Kitobni o'qish: «Петербург. События и лица. История города в фотографиях Карла Буллы и его современников»

В книге представлены фотографии, хранящиеся в Центральном государственном архиве кинофотофонодокументов Санкт-Петербурга

Те из читателей, кто благосклонно встретил мою книгу «Петербург. Застывшие мгновения», надеюсь, с удовольствием продолжат экскурсию по былому Петербургу. Оказаться в нем и на этот раз помогут фотографии Карла Буллы, его сыновей и его коллег.

О многом позволяют рассказать старые снимки: о значимых событиях и маленьких, но любопытных фактах, а главное – о людях, определявших стиль и ритм петербургской жизни: ученых, зодчих, художниках, актерах, писателях, «отцах» города, членах императорской фамилии.

Мне только остается дополнить историческими подробностями сюжеты, попавшие в объектив.

Так, читатель может побывать на открытии хорошо известных всем столичных памятников – например, конной статуи Николая I на Исаакиевской площади или Александровской колонны на Дворцовой площади. Те торжества проходили при большом стечении народа, при участии самого государя. А потом, отправившись на Черную речку, узнать многострадальную судьбу другого памятника, очень скромного, устроенного заботами энтузиастов на месте дуэли Александра Сергеевича Пушкина. Старая столица была весьма контрастным городом…

Может также. Нет, не буду тут вам больше ничего говорить, лучше откройте книгу с любой страницы – думаю, что-то интересное для себя найдете. При том, что не все имена, которые, читая, вы встретите, будут вам знакомы.

В самом деле, знаете ли вы, кто такой Николай Апостоли, Степан Колодкин, Василий Жуков, Осип Леман, Валериан Панаев?.. А они и многие другие, право, заслуживают того, чтобы о них вспомнили – и помнили.

Да, многое из появившегося в Петербурге в те давние времена сохранилось неизменным, стало для нас привычным и даже не всегда замечаемым. Но немало и утрачено. Нет Покровской церкви в Коломне – творения замечательного зодчего екатерининской эпохи И.Е. Старова. Нет храма «Спас на водах» – памятника погибшим в боях морякам. Не увидим мы с вами бронзового Петра I, спасающего рыбаков…

Многие утраты случились уже в советское время, но, оказывается, таким же недомыслием страдали и во времена, когда Петербург был столицей Российской империи. Ведь вполне мог он лишиться и коротенькой Лебяжьей канавки, и протяженного Екатерининского канала.

Фотоснимки запечатлевают миг истории, порой, вроде бы и не важный. Подумаешь, морские кадеты верхом на конях! Или очередь у магазина, торгующего швейными машинами! Или карета скорой помощи с каким-то господином на носилках. Но из этой мозаики событий, фактов и лиц, запечатленных на стеклянных пластинах вековой давности, складывается живая, полная звуков и красок картина – и прошлое становится достоянием личной памяти.

Время, вперед!

Переворот 7208 года

Картина перед вами самая что ни есть для Нового года традиционная: дети на елке.

Это петербургское градоначальство в своем доме на Гороховой, 2, устроило, по обычаю, праздник для детей низших чинов полиции. Действие происходит 1 января¹1912 года, что зафиксировано на фотопластинке автором снимка – знаменитым фотолетописцем старого Петербурга Карлом Буллой. Кстати, сразу же и скажу, что почти все снимки, которые читатель увидит в этой книге, – работы Карла Карловича.

К тому времени, когда детишки пришли за подарками на Гороховую, новый год в первый январский день россияне по «летосчислению от Петра I» праздновали уже в 213-й раз.

Сам по себе этот факт широко известен: именно Петр перенес, на европейский манер, отсчет годов с принятого до того на Руси 1 сентября на 1 января. И что приказал соотечественникам в этот день праздновать и веселиться.

За подробностями же обратимся к историку Ивану Голикову, к его труду «Деяния Петра Великого, мудрого преобразителя России, собранные из достоверных источников и расположенные по годам». (Первым издателем этого сочинения, кстати, был известный просветитель, журналист и писатель Николай Иванович Новиков, а вышло оно в 178889 годах двенадцатью томами.)

В «Деяниях…» приводится тот самый исторический царский указ, которому суждено было произвести истинный переворот в умах всех без исключения российских граждан.

«208 года Декабря в 15 день Великий Государь Царь и Великий Князь Петр Алексеевич, всея Великие и Малые и Белыя России Самодержец указал сказать:.. впредь лета исчислять в приказах и во всяких делах и крепостях писать с нынешнего января с 1 числа от Рождества Христова 1700 года…»

Как видим, предусмотрительный Петр решил дать россиянам две недели на то, чтобы успели хоть как-то привыкнуть к мысли: лета им, христианам, придется теперь числить не от сотворения мира, а потому 7208-й год (Петр в указе написал короче – 208-й) назовется 1700-м.

Понимал он также, что может иметь место «суеверное толкование о сей новости». По этой причине и решил «занять мысли жителей», дабы времени на подобные толкования у них не осталось, повелев устроить в первый день января «веселие», а накануне к празднику хорошо подготовиться.

Из того же указа: «…по большим проезжим и знатным улицам знатным людям… пред вороты учинить некоторое украшение от древ и ветвей сосновых, еловых и можжевеловых против образцов, каковы сделаны в Гостином дворе и у нижней аптеки или как удобнее и пристойнее, смотря по месту…а людям скудным комуждо хотя по древцу или ветви над вороты или над хороминою своею поставить…». (Московская чернь, как пишет Голиков, загодя была отряжена на заготовку зеленых веток, а потом украшала ими улицы и дома.)

Были и другие указания – насчет фейерверков, стрельбы из «небольших пушечек, буде у кого есть», или даже пускания «ракетов, сколько у кого случится»…

Праздничное действо началось в полночь. Из разных частей Москвы к Кремлю строем шли воинские колонны, с распущенными знаменами, под барабанный бой и музыку. В Кремле, в Успенском соборе на всенощной был Петр с двором и «всеми знатными, в наилучшем убранстве». Митрополит Рязанский Стефан после молебна доказывал в проповеди «нужду и пользу таковые перемены года».

Службы шли во всех московских церквах, а по окончании их раздался над Москвою колокольный звон, а служивые произвели троекратный салют.

Петр же после положенной по чину церковной церемонии, выражаясь современно, устроил пышный прием для знатных особ, как духовных, так и светских, как своих, так и иностранных. «Свои» при этом подверглись еще одному великому испытанию новшеством – велено было им, боярам, вытащить из светелок жен и дочек и прибыть в общество с ними, да одеться «в немецкий убор». (Петру несносен был «восточный обычай», когда «женский пол, а паче девицы, за великий почитали стыд казаться в народе».)

Не была забыта и чернь. Для нее выставили перед дворцом и тремя триумфальными воротами, ради Нового года сооруженными, столы «с разною ествою», чаны с вином и пивом.

Веселие длилось целый день. Горели фейерверки и потешные огни, гремели пушечные выстрелы, звонили колокола.

Вечером первого января к Петру снова потянулись гости – на бал. (Сколько сраму-то бояре натерпелись!)

Как водится, после праздников настали будни. Потек себе нововведенный 1700-й год. Именно эти, и никакие другие, цифры стали выводить в бумагах дьяки в присутственных местах: царский указ святое дело, да и голова дорога.

Но были, были те, что тихонько, про себя, роптали: как, дескать, мог государь переменить солнечное течение? Они, писал Голиков, веруя, что Бог сотворил свет в сентябре, при этом своем мнении так и остались.

Год нов, а предрассудки стары

«Правильное и краткое решение сего вопроса: начнется ли с 1800 годом новое столетие? Ежели мы принимаем в исчисление десятки, то сие столетие не кончится числом 9, а только числом 10; не от 1-го до 9, но от 1-го до 10 есть десяток; от 11-го до 20 второй десяток; от 21-го до 30 третий десяток. Следовательно, не с 1800, а только с 1801 начнется новое столетие. Сие для просвещенного человеческого разума так ясно, что не нужно читать многих о том сочинений или ради того справляться у Временосчислителей».

Вот такую совершенно определенную информацию дали своим читателям «С.-Петербургские ведомости» в первый день 1800 года. (Забавно, правда, что помещена она в разделе заграничных новостей, с пометой: «Из Стаде от 16 Декабря». Стаде это нынешний город Штаде в Германии.)

Увы, за последующие сто лет разъяснение это успело забыться, и с определением наступления нового века опять пошла путаница. И разъяснения в газетах пришлось давать снова.

«Наконец-то он кончился, пресловутый девятнадцатый век, и перед нами встает вопрос, следует ли оплакивать его или радоваться его кончине… С завтрашнего дня будем говорить, что поэзия Пушкина принадлежит прошлому веку», – писало «Новое время» в воскресенье 31 декабря 1900 года.

Столь же просвещенной оказалась «Петербургская газета». Она взяла в авторитеты Камиля Фламмариона, французского астронома, который доказывал своим собственным соотечественникам, что счет начинается с единицы, а не с нуля, а потому о начале очередного века споров быть не может.

Как видите, не одни только россияне ошибались, торопясь расстаться с прошлым. Говорят, например, что и Шиллер поздравлял Гёте 1 января 1800 года с новым веком, а потом исправлял свою ошибку в поздравлении через год… И германский император Вильгельм упорствовал в своем мнении, что двадцатый век пошел с 1900 года…

Но что для России тогда было гораздо существеннее, так это то обстоятельство, что она отставала от остального мира по календарю, живя «по старому стилю».

«Наша погода торопится, – сетовало «Новое время» в конце оттепельного декабря 1896 года, – а наш календарь запаздывает. За границей уже третий день нового года, а мы все еще не можем расстаться со старым».

(Конечно же, и эти, со снимка, петербургские артельщики – изготовители елочных украшений, как и все в России, праздновали приход 1914 года почти на две недели позже, чем делалось в Европе.)

Вопрос об отказе от календаря юлианского и переходе на грегорианский и в прежние времена ставился у нас не раз. Особенно настойчиво – в конце позапрошлого века.

«Слухи о реформе календаря принимают определенный характер, – оповещала читателей «Петербургская газета» 6 мая 1899 года. – Таким образом в скором времени… мы не будем жить особою, замкнутою от всего мира жизнью… В двадцатом веке, сравнительно с юлианским календарем, мы бы отстали уже на 13 дней. Цифра, способная внушить суеверный страх».

Действительно, с «высочайшего соизволения» была составлена комиссия при Русском астрономическом обществе из представителей разных ведомств, которой поручили заняться разработкой проблемы. Так что общественность, в той ее части, которую принято называть прогрессивной, уже надеялась, что с 1 января, если и не 1900 года, то хотя бы 1901-го, страна будет считать дни своей жизни по-новому.

Эти надежды оказались тщетны.

Вопрос опять поднимается в начале 1910-х годов. О необходимости перехода России на новый стиль летоисчисления публично, через печать, заявляет один из членов Государственного совета Владимир Михайлович Андреевский. (Ни высокий пост, ни чин действительного статского советника не защитили его при этом от обвинений в потворстве «еврейским торговцам и профессорам-масонам»!) Давно назревшую необходимость такой реформы Андреевский обосновывал многими факторами практической жизни.

Во-первых, уже с 1772 года русские метеорологи и астрономы вели свои наблюдения по новому стилю. Во-вторых, по новому же стилю исчислялись «течение процентов» и сроки платежей по российским займам, реализованным «главным образом за границей». По общему с Европой календарю меняли сезонное расписание поездов железные дороги России: 18 апреля и 19 октября, что соответствует европейским 1 мая и 1 ноября…

В общем, не менее, чем в пяти государственных ведомствах России, утверждал В.М. Андреевский, вынужденно применялся двойной стиль. «Календарь наш должен быть исправлен прежде всего потому, что он неверен. От этого мы не уйдем, какие бы затруднения и преграды ни ставились…»

Реформа календаря в России, как вы знаете, все-таки произошла – по декрету СНК РСФСР. Улегшись спать 31 января 1918 года, граждане проснулись не 1 февраля, а 14-го – и стали жить по новому стилю, как весь остальной мир.

Что же касается сроков наступления XXI века…

«Наверное, через сто лет, в 2000 году, наши потомки опять будут спорить, праздновать ли новое, третье по счету, тысячелетие в этом 2000 году или в следующем, 2001 году», – предсказали когда-то петербургские газеты. И не ошиблись. Ведь что скрывать, кое-кому из наших с вами современников опять пришлось напоминать, что счет начинается не с нуля, а с единицы…

Все врут календари?

«Мальчики принесли кожаный чемодан Анны Аполосовны и поставили на стол. Матушка раскрыла его и начала вынимать: листы золотой бумаги, гладкой и с тиснением, листы серебряной, синей, зеленой и оранжевой бумаги, бристольский картон, коробочки со свечками, с елочными подсвечниками, с золотыми рыбками и петушками, коробку с дутыми стеклянными шариками, которые нанизывались на нитку, и коробку с шариками, у которых сверху была серебряная петелька, – с четырех сторон они были вдавлены и другого цвета, затем коробку с хлопушками, пучки золотой и серебряной канители, фонарики с цветными слюдяными окошечками и большую звезду. С каждой новой коробкой дети стонали от восторга».

Вы помните эту сцену из «Детства Никиты» Алексея Толстого? В доме готовились наряжать елку. И украшенная, наверное, она выглядела так, как на этом старом снимке, сделанном Карлом Буллой в 1912 году.

Между прочим, елка тогда именовалась рождественской, а не новогодней. Рождество, как ему и полагается, прежде и у нас новому году предшествовало, как и во многих странах. Вот только с датами было, как известно, не так, как у всех. Календарь другой, юлианский, никак не позволял России в ногу со всеми идти.

Но оказывается, и грегорианский календарь устраивал не всех, живших по нему! Более того, в 1920-х годах при Лиге Наций организовали даже специальную комиссию по его реформе…

Да, было время, когда ученые разных стран ломали голову над новой системой счисления дней, месяцев и лет, от души желая сделать ее и простой, и универсальной.

Но с простотой-то как раз вся сложность и была.

Англичанин Котсворт, к примеру, предлагал свой «год» – поделенный на 13 месяцев по четыре недели в каждом. В этом случае одним и тем же дням недели всегда соответствовали бы одни и те же числа.

Но в «год» Котсворта вмещалось всего 364 дня! Англичанин нашел выход: 365-й день, без числа, ежегодно делать праздничным «Днем человечества», а 366-й високосный – «Днем науки». (Эти «дни без числа» мне напомнили гоголевского Поприщина из «Записок сумасшедшего».)

Своя идея была у немецкого профессора Клинковштрема. Он придумал сделать первый и последний месяцы каждого квартала 30-дневными, а остальным дать по 31 дню. При этом первое января навсегда привязать к воскресенью, а 31 декабря – к субботе. И опять выходили неучтенными два дня, которым Клинковштрем, как и Котсворт, искал какое-то место…

В «Петербургской газете» прочитала я, будто бы и наш Дмитрий Иванович Менделеев занимался календарем: предлагал «введение в России третьего стиля, нормального, по данным науки». (Только в чем была соль его предложения, газета не сообщила.)

Что же касается банального перехода России на распространенный в остальном мире грегорианский календарь, то сторонники его никак не могли сойтись на том, каким способом это сделать. Не считать високосных годов до тех пор, пока даты двух стилей не совпадут? Уничтожить, с той же целью, 31-е дни месяцев?

Но все это требовало такого долгого времени, что не каждый российский обыватель мог бы дожить до результата!

Между тем правительство больше было озабочено другим: огромным количеством праздничных дней в календаре. Нерабочими были «царские» дни – рождения, тезоименитства, восшествия на престол. А также, конечно, церковные. Подсчитав огромные убытки, наносимые праздниками, в 1909 году эту проблему собрался обсуждать Государственный совет, но встретил возражения прежде всего со стороны духовенства.

(Забавно, кстати, как с церковными праздниками пытались бороться в первые годы советской власти. В 1924 году, к примеру, Петрогубпрофсовет постановил день отдыха 28 мая – Вознесение – перенести на 2 мая, а Успение, приходившееся на 15 августа, отгулять 6 июля. Эту традицию переносов выходных, как вы знаете, мы исправно продолжаем.)

Но, в конце концов, бог с ними, со всеми этими стилями. Каков бы ни был календарь, в любом случае мы – живем! Тем более он и у нас по-прежнему полон праздников.

Задумано основателем

Двор Петра Великого

Представьте себе, что вы идете от Невского по Литейному к Неве, доходите до конца проспекта, а его вдоль берега перегораживает какое-то строение с башней, закрывая берег… Однако так когда-то и было, и даже не в столь уж незапамятные времена.

Строением тем был Литейный дом, старейшее петербургское предприятие, детище самого Петра.

Сооружать его – вдали от жилой части новой столицы, на невском берегу, в конце лесной просеки, получившей потом название Литейной (аккурат на месте въезда на нынешний Литейный мост!) – стали в 1712 году. И был он поначалу бревенчатым.

Потом под боком у него, по обеим сторонам просеки-першпективы, выросли здания двух «пушечных дворов». (Даром что ли первоначальное название ближайшей к ним Сергиевской улицы было, по словам автора исторического очерка об Арсенале В. Родзевича, – Пушкарская.)

Позже, в 30-е годы XVIII века, сам Литейный дом перестроили в каменный…

Так образовался в этом столичном районе производственный комплекс, известный как Литейный двор. И просуществовал он здесь почти полтора века. Пока в 1841 году

Николай I не распорядился перенести его на новое место. Участок же был присмотрен на другом берегу Невы, там, где располагалась старая «Градская партикулярная верфь», давно уже принадлежавшая Артиллерийскому ведомству.

Закладка состоялась в 1844 году.

В первую очередь стали застраивать прибрежную границу участка. Здесь здания со стенами толщиной в пять кирпичей предназначались для мастерских. Напротив, через тогдашнюю Бочарную улицу (потом она звалась Симбирскою, а теперь – Комсомола), тоже быстро, вырастали корпуса с квартирами для высших чинов и казармами для холостых рабочих, а за ними – домики для семейных.

По частям Арсенал начал перемещаться на Выборгскую сторону уже с конца 1846 года…

Спешили не только потому, что старое производство уже не удовлетворяло военных: подстегивал точно назначенный царем срок открытия Арсенала на новом месте – январь 1850 года. И волей-неволей пришлось 28 января сие торжество праздновать – задолго до окончательного оборудования мастерских. Впрочем, самого царя на освящение не дождались, он прибыл для осмотра только 8 февраля и наблюдал, как «был выпущен металл из печи и отлиты четыре полевых орудия».

Кстати, известно также, когда именно Петербургский арсенал отлил и последнюю в своей истории пушку. Произошло это в самом начале 1882 года, после чего, как пишет уже упоминавшийся В. Родзевич, «литейные печи погасли навсегда», а «Арсенал потерял право называться Литейным двором и превратился в машиностроительный и механический завод».

Что касается нашего снимка, то сделан он был 21 апреля 1914 года. В тот день Арсенал торжественно отмечал свое 200-летие. (Почему в 1914-м, а не двумя годами ранее? Тот же Родзевич выпутался из ситуации таким манером: на обложке своего юбилейного очерка поместил даты «17121912», а на титульном листе – «1714–1914»!)

На празднование юбилея прибыло множество гостей, в частности, депутации тульских и сестрорецких оружейников, охтинские пороховщики, представители всех крупных столичных заводов, не говоря о высших военных чинах…

Тогда же, 21 апреля, был открыт на Симбирской улице, на садовой дорожке меж двух жилых корпусов, памятник основателю Арсенала – Петру Великому. Петр изображен так, будто пришел на свой Литейный двор проверить лишний раз, как там идут дела. Есть же ведь такая запись в старинном камер-фурьерском журнале: «Господин Генерал изволил быть на литейном дворе и осматривать нововылитые пушки». «Генерал» – это о Петре, который, впрочем, с удовольствием именовал себя и просто бомбардиром…

Деньги на сооружение памятника были собраны офицерами и «классными чинами», вольнонаемными служащими, мастеровыми и рабочими самого завода, а также выручены продажей, «с разрешения Военного совета», латунного лома. Работу исполнил Всеволод Лишев, ученик известного петербургского скульптора академика Владимира Беклемишева…

Этого бронзового Петра мы теперь только на снимке и можем увидеть. Лишевский памятник в середине 1930-х годов был снят. По какой причине? Может, и объяснили что-нибудь на этот счет самому скульптору, который прожил долгую жизнь и умер в 1960 году – но нам того уже не узнать. Как не узнать и о том, что думает художник, когда его творения убирают с глаз долой.

Но есть в нашем городе другие работы В.В. Лишева, народного художника СССР, установленные уже в советское время. Знатоки вспомнят сразу и памятники Николаю Чернышевскому на Московском проспекте перед гостиницей «Россия», и Александру Грибоедову на Пионерской площади, и Константину Ушинскому на Мойке, и бюст поэта Некрасова на Литейном проспекте…

Рублевик петербургской чеканки

Совсем немного найдется в нашем городе замечательных и значительных учреждений, точная дата рождения которых нам не известна. Знаменитый петербургский Монетный двор – в их числе. По причине простой и нелепой: архив его, включавший документы от времени Петра I до конца XVIII века, погиб при эвакуации в Москву в августе 1917 года.

История же Монетного двора развивалась так.

На плане каменной застройки Петропавловской крепости Петр, прочно обосновавшийся в новой столице в 1712 году, самолично пометил здания для Монетного двора внутри Нарышкинского бастиона. В заметочке, опубликованной журналом «Воскресный досуг» в 1863 году, я прочла, что Монетный двор в Петербурге основан в 1716 году. Не знаю, на чем строил это свое утверждение автор заметки, потому что известен петровский указ от

15 марта 1719 года, который еще только лишь предписывает: «Денежные дворы из Москвы со всеми принадлежностьми и с мастеровыми людьми и служители перевесть в будущем 720 году неотменно».

Но с переводом, видно, ничего тогда не вышло, так как 28 февраля 1721 года Петр рассматривает «докладные пункты» Берг-коллегии, которая доносит: «гораздо б прибыльнее и лучше было, когда б Денежные дворы здесь, в Петербурге, под видом Его Царского Величества и Берг-коллегии были… хотя б к наименьшему золотая монета здесь делалась…».

И снова затея терпит неудачу, иначе царю не пришлось бы уже в 1723 году, в начале осени, велеть Якову Брюсу, председателю Берг– и Мануфактур-коллегий, подготовить в своем ведомстве место «для монетного серебряного дела в Санктпетербурге, покамест особой двор сделан будет…».

На сей раз Петр добился своего. Во владениях Берг– и Мануфактур-коллегий (на нынешней Шпалерной, у угла улицы Чернышевского) устроен был временно Монетный двор, а 21 апреля 1724 года приступили к чеканке монет. И может быть, в тот же день царь держал в руках первый петербургский рублевик с буквами «СПБ» и собственным портретом.

(Напомню, кстати, что все названные хлопоты Петра объяснялись затеянною им реформой денежного хозяйства. При этом старые монеты велено было приносить на денежные дворы для перелива, в обмен на новые. И не дай бог кому-то чеканить их самостоятельно! С фальшивомонетчиками царь был крут: ладно, если просто ссылали на каторгу, а то могли и «смертию казнить», залив в глотку расплавленный металл.)

Но и на устройство Монетного двора в Петропавловской крепости средства отпущены были тоже. Впрочем, того здания, которое всем нам, не раз в крепости гулявшим, так хорошо знакомо, пришлось дожидаться долго! Его начали строить только при Павле I, который сам и утвердил чертежи, представленные архитектором Антонио Порто. А закончили при следующем царе, Александре I.

Интересно, что при всех строгостях, которыми обставлялось достаточно «режимное» производство, вход на петербургский Монетный двор для любопытствующих горожан когда-то был открытым. Для них даже устроили поверху специальные галереи, откуда они могли наблюдать процесс производства. (Двор закрылся для обывательских экскурсий в 1911 году, после того, как в одном из корпусов взорвался светильный газ.)

«Признаюсь, что сие заведение по благоустройству своему составляет нечто единственное не только в обширном Отечестве нашем, но и в целой Европе! – восторгался один из таких посетителей, чье «Письмо к издателю» я прочитала в майском номере журнала «Благонамеренный» за 1821 год. Описывал он, в частности, паровую машину «самой новейшей и лучшей конструкции» («сила ее соответствует силе 60 лошадей») и «рожденный в нашем Отечестве» новый способ отделения золота от серебра, «привлекающий внимание целой Европы».

А в газете «Петербургский листок» за 1 апреля 1903 года мне попалась целая страница, отведенная рассказу о «сложных манипуляциях, необходимых для производства того бесчисленного множества золотых, серебряных и медных кружков, которые называют монетами». Меня, правда, заинтересовали не столько эти «сложные манипуляции», сколько детали другого рода. Например, то, что рабочие в плавильне были одеты в полотняные кители и картузы, «сложенные» из парусиновых денежных мешков. Или, что мешок меди в 50 рублей весил ровно один пуд, а мешок серебряных монет на 1000 рублей – пуд и три фунта с золотниками…

Как можно понять из «Петербургского листка», считали монеты и ссыпали в мешки вручную – вот так, как это делает юный Крез с нашего снимка. Только его фотографировали двадцатью годами позднее, в советское уже время. А с середины 1918 года до 1921-го на нашем Монетном дворе монеты не чеканились. Производство возобновилось выпуском золотых червонцев и серебряных рублей. Создавалось это богатство, как и прежде, вполне пролетарскими руками.

Под сенью Андреевского флага

Есть в нашем городе заведение, которое старше самого Петербурга. Это С.-Петербургский Военно-морской институт (горожане помнят его как Высшее Военно-морское училище имени М.В. Фрунзе).

Расположившись в помещениях бывшего Морского кадетского корпуса – после того, как тот был упразднен приказом военно-морского комиссара Льва Троцкого от 24 февраля 1918 года – институт, естественно, воспринял и его родословную…

«Всякий гардемарин есть слуга Государя и Отечества и защитник их от врагов внешних и внутренних». С этого первого параграфа начинали когда-то знакомиться с «Инструкцией гардемаринам» поступившие в Морской кадетский корпус, знаменитый в России – ведь не было тогда у нас моряка-офицера, который не являлся бы питомцем дома на Николаевской набережной в Петербурге. (Пусть, кстати, вас не смущает то, что на фотографии – всадники. Будущих моряков тогда учили и в седле устойчиво держаться.)

Какие же знаменитые имена были связаны с Морским корпусом! Беллинсгаузен и Крузенштерн, Нахимов и Корнилов, Сенявин, Лазарев, Головнин, Лисянский… Это только адмиралы, да и то не все названы. А художник Верещагин… А композитор Римский-Корсаков… Писатель Станюкович… И этот, «неморской», список тоже можно продолжить.

В Корпусе учились семейными поколениями. За примером, как говорится, далеко ходить не буду. Читала я описание празднования в 1901 году его 200-летнего юбилея, принадлежавшее перу Якова Ивановича Павлинова, инспектора классов Корпуса и его выпускника. А список воспитанников за 1897–1904 годы, помещенный в брошюре, составил его сын Андрей, выпускник 1903 года. И есть в этом списке два брата Павлиновых – Павел и Владимир.

Что же касается того юбилея, то его чуть было не отметили еще в 1899 году. А получилось так.

Морской кадетский корпус, как известно, повел свое начало от Навигацкой школы, в 1701 году основанной неутомимым Петром I в Москве. Потом, в 1715-м, уже в новой столице учредил он Морскую академию. В декабре 1752-го школа с академией объединились в Морской шляхетный корпус, переименованный в 1802 году в Морской кадетский.

Но только при Екатерине Корпус обрел ротные знамена и герб…

История корпусных знамен сама по себе любопытна. Как писал историограф-любитель, морской лейтенант П. Белавенец, через какое-то время после их появления о них почему-то начисто позабыли, так что даже на похороны Александра I морским кадетам оказалось не с чем идти. Пришлось спешно разыскивать и вытаскивать старые знамена буквально из «груды книжного хлама». Только в 1852 году Николай I пожаловал Корпусу новое знамя, а в 1901-м, в честь юбилея, другой Николай еще раз заменил его.

Так вот, на ленте старого, первого корпусного знамени имелась надпись, с обозначенной датой: «1699 г. Навигацкая школа». От нее, как говорится, и плясали, задумывая предстоящий юбилей.

Однако стараниями полковника Коргуева – он, в отличие от Белавенца, был историографом уже по должности, служил таковым в Морском министерстве, – отыскался в архивах подлинный указ Петра о создании Навигацкой школы, и он оказался датированным 14 января 1701 года. Так что юбилей пришлось на два года отложить.

Зато в 1901 году долгожданные торжества шли четыре дня.

Начался праздник 13 января – с открытия в Корпусе статуи Петра I работы Марка Антокольского. Потом освящали дарованное Николаем II знамя. Принимали приветственные адреса. Давали грандиозный обед. Танцевали на балу. В Мариинском слушали «Евгения Онегина»: Ленского пел Николай Фигнер, а Онегина – г-н Смирнов, оба – питомцы Корпуса.

(«Начиная от 2-го яруса к верху все ложи были заняты исключительно гардемаринами и кадетами Морского корпуса», – писал уже упоминавшийся Я.И. Павлинов. А мне вспомнилось сердитое письмо в «Русском инвалиде» за 10 января того же 1901 года: на всякий случай не подписавший свою фамилию «Отец» протестовал против старого нелепого запрета всем кадетам занимать в театрах какие-либо места, кроме лож. Но ложи так дороги, и их так мало! Между тем кресла в партере на рождественских утренниках пустуют, кадеты же лишены театра.)

…И еще одна книжка о юбилее Морского корпуса попалась мне в Российской национальной библиотеке (а для большинства петербуржцев по-прежнему Публичке). Но уже о его 250-летии. Издана она была в Париже в 1951 году. Составили этот сборник воспоминаний, напечатанный по старой орфографии («котораго», «разсеянны», с ерами и с ятями), оказавшиеся в эмиграции его питомцы. Совсем уже старички были они тогда, один из них окончил Корпус в 1895 году! Но сохранялось великое братство, и ежегодно съезжались они из разных мест 6 ноября (как и прежде, по старому стилю!) на корпусной праздник, день св. Павла Исповедника.

«Что же заставляет… в этот день отрываться от тяжелой жизни на чужбине, полной забот и тревог? Конечно, любовь и тоска по Родине, по Великой России, по Андреевскому флагу, под сенью которого мы служили…»

Первым пароходом – в Кронштадт!

«Приехав из Петербурга к Кронштадту и расставшись с пароходом, сначала внимаешь только топоту извозчичьей лошадки, несущейся к городу по длинной пристани; за вами уже пройденное устье Невы, налево вода и низенький кустарник финляндского берега…»

Так некий безымянный автор начинает свое «Описание города глазом приезжего», опубликованное в одном из номеров «Воскресного досуга» за 1863 год.

Наш снимок сделан, правда, в 1913 году, но та же длинная пристань, да, наверное, и вид открывшегося путешественнику города за полвека мало изменился…

Днем рождения Кронштадта, как известно, считается 7 мая 1704 года, когда был поднят флаг над фортом-крепостью Кроншлот у острова Котлин.

Освоение же самого «Котлина-острова» началось в 1709 году – со строительства гавани и мола-пристани. Затем, в 1712 году настал черед сооружения на острове-крепости, для чего повелел Петр собрать с губерний 5000 плотников и мастеровых людей. Тогда же был определен Сенатом список бояр, окольничих, думных людей, дворян московских, генералов, бригадиров и даже вдов и недорослей, которым предписывали переселиться и жительствовать на Котлине («и для того по сему списку имена их на Красном Крыльце прочесть для ведома всем вслух»).

Столь же решительно прошла мобилизация на предмет строительства на острове жилья: по указам 1714 года каждая губерния обязывалась поставить для того деньги и работников, а чтобы «неведением не отговариваться», губернаторы на присланных им указах расписывались… Построенные на эти средства 24 дома так и назывались потом – «губернскими».

Поселение на острове Котлин оставалось безымянным до 7 октября 1723 года. В тот самый день состоялось торжество закладки центральной островной крепости, с молебствием и водосвятием под проливным дождем – и наречение ее по воле Петра Кронштадтом. После чего кронштадтцами стали зваться и все жители Котлина.

С Петербургом сообщался островной город зимой по льду, летом – водою. Ходили в начале XIX века туда и обратно казенные «пассажботы» – хлипкие суденышки, которые ветром могло занести и вовсе в Лисий Нос. Но с 1816 года, по словам журнала «Нива», начались рейсы первого в России парохода – пироскафа с кирпичной трубой, сооруженного купцом и заводчиком Чарлзом Бердом…

Посетивший Кронштадт в июле 1785 года некий француз Этьен Дюмон вспоминал, что улицы тогда вымощены не были и стояла грязь по колено. Потом он приехал сюда снова, в 1803 году, и нашел город чистым и опрятным: «я видел каторжников с кандалами на ногах, они исполняли под караулом солдат разные общественные работы».

«Лучшая часть Кронштадта напоминает несколько наши губернские города, – это уже опять автор «Описания» из «Воскресного досуга». – Желтые казенные дома, довольно большой гостиный двор, магазины, гостиницы… Особенность этой части города заключается в иностранных конторах и тавернах, около которых летом всегда встречается много заграничных шхиперов и матросов…» Больше всего иностранцев можно было видеть в так называемом «рыбном ряду», расположенном по соседству с ошвартованными купеческими кораблями: «толстые переваливающиеся каптены с трубочками в зубах, мальчишки-негры, следующие с корзинками в руках за своими хозяевами, англичанка, ступающая через грязь в полосатой поддернутой со всех сторон юбке…».

По другим воспоминаниям, процветала в Кронштадте контрабанда: сюда из столицы приезжали купить недорого сахар, заграничные вина, сигары, материю, благо в середине XIX века в здешнюю купеческую гавань ежегодно прибывали только из Финляндии до 1000 кораблей, да примерно 1400 из других стран.

Кстати, старые энциклопедии говорят о том, что погрузка и выгрузка судов составляли главный заработок местных жителей. Имелись в виду, конечно, гражданские обыватели Кронштадта.

Однако главную часть его населения представляли люди флотские и военные. Кронштадт долго даже и управлялся главным командиром порта, который одновременно являлся военным губернатором города. Города-крепости, которому от роду было предназначено защищать подступы к Петербургу с моря.

Как известно, в советские уже времена это его назначение надолго превратило Кронштадт в закрытый город. Но любопытно, что определенной режимностью, хотя и не такой строгой, отличался он и в позапрошлом веке. Да, приехать сюда из столицы можно было, кажется, свободно, но вот выехать отсюда кронштадтец мог только по выправлении в полиции особого билета…

Сегодня Кронштадт опять открыт любому гостю. И если только будет у вас такая возможность – поезжайте туда! Погуляйте по Якорной площади, пройдитесь по чугунной мостовой, посмотрите «губернские» дома, Гостиный двор, Итальянский дворец, Адмиралтейство, Минихов дом, здания рыбных рядов… Я назвала только некоторые памятники архитектуры: ведь старый Кронштадт тоже город-музей.

Как вычисляли юбилей

Какие две, так сказать, основополагающие даты обычно предлагаются тем, кто интересуется историей петербургского Ботанического сада?

Первая – 11 февраля 1714 года, когда Петр I издал указ об устройстве Аптекарского огорода на Корпи-саари, острове, которому суждено было оттого наименоваться Аптекарским.

И вторая – 22 марта 1823-го, отмеченная указом Александра I «Об устроении на Аптекарском острову Ботанического сада, с наименованием оного – Императорский».

Что самое интересное, при всем том Ботанический сад наш, кажется, так и остается без официального «дня рождения»! Так что читатель поймет мое удивление, когда, просматривая газету «Новое время» за 1913 год, увидела я на ее страницах отчеты о торжествах по случаю праздновавшегося тогда в июне 200-летия сада.

Почему 1913-й, почему июнь?

Ответ нашелся в историческом очерке главного ботаника сада В.И. Липского, изданном по случаю юбилея. За два года до того, оказывается, Липский уже теребил свое начальство вопросом: «когда же свершится двухсотлетие»? Дескать, ввиду отсутствия достоверных данных о рождении сада, надо попытаться отыскать «первые следы его существования».

В конце концов, главный ботаник сам взялся за разыскания – и выяснил любопытные подробности.

Первым делом он обратил внимание на то, что многократно поминаемый и прежними историками сада указ Петра от 11 февраля 1714 года в официальном источнике – Полном собрании законов Российской империи – отсутствует. «Предание» о сем документе вышло из уст первого директора Ботанического сада времен Александра I – Ф.Б. Фишера, который, между прочим, указывал, что «решительно все» документы об Аптекарском огороде сгорели во время пожара, бывшего в 1737 году!

Тогда Липский обратился к другим источникам. И в материалах первой описи Петербургской стороны, датированной 11 декабря 1713 года, нашел такую запись: «Перепись начата от церкви Тройцы, по берегу Большой Невы и Невки до Аптекарского острова…».

Обратите внимание – «до Аптекарского острова»! То есть вместе с нашим ботаником-историком мы можем сделать вывод, что «огород» там к тому времени уже существовал.

Подтверждение своему выводу Липский нашел и в документах Медицинской канцелярии. В них говорилось о двух «изустных» распоряжениях Петра. Одно из них действительно относилось к февралю 1714 года: царь приказывал огородить огород и отвести «двор» для житья аптекарских служителей. Но еще прежде того указал Петр дать под аптеку остров, «на котором посторонним людем никому кроме аптекарских служителей строица не велено». (По ходу дела выяснилось также, что в новой столице уже и без того имелся «аптекарский сад» – на Охте, снабжавший лечебными травами госпитали.)

О результатах этих своих разысканий Липский доложил директору Ботанического сада А. А. Фишеру фон-Вальдгейму и членам Совета сада. Те согласились, что праздновать двухсотлетие надобно именно в 1913 году, тем более, что на этот год приходятся еще и другие достойные события: 90-летие преобразования сада в Императорский Ботанический, 50-летие пребывания его в ведомстве Главного Управления землеустройства, а также ожидаемое открытие нового здания для гербария и библиотеки.

А что касается дня празднования, то дата большого значения тут уже не имеет; однако поскольку праздновать всегда лучше, когда на дворе тепло, то и остановились на 11 июня…

Торжества вышли пышные и не на один день. И гости были все, как говорится, высокие: главноуправляющий земледелием и землеустройством А.В. Кривошеин, министр юстиции И.Г. Щегловитов, министр торговли и промышленности С.И. Тимашев, морской министр И.К. Григорович, обер-прокурор Синода В.К. Саблер и прочие. Все в парадных мундирах, при звездах, лентах и орденах, как вы и видите на снимке.

«Наш Ботанический сад является одним из лучших во всем мире, – справедливо писало тогда «Новое время». – В сфере чисто научной ближайшие задачи сада состоят в изучении растительного царства вообще и в особенности флоры России и прилежащих стран. В научно-практическом отношении… – в изучении свойств и введении в культуру тех видов, которые могут иметь практическое значение…»

Последнее замечание, кстати, весьма знаменательно. Как я могла понять из читанного о саде, было время – и очень долгое, – когда он в определенной степени исполнял функции теперешнего Института растениеводства.

В самом деле, брошюрка 1836 года, к примеру, рассказывает «любителям сельского домоводства» о нескольких десятках новых сортов хлебных злаков, испытанных на делянках сада: пшеницы, ржи, полбы, овса… (Названы они тут «ниворослями», то есть растущими на ниве. Никогда прежде не слыхала такого слова!)

А в году 1894-ом очередной директор сада А.Ф. Баталин рассказал в своей работе «о новых и малоизвестных полезных растениях, введенных в культуру в последнее время Императорским Ботаническим садом в С.-Петербурге».

Знаете ли вы, что именно с той поры и появилась на наших с вами «огородах» малина с желтыми ягодами?

Петровский кураж

Закладывая город «на берегах пустынных волн», «мореплаватель и плотник» Петр I решил сделать свой Санктпитербурх великой морской столицей России.

Так и вышло. Очень быстро был прозван Петербург «Северной Венецией», ведь, кроме Большой Невы, прорезают его невские рукава, многочисленные реки, речки и каналы.

Поначалу мостов город не имел. Самый первый на Неве, наплавной, плашкоутный появился лишь после смерти Петра, в 1727 году. Так что было совершенно естественно передвигаться в городе по воде.

Сам «отец-основатель» плавал от берега к берегу на лодке, именуемой на английский лад верейкой: от слова «wherry», которое «лодка», или «ялик», и означает. Он и приближенных своих приучал к такому средству передвижения.

И надо заметить, выбрал для этого весьма оригинальный способ…

Несколько позже, чем было построено Адмиралтейство (1704 год) и чуть раньше, чем начали строить суда на Охте (1720 год), повелением Петра устроена была верфь на берегу Фонтанки против Летнего сада, у впадения ее в Неву. Верфь эта была названа Партикулярной, потому что делались здесь, «по образцу европейских», суденышки «гражданские», для частных лиц. И некоторые эти лица – те, что из царского окружения, получали их, как тогда выражались, «безденежно». Более того, подарок оказывался принудительным. Петр желал, чтобы его сотоварищи хорошо освоили лодки и малые яхточки, пользовались ими постоянно, даже «во время бываемых великих ветров и штормов ходили без страху». Не знаю, для обучения ли вельмож, но устроено было при Партикулярной верфи даже «водоходное училище»…

При этом царь оказался столь требователен, что по воскресным дням заставлял всех владельцев дареных лодок собираться «целым флотом» на Неве – устраивая им смотр и «экзерциции».

Желал Петр приспособить к жизни молодой столицы и такой экзотический транспорт, как буер.

«Two things are necessary for ice-boating – ice and cour-age» – «две вещи необходимы для катания на буере – лед и храбрость». Так написано в американской «Encyclopedia of Sports». Насчет льда и храбрости правильно замечено. Все равно, как сказать, что Волга впадает в Каспийское море. Но я бы лучше вместо слова «храбрость» употребила другое, доставшееся и англичанам, и нам от французов: «кураж». В нем заложен еще и задор!

Интересно, что само слово «буер» при Петре и попало в русский язык, причем точно в том звучании, как оно произносится голландцами: «bu-jer». И неудивительно: Петр в Голландии бывал, работал плотником на верфи в Саардаме. Завезенное царем в отечество слово прижилось, его даже внесли в «Лексикон вокабулам новым».

Вокабула-то была новая, но обозначаемое им сооружение новинкой для российских людей вовсе не являлось. Северные поморы и жители берегов Ладоги и Онежья бог знает с каких времен ставили деревянные платформы на железные коньки и разъезжали по льду, ведя зверобойный и рыбный промысел…

Однако попытка царя приучить к буеру петербургских вельмож тогда практически не удалась. Видимо, им куража недостало. Известно, что на буере только сам царь иногда и ездил.

Потом буер из столичного обихода надолго исчез. Может, и находились какие энтузиасты, но история об этом умалчивает. А когда заговаривает снова, то называет сведения приблизительные и по достоверным источникам непроверяемые.

Например, что в 1819 году на верфи петербургского Адмиралтейства был построен, по словам «Энциклопедического словаря физкультуры и спорта», первый спортивный буер. Для кого, для каких соревнований – неизвестно. А о том, последовали ли за первым «спортивным буером» второй, третий и так далее, и вовсе неоткуда узнать.

Остается довольствоваться случайными строками из обзора в известной столичной газете «Северная пчела» за май 1852 года. Его автор вспоминает «иные зимы, когда лед станет гладко». Тогда на Неве «являются буеры (парусные санки), и охотники до этих удовольствий, преимущественно англичане, катаются даже на взморье…».

Тем временем официальная история (уже упомянутый «Энциклопедический словарь физкультуры и спорта») подбрасывает новую информацию: дескать, в январе 1882 года проведена была в Петербурге первая буерная гонка на дистанцию 32 версты (чуть больше 34 километров)… Ее проверить, казалось бы, просто: посмотреть газеты того времени. Только в них о той гонке ни слова. Сочли, видно, что слишком новое и незнакомое для обывателя это дело: заинтересуется ли? Про рысистые бега – пожалуйста!

Кстати, январь 1882 года был в Петербурге морозным и вьюжистым. Газета «Голос» рассказала, что отправившийся 25 января от вокзала в Ораниенбауме в Кронштадт караван саней и кибиток с пассажирами был разметен по льду поднявшимся бураном, ураганный ветер поднимал в воздух кучеров и лошадей, и многие седоки позамерзали в пути… Ужас!

Что можно сказать о буерном спорте в Петербурге с уверенностью, так это следующее: он начал развиваться здесь на самом рубеже XIX и XX веков. Вот уж когда в городских газетах стали достаточно регулярно появляться сообщения о столичных буеристах и их состязаниях.

«Вчера, несмотря на крепкий мороз, – сообщала, к примеру, «Петербургская газета» 20 декабря 1900 года, – по оледенелому взморью бесшумно, но красиво скользили легкие буэра, показывая при этом такую резвость, которой бы позавидовал любой паровоз».

За три дня до нового, 1912 года состоялись даже рождественские буерные гонки – фотография, которую вы видите, тогда и сделана.

А уже в январе 1914 года «С.-Петербургские ведомости» заявляли о «громадном развитии этого вида спорта» в Петербурге: «флотилия буеров насчитывает в своей среде до 50 саней-лодок…». Столичные буеристы даже решили организовать свой собственный Буероклуб. Но развернуться не успели: в августе 1914 года, как известно, Россия уже была втянута в мировую войну.

Лучше Императорского!

Конечно, несчастные царедворцы, о которых вы прочитали на предыдущих страницах, не были спортсменами, для них катание на лодках было лишь отбыванием государевой службы. Зато некоторые старинные историки смогли утверждать, будто бы устраиваемые Петром регулярные воскресные испытания были доказательством существования первого столичного яхт-клуба – родившегося на берегах Невы уже в 1718 году, на два года раньше самого старого клуба в Англии!

Правда, и скончался этот наш яхт-клуб вместе со смертью Петра I. Понадобился век с лишним, чтобы подобное общественное образование появилось в столице вновь…

 
С чувством искреннего слова
Возглашаю тост-привет,
Чтоб друзьями должно-чтимый
Клуб наш добрый, клуб любимый
Процветал на много лет!
 

Эти простенькие строчки петербургский литератор, теперь уже забытый, Алексей Иванов-Классик посвятил С.-Петербургскому речному клубу.

Среди немалого числа подобных клубов на невских берегах Речной клуб был, пожалуй, самым известным и массовым. Известней даже, чем элитный и гораздо ранее появившийся в Петербурге Императорский яхт-клуб, членами которого были исключительно титулованные лица.

А Петербургский парусный клуб или Петербургский парусный кружок, Петровский яхт-клуб или Гаванское парусное общество, Сестрорецкий, Шуваловский, Невский, Териокский и остальные даже не пытались равняться с Речным ни по значению, ни по популярности.

Официальное рождение С.-Петербургского речного яхт-клуба состоялось 14 марта 1860 года. Но на самом деле (как было доложено участникам Первого Всероссийского съезда любителей и деятелей яхтенного и вообще водного спорта, состоявшегося в 1897 году) начало клубу было положено двумя годами раньше.

Тогда несколько приятелей объединились под шуточным девизом «Jack of all trades» (в прямом переводе – «мастер на все руки»). Быстро нашлись у них и сторонники: уже в 1859 году в этом собрании состояло 40 любителей ходить под парусом, и они стали именовать себя Невским яхт-клубом.

Теперь можно было утверждаться официально, и на свет появился устав, а клуб получил новое название – Речной, свой знак, форменную одежду и даже высокого покровителя – генерал-адмирала великого князя Константина Николаевича.

Чем был привлекателен Речной клуб, в отличие от уже существовавшего тогда Императорского? В него могли вступить петербуржцы различного достатка и общественного положения. Тот же Иванов-Классик, чьи стихи здесь процитированы, вышел из семьи крепостных, торговал в Гостином дворе, сотрудничал в газете «Петербургский листок»… И вместе с ним тут – один из князей Белосельских-Белозерских, которым принадлежал Крестовский остров, где клуб обосновался. И известный архитектор Цезарь Кавос, и сыновья художника Федора Бруни, и В.И. Тайвани, владелец пароходиков, возивших пассажиров по Большой Неве…

Дело все в том, что членам этого клуба совершенно не обязательно было иметь собственные яхты и лодки: клуб приобретал их за свой счет. Да-да, лодки тоже, потому что первые годы члены Речного яхт-клуба много занимались гребным спортом. Даже по случаю своего рождения первую гонку в конце июля 1860 года провели они на гребных судах. Правда, сами выступали лишь как рулевые, а гребцами наняли профессиональных яличников и матросов. (Кстати, любопытный факт: в программе этих гонок обозначены были также соревнования на лыжах по воде, на дистанции в версту туда и обратно. К сожалению, подробностей, как именно это происходило, газеты, писавшие о гонке, не сообщили.)

А первая парусная гонка состоялась только через месяц после гребной. Участвовали в ней восемь яхт, которые один из пароходиков, принадлежавших Тайвани, на буксире доставил к Северному маяку. Участники должны были обогнуть

Южный маяк и вернуться к точке отправления. У победителя этот путь, как писала газета «Русский инвалид», занял три часа.

К сожалению, победители первых парусных гонок определялись приблизительно, и бывало немало обид. Естественно, со временем стала видна необходимость выработки определенной системы в организации соревнований. В клубе начали делить суда на разряды, и соответственно им состязаться, определили специальные правила «для оценки в баллах гоночной силы яхт» и предложили таблицы учета времени… А в 1898 году и все петербургские яхт-клубы приняли Общие правила парусных гонок…

Уже одна только спортивная работа С.-Петербургского Речного яхт-клуба тех времен заслуживала добрых слов.

Но имелась еще одна, и очень важная сторона его деятельности, о которой сейчас, возможно, не все и знают.

Во-первых, клуб много способствовал развитию судостроения. Если в самые первые свои годы он покупал шлюпки и яхты за границей или заказывал их на Охтинской верфи, то уже в 1866 году основал собственную шлюпочную мастерскую. И слава ее оказалась потом такова, что суда, сходившие со стапелей мастерской, заслужили не одну высшую награду на выставках в России и за границей.

А во-вторых, клуб и обучение мореходному делу взял на свое попечение. В 1876 году были основаны при нем Мореходные классы, позже преобразованные в Училище дальнего плавания Императора Петра Великого – для подготовки штурманов и шкиперов коммерческого флота. Между прочим, и потом оно стало широко известно – как Высшее инженерное морское училище имени адмирала С.О. Макарова.

…В июле 1910 года С.-Петербургский Речной яхт-клуб устроил большой праздник по случаю своего полувекового юбилея.

Запечатлевал на фото торжества такого рода в Петербурге обычно Карл Карлович Булла. Прибыл он со своим трехногим аппаратом и на Крестовский проспект, 92.

Заснял гостей, участников юбилейных гонок, здания клуба и его интерьеры, отдельно – набор роскошных серебряных призов, приготовленных для победителей.

Обратите внимание на снимок, сделанный им у клубного бона (причала). Видите отходящую от него моторную лодку? Тогда такие лодки являлись большой редкостью в северной столице. Тем не менее соревнования в день рождения клуба были устроены и для них. По словам газеты «Новое время», «от шума и дыма некуда было деться».

Окно на Зимнюю канавку

Перед вами на снимке уголок, уж конечно хорошо знакомый. Зимняя канавка уходит к Неве, и арка там, в ее конце, одним своим крылом упирается в здание Эрмитажного театра.

Сто, без малого, лет назад именно это место весьма занимало ученых Академии наук и Министерства императорского двора: оба этих учреждения были озабочены увековечением места смерти Петра Великого.

Объявление о том, что Министерство императорского двора организует по этому случаю всероссийский конкурс на проект памятника, попалось мне в 13-м номере журнала «Зодчий» за 1914 год.

Последующая же информация оказалась на удивление скудной. Журнал «Аполлон» в мае поиронизировал над условиями конкурса, которые требовали, чтобы «все, даже малограмотные, могли понять, что памятник поставлен Петру Великому». Над тем же посмеялась «Речь». А «Новое время» устами своего обозревателя Н. Кравченко заявило, что премии авторам-победителям установлены слишком малые – 500, 300 и 200 рублей, чтобы кого-нибудь соблазнить на участие…

Срок конкурса истек в сентябре, но столичная пресса о том как будто забыла. Только «Зодчий» с «Речью» и упомянули. Первый написал в октябре, что в Кунсткамере открыта выставка проектов. Вторая в отчете о собрании Академии художеств сообщила: «В заключение состоялось присуждение премий по конкурсу проектов для увековечения места кончины Петра Великого. Первая и вторая премии присуждены скульптору Грузенбергу, а третья – г. Малашкину».

Так что же это была за акция, которая не привлекла большого внимания тогда и о которой прочно забыли потом, так что даже мои попытки навести справки у знающих людей – в Эрмитаже, Академии художеств – не принесли результатов?

Ответ нашелся в документах, хранящихся в Российском Государственном историческом архиве и петербургском филиале архива Российской Академии наук. Это переписка, которую на протяжении нескольких лет вели по упомянутому вопросу секретарь Императорской Академии художеств В.П. Лобойков, директор Музея антропологии и этнографии имени Императора Петра Великого В.В. Радлов, начальник канцелярии Министерства Императорского двора А.А. Мосолов, начальник Дворцового управления генерал-лейтенант С.И. Сперанский и другие официальные и неофициальные лица. Во всех подробностях мне ее тут за недостатком места не пересказать, но историю так и не появившегося в столице памятника могу вкратце изложить.

Итак. В 1872 году исполнялось 200 лет со дня рождения Петра, и дату решено тогда было увековечить памятником на том месте, где он скончался. Однако точных данных об этом самом месте не имелось, поскольку первого Зимнего дворца, где произошло печальное событие, уже не существовало. Джакомо Кваренги включил часть стен дворца в возведенный им Эрмитажный театр. Так что от благой мысли пришлось тогда отказаться.

В 1903 году (по другой информации – в 1904-м) выступила с инициативой увековечить место кончины Петра I Академия наук.

Но снова дело уперлось в определение точного места. Решили его все-таки установить.

Осенью 1912 года на заседании историко-филологического отделения Академии наук был заслушан труд Ф.Н. Литвинова (по должности – делопроизводителя управления С.-Петербургского удельного округа, а по увлечению – историка) – «К вопросу в какой палате скончался император Петр Великий». Академики вполне одобрили изыскания Литвинова, доказывавшего, что «та часть стены нынешнего театрального здания, которая выходит на Зимнюю канавку, от угла набережной Невы до закругления Эрмитажного театра, полосою на высоте 13 футов от мостовой и выше до потолка антресольного помещения, несомненно принадлежала к искомой комнате». Они даже предложили приурочить увековечение к 300-летию дома Романовых.

Однако до февраля 1913 года, когда ожидались юбилейные торжества, со столь масштабным предприятием было уже не справиться.

Но и отказываться от планов не стали. Осенью 1913 года Николай II выразил свое «благоугодное согласие» на то, чтобы делу был дан ход.

«Особый памятник» решили ставить в нише окна, выходящего на канавку, в первом этаже театрального здания.

Определили условия конкурса и опубликовали их в марте 1914 года, в уже упомянутом мною 13-м номере «Зодчего»…

Но, как выяснилось из тех же архивных документов, на «всероссийский» конкурс поступило всего семь проектов. Ни один из них не удовлетворил жюри, состоявшее из членов Академии художеств и Министерства двора. Однако премии выплатить пришлось: петербургскому художнику Дмитрию Малашкину и «специалисту-архитектору, мещанину г. Екатеринослава» Сергею Грузенбергу (последний выполнял реставрационные работы в Кунсткамере, и В.В. Радлов ходатайствовал перед министром внутренних дел о продлении ему разрешения на право жительства в Петербурге, то есть за «чертой оседлости»).

Выдача премиальных 800 рублей победителям произошла в феврале 1915 года, и надо сказать, Министерство двора сделало это скрепя сердце – предупредив, что если последует объявление второго конкурса, то надо будет оговорить награждение только тех проектов, которые можно использовать.

Но второй конкурс не объявили. Приняли простое решение: обратиться к ректору Высшего художественного училища Академии художеств «с просьбою, чтобы последний взял на себя труд разработки памятной доски» для установки на месте, где почил Петр I. «Академик Л.Н. Бенуа изъявил на это свое согласие».

Но Россия уже была захвачена войной, и дело застопорилось окончательно…

Однако, слышала я, будто бы памятная доска на месте кончины Петра все-таки появилась – в феврале 2000 года. Ненадолго. Говорили, настоящее увековечение еще впереди. Пока что на углу Эрмитажного театра со стороны Зимней канавки прохожий человек может заметить маленькую табличку со стилизованной под старину надписью:

«1 // Ад: Час: 1 // Кварт:

Почтовая.

Potschtowaja.»

Что верно, то верно – зимний дворец Петра находился в Адмиралтейской части столицы.

Новой столице расти и расти

Колыбель нового града

Именно так определяли когда-то эту столичную местность старинные авторы в своих сочинениях о Петербурге – в частности, Александр Башуцкий в известной своей «Панораме С.-Петербурга», опубликованной в 1834 году.

«Колыбель Петербурга». «Зерно, от которого город пустил ростки во все стороны».

Да, город наш зарождался, начинался здесь – на Городском, на Петербургском острове, на Петербургской стороне, от Петропавловской крепости – во всем своем многообразии и богатстве.

Да вот судите сами. Первое жилище Петра, его бревенчатый домик был построен в 1703 году неподалеку от строящейся крепости. После крепостной, Петропавловской, первая городская церковь в 1710 году появилась на Троицкой площади, которая потом и имя свое получила от этой самой Свято-Троицкой церкви. Кстати сказать, прежде других в столице Троицкая площадь была вымощена камнем…

Разумеется, по соседству с царем стали селиться и кое-кто из его вельмож… Их палаты тоже пригодились новорожденной столице. Так в доме петровского дипломата Петра Шафирова, говорят, происходило самое первое заседание учреждаемой в России Академии наук. В шафировском же доме поначалу хранились и коллекции знаменитой Кунсткамеры.

А дом Романа Брюса, первого обер-коменданта столицы, после его смерти в 1720 году, занял Синод. Что же касается Сената, то он «присудствующее свое место» имел непосредственно в крепости.

В крепости, утверждают, обрела существование и первая петербургская аптека.

Близ Кронверка в 1706 году развернулся первый столичный рынок – обжорный и толкучий. Еще раньше, в 1705 году выстроили на площади, со стороны нынешнего Александровского парка, первый Гостиный двор. Он был деревянный и сгорел через пять лет в пожаре, после чего был заменен мазанковым, в два этажа. А позади Гостиного двора появилась в 1711 году первая столичная типография. И первые постоялые дворы – для приезжих попроще, и первая гостиница – Фартерная изба, для гостей рангом выше, и даже первый трактир – «Австерия», тоже возникли именно в этой «колыбельной» местности…

Как видите, слово «первый» употреблено мною многократно. Известно, что по первоначальному замыслу Петра Городской остров должен был стать центром новой столицы. Но жизнь очень часто переворачивает наши планы.

«Петербургский остров, некогда центр жизни и деятельности, – с печалью признавал Башуцкий, – ныне постоянное жилище беднейших…»

И в 1862 году вторил ему Михайлов в журнале «Северное сияние»: – «Несмотря на то, что основание столицы… возникло сперва на Петербургском острове, он в продолжение сташестидесятилетнего периода только все отставал от прочих частей города и, представляя когда-то С а н к т – П е-т е р б у р г, мало-помалу усвоил себе потом второстепенное название Петербургская сторона».

Увы – «прежняя колыбель столицы ныне почему-то считается ее окраиною»… Да, вот так оно вышло: зерно, дав ростки, на том свою роль будто бы и закончило. Уж потом о Петербургской стороне столичные жители долго говорили никак не в возвышенном тоне. Вы даже не представите себе, сколько чернил извели, сколько перьев, гусиных и стальных, сточили газетчики, критикуя тогдашнее ее состояние. На протяжении всего XIX века представляла Петербургская окраинная сторона местность пустынную, заброшенную и грязную.

«Обширные площади лежат в ней или впусте или под огородами, – писала «Северная пчела» в 1861 году. – За неимением мостовых и водосточных труб в весеннюю и осеннюю пору нет ни прохода, ни проезда… Тротуары – деревянные мостки, сколоченные кое-как, приспособлены как нельзя лучше, чтобы пешеходу сломать себе шею…»

Если вы думаете, что так выглядела какая-нибудь затрапезная Колтовская улица или Наличная (теперешняя Корпусная), то ошибаетесь. Откройте топографически точный роман Достоевского «Преступление и наказание», найдите, к примеру, сцену последней ночи Свидригайлова. «Он шагал по бесконечному Б-му проспекту уже очень долго, почти полчаса, не раз обрываясь в темноте на деревянной мостовой…»

Б-й проспект – это ведь Большой проспект, а деревянная его мостовая вовсе не сосновыми торцами, как перед Зимним дворцом, была выложена.

А как долго ждали здешние обыватели постоянных мостов, которые бы надежно связали их с центром столицы! Ведь до начала XX века Дворцовый и Троицкий были наплавными: весной их наводили, а осенью убирали. Так что часто получалось быстрее добраться по воде, наняв перевозчика.

«Бедные заречные театралы!» – сокрушался при этом один из современников в своих заметках. Каково им возвращаться после спектакля в Александринском театре ветреной ночью в лодчонке, скачущей по темным волнам!..

А как просили хозяев города осветить свои бедные улицы! «Царством тьмы» назвала однажды Петербургскую сторону газета «Голос». На дворе был уже 1911 год, а жители Малого проспекта Петербургской стороны все еще умоляли городскую осветительную комиссию заменить керосиновые фонари на газовые…

Для дорогих гостей

Вглядевшись в безлюдную эту картину, вы, конечно, узнаете и купольную башню Пушкинского Дома, спрятавшегося вдали, на набережной, и здание университетского истфака. Снимок, кстати, не очень и стар – сделан чуть больше полвека назад.

А вот век назад этот уголок города имел у петербуржцев иные приметы: Таможня, Старый Гостиный двор, Новый Гостиный двор…

Как там у Пушкина – «все флаги в гости будут к нам»? Гости ведь, по-старинному, это купцы, ведущие торговлю с заморскими странами. И они были среди первых, о ком позаботились в родившейся российской столице, ставшей окном в Европу.

Для купцов и строились «дворы» – лавки со складами. Прежде всего Гостиный двор появился на Петербургской стороне, на Троицкой площади. А в 1722 году было приступлено к строительству еще одного, на Васильевском острове. Как докладывалось, уже в начале XX века, на общем заседании правления Общества архитекторов-худож-ников и членов совета Музея старого Петербурга, строили его на средства купцов и горожан, по плану Пьетро Трезини. Но строительство шло медленно, с остановками – видать, по причине недостатка денег. Между тем, купцы в помещениях нуждались, так что был повод еще раз их потрясти, чтобы строили своим коштом. Они же плакались: мол, и так терпят убытки от пожаров да иностранных торговцев… Как бы то ни было, но в 1740-х годах здание того Гостиного двора было все-таки закончено, правда, уже по планам Трезини-сына, звавшегося Джузеппе, при участии Михаила Земцова.

Гостиный двор на Васильевском надолго стал в столице главным, таможенным – здесь сосредотачивались «отпускные», то есть предназначенные на экспорт отечественные товары и привозные, импортные. Очень скоро его амбаров и лавок стало не хватать: в 1763 году портовая таможня доносила, что в ожидании разгрузки корабли иногда вынуждены устанавливаться вдоль набережной в несколько рядов.

Прижимистое купечество раскачивалось долго, но деваться было некуда: пришлось приступать к строительству нового Гостиного двора, по соседству со старым, и эти два слова – «новый» и «старый» – с тех пор прочно прилепились к их названиям.

Новый Гостиный двор вырос на площадке между старым двором и Таможенным сквером в первых годах XIX века. Автор, Джакомо Кваренги, спроектировал замкнутое по периметру участка здание в два этажа, разбитое на изолированные отсеки, с галереями в первом этаже снаружи и по обоим этажам во дворе. Предназначено же оно было не для продажи товаров, а лишь для их «складки». Но и Старый Гостиный не был забыт: в 1820-х годах его перестроили, а в 1873-76 годах несколько амбаров в верхней галерее, со стороны нового двора, переделали в «роскошные залы» для Таможенного музея: «с целью доставления таможенным чиновникам возможности ознакомиться близко с привозными в Россию и отпускными за границу товарами».

Однако с годами старый двор стал терять свое «гостиное» значение. Таможенное ведомство, последний его хозяин, стало постепенно раздавать его строения и участки. К 1912 году один из четырех его углов застроило Главное управление неокладных сборов, другой приобрело Министерство торговли и промышленности.

А возникшие планы снести строения на третьем, юго-западном участке, ради возведения там Библиотеки Академии наук, предвестили конец Старому Гостиному двору как таковому.

Художественная общественность столицы поднимала громкий голос в его защиту, но потерпела поражение.

Библиотечное здание встало там в начале 1910-х годов. Старый Гостиный двор остался лишь на старых картах Петербурга…

А здание Нового Гостиного двора уцелело. Уже в советское время его помещения долго использовались по прежнему назначению – как склады. Пока не возникла идея приспособить строение для Ломоносовского института Академии наук. В 1932 году архитекторами Я.Я. Кетчером и К.И. Кашиным был составлен проект. И даже к работам успели приступить. Но Академия переехала в Москву.

Постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР от 16 мая 1934 года о восстановлении в ЛГУ имени А.С. Бубнова исторического образования оказалось очень кстати: здание Нового Гостиного двора было передано Университету под исторический факультет.

Строительные работы возобновились, естественно, с некоторою переделкою проекта. Они продолжались, по мере освобождения складских помещений, еще и в 1941 году. Хотя уже 1 сентября 1934 года 150 первокурсников нового факультета заняли здесь аудитории.

«Серое, неприглядное снаружи здание исторического факультета сегодня ожило», – писала тогда университетская газета.

Оно давно перестало быть серым и неприглядным. Но Кваренги своего творения не узнал бы. Здание выросло на этаж, уничтожены арочные галереи во дворе, никаких тебе отсеков внутри. Да ведь и не склад товаров же – кладезь знаний!

Петербургские страницы А.Д. Б-ова

Лет сто назад книжек о нашем благословенном городе выходило меньше, чем теперь (хотя некоторые из них и по сей день составляют лучшую часть литературы о Петербурге). Но это не значит, что петербуржцы тогда были мало осведомлены об истории молодой российской столицы: в газетах нет-нет да появлялись заметочки «из прошлого». То расскажут они о «маскерадах», бывших еще при Елизавете Петровне и Екатерине II, то вспомнят, как создавалась первая русская газета, то поведают о первостроителях Петербурга…

Но всплеск интереса к истории города возник в преддверии празднования двухсотлетия со дня его основания.

Не было газеты, так или иначе не затронувшей эту тему.

«С.-Петербургские ведомости», которые и сами были ненамного моложе Петербурга, начали серию публикаций с выяснения вопроса, когда же был основан город на невских берегах – 16 мая или 29 июня 1703 года. Спор этот возник между историками в связи с разным комментированием ими записей в «походном юрнале» Петра I. Поскольку мы с вами и поныне празднуем день рождения нашего города 27 мая, то есть по старому стилю 16-го, то ясно, что историк П.Н. Петров, выдвинувший как раз вторую версию, был неправ. Естественно, что опровергали его аргументы и «С.-Петербургские ведомости»…

Они же рассказали в апреле-мае 1903 года и «об истории местности», на которой возник Петербург. О том, как и кем он строился (первые два десятка лет – собранными сюда со всей России «по земским нарядам» людьми; ежегодно, сменяя одну партию другой, прибывало их по 40 тысяч). Как заселялся (первыми были вытребованы торговые люди из московских слобод, с семьями, затем было велено явиться для поселения боярам, придворным, «гостям», то есть купцам, мастеровым и «всех художеств людям заводным»). Как разрастался (в 1713 году на Городской, то есть Петербургской стороне, откуда город и начинался, насчитали примерно 25–30 тысяч мужских душ, а при Екатерине II уже свыше 200 тысяч). Как управлялся при Петре (первым петербургским «полицейским» был, как известно, Антон Девиер, но мало кто знает, что он зять первого петербургского губернатора Александра Меншикова).

Как видите, сведения в общих чертах и нам известные, но с деталями любопытными…

Однако с гораздо большим интересом читала я «Исторический очерк» о Петербурге, опубликованный весной 1903 года в «Петербургском листке». Автор его был мне до того незнаком – Алексей Дмитриевич Бочагов (тут он еще и скрылся под псевдонимом «А.Д. Б-овъ»).

Двадцать восемь (!) его очерков, опубликованных в газете с 9 апреля по 23 мая, представляют собой добротное, насыщенное множеством интереснейших фактов и деталей исследование двухсотлетней истории Петербурга (а потому смотрятся даже несколько неожиданно в бульварном «Петербургском листке»).

Все сочинение Бочагова мне, конечно, не пересказать, но кое-какие сведения, оттуда почерпнутые и показавшиеся мне особенно интересными, я приведу.

Например, о названиях некоторых петербургских улиц. Оказывается, улица Бармалеева на Петроградской стороне носит имя подполковника С.-Петербургского гарнизонного полка; свои имена оставили на городской карте офицер того же полка Полозов, гренадеры Плуталов и Подрезов, командир 4-го пограничного батальона Шамшев (не правда ли, любопытное уточнение к известному нам справочнику «Почему так названы?»).

Или вот еще – о Дворцовой набережной: в 1714–1725 годах звалась она «слободою по Неве от Фонтанной речки»…

А знаете ли вы, что на месте нынешнего Румянцевского сквера, по соседству с «хоромами Меншикова», был в первые петербургские годы рынок, звавшийся «Меншиковским»?..

Что в Летнем саду со времен Екатерины II русское купечество устраивало смотрины женихов и невест? Причем обычай этот, правда, уже не в прежних масштабах, дошел даже до времени Бочагова…

Что Никольский морской собор был построен на «мостовые деньги»? Те, что были собраны в 1727–1750 годах с переправляющихся через Неву по Исаакиевскому плашкоутному мосту: с пешего – копейка, с лошади – 3 деньги…

Что первые четыре версты Невской першпективы, до Фонтанки, проложили при Петре пленные шведы? Это была аллея, вымощенная бревнами и обсаженная по сторонам березками?..

Не менее любопытны приведенные Бочаговым сведения о достаточно известных в старой столице людях.

Например, о купце А.П. Березине, бывшем городским головою в конце XVIII века. Он выстроил первое в Петербурге народное училище, против Вознесенской церкви. За то хотели ему дать чин, а он отказался: «чин взять – пешком носить его тяжело, а надобно возить его в карете, пускай уж он охотникам достанется!».

…Между прочим, фотографию для своего рассказа я выбрала не случайно. Это знаменитая верейка Петра, о которой уже упоминалось, в главке «Петровский кураж». В день празднования 200-летия столицы была она провезена парадом по Неве, для всеобщего обозрения.

«Неоконченная» улица

«Для общей, полной панорамы города лучшее, единственное место есть верхняя галерея Адмиралтейской башни… Дойдя до Адмиралтейства, вы войдете во двор, прикажете сказать дежурному офицеру, что желаете с галереи видеть панораму нашей столицы: вам будет тотчас указана дорога». Это я процитировала Александра Башуцкого, автора уже упоминавшегося сочинения «Панорама Санкт-Петербурга». Вместе с ним я хочу предложить вам обратить внимание на один из трех лучей, исходящих из точки, обозначенной Адмиралтейством. И тот именно, что «по народной привычке, которой причины совершенно не известны, называется Гороховою улицей»…

Улица эта – одна из старейших в нашем городе. Члены Русского исторического общества, издавшие в 1873 году очередной том своих трудов, утверждали, что сенатский указ о ее проложении появился 11 сентября 1719 года.

Впрочем, все другие источники указывают на другую дату ее появления, не менее, однако, почтенную – 1737 год. И состоялось оно трудами новоучрежденной Комиссии о строении Санкт-Петербурга.

Проложенная среди леса и болота «першпектива» (писали еще и так: «проспектива») поначалу была коротка: кончалась у Мойки. В следующем году ее продлили до Глухого ерика – нынешнего Екатерининского канала. А в 1739-м, 20 августа, высочайшей резолюцией Анны Иоанновны было узаконено ее первое наименование – Средняя Перспективная.

Потом она все прибавляла и прибавляла себе длину: дотянулась до Фонтанки и наконец уперлась в Большую Загородную улицу.

По мере роста менялось у нашей улицы и имя. Средняя Адмиралтейская перспектива, Адмиралтейский проспект – и, наконец, знакомое всем нам именование Гороховая. Гороховой старая столичная улица уже была обозначена в вышедшем в 1820 году «Новейшем путеводителе по Санкт-петербургу», составленном Фридрихом Шредером, библиотекарем великого князя Константина Павловича…

Но как же она выглядела на общем столичном фоне?

Уже знакомый нам Башуцкий назвал Гороховую «яркой заплатой на белом платье», «тусклым пятном на свежей картине», «Невским проспектом народа».

И то правда, начиналась-то улица, можно сказать, в аристократическом центре, а заканчивалась близ рынков, «среди грязи и темных закоулков».

(Недаром и имя она себе присвоила, в конце концов, «народное», по поводу которого до сих пор гадают – откуда пошло. То ли и вправду от русского купца Горохова, когда-то построившего себе тут первый каменный дом, то ли от фамилии купца английского – Гарраха, чью фамилию переиначили на русский лад?)

Еще один автор, М. Михайлов, посвятивший достопримечательностям Петербурга в 1862 году большой очерк в журнале «Северное сияние», тоже был невысокого мнения о Гороховом проспекте, как он почему-то повеличал эту улицу. Хоть сей проспект и один из главных в столице, писал он, однако «не замечателен особенно ничем, что сильно говорило бы в его пользу». И Невского он гораздо уже, и «щегольских широких тротуаров» не имеет, разве только у Адмиралтейства. И мостовая тут сложена из булыжника, летом на ней пыль, а осенью и весною – грязь… Что касается панорамы этого «луча», то она определенно не просматривается из-за «неуклюжих» мостов, которые слишком подняты над общим уровнем улицы. И если от Загородного худо-бедно, но все-таки увидишь Адмиралтейство, то при взгляде в обратную сторону глазу не за что зацепиться…

Если вы думаете, что на этом все недостатки Гороховой и кончаются, то ошибаетесь. Михайлов все продолжает их перечислять, даже отсутствие монументов и приходских церквей в упрек поставил. И вообще, по его мнению, Гороховая улица есть «неоконченная мысль и даже ошибка», поскольку устроители в свое время не прорезали ее за Обводный канал: «не на конце ли ее надлежало быть воксалу Московской железной дороги?».

Вот тут-то наш автор, кажется, мог бы подойти к объяснению невыразительного вида Гороховой. Просто бывшая Средняя першпектива, в отличие от Невской, надолго задержалась в роли проезжей дороги. Впрочем, ведь и Невский по-настоящему параден был лишь до Аничкова моста! Только вряд ли сами обитатели Гороховой считали свою улицу «ошибкой». Кстати, населена она была густо и как бы слоями: родовая и денежная аристократия – до Мойки, далее – ремесленники всех цехов, а чем ближе к Фонтанке, тем больше было среди местных обывателей торговцев.

А теперь посмотрите на снимок. Это Гороховая у Красного моста через Мойку. Что-то не так? Конечно – совсем другой дом на углу! Здание же, что нам всем знакомо, построили на его месте в 1906–1907 годах для Торгового дома «Эсдерс и Схефальс».

Это – Лиговка…

«…Мимо станции протекает узенькая речка, по крутым берегам которой растет трава. Вода в ней мутна и грязна, а по берегу тянутся грубые деревянные перила. Это

Лиговка…», – так писал А.Ф. Кони в своих воспоминаниях о Петербурге 1850-1860-х годов.

«Станция» – вокзал Николаевской железной дороги на Знаменской площади. Старая наша фотография сделана была по соседству с ней, незадолго до того, как Лиговского канала здесь не стало.

А был он одним из старейших столичных каналов. Автор «Описания Санктпетербурга» А.И. Богданов, сочинявший свой труд в 1749–1751 годах, касательно времени сооружения его, написал так: «зделан в (…) году». То есть, когда именно – ему было не ведомо?

Это уже позже в разных статьях и энциклопедиях стали уточнять, что строился Лиговский канал в 1718–1721 годах. Вода дальней речки Лиги, или Дудергофки, отводилась прямо в центр столицы ради питания фонтанов Летнего сада, а потом и Таврических прудов.

Попутно и столичным обывателям оказалась выгода: они смогли пользоваться бесплатной водой для своих нужд.

За многие годы по берегам канала понастроились дома, а потом и предприятия. Граждане были беспечны, полоскали в канале бельишко, сливали отходы и никак о нем не заботились. Канал зарастал и зацветал, стал «вовсе не благовонным».

Власти забеспокоились. Министерство Императорского двора, которому принадлежал тогда канал и которое однажды целых десять лет тратило по 5 тысяч рублей на его очистку, поняло, что проблему в одиночку не решить.

Так что в 1866 году по высочайшему повелению составилась комиссия по улучшению состояния Лиговского канала. Она первой и выдвинула предложение ликвидировать его в черте города – заключив в трубу.

Однако дальше дела потекли по обыкновению… В 1875 году образовалась новая комиссия, все по тому же вопросу. И все к тому же выводу она пришла: канал в черте города ликвидировать, но уже просто его засыпав. Проект засыпки тогда же выполнил инженер Зброжек. От Бассейной улицы до Обводного канала планировался бульвар с пешеходной дорожкой посредине, с двумя рядами деревьев по сторонам, с тротуарами, со сквозными переходами и переездами на месте бывших на Лиговском канале мостов…

Почти пятнадцать лет хозяева города собирались с духом и со средствами. «После долгих споров и сборов Дума приводит ныне этот проект в исполнение». На дворе был уже 1891 год, когда журнал «Нива» поместил это сообщение.

Зато уже в следующем, 1892-м году, еженедельник «Всемирная иллюстрация» поздравлял Петербург «с новой широкой великолепной улицей». Было устроено даже торжество ее открытия – наверное, уникальный случай в тогдашней истории столицы. Происходило оно в воскресенье 18 октября. Все прилегающие дома были украшены флагами. Бульвар посыпан свежим желтым песком. У Греческой церкви поставили шатер для молебна, а у Николаевского вокзала арку из еловых венков.

После молебна духовенство, думцы и управцы сели в специально заказанные четыре вагона конки и проехались новой улицей от Знаменской площади к церкви Иоанна Предтечи и обратно. А «толпы народа» целый день гуляли по бульвару.

«Лиговка уплыла в вечность», – писала на следующий день газета «Новое время».

Как бы не так! К сожалению, петербуржцы имели о Лиговке совсем другое понятие. Лишь малая часть новообретенной Лиговской улицы была «прилична»: от Знаменской площади к Бассейной улице. Та же, что уходила в сторону Обводного канала, несмотря на все перемены, продолжала иметь затрапезный облик и дурную славу. Селилась здесь во множестве беднота. Много было постоялых дворов для приезжих. Давно облюбовали ее извозчики, которые держали тут свои дворы и сенные склады…

А уж по питейным услугам мало какая столичная улица могла соревноваться с Лиговкой! Газеты время от времени подсчитывали количество бывших тут кабаков, трактиров, портерных и ренсковых погребов. А гласные – думские депутаты – заявляли, что бульвар «служит местом разных непристойностей»…

Но вернемся к каналу. Ведь оставалась незасыпанной еще значительная его часть. Были предложения ликвидировать и ее. В 1904 году, например, гласный Н.Н. Елизаров предложил продлить Лиговский проспект до Морского порта, переименовав его в проспект имени Александра III, поскольку планировали открыть памятник на Знаменской. (К 300-летию дома Романовых поступила другая верноподданническая просьба: назвать проспект Романовским.) А в 1913-м проект засыпки Лиговского канала до Забалканского проспекта обсуждали в Думе.

Однако участок этот, от Обводного канала до нынешнего Московского проспекта, был засыпан только в 1926 году. Следующий же, до речки Красненькой, как должны помнить наши петербургские старожилы, исчез с городской карты в 1969-м…

От зодчего Росси – потомкам

Ноября 27-го дня 1832 года, министр императорского двора – санкт-петербургскому военному генерал-губернатору: «Честь имею уведомить Ваше Высокопревосходительство, что Государь Император Высочайше повелеть соизволил ведущую от Александрынского театра к Чернышову мосту улицу называть Новою Театральною».

