведром в крайнем изумлении. Может, немцы передумали и вместо la trota заказали что-то другое? Мои сомнения развеяла Марта, продемонстрировав полную морозилку веретенообразных тушек.

Потом я еще не раз была свидетельницей трюка со свежевыловленной форелью, которую вам якобы тут же приготовят. (Подобные номера проделывались и с кроликами, и с фазанами.) Так Марио любил подшучивать над иностранцами, с местными осторожничал. Когда кто-то из Контурси заказывал форель из бассейна, то именно она и подавалась к столу. Подозреваю, хозяин «Иль Джардино» побаивался: как бы во чью-то светлую голову не пришла мысль на следующий день сосчитать рыбешку. Ведь, как известно, хорошая слава – лежит, плохая – бежит. А немцам что? Сегодня в Контурси, завтра – в своем Франкфурте-на-Майне, или Одере. Им даже в их страшном бюргерском сне не привидится, что хитрый итальяшка подсунул им мороженую рыбу (птицу, живность) вместо свежей. Да, детей лейтенанта Шмидта хватает и в Италии.

Пищевой мухлеж Марио мне был не очень приятен. Не то, чтоб я так уж сильно переживала за немцев, просто, согласитесь, если уж дерут втридорога, то пусть бы хоть за что-то стоящее и экологически чистое. А то неизвестно еще, что за мороженые мутанты хранились в холодильнике ресторана. Поэтому, если судьба или путевка забросит вас в «Иль Джардино» – не рискуйте заказывать форель. Возьмите макароны – так надежнее.

Моя первая трудовая неделя подходила к концу и в воскресенье, я полагала, у меня будет выходной. Но нет. В «Иль Джардино» намечалось очередное торжество, и Марио попросил выйти на работу. Отказать, естественно, я не могла. Праздновались именины какой-то девочки. Как и в случае с Днем рождения девяностопятилетней бабули – в сборе вся мыслимо-немыслимая родня, правда, больше раза в три.

Именинницу лет двенадцати в пышном розовом платье, похожую на зефир, все время снимают на камеру. В саду поставили устройство для фейерверка. Словом, grande festa.

Для обслуживания гостей Марио на один день нанял профессионального официанта из Эболи. Эдуардо – вертлявый парень лет около тридцати. Он все время старался надо мной подшутить, но из-за языкового барьера оценить его шутки я по достоинству не могла. Его ужасно забавляли мои итальянские речевые потуги, меня же подковырки официанта здорово раздражали. Не хорошо насмехаться над иностранкой, не владеющей в совершенстве твоим родным языком. Парня я старалась избегать. Тут какая-то bambina из гостей вывернула на пол блюдо со сладостями. Я схватила метлу, но была остановлена Эдуардо, он удерживал меня за локоть:

– Dove vai? (Куда идешь?)

Неужели не понятно? У человека в руках метла. Не для полета же я взяла ее. Подмести мне надо. Под-мес-ти!

– Cosa voi fare? (Что ты собираешься делать?) – в глазах Эдуардо скачут серые бесенята.

Ладно. Как мне не хочется этого, но я вынуждена лезть за словарем. (Маленький словарик я постоянно носила в кармане передника.)

– Io… vorrei… vorrei… (Я… хотела бы… хотела бы…)

О! «Подметать» – «scopare». Собираюсь с духом и выдаю фразу:

– Io vorrei scopare, – что, в моем понимании, переводится как: «Я хотела бы подмести».

Эдуардо ржет, как конь Пржевальского, а что самое неприятное – вместе с ним заливаются Марта и Биаджина. Что не так? Что? Я совсем растеряна, хлопаю ресницами и чувствую, как во мне закипает злость. Сукин сын, не знаю, что тебя так веселит, но я с удовольствием бы прошлась этой самой метлой по твоей костлявой спине!

Лишь много месяцев спустя, уже вдалеке от Контурси-Терме, «Иль Джардино» и Эдуардо я случайно узнала, что «scopare» имеет в разговорной речи еще одно значение, не упомянутое в словаре. А именно – «трахать». И, как мне объяснили, в случае возникновения непреодолимого желания подмести, много лучше использовать глагол «spazzare». Но тогда причины всеобщего веселья я не поняла. Мне ясно было одно – во всем виноват Эдуардо. Чего он ко мне прицепился? Хорошо хоть наняли его только на сегодня.

Официант из Эболи особой симпатии во мне не вызывал, но чего у него было не отнять, так это истинно профессионального мастерства. Эдуардо за раз разносил до десяти тарелок. То есть – по пять на одной руке. Три блюда он держал пятерней, а два – размещались на предплечье. Кроме того, Эдуардо отлично помнил, кто и что ему заказал, не записывая на бумажку. Ловкость жонглера плюс цепкая память шпиона делали из парня чрезвычайно востребованного официанта-виртуоза. М-да… Вот, как надо работать. Я раз попыталась разместить на одной руке пять тарелок. Удерживать их получилось с трудом, к тому же тарелки были пустые. Нет, профи класса Эдуардо мне не стать. Ну, ничего, не собираюсь же я до пенсии в официантках бегать.

По окончании праздника Эдуардо уехал, а мы с Мартой пошли в большой зал убирать со столов. Когда я со стопкой тарелок вернулась на кухню, то застала там карабинера. Мужчина в темно-синей форме изучал содержимое холодильника и стоял ко мне спиной. Я инстинктивно попятилась назад и наткнулась на Марту.

– Salvatore! – весь ее вид говорит о том, что она очень рада видеть товарища в форме.

– Marta, ciao! Come va? (Марта, привет! Как поживаешь?)

Приветственные поцелуи.

Интересно, что привело служителя закона в воскресенье вечером в ресторан? Уж не моя ли просроченная (уже) виза? Или, может, в «Иль Джардино» произошло какое-то преступление, и бравый карабинер ищет в холодильнике улики? Выяснилось, ни то – ни другое. Сальваторе – сын Биаджины и Марио, о котором как-то вскользь упоминала Светлана. Только упоминание это совершенно вылетело у меня из памяти. Конечно! Она еще говорила, что он с пермессо мог бы помочь. Но поезд ушел. Подвели меня господа Ди Лоренцо. Теперь я – самая натуральная нелегалка, нервно шарахающаяся от каждой карабинерской кокарды.

Внешне никого из родителей Сальваторе не напоминал. Он был довольно крупным жгучим брюнетом с огромными телячьими глазами. Марта представила меня младшему Ди Лоренцо. В присутствии Сальваторе я чувствовала себя вором в горящей шапке. Мне казалось, вот-вот – и карабинер заинтересуется моими документами.

Вошла Биаджина. По тому, с какой нежностью она заключила в объятия сына, я бы сказала, что не виделись они, по крайней мере, год. Оказалось – с утра. Утром Сальваторе уехал за чем-то в Неаполь и сейчас показывал мамочке алую бархатную коробочку. От вида содержимого и Биаджина, и Марта впали прямо-таки в сорочий восторг. Марта объяснила мне: