Kitobni o'qish: «Апельсиновая кожура»

Содержание.

Глава первая. Дождь по жестяному подоконнику.

Глава вторая. Восемь сорок семь.

Глава третья. Задержка.

Глава четвёртая. Апрель в том году.

Глава пятая. Восемь часов до Москвы.

Глава шестая. Прямой эфир.

Глава седьмая. Три часа сорок одна минута.

Глава восьмая. Кабинет без окон.

Глава девятая. Дети.

Глава десятая. Двенадцать миллионов.

Глава одиннадцатая. Письма.

Глава двенадцатая. Черновик.

Глава тринадцатая. Два слова.

Глава четырнадцатая. Май.

Глава пятнадцатая. Ладно.

Глава первая. Дождь по жестяному подоконнику.

В четыре утра Петербург звучал лучше всего. Ася знала это точно, потому что проверяла годами: с трёх до пяти город снимал с себя дневную шкуру — гул шин, чужие разговоры, писк терминалов в «Пятёрочке» — и оставался голым. Слышно было, как остывают трубы. Как в соседней квартире скребёт когтями по ламинату старая такса Марта. Как дождь бьёт по жестяному отливу за окном — не ровно, а с ленцой, вразнобой, будто кто-то невидимый барабанит пальцами и думает, стоит ли начинать разговор. Она лежала на боку, вытянув руку из-под одеяла, и держала диктофон на подоконнике. Пальцы к третьей минуте занемели от холода. Красный огонёк записи тускло дышал в темноте.

Тк. Тк-тк. Тк... тк-тк-тк.

Хороший дождь. Крупный, но неспешный. Такой не запишешь в библиотеке звуков — там дождь всегда стерильный, как из рекламы шампуня. И вот тогда, между двумя ударами капель, в тишину вошло то, чего там быть не должно. Тонкий, ровный, высокий звук. Как будто где-то за стеной, в бесконечности, кто-то держит одну-единственную ноту на скрипке и не собирается её отпускать. Ася закрыла глаза.

Ля. Почти чистое ля первой октавы. Может, чуть выше.

Она перевернулась на спину. Звук поехал вместе с ней — он не был в комнате, он был внутри, в левом ухе, за барабанной перепонкой, в том тёплом лабиринте, который она изучила по картинкам в интернете лучше, чем собственную квартиру.

— Ну привет, — сказала она вслух.

Голос вышел сиплый. Дождь продолжал стучать, и тонкая нота легла поверх него, как царапина на пластинке. Ася нажала «стоп». Огонёк погас. Она положила диктофон на тумбочку, натянула одеяло до подбородка и лежала, слушая, как в левом ухе поёт никому не слышная скрипка. Три недели уже. Сначала только после смен. Потом по утрам. Теперь — всегда, просто днём его заглушает город. Она не сказала никому. В её профессии это было примерно, как если бы дегустатор признался, что у него отваливается язык. В половине девятого она вышла из парадной, и ноябрь сразу же взялся за неё всерьёз. Ветер с Невы шёл по Восьмой линии низом, гнал перед собой мокрые кленовые листья — они шуршали по асфальту с таким звуком, будто кто-то волочил за собой пакет из «Ленты». Дождь перестал, но воздух остался мокрым насквозь: он оседал на щеках, на ресницах, на губах — и был солёным. Всегда в это время года в городе появлялся привкус залива, ржавчины и мокрого камня.

Ася подняла воротник пальто. Пальто было хорошее, чёрное, шерстяное, купленное три года назад, когда деньги ещё водились; на левом рукаве темнело пятно от кофе, которое она прятала, держа руку в кармане. По дороге она остановилась у сквера. Там, на лавке, каждое утро сидел мужик в оранжевой жилетке и пил чай из термоса — и крышка термоса щёлкала так вкусно, так правильно, металл о металл с лёгким провалом внутрь, что Ася уже дважды порывалась подойти и попросить записать. Сегодня она подошла.

— Извините, — сказала она. — Можно я запишу, как вы закрываете термос?

Мужик посмотрел на неё поверх пара.

— Чего?

— Звук. Мне для работы.

— А ты кто?

— Звукорежиссёр.

Он подумал секунды три. Потом молча завинтил крышку, отвинтил, завинтил снова — медленно, показательно, как фокусник.

— Так пойдёт?

— Идеально, — сказала Ася, глядя на шкалу на экране диктофона. — Спасибо.

— Странная ты, — сказал мужик, но было видно, что ему приятно.

Она пошла дальше, засунув диктофон в карман, и в ухе пело ля. Студия «Пятое эхо» располагалась в бывшей коммуналке на седьмом этаже старого дома на Седьмой линии, и лифт там не работал с апреля. К третьему этажу у Аси начинало жечь под коленями. К пятому она слышала собственное дыхание так отчётливо, будто его записали на близком плане. На седьмом она остановилась, положила ладонь на облупленную стену — краска была холодная и шершавая, как хлебная корка, — и подождала, пока сердце перестанет частить. За дверью с табличкой «ООО "Пятое эхо". Звонок не работает, стучите» уже пахло кофе.

— Асёк! — заорал Женя из-за стойки, не оборачиваясь. — Я взял тебе флэт уайт, и ты мне должна двести сорок рублей и извинения.

— За что извинения?

— Заранее.

Женьке было двадцать четыре. Он носил худи с капюшоном на голове даже в помещении, красил кончики волос в синий и утверждал, что сводит треки лучше, чем половина Москвы, — и, как ни обидно, в половине случаев это было правдой. На стойке перед ним горели три монитора и лежал надкусанный сырник в пластиковом контейнере. Ася сняла пальто, повесила на крючок, взяла стакан. Обхватила его двумя руками. Тепло прошло по пальцам вверх, в запястья, и стало почти хорошо.

— Так за что извинения-то?

Женя развернулся на стуле.

Тут-то она и заметила: у него было лицо человека, который полчаса репетировал, как сказать плохое.

— Соловьёв сломал челюсть, — сказал Женя.

Ася поставила стакан на стойку. Очень аккуратно.

— В смысле — сломал челюсть?

— В прямом. В двух местах. Ему её проволокой скрутили. Он теперь сорок дней будет пить бульон через трубочку и мычать.

— Как?..

— На даче. Полез вешать гирлянду, стремянка поехала. — Женя развёл руками. — Классика. Легенда русского дубляжа побеждена стремянкой.

В коридоре скрипнула дверь аппаратной, и вышла Лидия Марковна. Ей было шестьдесят три, она носила мужские рубашки, курила в форточку кухни, называя это «проветриванием», и двадцать лет назад записывала на этих же микрофонах голоса, под которые выросла вся страна. Сейчас она держала в руке телефон, экраном вниз, как будто боялась, что он снова зазвонит.

— Слышала? — спросила она.

— Слышала, — сказала Ася.

— Тогда садись.

Они сели за кухонный стол — там всегда решались настоящие вещи, а не в переговорной, которой у них и не было. Клеёнка на столе была в мелкий синий цветочек и липла к локтям. Пахло растворимым супом и старой пылью радиаторов. Лидия Марковна положила телефон экраном вниз и накрыла его ладонью.

— Издательство «Пергамент», — сказала она. — Роман «Сорок дней тишины». Тридцать один час чистого звука. Срок — четырнадцать дней, сдача мастера двадцать девятого ноября, потому что у них релиз завязан на экранизацию и двигать его никто не будет.

— Я помню, — сказала Ася. — Это я вела переговоры.

— Ты вела переговоры. — Лидия Марковна кивнула. — И это единственные деньги, которые закрывают нам аренду до марта и Женькину зарплату. И твою. И ремонт кондиционера во второй кабине, потому что он сейчас гудит на восьмидесяти герцах, и я слышу его даже в своих снах.

— Я знаю.

— Так вот, — сказала Лидия Марковна. — Соловьёв был условием контракта. Не «желательно Соловьёв». Условием. Автор дал согласие на аудио только при нём.

За окном мокрая ветка тополя скребла по стеклу. Ася поймала себя на том, что считает: раз, два, пауза, раз.

— И что теперь? — спросила она. — Ищем замену? У меня есть Гордеев, есть Каминская, если женский голос...

— Нет.

— Лидия Марковна.

— Я звонила в «Пергамент» в семь утра, — сказала та. — Автор сказал: замены не будет.

— То есть контракт горит?

— То есть, — Лидия Марковна наконец сняла ладонь с телефона, — автор читает сам.

Тишина получилась короткая. Даже Женя из-за стены перестал стучать по клавиатуре.

— Он что, диктор? — спросила Ася.

— Он писатель.

— Он когда-нибудь читал у микрофона?

— Не знаю.

— У него хоть голос-то есть?

Лидия Марковна посмотрела на неё поверх очков, и в этом взгляде было всё сразу — и усталость, и извинение, и та особенная стальная нежность, с которой люди отправляют других на минное поле.

— Он придёт в одиннадцать, — сказала она. — Послушаешь.

Он опоздал на сорок минут. К этому времени Ася успела дважды прогреть тракт, проверить фантомное питание, выставить уровни, поменять поп-фильтр (старый пах чужим дыханием), налить воду в графин и поставить на пюпитр в кабине два карандаша — потому что люди всегда почему-то тянутся к карандашу и потом стучат им по столу, и лучше пусть стучат по резинке, чем по грифелю. Ещё она успела разозлиться. Злость была тёплая, привычная, удобная: в ней можно было согреться, как в свитере. Сорок минут. Человек, от которого зависят её ноябрь, декабрь и январь, опаздывает на сорок минут и не пишет ни слова. В одиннадцать сорок в дверь стукнули. Три раза, коротко.

— Открыто! — крикнул Женя.

Ася не обернулась. Она сидела за пультом спиной ко входу и смотрела в экран, где ровной зелёной линией дышала тишина комнаты. Минус шестьдесят два децибела. Хорошая, чистая, дорогая тишина, за которую они когда-то положили на стены четыреста килограммов минеральной ваты. За её спиной дверь впустила в коридор холод. Она почувствовала его кожей — сквозняк прошёл по щиколоткам, по шее, забрался под ворот свитера. Вместе с холодом в студию вошёл запах: мокрая кожа куртки, табачный дым, которым пропиталась чужая одежда на лестнице, и — совершенно неожиданно — апельсин. Резкий, яркий, зимний. Как будто человек ехал сюда и всю дорогу чистил мандарины.

— Здравствуйте, — сказал он.

И вот здесь Ася сделала то, чего не делала уже очень давно. Она замерла. Голос был низкий, но не бархатный — не тот приторный «радиобас», от которого через десять минут начинает ныть в висках. Он был... глуховатый. С песком. С той самой лёгкой хрипотцой на выдохе, которую невозможно выставить эквалайзером и которую она безуспешно искала у дикторов пятнадцать лет. Он говорил негромко, и от этого хотелось придвинуться.

Одно слово. «Здравствуйте». Три слога — и у неё по предплечьям, от локтя к запястью, прошла волна мурашек. Ася медленно развернулась вместе с креслом. Он стоял в дверях аппаратной, заполняя собой весь проём. Высокий, слегка ссутуленный — как люди, которые всю жизнь проходят под низкими притолоками. Тёмная куртка, мокрая на плечах, капли на ней ещё держались бусинами, не впитались. Волосы тёмные, слипшиеся на лбу от дождя. Лет тридцать пять, может, тридцать восемь. Лицо не красивое — слишком резкое, с тяжёлой челюстью и переносицей, которую явно однажды ломали, — но такое, от которого трудно отвести взгляд, потому что непонятно, что оно сделает в следующую секунду. И ещё: на правой руке, на костяшках, — свежая ссадина. Не вчерашняя. Сегодняшняя, с запёкшейся тёмной корочкой.

— Вы опоздали на сорок три минуты, — сказала Ася.

Он посмотрел на неё. Спокойно, без вызова.

— Да.

— И всё?

— А что ещё сказать?

— Обычно говорят «простите».

— Простите, — сказал он ровно.

Он произнёс это так же, как «здравствуйте», — и вот опять, опять эта проклятая волна по рукам. Ася встала. Она была высокая, метр семьдесят четыре, и привыкла, что смотрит мужчинам в глаза. С этим пришлось поднять голову, и это разозлило её ещё немного.

— У нас четырнадцать дней, — сказала она. — Тридцать один час чистого звука. Это значит примерно по три с половиной часа записи ежедневно, без выходных, при условии, что всё идёт гладко. Оно не пойдёт гладко. Никогда не идёт. Поэтому каждая минута, которую мы теряем...

— Я понял, — сказал он.

— Вы не поняли.

— Я понял, — повторил он.

И — Ася потом долго это вспоминала — он не стал оправдываться. Не стал рассказывать про пробки, про то, что перепутал линию с проспектом, про больную мать и сломанный домофон. Просто стоял и смотрел, как будто ждал, когда она закончит, чтобы можно было начать работать.

— Кофе? — спросил из коридора Женя.

— Воды, — сказал он.

Ася показала на дверь кабины.

— Туда.

Первые двадцать минут всё было прекрасно. Он сел на стул — стул под ним скрипнул, и она сразу отметила: заменить, подложить войлок. Надел наушники, и она увидела, как он поморщился, когда мягкие амбушюры прижали уши.

— Слышно меня? — спросила Ася в громкоговоритель.

Он поднял большой палец.

— Говорите нормальным голосом, я выставлю уровень. Расскажите что-нибудь. Что угодно.

Он придвинулся к микрофону — слишком близко, все так делают, — и Ася жестом показала: назад, ладонь, вот на такое расстояние.

Он отодвинулся.

— Что рассказать?

Господи. Два слова, и стрелка на её внутренней шкале дрогнула. Микрофон взял его голос жадно: низ был плотный, тёплый, чуть шершавый; в верхах жила эта песчинка, эта трещинка, из-за которой каждый звук получался живым, будто произнесённым не в стерильной комнате с минватой, а на кухне, ночью, в полуметре от чужого уха.

— Ещё, — сказала Ася.

— Что «ещё»?

— Говорите ещё. Что угодно. Что вы ели на завтрак.

Пауза.

— Ничего.

— Почему?

— Не было времени.

— Зато было время опоздать на сорок три минуты.

Он посмотрел сквозь стекло прямо на неё. Стекло в кабине было двойное, слегка зеленоватое, и его лицо за ним выглядело как под водой.

— Вы всегда такая? — спросил он.

— Какая?

— Как будто вам должны денег.

— Мне и должны, — сказала Ася. — Все. Постоянно. Читайте.

Она положила перед собой распечатку. «Сорок дней тишины». Автор — Мартин Соль. Псевдоним, разумеется; в издательстве говорили, он ни разу не давал интервью с открытым лицом.

— Со второй страницы, — сказала она. — Первый абзац пропустим, начнём с «Апрель в том году...». Как будете готовы. Не торопитесь.

Он взял листы. Бумага шуршала в его руках слишком громко — она убавила чувствительность на два деления, чтобы не ловить каждый шелест. Он вдохнул.

— «Апрель...

Слово оборвалось. Ася подняла глаза от экрана. Он сидел, глядя в лист. Губы шевельнулись. Наушники сползли на одно ухо.

— «Апрель в том году... п-пришёл...

Что-то случилось с его дыханием. Оно стало коротким, верхним, будто у человека, который поднялся на седьмой этаж без лифта. Микрофон исправно ловил всё: щелчок сухого языка, сглатывание, заминку в горле.

— Простите, — сказал он. — Давайте ещё раз.

— Давайте, — сказала Ася.

— «Апрель в том году пришёл... п-п... — Пауза. Долгая. — ...пришёл ра...

Тишина. Тишина в его наушниках, тишина в кабине, тишина минус шестьдесят два децибела. Он положил листы на пюпитр. Провёл рукой по лицу — от лба к подбородку, медленно, с нажимом.

— Ещё раз, — сказал он.

— Не торопитесь, — сказала Ася, и на этот раз голос у неё вышел другой. Не злой.

Он читал сорок минут. За сорок минут он прошёл полторы страницы. Каждую фразу он начинал заново по три-четыре раза. Спотыкался всегда в одних и тех же местах: на словах, начинающихся с «п», на длинных придаточных, на любом предложении, где надо было говорить дольше пятнадцати секунд. К концу у него на лбу блестела испарина, а рубашка под курткой, которую он так и не снял, потемнела между лопаток.

И самое невыносимое было не это. Самое невыносимое было то, что в те две-три секунды, когда фраза у него всё-таки шла, — это было лучшее, что Ася слышала за последние десять лет. Он не играл. Он не «подавал». Он просто говорил — и в его голосе тот апрель становился настоящим: сырым, ранним, с ледяной водой в ботинках, с запахом мокрой коры. У него внутри явно жил этот текст, весь целиком, до последней запятой; он знал, где нужно замедлиться и где оборвать. У него было то, чему нельзя научить. И он не мог этого произнести. На сорок третьей минуте он снял наушники, положил их на стол и посмотрел на неё через стекло. Ася нажала кнопку.

— Давайте сделаем перерыв.

— Не надо, — сказал он.

— Надо. Мне надо, — соврала она. — Я хочу кофе.

Он вышел из кабины. Вблизи было видно, что у него дрожат пальцы — чуть-чуть, почти незаметно, но она заметила, потому что смотреть на руки — профессиональная привычка: по рукам всегда понятно, когда человек сейчас начнёт шуршать одеждой. Он прошёл мимо неё в коридор. От него снова потянуло апельсином и холодом. В кухне Лидия Марковна открыла форточку и закурила, не спрашивая разрешения.

— Ну? — сказала она.

Ася прислонилась к косяку.

— Он заикается.

— Я слышала.

— Лидия Марковна, он заикается. В кабине. Один. Без зрителей. Он полтора часа не может прочитать полторы страницы.

— Я слышала, — повторила та и стряхнула пепел в форточку. Ветер тут же унёс его.

— Тридцать один час, — сказала Ася. — За четырнадцать дней. С человеком, который не может произнести слово «апрель».

— Да.

— Это невозможно.

Лидия Марковна затянулась. Кончик сигареты вспыхнул оранжевым, и на секунду в кухне стало чуть теплее.

— В восемьдесят девятом, — сказала она, — я писала одного мальчика для детской редакции. Он шепелявил так, что у меня в аппаратной свистело в динамиках. Три месяца. Знаешь, кто это был?

— Кто?

— Неважно. Ты всё равно слушала его каждый вечер в заставке.

Ася закрыла глаза. В левом ухе, ровно и терпеливо, пела скрипка. Ля первой октавы. Может, чуть выше.

— У нас нет трёх месяцев, — сказала она.

— Нет, — согласилась Лидия Марковна. — У нас две недели.

Он стоял в коридоре у окна, спиной к ней, и смотрел во двор-колодец. Внизу дворник скрёб лопатой по мокрому асфальту — мерзкий, тягучий звук, металл по камню; Ася поморщилась.

— Послушайте, — сказала она.

Он обернулся.

— Скажите честно. Зачем вы это делаете?

— Что именно?

— Соловьёв — лучший диктор страны. Был бы лучшим и дальше, если бы не гирлянда. Есть Гордеев. Есть Бекетов. Есть двадцать человек, которые прочитают вашу книгу так, что люди будут плакать в пробках. — Она сложила руки на груди. — Почему вы?

Он молчал так долго, что она успела расслышать, как за стеной у соседей работает телевизор.

— Потому что я двенадцать лет писал, — сказал он наконец, — чтобы не разговаривать.

Ася моргнула.

— И?

— И теперь я хочу сказать это вслух.

Он сказал это без пафоса. Тихо, буднично, как «передайте соль». И почему-то именно от этой будничности у неё сжалось что-то под рёбрами.

— Один раз, — добавил он. — Один раз своим голосом. Дальше пусть читает кто угодно.

Дворник внизу перестал скрести. Стало очень тихо.

— Как вас зовут? — спросила Ася. — По-настоящему.

— Марк.

— А фамилия?

— А вам зачем?

— Затем, что я буду орать на вас две недели, и «Мартин Соль» — слишком длинно.

Что-то дрогнуло в углу его рта. Не улыбка. Намёк на возможность улыбки, лет через пять, при хорошей погоде.

— Марк, — сказал он. — Просто Марк.

— Ася, — сказала она. — Просто Ася.

Она протянула руку. Он посмотрел на неё, на свою ссадину на костяшках, и подал левую. Ладонь у него была холодная, с жёсткой кожей у основания пальцев, и от рукопожатия у Аси остался на коже слабый, горьковатый след — апельсиновая цедра. Значит, всё-таки чистил. Всю дорогу.

— Завтра в девять, — сказала она. — Не в девять сорок три. В девять.

— Хорошо.

— И я хочу, чтобы вы кое-что поняли. — Она отпустила его руку. — Я не логопед. Я не психолог. Я не буду вас жалеть. У меня есть микрофон, четырнадцать дней и одна попытка. Я сделаю из вас голос, потому что у меня нет выбора. Но если вы опоздаете ещё раз, я сама сломаю вам челюсть, и мы будем читать книгу хором через трубочку. Договорились?

Он смотрел на неё сверху вниз. И вдруг сказал — тише, чем всё, что говорил до этого:

— Вы не любите, когда вас жалеют.

— Что?

— Вы всё время держите левое ухо ко мне поближе, — сказал он. — Весь разговор. И в кабине вы дважды переспросили то, что я сказал нормальной громкостью.

Внутри у Аси стало холодно и пусто, как в комнате, из которой вынесли мебель.

— Вам показалось, — сказала она.

— Да, — согласился он. — Наверное.

Он взял с крючка свою мокрую куртку. Одной рукой натянул её, и капли с плеча упали на линолеум — три штуки, почти одновременно. Уже в дверях, не оборачиваясь, он сказал:

— До завтра.

И ушёл вниз по лестнице. Ася стояла в коридоре и слушала, как его шаги уходят — седьмой пролёт, шестой, пятый; на четвёртом он на секунду остановился (закурил? посмотрел в окно?), потом пошёл дальше. Хлопнула внизу тяжёлая дверь парадной, гулко, как крышка сундука. И только тогда, в оглушительной пустоте, она поняла, что её смущало с первой секунды. Она уже слышала этот голос.

Не в кино. Не в рекламе. Ночью, три года назад, в наушниках, в прямом эфире ночной программы, которую она тогда вела на маленькой радиостанции, — когда в три часа сорок минут утра позвонил мужчина, который долго молчал в трубку, а потом сказал шесть слов. Всего шесть. И она весь остаток эфира не могла унять дрожь в руках. Ася медленно вернулась в аппаратную, села к пульту и открыла запись, которую сделала сегодня. На экране вытянулась зелёная гребёнка — обрывки фраз, паузы, короткое верхнее дыхание. Она надела наушники. Хорошие, тяжёлые, они прижали уши так, что мир снаружи исчез. И нажала «play».