Пройдет лет десять, и станет она зваться просто Театральной. А в 1923 году дадут ей имя Зодчего Росси, которое ей больше всего и пристало носить…

Первое же ее название имело то основание, что родилась улица одновременно с новым каменным театром, который тремя месяцами ранее подобным же указом Николай I повелел именовать «Александрынским».

Театр этот проектировал Карл Росси, строился он на месте прежнего деревянного, к которому уже существовал проезд от Невского. Росси же задумал сделать к зданию еще один проезд, с другой стороны, от Чернышова моста.

Новую улицу образовали два протяженных, практически зеркально отображающих друг друга здания.

Корпус с правой стороны, если двигаться от Невского, предназначался для учебных заведений Военного ведомства. С левой – для Департамента уделов.

Однако очень скоро выяснилось, что ни одному из этих ведомств здания на Ново-Театральной улице не нужны.

Военные, те отказались сразу. Корпус решили продать, назначив цену в 1310 тысяч рублей. Покупатели два года не находились. Только в сентябре 1834 года, наконец, часть здания приобрело Министерство внутренних дел, другую же продали Министерству народного просвещения.

В ожидании хозяев правый корпус стоял неотделанным. Когда же они появились, то оказалось, что у них совершенно несхожи интересы, вкусы и капризы, так что бедный Росси попросил отставки от дальнейших работ, объяснив это «нуждою в спокойствии от трудов».

Что касается Департамента уделов, то он хоть и поселился в левом корпусе, но занимал его только до 1839 года. После чего состоялась передача здания Дирекции Императорских театров, и оно было перестроено внутри сообразно новому назначению. В начале 1890-х годов здесь были также надстроены дворовые флигели, устроен новый репетиционный зал для балетной труппы, возведен еще один дом во втором дворе, который заняла дирекция Александринского театра. В 1910-е годы тут размещались квартиры служащих дирекции, гардеробные мастерские, контора театров, театральная библиотека и театральное училище. Как вы, впрочем, знаете, театральные хозяева у этого корпуса – и по сей день…

Еще Росси задумывал лавки в первых этажах зданий на своей улице. По данным Строительной комиссии, их должно было быть по обеим сторонам четыре десятка, а на углах – большие кондитерские магазины.

Идея эта встретила бурный протест купцов и торговцев Гостиного двора, Апраксина и Щукина рынков. Двадцать два самых «общественно активных» из братии подали всеподданнейшее прошение об отмене сего плана. Но высочайшего на то согласия и не потребовалось. Идея скончалась явочным порядком. Или, вернее, неявочным. Несмотря на рекламу новых помещений, просторных, с большими витринными стеклами, нашлось только несколько желателей торговать на задах Александринского театра. Да и те едва дождались окончания контрактного срока: их магазины оказались покупателям «не по дороге» и пустовали. Позже в помещении одной из таких лавок был открыт ресторан «Феникс», полюбившийся актерам Александринки, которые там сиживали после спектаклей.

Кстати сказать – раз уж мы с вами смотрим на улицу Зодчего Росси с площади Ломоносова, как и фотограф, делавший этот снимок в 1927 году, – замысел архитектора простирался и на особое устройство площади перед Чернышовым мостом. Он хотел поставить в центре ее небольшой круглый храм с портиком, выходящим на Фонтанку. Но на том месте разбили сквер, и с 1892 года стоит бюст Михаила Васильевича Ломоносова.

…Надо ли повторять всем известное – то, что коротенькая эта улица является одной из первейших и славнейших достопримечательностей нашего города? Посягать на ее красоту было бы так же преступно, как попортить картину Репина или Рембрандта, как украсть раритетную драгоценную рукопись…

Слава богу, кажется, ей это не грозит.

Хотя, что скрывать, объявился в начале 1930-х годов такой смельчак, который предложил проект надстройки знаменитых зданий Росси – для получения лишних квадратных метров. Но мы о том безумце и не ведали бы, если бы не злая карикатура Николая Радлова в вечернем выпуске «Красной газеты»…

Другая столица

«Желающие на обсерваторию зделать по рисункам в окошки также и в мастерские палаты несколько рам с переплетами и со всеми приборами и взять ниже требуемых цен, явиться могут к окончательному торгу в канцелярии Академии Наук сего апреля 4 числа по полуночи в 10 часу».

Разобрались, о чем речь? А петербуржцу, читавшему во вторник апреля 1 числа 1763 года свежий номер «Санктпетербургских ведомостей», было все понятно: требуются мастера, готовые дешево изготовить для обсерватории оконные рамы с переплетами, замками и ручками.

Обсерватория к тому времени существовала в российской столице уже без малого сорок лет. Устроить ее задумал Петр I, но увидеть не успел – умер в январе 1725 года.

Поначалу разместилась она в башне над Кунсткамерой. Место, конечно, для такого учреждения неподходящее, и со временем это все больше чувствовалось. По набережной кареты и телеги ездят, здание сотрясают – точность измерений хромает. Да и тесно в академической обсерватории – новые приборы некуда ставить.

Через сто лет уже другой царь, Николай I повелел соорудить новую обсерваторию в Петербурге и даже, как утверждают, лично указал на Пулковскую возвышенность как на «приличнейшую для этой цели местность» (а вот граф А.Г. Кушелев-Безбородко готов был пожертвовать для этой цели участок своей дачи на Выборгской стороне). И опять же лично отобрал потом из двух проектов тот, что представлен был А.П. Брюлловым.

21 июня 1835 года состоялась торжественная закладка Пулковской обсерватории. До окончания ее строительства оставался еще целый год, когда пунктом первым Устава, утвержденного в 1838 году, названа она уже была ГЛАВНОЙ астрономической обсерваторией России, каковой и остается по сей день.

…30 июня 1870 года на экскурсии в обсерватории побывали старшие воспитанники Петергофской военной гимназии. Их впечатления я прочитала в коллективном дневнике, удостоенном опубликования в педагогическом сборнике Главного управления военно-учебных заведений. Больше всего понравилось мне то, что гимназистов приняли там так же охотно и любезно, как принимали коллег-ученых. Особенно если учесть, что мальчишки, при всей своей любознательности, не в состоянии были оценить по достоинству место, куда они попали. Зато г-н Эйри, директор Гринвичской обсерватории в Англии, о нашей примерно в те же времена писал так: «я убежден… что без прилежного и внимательного изучения всех сокровищ, находящихся в Пулкове, никакой астроном не может считать себя вполне знакомым с практической стороной нашей науки в том совершенстве, которого она теперь достигла…». И «астрономической столицей мира» назвал ее тогда же американский астроном Гулд.

Принятый в августе 1862 года новый устав Астрономической обсерватории в Пулкове подтвердил ее статус «центрального учреждения сего рода в Империи». (Вот только смутило меня при чтении то, что по этому уставу, в отличие от первого, обсерватория отходила из ведомства Академии наук в ведомство Министерства народного просвещения. Но потом я разобралась: переход этот оказался повышением. Ведь сама Академия наук в то время подчинялась Министерству народного просвещения, так что тем самым обсерватория ставилась наравне с нею!)

Тем же уставом был определен новый штат сотрудников. Теперь к директору, четырем астрономам, механику, смотрителю и письмоводителю добавились два астронома-адъюнкта, два вычислителя и врач. Труд и знания специалистов оценены были высоко. Директору положен был годовой оклад жалованья в 2500 рублей серебром плюс 1000 рублей столовых и 600 – на экипаж. Старший астроном получал 1500 рублей жалованья без столовых и 300 на экипаж (все-таки до Петербурга 17 верст). На «научное содержание» обсерватории отпускалось ежегодно 3500 рублей, на библиотеку – 500 и на «ученые путешествия» – 1500.

К началу XX века штат Главной астрономической обсерватории был еще раз увеличен. Здесь стали работать даже две дамы – бывшие слушательницы высших женских курсов – Бестужевских.

…Не один раз в пулковскую обсерваторию (я пишу со строчной буквы привычное нам имя, потому что тогда-то она звалась – Николаевская) приезжал на извозчике со своей аппаратурой фотограф Карл Булла. Ходил, снимал тут в разных уголках: душа-то у Буллы была репортерская. Не тех ли бестужевок, которых разрешили тогда зачислить в штат, видим мы на этом снимке?

Нет площади прекрасней!

«Монферран, вы себя обессмертили!»

«Комиссия для построения Исаакиевского собора вызывает через сие желающих принять на себя свайную бойку под фундамент монумента, сооружаемого в память Императору Александру I…»

Да, в самый разгар и без того хлопотного строительства, означенная комиссия получила, с 1829 года начиная, новую заботу: француз Огюст Монферран, которому судьба назначила стать русским архитектором, приступал к возведению неподалеку от великана-собора исполинской колонны. Высотой она должна была превзойти все подобные ей, известные тогда в мире – и Вандомскую в Париже, и римские колонны Траяна и Антонина, не говоря уж о Помпеевой в Александрии…

В течение нескольких лет регулярно публиковала комиссия в «Прибавлении к Санкт-Петербургским ведомостям» объявления о подрядах на поставку гранита для «пиэдестала» и ступеней, бревен и досок на леса для подъема монолита, позже – на устройство тротуаров вокруг колонны, изготовление надписей на барельефах, отливку из чугуна четырех канделябров для освещения памятника и т. д. Во вторник 27-го дня февраля 1834 года «Прибавление» вызвало желающих взять подряд на «производство позолоты на масле фигуры ангела с крестом». Желающие, наверное, нашлись, но услуг их не понадобилось: от идеи золочения ангела Монферран отказался. Вообще подрядчиков на сооружении Александровской колонны была масса, но по фамилии остался известен, пожалуй, единственный – купеческий сын Василий Абрамович Яковлев. Это он обеспечил заготовку в Пютерлакской каменоломне под Выборгом огромного монолита, который там же и был «оболванен», а потом доставлен в столицу.)

…Можно сказать, у знаменитой колонны две даты торжественного рождения. Первая – 30 августа 1832 года, когда эту махину поднимали и водружали, в средствах не далеко уйдя от египетских рабов: с помощью канатов и кабестанов… («Монферран, вы себя обессмертили!» – воскликнул Николай I по завершении операции.) Вторая дата – 30 августа 1834 года, когда с неменьшим стечением народа, с салютом из пятисот пушек колонну открывали. (Поэт Василий Андреевич Жуковский, не откладывая, поведал о сем торжестве в статье в «Журнале для воспитанников военно-учебных заведений».)

Без этой колонны нам уж и не представить себе Дворцовую площадь. Без этой – и никакой иной. Но обстоятельства могли бы сложиться и по-другому. (На помещенной здесь фотографии – одно из доказательств. Видите, какие проекты предлагались?)

Ну, прежде всего, и сам Монферран сопротивлялся замыслу царя поставить на площади памятник именно в виде колонны. Он отстаивал проект обелиска – многофигурного и, на мой взгляд, неинтересного. В самом деле, еще один всадник, еще один конь, попирающий змею, и мало этому коню седока, так его еще ведут под уздцы две женщины; плюс Богиня Победы, плюс летящий двуглавый орел… В общем хорошо, что царь победил.

Второй случай остаться без привычной всему миру колонны представился уже в начале советской эпохи. Дело было так. Под впечатлением, видно, торжеств по поводу седьмой годовщины Октября (а они были в те времена очень красочные, театрализованные) и при мысли, что подходит первая годовщина со дня кончины Ленина, в губисполкоме родилась одна совершенно необыкновенная идея: заменить на Александровской колонне фигуру ангела фигурой Ленина… Заведующий губернским отделом коммунального хозяйства Н.И. Иванов, получивший от руководства на то указание устное, уже письменным приказом от 11 ноября 1924 года в адрес зав. подотделом благоустройства т. С.М. Быстрова распорядился провести осмотр колонны и выяснить ее пропорции. (Обратили внимание, по какому ведомству проходил столп? Впрочем, и при царе заведовало же памятником Екатерине II Министерство путей сообщения!)

В свою очередь, Быстров немедленно организовал комиссию под своим председательством, которая уже 15 ноября провела первое заседание. И в следующие дни работала активно. 25 ноября «Вечерняя Красная газета» сообщала своим читателям о том, что на очередном заседании постановлено составить смету на постройку лесов для снятия фигуры ангела. Решено также было «выяснить, где можно достать и отлить бронзовую фигуру т. Ленина в 5 саж. высоты». А к началу декабря был готов и рабочий проект. Подсчитали, что работа обойдется в 214 тысяч рублей.

Однако время еще было такое, когда даже с высокоидейными, но нелепыми проектами можно было позволить себе не соглашаться. И несогласные нашлись. Даже в самой комиссии – некий инженер Я.Д. Тартаковский. А в той же «Вечерней Красной газете» за 20 декабря прочитала я большую статью не известного мне С. Исакова под названием «Не везет бедному пасынку». Пасынком назвал автор памятники скульптуры XVIII и XIX веков, которыми пренебрегают и которые не сберегают. «Или возьмите последнее сообщение газет: решено на Александровской колонне поставить вместо ангела пятисаженную фигуру Ленина. А были ли заслушаны отзывы специалистов, архитекторов, скульпторов? Почему пятисаженная фигура? Не будет ли громоздко? Ведь это ступня – почти два аршина длины…»

Протестовал и нарком просвещения А.В. Луначарский. Даже написал письмо Г.Е. Зиновьеву, тогдашнему председателю Ленсовета. Тот на письме сделал такую визу: «Ну их к черту. Оставимте им колонну с ампирным ангелом. Г.З.». Двухмесячной суете настал конец…

Руками русских мужичков

Картина перед вами весьма схожая с той, которую мы однажды наблюдали на Дворцовой и в наши дни. Только делал этот снимок Александровской колонны в лесах Карл Булла, в 1912-м или 1913 году. (Кстати, очень может быть, что он же и автор снимка фигуры ангела, виденного мною в «Новом времени» за 22 августа 1912 года, с подписью: «Фотографию эту оказалось возможным снять только благодаря тому, что в настоящее время ремонтируемая колонна окружена лесами»…)

После того, как наш «Александрийский столп» открыли, все в столице писали и говорили, что гранитная колонна встала на площади навечно – памятью императору Александру I и победе русского народа над Наполеоном…

Однако не прошло и тридцати лет, как в теле колонны появились трещины, которые пришлось заделывать, чтобы предотвратить ее разрушение. Газета «Голос» осенью 1863 года даже подробно описала технологию того ремонта. В трещины заложили раствор из части портландского цемента с полутора частями песку, затем покрыли их жидким стеклом, напитали кремне-фтористо-водородной кислотой и заполировали. Что, однако, не помешало тогда же автору одной из статей в «Мемуарах Академии Наук», г-ну Генриху Струве, заявить, что «бытие этой колонны весьма недолговечно», поскольку даже само название камня, из которого она высечена – «рапакиви» – по-фински означает «гнилой»…

Но того Струве на свете уж нет, а колонна стоит и при надлежащем внимании и заботе простоит еще не один век. А поскольку вспомнили мы тут с вами про камень, из которого она высечена, есть основание рассказать некоторые подробности о том, как он добывался, сегодняшнему читателю, возможно, мало известные.

Зато их знали петербуржцы, читавшие в 1832 году «Северную пчелу». С мая по октябрь публиковалось тогда в ней детальнейшее сочинение полковника Александра Матвеевича Экеспарре, – не знаю, то ли сына, то ли мужа помещицы, статской советницы Ульяны Осиповны фон Экеспарре, владелицы Пютерлакской мызы в 210 верстах от Петербурга. В угодьях сей помещицы и находилась каменоломня, которую еще в 1819 году стал разрабатывать приказчик купца Архипа Шихина – «Федот сын Савельев», подрядившийся «выламывать колонны» для Исаакиевского собора.

А в начале 1830 года Пютерлакскую каменоломню взял в аренду купеческий сын Василий Яковлев, получивший подряд у казны на выломку камня для колонны-монумента Александра I. Для того нанял Яковлев «искусного и опытного» мастера Степана Васильевича Колодкина, известного тем, что высекал он внутренние колонны для Казанского собора. С 15-го июня 1830 года и приступил тот «к важному и единственному в мире предприятию».

Занимались этой работой год и три месяца, «беспрерывно, даже при сильнейших морозах и мятелях», от 300 до 400 работников, «большею частию из Олонецкой губернии». Стук каменотесов «слышен был на несколько верст». Чтобы выломать колонну в 14 сажен длиной (2 сажени из них – «на случай непредвидимого повреждения») пришлось им «прорезать гору»…

Надо сказать, полковник Экеспарре очень живописно нарисовал картину их долгих трудов, чувствуется, что был постоянным тому свидетелем. Впрочем, по его словам, «на пютерлакскую ломку, для осмотра великолепной Александровской колонны на месте ее рождения», наезжали даже из Петербурга «ежедневно и притом целыми обществами». Так что любопытствующие своими глазами могли наблюдать, как 19 сентября 1831 года была «отделена и свалена с горы» масса колонны, весом более 100 тысяч пудов – с грохотом, «подобно пороховому взрыву». Как ее многотрудно разворачивали для обтесывания. Как грузили на бот «Св. Николай»: после нескольких неудачных попыток, «русские мужички, оправившись после первого испугу… перекрестясь, гикнули дружно, подняли колонну и взвалили ее на судно».

…Свой последний очерк о Пютерлакской каменоломне и рожденной из ее недр колонне Александр Матвеевич Экеспарре опубликовал в «Северной пчеле» 17 октября 1832 года. Закончил он его такими словами: «При самом пылком воображении трудно представить себе величину объема сей колонны. Изумленный взор передает душе идею о ее огромности и возбуждает в ней изумление пред трудами человека, извлекшими сию громаду из недр земли…».

Изумление и по сей день остается в каждом, кто ни взглянет на это петербургское чудо.

Как феникс из пепла

«Не горит ли ваше имущество, пока вы сидите здесь в театре?»

Тот, кто читал «Записные книжки» Ильи Ильфа, наверное, не забыл упомянутый в них этот «плакат Госстраха», не то и вправду Ильфом виденный, не то им, насмешником, выдуманный.

Но вот вам история, действительно когда-то случившаяся.

Был на дворе 1837 год, вечер пятницы 17 декабря. Государь император Николай Павлович, который только два дня как «в вожделенном здравии» вернулся в столицу после многомесячной поездки по российским весям, вместе с домашними отправился в Большой театр – там давали оперу «Влюбленная баядерка».

Только наслаждаться пением долго ему не пришлось. Уже в начале девятого часа вошел в царскую ложу посланец, что-то шепнул царю на ухо. Николай встал с кресла и, не сказав супруге о причине своего отбытия, из театра уехал.

Доложено же ему было о страшном несчастии – загорелся Зимний дворец. Как писала, по первым следам, «Северная пчела», пожар начался в восемь часов вечера – «кажется, что огонь возник из лаборатории придворной аптеки», в восточной части главного корпуса дворца. Ветер был силен, дворцовые деревянные конструкции загорались легко, места для маневра пожарным недоставало – огонь не могли потушить целых тридцать часов! Видя тщетность этих усилий, пожарная команда с вызванными на помощь войсками занималась в основном спасением вещей, находившихся в дворцовых комнатах и залах.

Прибывший на пожар император «сам изволил распоряжаться всеми действиями». Приказал, в частности, оградить от огня Эрмитаж: окна его сразу же были заколочены. (Надо отметить, кстати, что приехала потом к Зимнему и императрица, озабоченная тем, что там, в покоях, лежала тяжело больная фрейлина С.П. Голенищева-Кутузова.)

На Дворцовую, естественно, стеклись зеваки. На пожар они смотрели из-за спин гвардейцев, образовавших вокруг дворца «непроницаемую цепь». Наблюдали, как выносят из огня троны, мебель, сундуки, картины, как «с благоговением» складывают это добро на мостовой у Александровской колонны, несут в Экзерциргауз, в Главный штаб, Адмиралтейство… (Позже все были умилены тем, что ничто, даже самая малость из драгоценностей, не пропало.)

Наконец огонь затух, дым рассеялся, воздух очистился от копоти и сажи. Настало время следствия. Для сей цели «наряжены» были две комиссии.

Одна, под председательством обер-шталмейстера князя В.В. Долгорукова, занялась составлением описи спасенных вещей и распределением их по принадлежности. Другая исследовала «истинные причины» пожара – выяснив, что на самом деле огонь «выкинуло» из незаделанного отдушника в зале Петра Великого.

Но самой важной была еще одна комиссия, утвержденная чуть позже, 29 декабря. Состояла она из двух групп: «хозяйственной» и «искусственной». Первую составили представители Министерства Императорского двора, а вторую образовали архитекторы В.П. Стасов, А.П. Брюллов и «4-го класса Штауберт». Данной комиссии надлежало немедленно приступить к разработке «предположений и планов» с таким расчетом, чтобы дворцовое здание было восстановлено «так точно, как оно до пожара существовало».

Между тем красавец расстрелиевский дворец представал перед петербуржцами одними черными стенами… (Надо заметить, что многие готовы были «добровольными приношениями» содействовать его восстановлению, но Николай от этих «приношений», поблагодарив «за любовь», отказался.) Хозяева его переехали жительствовать во дворец Аничковский, но рождественскую службу 25 декабря устроили все-таки в спасенном Эрмитаже, в оборудованной там по этому случаю походной церкви. Славили не только рождение Христа – отмечали и торжество 25-летия победы над Наполеоном.

В той же эрмитажной походной церкви прошла рождественская литургия и в 1838 году. Но уже в Пасху 1839 года царские гости разговлялись в заново отстроенных помещениях самого Зимнего дворца! Николай тогда решил преподнести им сюрприз.

То, что дворец уже сверкал своей прежней красотой, видно было всем в столице. Но внутри могли побывать лишь единицы. Вот и на пасхальный молебен 26 марта император пригласил явиться опять в Эрмитаж. А все подъезды и залы Зимнего, согласно подписанному им «церемониялу», были закрыты на ключ. Их открыли после окончания службы, и приглашенные «шествием» прошли через Гренадерскую, Белую, Петра Великого, Фельдмаршальскую залы, 1-ю аванзалу, Большую и Концертную. А потом, «согласно чину», уселись за расставленными там пасхальными столами.

В тот же день за «неимоверный и блистательный успех» по восстановлению дворца специальными золотыми медалями с алмазами были награждены князья П.М. Волконский и В. В. Долгоруков, а также новоиспеченный граф П.А. Клейнмихель. «Северная пчела» поименовала тогда только их – членов «хозяйственной» части комиссии. Стасова, Брюллова и «4-го класса Штауберта», из части «искусственной», газета не сочла необходимым назвать, заметив лишь, что «медали для ношения» (явно без алмазов) получили «все участвовавшие в строении Зимнего дворца». Такова участь художника!

…А снимок, который вы видите здесь, сделан лет семьдесят спустя после описанного события. Это – Большой двор Зимнего дворца, смена караула.

Она была в Париже!.

Этот снимок 1913 года подводит нас к скверу у Зимнего дворца. Знакомое место и, можно сказать, знакомая ограда, только предстающая в первозданном своем облике и там, где была когда-то поставлена… На белом фоне неба – роскошное чугунное кружево. Недаром же в столице ценили пышную красу решетки Царского сквера у Зимнего дворца наравне со строгой красотой фельтеновской решетки Летнего сада и изяществом воронихинской у Казанского собора.

Сам же сад устроен был тут в середине 1890-х годов. Но первое время оставался он без ограды. Как с сожалением сообщал в ноябре 1896 года журнал «Неделя строителя», объявленный Дворцовым управлением частный конкурс на проект не получил отклика.

Однако через какое-то время желающие участвовать в престижном состязании все-таки объявились. Победителем определили архитектора Р.Ф. Мельцера. Писали: его проект выдержан точно в духе самого Зимнего дворца. Соавторами Мельцера вполне можно назвать скульптора К.О. Гвиди, исполнившего потом «каменные работы», и В.И. Жилкина, тоже скульптора, создавшего некоторые детали решетки.

С мая 1898 года Царский сад превратился в строительную площадку: началось сооружение фундамента под ограду. Правда, официальная церемония закладки произошла позже. Может быть, еще лежит где-то там, под землей закладная доска с надписью: «В лето от Рождества Христова 1898, сентября 12, в царствование…» – в ряд с именами Николая II и Александры Федоровны занес свое имя и министр Императорского двора барон В.Б. Фредерикс.

Для ограды подобрали наилучшие материалы. Камень в столицу везли пароходами: гранит для цоколя – из Финляндии, красно-розовый песчаник – из Германии.

На Петербургской стороне появился специальный завод, названный «заводом-решеткой»: там работали исключительно над изготовлением металлических частей ограды.

Дело в том, что большие размеры ворот и звеньев решетки (ворота весили 1200 пудов, а одно звено – 250), как и значительная толщина деталей заставили не чеканить их, а ковать из горячего металла. Только изображения государственного герба, а также инициалы Николая и Александры в медальонах были чеканными.

Известно имя главного мастера, ковавшего решетку. То был Федор (Фридрих) Августович Энгельсон. Я храню письмо, присланное мне его внучкой, Людмилой Александровной Савельевой. Она написала, что дед ее был приглашен в Петербург лично Мельцером из Риги, где держал мастерскую по производству железных художественных изделий. Предстоящая работа так заинтересовала мастера, что он свое заведение в Риге закрыл и в Петербург переехал вместе с семьей, да так здесь и остался…

Решетка получилась такая красивая, что постановили показать ее на Всемирной выставке 1900 года в Париже. Туда, в российский павильон привезли ворота и два звена. Художественные их достоинства были высоко оценены и посетителями, и специалистами. Жюри присудило создателям ограды две награды: за высокое качество работы и за декор.

Петербуржцы увидели ограду у Царского сада во всем ее великолепии 21 декабря 1900 года. К этому дню были разобраны леса у дворца, убраны с площади бараки, в которых рабочие обтесывали монолитные каменные колонны, «и новое украшение предстало в полном виде», как писал о том событии «Петербургский листок».

Со стороны набережной и площади располагались у дворцовых стен ворота с двуглавыми орлами наверху. Ажурные звенья решетки были украшены медальонами с вензелями из букв Н и А. В 1917 году эти орлы и вензели первыми и пострадали.

В «Архитектурно-художественном еженедельнике» за 12 апреля 1917 года попалась мне заметочка под ничего не значащим заголовком: «Решетка сквера у Зимнего дворца». Писалось же в ней вот что: «Надо отметить некоторое несоответствие уничтожения железных гербов на ограде у Зимнего дворца… с нижеследующим обращением петроградского общественного градоначальника к милиции…» Градоначальник, оказывается, «приглашал оберегать старинные здания и всякие на них украшения». Так что надо понимать, орлов сняли еще при Временном правительстве, у него же под боком… Может, тогда же и вензели были выломаны?

В 1919 году ограда бывшего Царского сада была снова одета в леса. На этот раз ее решили вовсе от Зимнего убрать. Где она после этого хранилась целых пять лет, не знаю. Но в 1924 году снова появилась на свет. «Решетка б. Зимнего дворца устанавливается в новом парке, который устраивается на ул. Стачек за Нарвской заставой», – писала в вечернем выпуске «Красная газета» 28 октября.

С той поры там она и стоит. Но судьба определила знаменитой ограде второе рождение: после многолетних восстановительных работ она недавно, можно сказать, обрела свой первоначальный облик…

Как покушались на площадь

На этом снимке вы опять увидите «незнакомое» знакомое. Дворцовая площадь, Зимний дворец – и какая-то непривычная деталь в привычном пейзаже…

«Новый бульвар у Зимнего дворца поражает своею беднотою: жиденький деревянный барьерчик вокруг засаждений, уродливая горбатая профиль тротуаров… обтрепанные полусухие деревья…», – возмущался хроникер «Недели строителя» в ноябре 1896 года. (Фотография, однако, делалась лет десять спустя, и деревья успели разрастись.)

…Бульвар этот появился на Дворцовой тогда же, когда разбили и Царский сад. Так реализовывался очередной план переустройства «самого людного», по словам той же «Недели строителя», «самого фешенебельного» места столицы.

Не успел, однако, бульвар зазеленеть по-настоящему, как уже известный читателю архитектор Мельцер представил в Городскую управу новый проект переустройства Дворцовой площади. Он предложил ее заасфальтировать, по краю тротуаров насадить липы, разбить тут цветники, поставить фонтаны – и «между прочим, снести нынешний бульвар от Штаба к Дворцовому мосту».

Мельцеровский проект получил высочайшее одобрение, однако и в 1912 году, как сообщал журнал «Зодчий», все еще обсуждался в Управе.

…Бульвар в конце концов все-таки исчез – и это хорошо: он и в самом деле был тут лишним. Слава богу, не загромоздили, не обезобразили чистый простор площади и цветники с фонтанами…

Но были, были еще и потом покушения на ее красоту! Знаете ли вы, например, о том, что Дворцовая площадь едва не стала весной 1917 года местом захоронения жертв Февральской революции? Так постановил 7 марта Петроградский совет рабочих и солдатских депутатов, распорядившись немедленно приступить к необходимым работам. Немедленно – потому что похороны назначены были на 10 марта. Образованная на этот случай похоронная комиссия не имела ни подробного плана, ни точно обозначенного места, где именно будут могилы. Зато были предложения снести Александровскую колонну – «памятник царизму» – и воздвигнуть на ее месте «монумент Свободы на телах погибших при завоевании ее».

Из специалистов на заседании похоронной комиссии были только четверо членов Общества архитекторов-художников: Е.Ф. Шреттер (не путать с широко известным архитектором В.А. Шретером, умершим в 1901 году), Л.В. Руднев (который потом создал памятник жертвам революции не Марсовом поле), С.С. Шиловский и П.А. Домбровский. Они предложили использовать под захоронение часть площади «со стороны Александровского сквера, близ трамвайных путей, на месте бывшей аллеи» (бульвара с нашего снимка?). Потом, на созванном 8 марта под председательством академика Л.Н. Бенуа экстренном соединенном собрании Обществ архитекторов, архитекторов-художников, гражданских инженеров, внепартийного Общества художников и еще нескольких творческих организаций эти четверо оправдывались тем, что хотели лишь добиться «хотя бы, чтобы осуществление идеи не было безобразным». У Е.Ф. Шреттера, впрочем, был «идейный» подход: захоронение станет «переходом» от «царского периода» (Дворцовая площадь) к «новой жизни» – площади Свободы, которую следовало устроить на месте вырубленного Александровского сада.

«Восторгаясь идеей устройства торжественных похорон и увековечивания памяти жертв революции», упомянутое собрание, тем не менее, выступило за «неприкосновенность старого Петербурга и его старинных памятников и мест»…

Еще один безумный проект встретился мне в журнале «Вопросы коммунального хозяйства» за апрель 1930 года. Архитектор В.Д. Каврайский представил на суд читателей свой план перепланировки площади Урицкого (так именовалась Дворцовая с 1918 по 1944 год). В виду того, что изначально она не была приспособлена для манифестаций трудящихся 1 мая и 7 ноября, говорил он, прохождение колонн по ней затруднено. Манифестанты должны смотреть на правительственные трибуны сбоку, да при этом приходится обходить лужи и выбоины, когда глаза вообще опущены долу. Значит, трибуны надо установить около Александровской колонны, против Сада Трудящихся, сам же сад вырубить, а на его месте проложить аллеи для прохождения шеренг. Между аллеями же можно было бы установить бюсты знаменитых личностей, а также памятные доски с различными изречениями, кои наблюдать и читать полезно и во всякие дни.

…До чего хорошо, что не все глупые проекты нам удается воплощать!

1920-й: взятие Зимнего

Поздним воскресным вечером 7 ноября 1920 года в Петрограде отряды революционных матросов, солдат и рабочих снова взяли Зимний. Этот штурм с энтузиазмом и восторгом наблюдали не меньше 170 тысяч петроградцев, собравшихся на Дворцовой площади.

Таким грандиознейшим действом была отмечена в нашем городе третья годовщина Октября.

…Страна была разорена, город был беден – на украшения средств не имелось. (Комиссия по организации празднества постановила: организациям и ведомствам «вернуть все плакаты и лозунги, выданные в связи с организацией II Конгресса III Коммунистического Интернационала. Указанная материя будет использована в Октябрьские торжества». Конгресс проходил в Петрограде летом того же года.) К празднику решили подготовить зрелища. И центральным стало «Взятие Зимнего» – инсценировка, придуманная и поставленная десятью петроградскими режиссерами, художниками и музыкантами, официально наименованными Коллективным Автором. Из городских газет, загодя начавших извещать о предстоящем необыкновенном спектакле, горожане смогли узнать лишь несколько фамилий, скрытых за этим «Автором»: Николай Евреинов, Гуго Варлих, Дмитрий Темкин. Интересно, что художника Юрия Анненкова, вспоминавшего потом в «Дневнике моих встреч» работу над знаменитым «пролетарским действом», газеты почему-то не упомянули.

Как писала «Петроградская правда», зрители и артисты должны были за один лишь час пережить все события, происходившие в течение 25 октября 1917 года. Правда, теперь события эти происходили на соединенных мостом двух трибунах – сценических площадках, установленных справа и слева от арки Главного штаба. «Белая» трибуна – для представлявших Временное правительство и буржуазию, «красная» – для тех, кто выражал чаяния пролетарских масс. (На нашем снимке как раз «белая» трибуна, в центре которой Керенский, «исключительно удачно воплощенный артистом экрана Бруком».) Еще одной сценой стали освещенные окна второго этажа Зимнего дворца: словно на киноэкранах двигались тут силуэты тех, кто действовал в дворцовых залах.

Участвовали в постановке около десяти тысяч человек: кроме актеров, которые были на этот случай по-военному мобилизованы, а потому работали бесплатно, еще учащиеся, а также матросы и красноармейцы Петроградского гарнизона…

Когда зрительный зал – огромная Дворцовая площадь, а зрителей – многотысячная масса, теряет значение слова, а воздействовать могут лишь звук и свет. Это прекрасно понимали создатели постановки. И звук, и свет они использовали сполна. Настоящая «Аврора» била из своих орудий, трещали настоящие пулеметы, раздавалась настоящая оружейная пальба, ездили броневики, ревели заводские гудки, летали в небе аэропланы. Специальные трещотки «аплодировали» речам, молотки выделывали стук костылей инвалидов, шагающих на своих деревяшках. И все это – в мечущихся лучах многих прожекторов, в пламени горящих факелов и костров. (Представляете, каково было управляться режиссерам?)

Однако для того, чтобы неподготовленные граждане не ударились в панику, их предупредили через газеты, что действие имеет «чисто театральный характер и не может служить поводом волнения, тем более, что все меры для поддержания порядка, охраны санитарной и пожарной приняты, а за порядок отвечает комендант города». На всякий случай, во всех подъездах Зимнего (он тогда стал у нас Дворцом Искусств) расположились врачебные пункты.

Публика в большинстве своем хорошо разбиралась в происходящем на сценах из собственного близкого знания не таких уж и давних событий. Остальные – опять же через городскую печать – смогли ознакомиться со сценарием. Но все расходились с площади с массой впечатлений, возможно, и неодинаковых.

При этом, наверное, никто не мог отрицать, что подобного зрелища «на земле никто нигде никогда не ставил». Недаром о «Взятии Зимнего» образца 1920 года, как писал потом Юрий Анненков, упоминают чуть ли не все труды по истории современного театра, не только отечественные, но и зарубежные.

…Между прочим, газеты тех дней сообщали также и о том, что Петроградскому окружному фотокинокомитету поручено было заснять эту постановку. «В десятках экземпляров разойдется фильма по всему миру, повествуя, с одной стороны, о героической борьбе русского пролетариата, а с другой – показывая успехи русского искусства, имевшего силы в такой напряженный момент… создать это первое и единственное в мире зрелище».

Возможно, эту «фильму» потом не раз использовали в отечественном кино при создании исторических «октябрьских» лент…

Беззащитная красота

Музей на островке

Есть такой церковный праздник – Духов день, с ним когда-то прочно связан был Летний сад. Хоть и понедельник, а был он для него особенным: столичные купчихи по обычаю вывозили в сад принаряженных своих дочек, девиц на выданье – на смотрины.

Невест в Летнем саду давно уж теперь не демонстрируют. Зато по-прежнему можно любоваться здешними статуями. Из-за них-то этот маленький островок в берегах реки, двух речек и канавки превратился сам собою в прекрасный музей.

Надо сказать, экспонаты его неоднократно менялись на протяжении трех веков. Только в мемуарах и описаниях остались свидетельства, например, о бывших там еще при Петре I позолоченных скульптурах из свинца, изображавших Эзопа и героев его басен. Исчезли из сада навсегда по разным причинам и некоторые мраморные статуи.

(Любопытна в этой связи информация, опубликованная в одном из номеров вечерней «Красной газеты» за 1925 год. «На Фонтанке, в доме, где находилась б. придворная прачешная, случайно обнаружено обширное кладбище статуй Летнего сада, – писала она. – В подвале дома, под дровами найдено до 50 мраморных и гранитных пьедесталов 18 века, а также торсы, головы и другие части статуи, находившихся в Летнем саду…».)

Но коллекция продолжала пополняться и спустя многие годы после создававшего ее Петра.

Так в июле 1854 года «С.-Петербургские ведомости» сообщили о «новости Летнего сада» – о появившихся там нескольких новых мраморных статуях. «Особенно понравилась мне, – писал автор «Ведомостей», – статуя Орфея работы Антона Канновы». Упомянул он еще и «Ребенка с лебедем» Баумгена, указав, что поставили их на «узенькой аллейке», ведущей от главной к Фонтанке…

А по свидетельству газеты «Голос», в 1863 году Летний сад украсился новыми статуями, перенесенными из сада

Таврического: по той причине, что будто бы тот вместе с дворцом был продан некоей компании, составившейся для устройства там постоянной всемирной выставки…

Разумеется, наш петербургский климат – не для итальянского мрамора. На открытом воздухе статуям Летнего сада выживается трудно. Между прочим, традиция укрывать их на зиму очень старая: будто бы еще Анна Иоанновна повелела это делать. «По случаю наступающей зимы и огромного количества падающих листьев, – оповещала 5 октября 1847 года газета «Русский инвалид», – будут заключать Калигулу, Помону и другие изваяния в серые будки, для предохранения произведений искусства от трещин, пятен и сырости».

Отразил это позже, со свойственной ему мрачностью, и Андрей Белый в своем романе «Петербург»: «Статуи поукрывали под досками; доски являли поставленный гроб; гробы обстали дорожки; в них ютились и нимфы, и сатиры, чтобы морозом не изгрызал их зуб времени…».

Но если бы одним лишь морозом грыз мрамор этот зуб! «Каждое лето бедный Орфей, кроме потери Эвридики, теряет свои пальцы», – посетовал некий автор «С.-Петербургских ведомостей» в 1859 году. И поведал о «бородатом скульпторе в нагольном тулупе», с корзинкой, наполненной мраморными носами и пальцами. «Скульптор» этот «дополнял Канову». «Кажинный год антихристы какие-то, прости Господи, потешаются эдак, чтоб им пусто было!»

Да, время и «антихристы» брали свое. «Уж давно инвалидный вид греческих богов и богинь служит темой для острот и игривых замечаний гуляющей публики, – писало «Новое время» в июне 1911 года. – Из 81 изваяния целых почти нет, и все с трещинами… У многих отбиты кисти рук и следки. Некоторые божки без носов и иных частей… Загрязнены статуи до неприличия…»

Сад принадлежал тогда Дворцовому ведомству, и оно наконец поняло, что пора затевать реставрацию. При этом тамошние чиновники решили, что никто лучше итальянцев с этим не справится. «Ведомости СПб градоначальства» уже и оповестить читателей успели, что итальянские реставраторы взялись за эту «крупную работу», потребовав платы в 22 тысячи рублей.