«Апрель в том году...»

Тонкая нота в левом ухе тянулась поверх его голоса, как трещина по стеклу. Ася поставила запись на повтор, подтянула колени к груди и сидела так, в темноте аппаратной, пока за окном не начало сереть.

Глава вторая. Восемь сорок семь.

Она не ложилась. В половине шестого утра Ася всё ещё сидела в аппаратной, и наушники к тому времени натёрли за ушами так, что кожа горела. Она прослушала вчерашние сорок три минуты одиннадцать раз. Потом разложила их по кусочкам — вытащила все обрывки, где фраза шла ровно, и склеила подряд, одно к одному, без пауз. Получилось две минуты двадцать секунд. Она включила их и закрыла глаза.

«...пришёл рано, ещё с грязным снегом по обочинам... вода стояла в колеях... я помню, как пахло железом от перил...»

Две минуты двадцать секунд, из которых было понятно, что этот человек может всё. Что ему не нужны ни музыка, ни режиссёр, ни подсказки — он просто откроет рот, и у слушателя в машине запотеют глаза на Кольцевой. Две минуты двадцать. Из тридцати одного часа.

Ася сняла наушники и положила голову на пульт. Металл был прохладный, ребристый — фейдеры отпечатались на щеке. За стеклом, в тёмной пустой кабине, стоял микрофон, укрытый чёрным чехлом, как птица в клетке на ночь. В левом ухе пела скрипка. Она подняла голову, взяла телефон и в шестой раз за неделю открыла сайт клиники на Кирочной. Красивые люди в белых халатах улыбались с фотографий. «Комплексное обследование слуха — 6 400 . Запись по телефону».

Палец завис над кнопкой. Она закрыла вкладку и пошла ставить чайник. В восемь сорок семь в дверь стукнули три раза, коротко. Ася как раз стояла на стуле и пыталась дотянуться до верхней полки, где у Лидии Марковны хранился запасной поп-фильтр, тот самый, в упаковке, ни разу не дышанный. Стук раздался снизу-сзади, она дёрнулась, стул качнулся, и она успела подумать про Соловьёва и его стремянку — очень отчётливо, целой фразой, — прежде чем чужая рука взялась за спинку стула и удержала её на месте.

— Осторожно, — сказал он.

Ася постояла на стуле ещё секунду. Просто чтобы не слезать прямо сейчас. Потом слезла. Он стоял рядом — слишком близко, как всегда стоят те, кто плохо чувствует расстояние, — и держал в левой руке оранжевую пластиковую сетку с апельсинами. Штук восемь, не меньше. Сетка чуть покачивалась и поскрипывала.

— Восемь сорок семь, — сказала Ася.

— Да.

— Я сказала — в девять.

— Я приехал раньше, чтобы не опоздать, — сказал он. — Полчаса стоял на улице.

— Почему не поднялись?

— Потому что вы сказали — в девять.

Ася открыла рот. Закрыла.

— Издеваетесь?

— Нет.

И по лицу было видно, что действительно нет. Он смотрел на неё совершенно серьёзно, с тем выражением, с каким человек предъявляет чек: вот, всё оплачено, претензий нет. На плечах куртки опять блестели капли. Волосы намокли, на висках потемнели. От него тянуло холодом, улицей и сигаретами — и снова, сквозь всё это, апельсином.

— Это что? — Ася кивнула на сетку.

— Апельсины.

— Я вижу, что апельсины. Зачем?

Он поставил сетку на стойку, рядом с Женькиным недоеденным вчера сырником.

— Пригодятся, — сказал он.

К девяти пятнадцати всё было готово, и всё пошло по вчерашнему кругу. Он сел. Стул больше не скрипел — Ася в пять утра подложила под ножки войлочные кружочки, вырезанные ножницами из старой подставки под горячее. Наушники он надел сам, уже без гримасы. Воду налил, не дожидаясь.

— Второй дубль, первая глава, — сказала Ася в громкоговоритель. — Как готовы.

Он вдохнул.

— «Апрель в том году п...

Тишина.

— «Апрель в том году п-п-...

Она смотрела на экран. Зелёная линия дёргалась короткими рваными всплесками, как кардиограмма.

— «...в том году пришёл рано, ещё с гряз... с гряз-з...

Он положил ладонь на стол. Растопыренные пальцы, белеющие ногти.

— Стоп, — сказала Ася. — Отдохните двадцать секунд.

— Не надо.

— Надо мне, — сказала она, и это уже становилось их условным знаком.

К одиннадцати они прошли две с половиной страницы. К двенадцати — три. На часах в углу экрана тикало реальное время сессии: 2:47:13. Чистого материала — четыре минуты двенадцать секунд, и из них половина шла с таким напряжением в голосе, что на этих кусках хотелось закашляться самой. В полпервого Женя принёс в аппаратную два стакана и, увидев цифру на экране, тихо присвистнул.

— Уйди, — сказала Ася.

— Я просто...

— Уйди.

Женя ушёл. Ася нажала кнопку связи.

— Марк.

Он поднял голову.

— Выходите. Обедаем.

Обедали на кухне, вчетвером, и это было почти смешно: Лидия Марковна с сигаретой в форточке, Женя с контейнером гречки из дома, Ася с растворимым супом и Марк — с апельсином. Он чистил его медленно. Ногтем поддевал кожуру у верхушки, снимал спиралью, одной лентой, не разрывая. Пальцы двигались уверенно, будто он делал это тысячу раз. По кухне пошёл запах. Резкий, сладкий, брызжущий — как будто в комнату впустили немного южного солнца в ноябрьский день. Ася поймала себя на том, что глубже дышит.

— Можно вопрос? — сказала она.

Он кивнул, не отрываясь от кожуры.

— Почему апельсины?

Он снял последний виток. Положил спираль на стол — она развернулась сама, медленно, с тихим шорохом.

— Курил двадцать лет, — сказал он. — Бросил в марте.

— И?

— И теперь надо чем-то занять руки.

Он разломил апельсин пополам. Брызнуло — мелкая кислая пыль, Ася почувствовала её на щеке.

— Вы врёте, — сказала она.

Он поднял глаза.

— Почему?

— Потому что вы курили на лестнице перед тем, как подняться. Я чувствую.

Тишина. Лидия Марковна у форточки очень внимательно изучала дым своей сигареты.

— Ладно, — сказал Марк. — Курил.

— Так почему апельсины?

Он помолчал. Потом протянул ей половину.

— Возьмите.

— Я спросила...

— Возьмите и съешьте дольку.

Ася взяла. Отломила дольку, положила в рот, надкусила. Это было как удар. Холодный, кислый, живой — сок брызнул на нёбо, свело скулы, глаза сами собой зажмурились, и на секунду в голове не осталось вообще ничего: ни контракта, ни тридцати одного часа, ни тонкой ноты в левом ухе. Ничего. Пусто. Чисто. Она открыла глаза. Он смотрел на неё и, кажется, чуть-чуть кивнул — так, будто она сдала экзамен.

— Вот поэтому, — сказал он.

После обеда Ася не пустила его в кабину.

— Сядьте, — сказала она и показала на второй стул в аппаратной, рядом с собой. — Не туда. Сюда.

Он сел. В маленькой комнате, среди мониторов и проводов, он занимал слишком много места; колено оказалось в двадцати сантиметрах от её колена, и ей пришлось сдвинуть кресло.