Однако отреставрировали тогда статуи Летнего сада отечественные специалисты – скульптор Дмитрий Малашкин и мраморщик, владелец мастерской Александр Андреев, за шесть тысяч. Уже в мае 1912 года Малашкин докладывал в Обществе архитекторов о первых результатах работы. О том, как «замастичиваются» трещины, как изготавливаются в гипсе, а потом переводятся в мрамор недостающие части, как крепятся они тончайшими шпонами к статуям, как подкрашивается новодел ореховой протравой для получения нужного оттенка. Члены общества во главе с академиком архитектуры Иеронимом Китнером действия реставраторов одобрили и сказали, что надо бы так же взяться и за статуи в Екатерининском парке Царского Села…

А снимок наш из времен, когда статуям Летнего сада потребовалась помощь экстренная. Знаменитое ленинградское наводнение 1924 года. Вода, наделав много других бед, повалила и изваяния в саду. На расчистку тогда явилось много добровольцев, о чем свидетельствует и фотография. Обращу ваше внимание на то, что делал ее сын Карла Буллы – Виктор, пошедший, как и его брат Александр, по стопам отца. Виктора Карловича должны мы с вами благодарить и за то, что он сохранил отцовский архив и передал его городу.

Вопрос «на засыпку»

 
На Лебяжьей на канавке
Нету лебедя нигде,
Белым лебедем проходит
Только облако в воде.
 

Смотрю на эту фотографию, и если бы не сидящие на садовых скамейках старый генерал, чиновник в белой фуражке, и рядом с ним дама, подумала бы, что сделан снимок в какое-нибудь недавнее лето. Но я знаю точно, что снят прелестный этот пейзаж еще Карлом Буллой в 1913 году.

Истинная красота все-таки времени не подвластна. Хотя на нее нередко покушаются. Знаете ли вы, например, что Петербург – и мы с вами – могли запросто лишиться Лебяжьей канавки?

…14 мая 1907 года в очередном заседании Городской думы слово для заявления попросил гласный, сиречь думский депутат, Василий Силантьевич Кривенко. Выступил он по поводу Лебяжьего канала (в те времена наша канавка звалась каналом): дескать, тот среди других «не только бесполезных, но и вредных каналов» занимает первое место, а потому необходимо его засыпать. Тем самым попутно решены будут еще две проблемы – во-первых, не понадобится предполагаемая перестройка Нижне-Лебяжьего моста, а во-вторых, можно избавиться от Верхне-Лебяжьего, который «своим горбом» весьма мешает сообщению по невской набережной.

Это предложение гласного Кривенко выглядит неожиданным. Между тем еще в 1882 году Городская дума стояла перед вопросом: что выгоднее – потратить деньги на очистку Лебяжьего канала или, не мудрствуя лукаво, засыпать его? Управа просила на очистку 13 156 рублей и была против засыпки: канал проводит невскую воду в Мойку, он препятствует заболачиванию Летнего сада…

Но тогда, не споря долго, согласились на сам канал не покушаться. Более того, в 1902 году «комиссия о северных железных и водных путях» решила использовать Лебяжий канал как судоходный путь из Невы в Мойку и Екатерининский канал, для чего попросила на его «уширение и углубление» почти миллион рублей. Просьбу эту, впрочем, даже рассматривать не стали.

И вот идея засыпки все-таки воскресла – и породила многолетнюю взволнованную дискуссию, и не только в Думе и Управе, но вообще в городе. В нее включились архитекторы, историки, обыватели и даже Императорский двор.

Но давайте вспомним родословную Лебяжьего канала.

Точная дата его появления на свет в общем-то неизвестна. В этом признавались даже эксперты, назначенные Думою для прояснения вопроса, касающегося судьбы этой крошечной ленточки в пышном наряде столицы. По сведениям, имеющимся в «Описании С.-Петербурга», изданном И.И. Пушкаревым в 1839 году, Лебяжий канал проведен был в 1711 году. Однако знаток Петербурга П.Н. Столпянский писал в начале XX века в журнале «Старые годы», что работы по прокладке канала (а велись они по повелению Петра I для осушения болотистой местности Царицына луга, составлявшего с Летним садом единое целое) закончены были только в 1715 году, а то и позже. И обозначен он был впервые на плане города, составленном в 1725 году.

В царствование Елизаветы Петровны через канал перекинули Верхне-Лебяжий мост, тот, что «с горбом», а уже при Александре I – Нижне-Лебяжий.

При Петре канал был глубок – по нему плавали на шлюпках. Кстати, от места, где сейчас стоят «Амур и Психея», шел еще и боковой отводок канала – к любимому гроту царя.

Со временем Лебяжий канал мельчал, зарастал водорослями, берега его осыпались. «Ежели кто для сделания… в Лебяжьем канале береговой к саду стены дикого берегового камня поставит и ту береговую стену принадлежащими работами исправлять пожелает, те б люди для торгу и в цене договору явились…», – объявляли «С.-Петербургские ведомости», «во вторник апреля 11 дня 1783 года».

К началу XX века он и в самом деле выглядел не очень презентабельно. Управа теперь уже сама решительно стояла за засыпку, подготовив убедительную смету: на уничтожение Лебяжьего канала требовалось денег в семь раз меньше, чем на приведение его в порядок. Союзником Управы выступило Императорское общество садоводства. Канал, по его мнению, «с художественной стороны сильно вредит и Летнему саду, и Царицыну лугу». Немало сторонников нашли «ликвидаторы» и в Городской думе.

Однако столь же громко и авторитетно звучали и голоса протестующих. После заявления Кривенко в Думе, с письмом к городскому голове Н.А. Резцову обратились члены Комиссии по изучению и описанию Старого Петербурга при Обществе архитекторов-художников. Они убеждали его, что в случае засыпки Лебяжьего канала Летний сад много потеряет в своем художественном облике; пострадает красота этого исторического для города места и от потери двух старых мостов. Ходатаи от названного общества были поддержаны Академией художеств. В защиту Лебяжьего канала писали также петербургские газеты и журналы.

Борьба закончилась лишь незадолго до Первой мировой войны. Кажется, есть кого и благодарить за то, что Лебяжья канавка осталась с нами: в 1913 году, наконец, против засыпки высказалось Министерство Императорского двора, в чьем ведомстве состоял Летний сад.

«На Лебяжьей на канавке нету лебедя нигде…». Эта песенка Николая Брауна давно привязалась ко мне и сама поется, когда случается идти вдоль полосочки воды, от мостика нижнего к мостику верхнему, который «с горбом».

Долгое дело

Вглядевшись в пейзаж на предлагаемом вашему вниманию снимке, вы поймете, что чего-то в нем не хватает. Правильно – привычного сквера с фонтаном. Площадь перед Казанским собором пуста. Когда-то, между прочим, и звалась эта площадь Казанскою…

Время, когда все тот же, хорошо знакомый нам Карл Карлович Булла фотографировал ее, я смогла определить достаточно точно. Нужно было только рассмотреть в лупу витрину киоска у памятника Барклаю де Толли. Киоск торговал печатными изданиями: журналами «Нива», «Семья», «Живописное обозрение»… Так вот, афиша «Живописного обозрения» оповещала прохожих петербуржцев о выходе ежемесячного литературного приложения к журналу – сочинений Шекспира. Двенадцать шекспировских томов подписчикам были обещаны на 1893 год. Анонс же делали в 1892-м.

Впрочем, «голым» пространство перед собором и потом оставалось еще довольно долго. История же появления тут сквера длинна и тягуча.

Началось с того, что в 1881 году Городской думой был, по словам газеты «Новое время», «возбужден вопрос» об устройстве в столице нескольких бульваров.

В этом «возбужденном» состоянии данный вопрос пребывал год – рассматривать его Городская управа, сторона исполнительная, принялась только на следующую осень. И сочла, что несколько бульваров – это задача на перспективу, а пока достаточно ограничиться бульваром вдоль Гостиного Двора по Невскому проспекту и сквером у Казанского собора.

Но теперь уже Дума не согласилась с Управой: отказавшись вовсе от своей идеи устройства бульваров, предложила просто сделать на площади у Казанского собора, вдоль Невского проспекта, широкий тротуар.

Дальше следуют два молчаливых года.

«С наступающей весною, – осведомляли читателей уже в марте 1884 года «Ведомости СПб градоначальства и СПб полиции» (надо заметить, эта газета не один раз меняла свое название, то прибавляя к нему полицию, то отказываясь от нее), – город Петербург предполагается украсить устройством нескольких новых цветников и бульваров… На первой очереди стоит устройство цветника на площади Казанского собора со стороны Невского проспекта». Сообщала официальная городская газета и о том, что подрядчику Брусову поручено сделать тротуар – «возвышенный и широкий», огражденный цепями «в виде перил». Такая ограда, оказывается, нужна была не ради одной красоты, но еще и для защиты пешеходов от экипажей, которым часто было мало мостовой…

Если вы думаете, что теперь дело сдвинулось, то ошибаетесь. Как ни в чем не бывало, в начале лета 1898 года Дума вновь слушает вопрос об устройстве на Казанской площади газона-цветника с фонтаном, причем по личной просьбе градоначальника, который даже препроводил краткую смету работ… С учетом того, что деревья и кусты для посадки возьмутся из городского питомника, понадобится 22 тысячи рублей из 30 тысяч, ассигнованных на благоустройство столицы, но зато, заметил градоначальник, это будет достойным применением денег. Он также просил принять все меры к возможно скорейшему результату.

Предложение градоначальника, как писали тогда «Биржевые ведомости», было с сочувствием принято Управою, но она посчитала, что отпущенных денег не хватит даже на сквер без фонтана, а потому просила добавить.

Однако в 1898 году к работам вовремя приступить не успели. Они начались только следующей весной.

Автором проекта устройства сквера перед главным входом в Казанский собор явился садовый техник Р. Катцер, удостоенный за него большой золотой медали Императорского Общества садоводства. По его замыслу, в середине сквера разбивался большой газон с фонтанным бассейном в центре, а ближе к проспекту – тоже большие цветочные клумбы. Чтобы не закрывать вида на собор, от насаждения деревьев отказались, да и кусты должны были быть не больше полутора аршин высотой, то есть около метра. «Выделенными», то есть открытыми, оставлены были и памятники Кутузову и Барклаю.

За ходом сооружения столь долгожданного сквера следили все столичные газеты. Уже упоминавшиеся «Биржевые ведомости» обещали окончание работ к 1 сентября. Потом сообщили об отсрочке: поскольку подошло 29 августа, а еще не приступали к посадке кустов…

Однако открытие сквера в тот год так и не состоялось.

Новое упоминание о многострадальном объекте столичного благоустройства обнаружилось на страницах

«Биржевки» только 11 марта 1900 года, когда она оповестила горожан: «открытие цветника, устраиваемого городом на Казанской площади, последует в мае месяце текущего года».

Увы, и на этот раз горожане были обмануты в своих ожиданиях!

Сквер у Казанского собора был открыт лишь 17 июня 1900 года. В тот субботний день протоиерей о. Николай Головин отслужил здесь молебен в присутствии высоких городских чинов и окропил святой водой все дорожки и клумбы цветника. После чего простых гуляющих, во множестве наполнивших новый сквер, стал посыпать мелкими брызгами пущенный в действие фонтан.

Вот с той поры и превратилась старая Казанская площадь в любимое место отдыха спешащих по делам петербуржцев. Сидели горожане тут на скамейках, слушая шелест фонтанных струй, в начале XX века – сидят и сегодня, прервав ненадолго свой бег, на минуту забыв свои заботы. А самые вольные и просто валяются на газонной траве…

Шедевр за сараями

А эта фотография сделана в 1913 году тоже в одном из центральных мест Петербурга, а в каком именно – попробуйте угадать сами.

Но боюсь, что вам это не удастся… Подсказочка, правда, имеется, но для очень зоркого глаза: слева, за тепличной крышей виден кусочек какой-то решетки. И если глаз ваш не просто зорок, а и наметан, то можно узнать в ней знаменитую воронихинскую решетку в сквере у Казанского собора.

Впрочем, петербуржцы не могли ее разглядеть, за всякими строениями, даже в те времена, когда делал этот снимок Карл Булла.

…Западный фасад собора, на который смотрит решетка, по первому замыслу должен был быть главным. Потому

перед ним спланировали полукруглую площадь, для разъезда, для стоянки экипажей и в 1811–1812 годах обрамили ее прекрасной решеткой по рисунку А.Н. Воронихина, строителя Казанского собора.

Но главный вход в собор был перенесен на сторону Невского проспекта, туда же подъезжали и экипажи богомольцев. Новоустроенная же площадь оказалась как бы не у дел. А поскольку находилась она под боком Воспитательного дома (чьи корпуса занял потом Педагогический институт имени А.И. Герцена), то опекунский совет решил превратить ее в сквер. О таком его намерении поведали в марте 1865 года сразу несколько столичных газет.

Сквер открыли уже в июле, и был он, как писала тогда газета «Русский инвалид», «чистенький, крайне свежий… слишком, правда, юный, чтобы давать тень, но уже значительно ожививший окрестный вид».

И лет тридцать сквер действительно оживлял окрестный вид. До рокового 1894 года, когда на него началось наступление. В тот год заболел Александр III, и врачи запретили ему подниматься по лестницам. Царь же очень любил фотографироваться, и надо же, в центре города не было ни одного фотоателье в первом этаже! Решили выстроить специальный павильон и именно в Казанском сквере, на левой его стороне. Претендентов на обслуживание государя оказалось немало, но всех обошел известный столичный фотограф С.Л. Левицкий. Правда, император в его заведении так и не побывал, зато через несколько лет Левицкий, вместо «павильона», выстроил тут двухэтажный каменный дом.

В том же 1894 году садовод Ремпен исходатайствовал у царя разрешение на аренду участка сквера под оранжереи. А в 1899-м уже сын его возвел при этих оранжереях каменный магазин.

Как писал потом историк Г.К. Лукомский, Ведомство учреждений императрицы Марии, в чьем ведении находился Воспитательный дом, решило, что участком сквера можно распоряжаться как угодно, хоть застроить его доходными домами. Всплыл даже план перенести отсюда куда-нибудь воронихинскую решетку!

До доходных домов и переноса решетки дело, слава богу, не дошло. Но к концу XIX века картина тут сложилась ужасная. Вся территория когда-то зеленого сквера была заставлена строениями: кроме фотографического и садоводческого заведений были тут еще сараи, будки, отхожие места, мелочной ларек, амбар, сеновал и даже хлев. А решетка Воронихина, и без того не доступная глазам прохожих, еще была забита рядами досок со стороны Казанской улицы и железными листами со стороны Воспитательного дома. Детали ее были проедены ржавчиной, а некоторые и вовсе утрачены.

В 1910 году столичная художественная общественность наконец забила тревогу. И тут выяснилось, что и сквер, и решетка, по сути, бесхозны. Три ведомства – городские власти, причт Казанского собора и Ведомство учреждений императрицы Марии – претендовали на владение этим участком, но только в той части, что касалась получения арендной платы за устроенные там заведения. Наведение же порядка, открытие публике воронихинского шедевра, не говоря уж о его ремонте, практически никого из них не волновало…

Петербургские архитекторы, художники, историки призывали убрать безобразящие сквер постройки, снять с решетки доски и железные листы хотя бы к 100-летнему юбилею Казанского собора, который отмечался 15 сентября 1911 года. Безрезультатно.

Стали хлопотать, напоминая о другой знаменательной дате – 100-летии Отечественной войны 1812 года: ведь Казанский собор считался памятником ей. Но и эти торжества отгремели, а Казанский сквер все еще не был воскрешен. («Вандализмом» назвал эту ситуацию Г.К. Лукомский.)

Прошли годы. И наконец: «Говорят, что решен в положительном смысле вопрос об открытии решетки Казанского собора, окруженной разными павильонами». Это цитата из «Красной газеты» за 20 марта 1919 года. «Только недавно, по случаю исполнившегося 100-летия со дня смерти Воронихина, были сняты железные листы, которыми была покрыта решетка…» (Столетие это отмечалось в феврале 1914 года, но в тогдашних газетах об том освобождении решетки из «плена» я ничего не нашла.)

Однако из авторитетных изданий уже нашего времени известно, что сквер обрел свой первозданный вид только в 1930-е годы. В 1935 году установили там каменный фонтан работы Ж. Тома де Томона. (Кстати, «Красная газета» осенью 1934 года сокрушалась, что детали этого фонтана, перевезенного с Пулковского шоссе, уже «несколько месяцев» как «свалены в груду».)

Теперь этот сквер называется именем Воронихина…

Спор о марсовом поле

Вот задачка для знатоков города: сразу ли вы узнаете место, что перед вами на снимке? Взгляните внимательнее: здание со шпилем, слева, – Инженерный замок.

Да, это – Марсово поле. Таким его обычно видели когда-то петербуржцы…

Хоть и написано о Марсовом поле немало книжек, а все равно отыщется в его истории что-нибудь не широко известное и любопытное для тех, кто ею интересуется.

Вот, например, зададимся таким странным вопросом – кому поле принадлежало? Странным для нас. Между тем, в свое время по этому поводу шли многолетние споры и даже тяжбы. Делили между собой Марсово поле и ссорились из-за него город и военные.

Изначально, впрочем, поле было владением, можно сказать, царским. В еловом лесу, росшем на этом месте, Петр I даже устраивал, по некоторым сведениям, торжества в честь Полтавской победы… Потом основатель града нашего повелел разбить в здешней местности огромный сад, и тот участок в нем, который мы и знаем как Марсово поле, был отведен в этом саду под зверинец (так свидетельствовал известный знаток истории Петербурга В.Я. Курбатов в одной из своих статей в журнале «Зодчий» за 1909 год).

О тогдашней «принадлежности» Марсова поля говорит нам и другое его название – Царицын луг.

Для военных парадов приспособили Царицын луг при Екатерине II. Тогда-то, вероятно, и окрестили его именем бога войны. Военные были весьма довольны парадным плацем: ровен, просторен, в центре столицы… Надо ли удивляться, что Александр I своим указом в 1823 году изъял Марсово поле из ведения города и передал его Ведомству военному.

Однако подарок оказался несколько обременительным. Праздничные парады, конечно, случались не каждый день, зато каждодневных забот требовало содержание громадного поля в порядке. Военное ведомство стало ношей тяготиться. И через пятьдесят лет, наконец, любезно предложило городу забрать Марсово поле обратно, упирая на то, что как раз в 1873 году уже другой царь, Александр II, разрешил городским властям устраивать на плацу народные гулянья.

Городская дума от предложения военных тогда отказалась, однако в 1885-м уже сама постановила принять поле в свое ведение. Но тут уперлась вторая сторона, да еще достало у нее совести требовать у городских властей ежегодных трех тысяч рублей на возмещение расходов по содержанию территории.

Заметим, что в это же время Городская управа через суд добивалась также и владения Преображенским плацем. Тяжба затянулась на пять лет, пока не лопнуло терпение уже у Александра III, который своим повелением судебное дело прекратил, а заодно подтвердил право Военного министерства на Марсово поле.

После этого в «деле о владении» наступил некоторый перерыв. Хотя, если можно так выразиться, позиционная война продолжалась. На заседаниях Думы, в газетах и журналах городские власти постоянно обвиняли военных в том, что они используют красивейшее место столицы «в спекулятивных целях».

Действительно, с начала XX века традиционные общие майские парады на этом плацу уже не устраивались. Время от времени проходили тут разве что разводы и учения Павловского полка, квартировавшего рядом в казармах, да смотры пожарных частей (такой смотр как раз и заснял в 1903 году Карл Булла – автор снимка, который вы рассматривали). Зато Военное ведомство без согласия Управы, в ущерб городскому бюджету, щедро отдавало поле в аренду предпринимателям: устроителям катков, балаганов, летнего кинематографа, скетинг-ринка, обсерватории «Урания» и т. п.

Городская дума, с подачи Управы, не раз обсуждала на своих заседаниях такое самовольство военных, пока наконец осенью 1907 года гласный И. Зубарев не предложил возобновить ходатайство о передаче Марсова поля городу.

Возобновить-то его возобновили, но противостояние так и продолжалось.

Даже при строительстве линии трамвая вдоль плаца военные не пошли на уступки городу, просившему «прирезать» полосу земли для «уширения Лебяжьего шоссе» вдоль известной нам канавки. Начальник штаба округа и войск гвардии ответным письмом уведомил, что согласен уступить землю лишь за плату в 151.285 рублей. Управа сочла данное условие неприемлемым, и рельсы были проложены в опасной близости от пешеходов.