— Мы теряем время, — сказал он.

— Мы уже его потеряли. Три часа за четыре минуты. — Ася развернулась к нему всем корпусом. — Поэтому сейчас будет по-другому. Я задаю вопросы, вы отвечаете. Быстро, не думая.

— Зачем?

— Затем, что я не понимаю, как вы устроены, а мне надо понять за сегодня. — Она взяла карандаш и блокнот. — Вы всегда так говорите?

— Нет.

— Когда хуже всего?

— Когда надо.

Она записала.

— Когда лучше всего?

Он задумался.

— Когда не надо.

— Подробнее.

— Когда... — Он пошевелил пальцами, подбирая. — Когда всё равно, услышат или нет.

— Вы заикаетесь, когда ругаетесь?

— Нет.

— Совсем?

— Совсем.

— Отлично. — Ася записала. — Выругайтесь.

Он посмотрел на неё.

— Что?

— Выругайтесь. Матом. Громко.

— Нет.

— Почему?

— Потому что вы попросили.

Ася уронила карандаш.

— То есть как только это становится заданием — всё?

— Да, — сказал он. И, помолчав: — Примерно так.

Она подняла карандаш. Пальцы почему-то плохо слушались.

— Вы поёте? — спросила она.

— Нет.

— Я не спрашиваю, хорошо ли. Я спрашиваю — умеете ли издавать звуки на высоте.

— Умею, наверное.

— Спойте что-нибудь.

— Нет.

— Марк.

— Нет.

— Хорошо, — сказала Ася и встала. — Тогда я сама.

И она запела. Она пела отвратительно и знала об этом — пятнадцать лет в профессии, идеальный слух и ноль голоса, вечная шутка на всех корпоративах. Она спела первый куплет «В лесу родилась ёлочка», глядя ему прямо в глаза, фальшивя на каждой второй ноте, и в конце строчки её голос предательски дал петуха. Женя за стеной заржал в голос. Марк сидел, совершенно неподвижно.

— Ваша очередь, — сказала Ася, садясь обратно. — Мне уже позорнее, чем вам.

Он молчал секунд десять. Потом, глядя в пол, очень тихо и абсолютно без выражения, пропел:

— «В лесу она росла...»

Ни одной запинки. У Аси по спине прошёл холод. Она подалась вперёд, и кресло под ней скрипнуло.

— Ещё, — сказала она.

— «Зимой и летом стройная, зелёная была».

Чисто. Ровно. Не в ноты, конечно, — но ровно, без единого спотыкания, слитно, как нормальный человеческий голос. Ася схватила карандаш и написала в блокноте большими буквами, подчеркнув дважды: ПОЁТ — НЕ ЗАИКАЕТСЯ.

— Так, — сказала она. — Отлично. Теперь читаем текст нараспев.

— Что?

— Нараспев. Как в церкви. Тянем гласные, идём по одной ноте.

— Это будет звучать идиотски.

— Это будет звучать. — Ася развернула монитор. — Всё остальное — не звучит.

Нараспев он прочитал полторы страницы за шесть минут. Без единой запинки. И это было ужасно. Ася прослушала — и у неё заныло в затылке. Текст, который вчера жил, дышал, пах мокрой корой, превратился в монотонное бубнение диакона. Все смыслы легли плашмя. Ни одной паузы в правильном месте. Ни одного вдоха. Она сняла наушники.

— Ну? — спросил он.

— Технически — идеально.

— А не технически?

— Не технически — я бы это выключила на тридцатой секунде и удалила из библиотеки.

Он кивнул. Без обиды. Скорее с облегчением — как человек, чьи худшие ожидания наконец подтвердились и можно перестать надеяться.

— Дальше, — сказала Ася.

Дальше они пробовали всё. Она выключила в кабине свет — оставила только красный огонёк «ЗАПИСЬ» и пюпитрную лампочку. Стало хуже: в темноте он слышал себя ещё отчётливее. Она поставила ему метроном в наушники — щёлк, щёлк, щёлк, восемьдесят ударов. Он начал попадать в щелчки, речь стала механической, заикание уменьшилось на треть, но пропало всё живое. Она попробовала читать вместе с ним, хором, в два микрофона. Вот тут произошло чудо: пока она читала параллельно, он шёл чисто, легко, свободно. Как только она замолкала — он спотыкался через четыре слова.

— Господи, — сказала Ася вслух, ни к кому не обращаясь. — Ну хоть что-то.

Она попробовала шёпот. На шёпоте он тоже не заикался — но шёпот нельзя писать тридцать один час, шёпот съедает низ, и слушатель через сорок минут начинает раздражаться, сам не понимая почему. К шести вечера в блокноте было исписано шесть страниц. Голова у Аси гудела. В левом ухе к обычной ноте прибавился второй, тише, полутоном ниже, — они бились друг о друга и давали медленную пульсацию, ва-ва-ва, как расстроенный аккордеон.

Она вышла в коридор, прислонилась лбом к холодному стеклу и постояла так. Двор-колодец внизу уже утонул в синеве. В окнах напротив горел свет: в одном мыли посуду, в другом мерцал телевизор, в третьем женщина гладила рубашку и что-то говорила через плечо кому-то невидимому. Сзади подошёл Марк. Она поняла это по запаху — холод, табак, цедра — и по тому, как в стекле появилось второе отражение.

— Вы устали, — сказал он.

— Я в порядке.

— Вы сегодня не ложились.

— С чего вы взяли?

— У вас на щеке, — он показал пальцем в стекло, — отпечаталось что-то ребристое. С утра было. К обеду сошло.

Ася потрогала щёку. Потом опустила руку.

— Вы всегда всё замечаете?

— Я двенадцать лет молчал, — сказал он. — За это время много чего замечаешь.

Они постояли.

— Спросите, — сказала она.

— Что?

— Вы весь день хотите что-то спросить. Спрашивайте.

Он помолчал.

— Что у вас с ухом.

Внизу во дворе хлопнула дверь мусорки — глухо, металлически, с долгим железным дребезгом.

— Ничего, — сказала Ася.

— Хорошо.

— Правда ничего.

— Хорошо, — повторил он.

Она резко обернулась.

— Вот почему вы так делаете?

— Как?

— Не спорите. Я говорю очевидную ерунду, а вы говорите «хорошо». Это... — она поискала слово, — это хамство какое-то.

— Я не спорю с тем, о чём люди не хотят говорить, — сказал он. — Мне двенадцать лет объясняли, что я неправильно дышу. Я не хочу быть тем человеком.

И вот тут ей стало по-настоящему стыдно.

— Марк.

— Да.

— Завтра в девять, — сказала она. — С апельсинами.

Что-то опять дрогнуло в углу его рта.

— Хорошо.

Ночью она опять не спала. В час она разложила на кухонном столе распечатки, блокнот и ноутбук, заварила третий чай и не выпила ни глотка — он остыл и покрылся тонкой плёнкой.

Сработало: пение. Шёпот. Хор. Не сработало: свет, темнота, метроном, дыхательные упражнения из интернета, уговоры, злость. Она смотрела на список и понимала, что в нём есть система, но никак не могла ухватить её за хвост. Что общего между пением и шёпотом? Между чтением хором и... и... В два часа она сдалась и открыла телефон. Пальцы сами набрали в поиске имя, которое она не набирала три года: «Радио Бриз ночной эфир архив».

Станции давно не было. Её сожрал холдинг в позапрошлом году, сайт превратился в заглушку с контактами отдела продаж. Но где-то в облаке, в папке «ARCHIVE_2021», у Аси лежали её собственные копии — она всегда писала свои эфиры, привычка, от которой невозможно избавиться. Она открыла папку. Файлов было двести сорок. Она искала не наугад. Она помнила дату: двенадцатое февраля. Помнила, потому что утром того дня ей позвонили из больницы про отца, а ночью был эфир, который она чуть не отменила.

BRIZ_2021_02_12_0300.wav

Она надела наушники. Сначала пошла её собственная заставка — та дурацкая, со звоном льдинок, которую она сама смонтировала и втайне любила. Потом её голос, на три года моложе, чуть выше и наглее:

«...без двадцати четыре. Если вы сейчас не спите — значит, у вас есть причина. У меня она тоже есть. Можете позвонить и не говорить о ней. Можете просто подышать в трубку, я не обижусь, у нас тут всё равно никого нет...»

Ася перемотала. Звонок. Тот самый звук — старый телефонный «врум», который она ставила на входящие.

«Алло, вы в эфире».

Тишина. Она помнила эту тишину. Она держала её тогда двенадцать секунд, что для радио — вечность, и продюсер, если бы он был, вырвал бы ей за это руки. Но продюсера в ту ночь не было. В наушниках зашуршало. Где-то далеко, в трубке, на заднем плане, играло радио — её собственный эфир, идущий с задержкой, тонкий, жестяной, из динамика.

«У вас приёмник включён, — сказал её голос. — Выключите, пожалуйста, а то сейчас засвистит».

Тишина.

«Ладно, — сказала она тогда. — Не выключайте».

И тогда он заговорил. Ася сидела на кухне, в два часа ночи, с остывшим чаем, и слушала, как три года назад незнакомый мужчина произносит шесть слов — ровно, без единой запинки, глухо, с песком, с той самой трещинкой на выдохе, от которой у неё тогда задрожали руки так, что она чуть не уронила микрофон:

— Скажите что-нибудь. Пожалуйста. Я ещё здесь.

Ася сняла наушники. Сердце шло тяжело, во всю грудь, до горла. Она сидела совершенно неподвижно и смотрела на экран, где зелёная волна его голоса тянулась ровной, красивой, ни разу не разорванной линией. Пять секунд чистой речи. Без пения. Без шёпота. Без хора.

«Я ещё здесь».

Дальше на записи говорила она — сорок минут подряд, про что попало: про то, что в Петербурге в феврале свет возвращается быстрее, чем кажется; про соседскую таксу; про то, как её отец учил её слушать, прикладывая ухо к рельсу. Она говорила, а он молчал в трубку, и в трубке жестяно шелестел приёмник, и в четыре двадцать он положил трубку, так ничего больше и не сказав.

Ася перемотала назад. Ещё раз.

«У вас приёмник включён. Выключите, пожалуйста, а то сейчас засвистит».

«Ладно. Не выключайте».

Она медленно поставила чашку на стол. Приёмник. Эфир идёт с задержкой. Всегда. От микрофона до передатчика, от передатчика до его кухни — секунды три, может, пять. Он говорил в трубку — и слышал себя из приёмника. С опозданием. Не в реальном времени. Он говорил — и не слышал собственный голос в ту же секунду, когда его произносил. Ася встала так резко, что стул с грохотом опрокинулся на пол.

— Пение, — сказала она вслух, в пустую кухню. — Шёпот. Хор.

Она схватила телефон. Открыла поиск. Набрала дрожащими пальцами, с опечатками: «заикание задержка слуховой обратной связи». Экран загрузился. Она читала три минуты, и с каждой строчкой у неё внутри становилось всё горячее и всё легче, как будто из груди вынимали мокрое и тяжёлое.

Потом она посмотрела на часы. Два сорок одна. Потом посмотрела на визитку, которую он оставил вчера на стойке, — обычную белую бумажку, на которой от руки, крупно и криво, было написано одиннадцать цифр и одно слово: «Марк». Она набрала номер. Гудок. Второй. Третий. Щелчок. Тишина в трубке. Живая, дышащая тишина — она слышала, что там кто-то есть.

— Марк, — сказала Ася. — Это Ася. Вы не спите, я знаю.

Пауза.

— Не сплю, — сказал он.

— У вас дома есть наушники?

Пауза длиннее.

— Есть.

— Возьмите их и приходите, — сказала она и услышала, как её собственный голос дрожит. — Не в девять. Сейчас.

— Сейчас три часа ночи.

— Да, — сказала Ася. — Я знаю, сколько сейчас времени. Я всегда знаю, сколько сейчас времени.

Долгая, долгая тишина в трубке. А потом — далеко, на том конце, — она услышала, как звякнули ключи.

Глава третья. Задержка.

Он поднялся на седьмой этаж за три минуты пятьдесят секунд — она засекла с того момента, как внизу хлопнула дверь парадной. Ася открыла раньше, чем он постучал. Марк стоял на площадке, под голой лампочкой, и дышал так, что плечи ходили. В руке — пакет. Мокрая куртка, мокрые волосы, на скуле красный след от подушки, значит, всё-таки лежал.

— Такси? — спросила она.

— Пешком.

— Откуда?

— С Гороховой.

Ася посмотрела на него. От Гороховой до Восьмой линии — час быстрым шагом. Час по ноябрьскому Петербургу, в три часа ночи, под моросью.

— Я звонила сорок минут назад.

— Я бежал, — сказал он.

И это было сказано так буднично, что ей пришлось отвернуться и первой пойти внутрь. В студии было натоплено и пахло пылью от радиаторов. Ася включила только настольную лампу в аппаратной — верхний свет в четыре утра казался насилием.

— Показывайте, — сказала она.

Он вынул из пакета наушники. Большие, чёрные, с потёртой оголовкой, провод в тканевой оплётке — старые, дорогие лет пятнадцать назад, хорошие до сих пор. Ася взяла их, повертела. Разъём был мини-джек.

— Сойдёт, — сказала она. — Садитесь.

— В кабину?

— Нет. Сюда.

Она подкатила второе кресло вплотную к пульту. Он сел, и опять стало тесно; его колено оказалось рядом с её коленом, и на этот раз она не стала отодвигаться, потому что отодвигаться было некуда.

— Слушайте меня внимательно, — сказала Ася. — Я сейчас сделаю одну вещь, и она может не сработать. Если не сработает — мы просто пойдём спать, и завтра всё будет как всегда. Но если сработает... Она замолчала.

— Что? — сказал он.

— Не буду говорить, — сказала она. — Сглажу.

Она развернулась к мониторам. Пальцы двигались сами. Пятнадцать лет в профессии — это когда руки знают маршрут раньше головы: новый проект, входной канал, микрофон, шина посыла, плагин задержки на возврате в наушники. Ася поставила чистый delay — без обратной связи, без фильтров, голую линию задержки, как на палочке. Задала время: 200 миллисекунд. Потом подумала и убавила до 175.

— Наденьте.

Он надел наушники. Амбушюры сели плотно, прижали уши.

— Слышите меня?

Он кивнул. Ася пододвинула микрофон — не студийный, а простой динамический, на короткой стойке, тот, которым они обычно переговаривались. Поставила перед ним, в двадцати сантиметрах.

— Теперь так, — сказала она. — Сейчас вы услышите в наушниках свой собственный голос. Но не сразу. С опозданием. На одну шестую секунды.

Он замер.

— Зачем?

— Просто говорите, — сказала Ася. — Что угодно. Хоть считайте до десяти.

Она открыла канал. Марк сидел, глядя перед собой, в чёрное стекло кабины, где отражались два человека и лампа.

— Один, — сказал он.

И в ту же секунду она увидела, как его повело. Он дёрнул головой, будто ему в ухо кто-то влез. Рука сама пошла к наушникам.