Уже шла Первая мировая война, когда Военное министерство все-таки согласилось передать городу эту несчастную полосу шириной в две сажени за то, что тот возьмет на себя полное содержание территории вокруг Марсова поля. Война, кажется, вообще сняла этот вопрос о том, кому сие место должно принадлежать…

А какие разнообразные и грандиозные планы были у города на случай обретения новой собственности!

«На Марсовом поле за последние годы, – писал «Зодчий» в апреле 1910 года, – были, между прочим, спроектированы оперный театр покойным В.А. Шретером и грандиозное здание Государственной Думы, за которое первую премию получил на конкурсе В.А. Дмитриев. В настоящее время одним инженером разработан обширный проект постройки огромного торгового подворья американского типа: гостиного двора с отелем, ресторанами, почтой, телеграфом и проч.». Известно, что возникал также вопрос и о постройке здесь Военно-исторического музея, и о постановке памятника Александру II…

Но 23 марта 1917 года были тут похоронены в общей братской могиле сто восемьдесят павших в дни Февраля. Некоторое время спустя над могилою вырос гранитный памятник. Позже памятник стал центром красивого сада, который мы с вами по старинке зовем Марсовым полем.

Хозяйский глаз везде нужен

Столбы подписать цифирью…

«…Навстречу мне только версты полосаты попадаются одне».

«Верста», как известно, слово в нашем языке многозначное: это и мера длины, и столб-метка, и даже определение человека очень высокого роста.

Как вы понимаете, Пушкин в своей «Зимней дороге» упомянул именно верстовые столбы. Наверное, подобные отметины на дорогах делались с незапамятных времен, для удобства путников, чтобы знали они, далеко ли еще им до места. Но государственной заботой стало такое вот обустройство дорог, пожалуй, только со времени Петра I. Он основал новую столицу, и ее надобно было соединить с окрестными городами удобными проезжими путями. «Я уже давно говаривал, дабы дороги учредить так, как в Швеции», – написал он в именном своем указе 18 сентября 1724 года.

Два месяца спустя Петр визирует, по-теперешнему выражаясь, программу работ Камер-коллегии: дороги большие измерять и ставить версты – столбы крашеные и подписанные цифирью, сколько верст от Санктпетербурга, и от Москвы, и от других главных городов до сего места. (И еще ставить на перекрестках «руку с надписанием», куда дорога лежит, добавил от себя царь.)

Установка верст, из «подручного леса», была возложена на жителей расположенных вдоль дорог селений. По царскому распоряжению определили специальных людей для наблюдения, «дабы сделанное всегда во охранении было».

Но Петра I не стало; в недолгое правление Екатерины I и Петра II было, видно, не до столбов, так что озаботилась ими уже только Анна Иоанновна, когда ей «известно учинилось, что по дорогам поставленные верстовые столбы подгнили и растащены». В январе 1732 года она указала Сенату: «верстовые столбы, где напредь сего были, сделать и, выкрася, поставить немедленно». При Анне Иоанновне же установили верстовые столбы на новой Петергофской дороге, через Калинкину деревню, о чем свидетельствует сенатский указ от 23 августа 1739 года. Читая другой указ, вышедший год спустя, мы можем представить себе, как выглядели те столбы: краскою их тогда не покрыли, «дабы казенного убытка не произошло», а цифры выжгли по железному трафарету…

В правление Елизаветы Петровны было предпринято «перемерование» дорог. Сенат поручил это ответственное дело геодезии прапорщику Егору Сафонову, и труды его на этом поприще нам тем более интересны, что мы точно можем узнать, чему была равна верста в 1744 году. А именно – 500 саженям (то есть 1,0668 километра), и данная величина с тех пор стала постоянной; до того же в версте насчитывали сажен и до тысячи, да и сама сажень исчислялась по-разному.

От пышного царствования Екатерины II остались нам мраморные верстовые столбы на нынешних проспектах Московском и Стачек и на Пулковском шоссе. В 70-е годы XVIII века они заменили тут скромненькие деревянные. Проект исполнил, как известно, архитектор Антонио Ринальди, а изготавливали эти столбы «при казенном, у почтовой пристани, каменном строении», то есть там, где Ринальди строил тогда же Мраморный дворец.

Однако «версты» из мрамора – это было слишком роскошно. Александр I в 1803 году подтвердил их изготовление «из лесу», по простому рисунку (прилагался к указу), без лишних надписей и украшений. Через несколько лет он же, «по собственному опыту», еще раз потребовал писать на столбах только число верст, поскольку другие надписи «одну лишь пестроту составляют»…

Очень любопытную информацию преподнес лично мне сенатский указ от 1 марта 1839 года. Я-то всегда считала, что начальной точкой отсчета расстояния нашего города от других населенных пунктов является петербургский главпочтамт. Может, с каких-то пор именно так и стало, не знаю, но вот в 1839 году Николай I утвердил положение, по которому начальным пунктом исчисления верст по всем трактам в Петербурге было принято Адмиралтейство, а в Москве – Кремлевский дворец. Хотя во всех остальных населенных пунктах, действительно, были это «домы, где помещаются почтовые конторы».

…Шло время, двигался прогресс. Из Петербурга в другие города поехали уже не в кибитке, а по железной дороге.

Вдоль «чугунок» и шоссе встали в ряд столбы телеграфные. Пришла пора по-новому, экономически, подойти к старой верстовой проблеме. В 1864 году Александр II «в виду сокращения издержек» повелел там, где это возможно, заменять верстовые столбы верстовыми знаками на телеграфных столбах. Через семь лет, его же распоряжением, для столбов стали употреблять не дерево, а старые рельсы.

Традиция ставить по дорогам железные столбы, не верстовые уже, а километровые (с 14 сентября 1918 года наша страна перешла на метрическую систему мер), сохранилась у нас и по сей день. Хотя, наверное, где-то встречаются и исключения.

Как сделали исключение в начале XX века для этой, со снимка, пригородной петербургской железной дороги, ведущей, может, в Царское Село, а, может, в Петергоф. Обратите внимание – столб-то каменный!

Балясины по царскому указу

Посмотрите, какое нарядное крыльцо было когда-то у этого дома на Измайловском проспекте, 29. В прежние времена занимали его Екатерининская женская гимназия Ведомства учреждений императрицы Марии и типография, принадлежавшая издателю и книготорговцу А.Ф. Марксу (о нем я еще расскажу).

Надо заметить, что Петербург, будучи окошком не куда-нибудь, а в Европу, всегда старался следить за своим внешним видом. О красоте северной столицы стали заботиться с ее появлением на свет. Так известно, что Петр поручил Леблону и Трезини составить «образцовые» (мы бы сказали сегодня «типовые») проекты жилых домов для Петербурга, чтобы обыватель не сооружал разнородных уродцев. Даже о такой вот мелочи царь позаботился однажды: именным указом в 1723 году повелел всем владельцам домов по набережной Адмиралтейского острова приобрести и поставить к каждому крыльцу чугунные балясины с железными шестами «по образцу»; балясины же заготавливались на Петровских заводах…

А при Елизавете Петровне пошли указы застройщикам и домовладельцам Невской першпективы: царица потребовала, чтобы все строения тут стояли строго в ровный ряд, а кто из него выбивался, обязан был свой дом перенести. Соответствующий указ дан был ею летом 1745 года, а сроком исполнения назначено было 1 мая 1747-го! За два года, конечно, управились не все, но к началу нового века дома на проспекте стояли уж точно, как по струнке!

Позже подошел черед руководящих забот Александра I. Он скрепил своей высочайшей подписью сначала, в 1809 году, «Собрание Фасадов» для частных строений, а через два года – даже образцы заборов и ворот к ним. «Фасады» те, замечу, оказались довольно плоскими, скучными и однообразными. Так что естественно было желание иных домохозяев их как-то приукрасить.

В сентябре 1827 года «Северная пчела» с восторгом сообщила, что г. Лихачев к своему дому на Невском проспекте, «противу Гостиного двора», приделал чугунные «лестнички внешние, крыши при подъездах, скамьи и перилы». «Целый дом принял совсем другой вид от сих наружных прикрас», – писал Фаддей Булгарин, призывая и других хозяев домов последовать примеру «почтенного г. Лихачева».

Кажется, только с 1843 года петербургский обыватель получил право строить дома «вида не единообразного». Таковое разрешение получил он от Николая I. Это не означало, однако, что застройщик остался без всякого контроля. Строительные уставы требовали представлять на высочайшее утверждение чертежи значительных построек.

Только в 1898 году появилось некоторое послабление: Николай II оставил за собой право на утверждение фасадов лишь тех частных построек, что выходили на Невский проспект, на невскую набережную от Николаевского до Литейного мостов и на Большую Морскую улицу. За внешний вид остальных новостроек стала отвечать Городская управа. Надо сказать, ей пришлось нелегко. В газетах начала XX века управцев часто критиковали за то, что в столице появилось много «безвкусных построек». Они же оправдывались: мол, «красота понятие условное», «вкус» влечет удорожание строительства, а домовладелец на это не пойдет… Тем не менее на критику надо было реагировать. И в ответ на нее в 1903 году родился городской конкурс на лучшие фасады столичных домов. Он проводился регулярно, и не один десяток петербургских зданий были отмечены золотыми и серебряными медалями…

Если вы заметили, многие из построенных у нас в начале XX века зданий отделаны камнем и покраски не требуют. Между тем споры о том, какого «цвета» должен быть Петербург, именно тогда бурно и развернулись. Когда-то, если верить старым бытописателям Петербурга, все столичные здания выкрашены были желтым, пока Николай I в 1844 году не дал соизволение на покраску их наружных стен в любой цвет. Это потом и послужило поводом к заявлениям, что «Петербург – плохой колорист». Суждения высказывались при этом самые противоположные. Одни утверждали, что петербургская несолнечная погода, петербургское серое небо требуют соответствующих темных красок. Другие теми же обстоятельствами объясняли необходимость для столицы тонов ярких, светлых и радостных. Одни (и не где-нибудь, а в собрании Академии художеств) считали, что красить фасады Русского музея императора Александра III следует «в цвет цемента или серой извести, как более соответствующий стилю этого здания». Другие заявляли, что, по крайней мере, «дворцам и церквам Растрелли необходимо вернуть их радостную окраску». «Светло-голубое, светлозеленое, светло-оранжевое тело здания и белые орнаменты и колонны», – такие рекомендации давал известный знаток Петербурга В.Я. Курбатов в «Зодчем»…

Кстати, растреллиевский Зимний дворец был тогда темно-красным. Таким же мрачным, как еще в недавнее наше время, особняк Белосельских-Белозерских, выстроенный А.И. Штакеншнейдером. Не знаю, что скажете вы, а на мой взгляд, когда потом этот дом на углу Невского и Фонтанки перекрасили, он стал гораздо наряднее, и даже серое небо над ним не наводит такую тоску…

Или правы были прежние управцы: красота – понятие условное?

Бечевою по обводному

Северной Пальмирой называют наш город за его величественность. И Северной Венецией – ибо в нем в свое время было прорыто так много каналов, как ни в каком другом из российских городов.

Не все петербургские каналы сохранились до наших времен. Исчезли, засыпаны Адмиралтейский канал и самый первый, бывший внутри Петропавловской крепости.

И Лиговского канала уж нет, и Введенского… Но и оставшихся достаточно, вместе с речками, для «венецианской» славы Петербурга.

«Одним из полезнейших искусственных сооружений в здешней столице» был назван когда-то Обводный канал. История его создания изложена в сочинении под названием «Canaele», изданном в 1847 году на немецком языке И.Ф. Штукенбергом. Сегодня те сведения можно найти в любой энциклопедии, так что останавливаться на них нет нужды. Напомню лишь главное: начинали строить канал в 1769 году, дважды – в 1805-м и 1816-м – строительство возобновляли, окончили же к 1836-му…

А полезность сего сооружения представала в том, что благодаря этой транспортной артерии появилась возможность застроить «ранее пустынную» местность, по которой канал пролег. И возникали здесь преимущественно промышленные предприятия. Водою их питал тоже Обводный.

Однако через полвека после того, как канал стал работать, стало ясно, что со своей транспортной ролью он уже не справляется. Это было официально засвидетельствовано министром финансов Н.Х. Бунге, который в большой компании отцов города проехал 15 сентября 1884 года по Обводному на пароходе. «В трех-четырех местах» их пароход с осадкою в 3,5 футов (чуть больше метра) поскреб дно.

Тогда-то и пришлось Думе с Управою в первый раз обсуждать вопрос о необходимости углубить, а заодно и расширить канал. (Гласный Ф.К. Сан-Галли при этом покритиковал владельцев лесных бирж на канале, которые баржами обваливают его берега, и похвалил лесопромышленника С.П. Беляева, тоже гласного: тот, молодец, устроил к своему заведению водный отвод.)

В том же 1884 году встал вопрос и о приведении в порядок набережных канала, которые даже не были замощены и по осени и весне покрывались вязкой грязью. Но, как всегда, проблема уперлась в деньги: с 1866 года Обводный канал был передан из ведомства путей сообщений в хозяйство города, а столичный бюджет извечно славился своей скудостью.

Так что и к концу века канал по-прежнему представлял из себя мелкую речку в широких берегах с дерновыми откосами. Просторные эти берега имели смысл, писал журнал «Домовладелец» в 1895 году, когда по ним тянули баржи бечевою. Пароходам же нужен был широкий водный путь… Появились даже предложения засыпать Обводный и тем проблему закрыть навсегда.

Но защитников у канала было гораздо больше, хотя они и сознавали, что привести канал в рабочее состояние сам город не сможет, «а частных капиталов не найдется». В августе 1895 года «Неделя строителя» даже проинформировала, что план углубить и расширить Обводный все-таки существует – «чтобы буксирные пароходы могли через него проводить груженые баржи между Морским каналом и набережной Калашниковской пристани».

Об этих планах снова вспомнили в 1906 году. Тогда Дума образовала специальную комиссию, выдав ей 5500 рублей на составление проекта и сметы работ. Комиссия заработала и через два года представила Управе результаты своих трудов. Еще через год они были доложены Думе, которая, впрочем, и в 1914 году все еще никак не могла удосужиться их рассмотреть.

Между тем канал продолжал усиленно эксплуатироваться. К двум десяткам заводов, фабрик и лесных бирж по его берегам ежегодно до шести тысяч судов подвозили уголь, кокс, древесину и строительные материалы, попутно усеивая ими дно. В канал также спускались сточные воды…

В упомянутом 1914-м уже другая комиссия – при Управе, постоянная, именуемая «о пользах и нуждах общественных» – воззвала к городским властям по поводу судьбы Обводного канала. Можно предположить, что с замиранием сердца назвала она сумму, потребную на работы: 8 180 185 рублей 91 копейка (какова точность!). Подчеркнув тем не менее важность для столицы «неотложно-необходимого переустройства канала».

Власти пошли навстречу. К 1915 году родился, наконец, проект реконструкции Обводного…

А теперь взгляните на фотографию. Да, перед вами Обводный канал. Только снимок делался много лет спустя после описываемых обсуждений и планов, в 1938 году.

«Красная газета», в вечернем своем выпуске за 16 марта 1932 года, писала все о том же: канал «настолько обмелел, заплыл грязью», что является «одним из самых антисанитарных участков города». «К переустройству Обводного канала мы приступаем только сейчас… Он будет расширен до 31 метра. Предусмотрено бетонное укрепление стенок и замена деревянных мостов…»

Однако до войны успели сделать совсем немного. Новое, знакомое нам лицо старый канал стал приобретать лишь в 1960-е годы.

«Для внезапно обмирающих»

Как говорится, храни нас каждого Господь от внезапных болестей. Но на этот-то случай и заведена «скорая помощь» – ее машины видим мы каждый день.

А когда появилась в нашем городе эта служба впервые?

Если верить энциклопедиям, то не раньше 1910-х годов. И вообще, считается, Россия отстала тут от других стран. Первой же была Вена, где «скорую» организовали после страшного пожара в Ринг-театре, унесшего много жизней. Тогда-то, мол, и сам термин «скорая помощь» появился…

Но, кажется, и энциклопедии могут быть не во всем точны.

Четвертого декабря 1828 года Николай I утвердил Положение Комитета министров «Об учреждении в С.-Петербурге заведений для подаяния скорой помощи внезапно обмирающим и повреждаемым людям». Документу этому предшествовала своя история. Оказывается, еще в 1824 году по распоряжению с. – петербургского генерал-губернатора графа М.А. Милорадовича на Петербургской стороне, около Гагаринского буяна устроено было «заведение для спасения утопающих», на содержание которого отпустили деньги из средств, назначенных «на непредвидимые по городу издержки». (И немалые по тем временам: 2780 рублей единовременно и почти столько же ежегодно.) Заведение, однако, работой загружено не было. В 1827 году столичный обер-полицей-мейстер докладывал, что за истекшие год и десять месяцев «ни одного утопшего не было в сие заведение представлено». А потому предлагал «оное уничтожить».

В феврале 1828 года предложение обер-полицеймейсте-ра обсудил Государственный совет, который не только воспротестовал против «уничтожения», но предложил «рассмотреть, где еще по Неве и по каналам удобнее устроить заведения сего рода, дабы они могли приносить существенную пользу».

Рассмотрением занялся генерал штаб-доктор гражданской части, к сожалению, не названный по фамилии в докладной записке министра внутренних дел А.А. Закревского. Генерал штаб-доктор посчитал более разумным не устраивать подобные пункты наново, а сделать их, во-первых, при столичных госпиталях, а во-вторых, при всех учреждениях, имеющих врачей, – например, на Стеклянном заводе, в кадетских корпусах, Сиротском доме, Калинкинской больнице на Фонтанке, в Литовском замке, а всего в 18 местах города, снабдив их необходимыми медицинскими припасами. Он счел также необходимым напечатать таблицы с правилами спасения «всякого рода мнимо умерших и поврежденных» и прибить их «на публичных местах».

Представляя на подпись царю свой проект, министры не только учли вышеприведенное мнение, но даже добавили в список еще двадцать четыре адреса: все съезжие дворы, Охту, Екатерингоф, Крестовский и Гутуевский острова. С чем царь и согласился.

Так что, как сообщал в своей «Панораме С.-Петербурга» А.П. Башуцкий, к 1834 году «пособия для утопающих, внезапно умирающих, поврежденных и т. п.» размещены были по всему городу, в 50 местах. «При помощи Врача или несколько знающего своего дело Фельдшера может быть спасена жизнь человека, подвергшегося несчастию».

Но, как случается нередко, с годами о добром том начинании в столице было забыто. По какому поводу встрепенулась однажды газета «Голос». В 1865 году ее корреспондент обратился к докладу комиссии о народном здравии и обнаружил, что бывшие прежде пункты подачи помощи исчезли. Всех «приспособлений» остались – единственные носилки на квартальную полицейскую часть, которыми, за расстоянием, не пользуются, а взваливают жертву несчастья на подвернувшиеся дрожки и везут в больницу. «Голос» тогда предложил хотя бы обучить полицейских чинов элементарным способам помощи пострадавшим. А через полгода вернулся к теме, поскольку возник проект устройства в Петербурге «спасительных станций». Какие-то неназванные инициаторы решили организовать для этой цели общество, посчитав, что взносов его членов вполне хватит на благое дело. Разве что Дума выделит участок для центральной станции, а правительство даст деньги на строительство здания для нее. Авторы проекта оказались наивны.

Прошло еще тридцать лет. И к старому вопросу вернулся вступивший в 1895 году в должность градоначальник Н.В. Клейгельс. Как писало осенью 1896 года «Новое время», столица «обзавелась, наконец, каретою для доставки больных в больницы». Это был лишь первый шаг. Следующий потребовал, правда, времени на подготовку, зато 10 марта 1899 года «Петербургская газета» сообщает о том, что в столице «организована ныне подача первой помощи в несчастных случаях».

Первые «санитарные станции» были оборудованы при Спасской, Московской, Нарвской, Васильевской и Шлиссельбургской пожарных частях. На каждую назначили двух санитаров, кучера и две лошади. Общее заведование подачей скорой помощи возложено было на профессора Генриха Ивановича Турнера.

Ну, а уж после этого процесс пошел. В 1913 году появился в Петербурге и первый автомобиль скорой помощи. Это его сфотографировал Карл Булла у Московских ворот. Для наглядности какой-то доброволец улегся на носилки и натурально изобразил «внезапно обмирающего».