— Не снимайте, — быстро сказала Ася. — Это нормально. Это очень странно первые десять секунд. Дальше пройдёт. Считайте.

— Д-два... — Он поморщился. — Это ужасно.

— Считайте.

— Три. Четыре... — Он вдруг замолчал.

— Что?

Он поднял на неё глаза.

— Оно меня догоняет, — сказал он.

— Да.

— Как будто кто-то повторяет за мной.

— Да, — сказала Ася. — Теперь не считайте. Говорите нормально. Скажите мне что-нибудь длинное.

— Что?

— Что угодно. Расскажите, как шли сюда.

И он начал.

— Я шёл через Сенную... там у них всю ночь работает одна шаурмичная, и от неё свет на весь перекрёсток... — Он замолчал. Потряс головой. — Господи, как мешает.

— Мешает — хорошо, — сказала Ася. Голос у неё сел. — Дальше.

— Потом по каналу... вода была высоко, почти под гранит, и от неё пахло... ну, как весной пахнет, хотя ноябрь... И я думал, что вы, наверное, уже передумали и уснули, и я приду, а свет не горит...

Ася не шевелилась. Она смотрела на экран. Зелёная линия шла ровно. Длинно. Волна за волной, без разрывов, без этих рваных всплесков-кардиограмм, без пустот там, где человек упирается в стену собственного рта. Девяносто секунд. Он говорил девяносто секунд подряд и ни разу — ни разу — не споткнулся.

— ...и на Тучковом мосту ветер такой, что приходится идти боком, и я подумал, что вы вообще-то могли позвонить утром, но почему-то позвонили в три, и я...

Он остановился. Не потому, что застрял. Потому, что заметил. Он медленно повернул голову. Ася сидела, вцепившись обеими руками в подлокотники кресла, и смотрела на него. И, кажется, у неё было совершенно идиотское лицо, потому что он вдруг спросил:

— Что?

— Вы говорите, — сказала Ася.

— Я... — Он осёкся.

— Вы говорите полторы минуты. Без остановки.

Тишина. Он снял наушники. Медленно, обеими руками, положил на стол. И сидел. Ася видела, как у него ходит кадык. Как он несколько раз коротко втянул воздух через нос. Как правая рука, та, со ссадиной на костяшках, сжалась и разжалась.

— Марк, — сказала она.

Он не ответил.

— Марк, вы...

— Помолчите, — сказал он. — Пожалуйста. Минуту.

Она замолчала. Они сидели в тёмной аппаратной, в четыре утра, и было слышно всё сразу: гудение блока питания, дальний шум трубы в стояке, дождь, который опять начался и теперь шёл по жестяному отливу за окном — тк, тк-тк, тк — точно так же, как вчера у неё дома. И тонкая нота в левом ухе. Ася сидела и не смотрела на него, потому что понимала: сейчас смотреть нельзя. Когда прошла минута, он сказал:

— Двенадцать лет.

— Что?

— Мне двенадцать лет объясняли, что я неправильно дышу, — сказал он. — Что я недостаточно расслаблен. Что у меня внутренний конфликт. Что надо принять себя. Что надо полюбить свой голос. — Он потёр лицо ладонью, от лба к подбородку, тем самым жестом. — А надо было, оказывается, всего лишь... одну шестую секунды.

— Не всего лишь, — сказала Ася.

— Вы понимаете, сколько это?

— Понимаю.

— Не понимаете.

— Понимаю, — сказала Ася. — Я считаю миллисекунды с двадцати двух лет.

Он повернулся к ней. И засмеялся. Это было неожиданно — короткий, хриплый, некрасивый смех, будто он давно этим не пользовался и механизм заржавел. Но он смеялся, и в углах глаз собрались морщины, и лицо у него стало на десять лет моложе.

— Ладно, — сказал он. — Вы понимаете.

Ася встала и включила чайник в углу аппаратной — тот самый, нелегальный, который Лидия Марковна велела убрать ещё в прошлом году.

— Теперь плохая новость, — сказала она, стоя к нему спиной.

— Давайте.

— Это не лечение.

— Я догадался.

— Нет, вы не поняли. — Она обернулась. — Дело не в том, что вам всю жизнь придётся ходить в наушниках. Дело в том, что для нашей работы это не годится.

— Почему?

Ася вернулась к пульту. Отмотала запись.

— Слушайте.

Она включила его девяносто секунд — и на этот раз без наушников, на мониторах, вслух.

«...я шёл через Сенную... там у них всю ночь работает одна шаурмичная...»

Он слушал. Лицо не двигалось.

— Ну? — сказала Ася.

— Нормально.

— Ничего не слышите?

— Я слышу себя, — сказал он. — Я себя тридцать восемь лет не слышал таким.

— А я слышу, что у вас плывёт темп.

Она отмотала назад.

— Вот. Здесь. Слышите — вы говорите, и вас как будто немножко сносит. Вы подстраиваетесь под эхо. Вы замедляетесь и растягиваете гласные, чтобы за ним успеть. — Она ткнула пальцем в экран. — Тут пауза полторы секунды, а по смыслу она не нужна, и она пустая, мёртвая. И вот тут. И тут.

Он молчал.

— Это не ваш ритм, — сказала Ася. — Это ритм задержки. Через сорок минут такого чтения слушатель начнёт зевать и не поймёт почему. А у нас тридцать один час.

Чайник за спиной зашумел — сначала тонко, потом всё гуще, и в этом шуме было что-то честное.

— И что делать? — спросил Марк.

— Работать, — сказала Ася.

Она села, придвинулась к пульту и поставила руку на ручку задержки.

— Сто семьдесят пять — это костыль. Слишком много. На такой задержке вообще никто не заикается, даже дикторы начинают говорить как под водой. Нам надо найти минимум. Самое маленькое время, при котором вы ещё идёте чисто, но уже почти не слышите эха. — Она посмотрела на него. — Наденьте.

— Сейчас?

— Сейчас.

— Четыре утра.

— Да.

Он надел наушники. Они искали до половины восьмого. Сто семьдесят пять — чисто, но вязко. Сто пятьдесят — чисто, чуть живее. Сто двадцать пять — чисто. Темп почти нормальный. Сто — он споткнулся дважды за три минуты. Сто десять — ни разу. Сто пять — один раз, в самом конце, на слове «посмотрел».

Ася записывала каждое значение в блокнот, рядом — количество запинок, рядом — реальное время на страницу. Колонки цифр росли. Голова гудела. К шести утра она перестала чувствовать кончики пальцев от холода — батарея в аппаратной была слабая, а окно дуло. К семи Марк охрип.

— Всё, — сказала она. — Пауза.

Он снял наушники и потянулся так, что позвоночник щёлкнул.

— Ещё раз, — сказал он.

— У вас связки сядут.

— Ещё раз.

— Марк.

— Мне тридцать восемь лет, — сказал он. — Дайте мне ещё раз.

Ася посмотрела на него и поставила сто десять. В восемь двадцать в замке заскрежетал ключ, и в студию вошла Лидия Марковна. Она остановилась на пороге аппаратной с сумкой в руке и молча оглядела картину: два кресла вплотную, на столе пять пустых стаканов и апельсиновая кожура, на полу — пакет, на мониторе — таймлайн длиной в четыре часа, а в креслах двое, серых от бессонницы, с одинаковыми красными глазами.

— Так, — сказала Лидия Марковна.

— Доброе утро, — сказала Ася.

— Это что?

— Это сто десять миллисекунд, — сказала Ася. — Садитесь. Послушайте.

Лидия Марковна не села. Она поставила сумку на пол, взяла с крючка запасные наушники, воткнула во второй выход и надела. Ася запустила последний дубль. И в тишине аппаратной, для одной-единственной слушательницы, зазвучал голос — низкий, глуховатый, с песком, с той трещинкой на выдохе, — и он читал ровно три минуты подряд, не спотыкаясь ни разу:

«Апрель в том году пришёл рано, ещё с грязным снегом по обочинам. Вода стояла в колеях, и в ней плавало небо. Я помню, как пахло железом от перил, и как у меня мёрзли пальцы, и как я стоял и не мог заставить себя позвонить...»

Лидия Марковна слушала, не шевелясь. Потом сняла наушники. Медленно.

— Темп плывёт, — сказала она.

— Знаю, — сказала Ася.

— На двадцать восьмой секунде дырка.

— Знаю.

— И низа многовато, ты его слишком близко посадила.

— Знаю, — сказала Ася. — Но это голос, Лидия Марковна.

Тишина. Лидия Марковна аккуратно положила наушники на стол. Взяла со стола дольку апельсина, съела, вытерла пальцы платком из кармана.

— Три часа сна, — сказала она.

— Что?

— Вы оба. Сейчас. Три часа. — Она посмотрела на часы. — В двенадцать начинаем первую главу набело. Женьке я скажу, чтобы не орал.

— Мы не устали, — сказал Марк.

Лидия Марковна посмотрела на него.

— Молодой человек, — сказала она. — Я тридцать лет пишу голоса. Через четыре часа без сна связки отекают, через шесть — вы начинаете гундосить, через восемь — я слышу в ваших согласных слюну. — Она поправила очки. — Диван в третьей комнате. Он ужасный. Спите.

Диван в третьей комнате был действительно ужасный — продавленный, в коричневом велюре, пахнущий чужими куртками и застарелым дымом. Женя иногда ночевал на нём в сессию сведения. Ася бросила Марку плед, сама села в кресло напротив и подтянула колени к груди.

— Идите домой, — сказал он.

— Мне до дома пятнадцать минут туда, пятнадцать обратно.

— Тогда ложитесь на диван, а я сяду.

— Вы не поместитесь в это кресло.

— А вы не поместитесь в этот диван, — сказал он. — Тут пружина.

— Я знаю про пружину, — сказала Ася. — Спите, Марк.

Он лёг. Диван застонал всеми пружинами сразу. Плед оказался ему по колено. Свет они не гасили — просто в третьей комнате его и так почти не было: серое ноябрьское утро едва протискивалось в окно, выходившее в тот же колодец. Ася сидела в кресле, обняв колени, и слушала. Дождь. Труба. Такси во дворе — пиликнуло, уехало. Где-то на этаже ниже включили воду. И ля в левом ухе, ровное, как гудок.

— Ася.

— М?

— Как вы догадались?

Она открыла глаза. Он лежал на спине, заложив руку за голову, и смотрел в потолок. Вот оно. Ася очень хорошо понимала, что сейчас можно сказать правду. Что правда займёт полторы минуты и объяснит всё: три года назад, ночной эфир, приёмник, шесть слов. И что после этой правды между ними появится что-то, чему совершенно нет места в проекте со сроком в четырнадцать дней.

— Прочитала в интернете, — сказала она.

— В три часа ночи?

— Я плохо сплю.

Он помолчал.

— Хорошо, — сказал он.

И опять это его «хорошо» — мягкое, без нажима, — и опять ей стало стыдно. Через минуту дыхание у него выровнялось и стало глубоким. Ася сидела в кресле и смотрела на него. Во сне лицо у него разгладилось и перестало быть резким. Ссадина на костяшках подсохла и стала коричневой. Он спал совершенно беззвучно — ни храпа, ни сопения, — и от этого казалось, что его нет в комнате. Она встала, осторожно, чтобы не скрипнуть, подошла и накрыла ему пледом ступни в носках. Носки были разные: один серый, другой тёмно-синий.

Потом вернулась в аппаратную. Села к пульту. Надела наушники. Открыла папку ARCHIVE_2021, файл BRIZ_2021_02_12_0300.wav, и промотала на три часа сорок одну минуту.

«Скажите что-нибудь. Пожалуйста. Я ещё здесь».

Ася выделила эти пять секунд. Подумала. Создала новый проект. Назвала «temp_1». Вставила туда пять секунд, сохранила и закрыла. Потом положила голову на пульт, на то же самое место, и уснула мгновенно, как проваливаются в воду.

Разбудил её Женя — тем, что уронил в кухне крышку от кастрюли. Звук прокатился по всей квартире, ударился о стены и умер где-то в коридоре. Ася подскочила. Щека опять была в рубчик. На экране перед ней светилось: 11:52. Из кухни доносилось шипение и запах — жареный лук и что-то мясное. Она вышла. На кухне у плиты стоял Марк. В руках у него была сковородка, на плече — полотенце. Женя сидел на табурете и ел прямо со сковороды, обжигаясь.

— Он готовит, — сказал Женя с набитым ртом. — Асёк. Он готовит.

— Вы что делаете? — спросила Ася.

— Обед, — сказал Марк.

— Из чего?

— Из того, что было. — Он подцепил лопаткой. — У вас в холодильнике жили две сосиски, полкапусты и яйцо. Я сходил в «Магнит».

Ася открыла рот, чтобы сказать что-нибудь язвительное. И вместо этого сказала:

— Мне тоже.

В двенадцать сорок Лидия Марковна постучала костяшкой по дверному косяку.

— Дети, — сказала она. — Часы идут.

Ася поставила тарелку в раковину и вытерла руки.

— Пойдёмте, — сказала она Марку.

Он снял полотенце с плеча.

— Ася.

— Да?

— Если получится, — сказал он, — то сегодня будет первый день, когда я услышу, как звучит то, что я написал.

Он сказал это спокойно, но кружку он при этом держал двумя руками. Ася посмотрела на него.

— Идите в кабину, — сказала она. — И не надевайте наушники, пока я не скажу.

Она сидела за пультом и настраивала тракт заново, набело, как на серьёзной сессии, — потому что теперь это и была серьёзная сессия. Микрофон — не тот, что ночью. Большой, ламповый, старый; Лидия Марковна называла его «дед» и никому не давала трогать без спроса. Ася сняла с него чехол, и «дед» блеснул сеткой.

Поп-фильтр — новый, из упаковки. Расстояние — двадцать пять сантиметров. Чуть дальше, чем обычно: у него и так густой низ, не надо его давить. Задержка в наушники — сто десять миллисекунд, только в правое ухо. В левом — чистый голос, без задержки. Она придумала это в полусне и сейчас поняла, что, кажется, это гениально: одно ухо слышит правду, другое — костыль. Компрессор — мягко, два к одному, не душить.

— Слышно? — сказала она в громкоговоритель.

Он поднял большой палец.

— Надевайте.

Он надел. Ася посмотрела на экран. На часы — 13:04. На красную кнопку и подумала: четырнадцать дней. Тридцать один час. Двое суток она уже потеряла. Потом подумала совсем другое. Она включила связь и сказала — не в микрофон громкоговорителя, а тише, наклонившись, прямо в стеклянную стену, как будто он мог её слышать через стекло:

— Марк.

— Да.

— Не читайте, — сказала она.

Он посмотрел на неё сквозь зелёное стекло.

— В смысле?

— Не читайте, — повторила Ася. — Расскажите.

Долгая пауза. Потом она увидела, как он положил распечатку на пюпитр — текстом вниз. Придвинулся к микрофону. И начал:

— «Апрель в том году пришёл рано...»

Ася нажала запись. Красный огонёк загорелся и остался гореть.