Kitobni o'qish: «Ангард!»

В фехтовании: занять позицию, пригодную для боя

Братство Кубка

Сверкающий зеркалами огромный зал, чем-то похожий на зал для бальных танцев. Но вместо людей в серебристые стекла печально смотрятся манекены. Чучела для отработки боевых ударов. Разглядывают зияющие раны: несчастные истерзаны безжалостными клинками. Ответить они не могут, закрыться от ударов тоже. Остается лишь грустно глядеться в зеркало и оценивать потери. Сколько еще осталось красоваться им в этом зале, пока не выкинут на свалку?

Здесь пока тихо. Но стоит войти посвященному, прикрыть глаза и прислушаться, как в ушах зазвучит фонограмма, потом раздастся характерный суховато-металлический звук скрещенных клинков и отчаянные, яростные крики сражающихся. И рокот ног. Именно рокот, как у лавины, идущей с гор, потому что пары фехтовальщиков кружатся в замысловатом танце: каждый пытается поразить соперника. Гул нарастает по мере того, как накаляется схватка. Лавина неудержима. Миг – и она накрывает с головой. Удар – и крик отчаяния или восторга:

– Получилось! У нас получилось! Ура!!!

В зал врывается четверка парней. У того, кто идет первым, в одной руке хрустальная то ли салатница, то ли ваза для конфет, а в другой – бутылка дешевого красного вина. Парень невысок ростом, тонок и гибок, как хлыст, у него смуглое лицо, темные волосы, узкие губы. Карие глаза горят, словно жгут. Получилось!

– Мы это сделали, парни! C‘est superbe! C‘est magnifique!

– Чего-чего? – удивленно смотрят на него друзья.

– Супер, говорю! Великолепно!

– Так бы сразу и сказал! А то: манифик!

Смуглолицый юноша торжественно ставит на пол «салатницу» и протягивает бутылку другу: «На, открывай!». Самый высокий из четверки, мощный, широкий в плечах, и сильный, как Геракл, парень недовольно мнется:

– Женька, ты чего? А спортивный режим?

– За победу надо выпить.

– И чем же я ее открою?

– А вот этим, – хорошенький, как херувим, парнишка с льняными кудрями, хихикая, протягивает шпагу. – Давай, Петька! Протолкни клинком пробку внутрь, и…

– Никогда этим не занимался, – бормочет тот, пытаясь проткнуть острием пробку. – О, черт! Так и порезаться можно!

Четвертый молчит, внимательно наблюдая за манипуляциями друзей с бутылкой. Только что четверка шпажистов выиграла командное первенство города среди юношей. В составе: Евгений Рощин, Петр Воловой, Валерий Белкин и Ролан Самарин. Все десятиклассники, из разных школ, все – члены спортивного клуба «Рапира». Да здравствует оный и славится во веки веков! Кроме того, Женька Рощин выиграл индивидуальное первенство. И успел уже раздобыть где-то бутылку вина. Такой успех надо отметить.

– Фу-у… Проскочила.

Явный лидер четверки, Рощин почти до краев наполняет вином хрустальную «салатницу». И первым подносит ее ко рту. Ему можно. Он – чемпион.

– Ну, за дружбу!

– И за победу, – добавляет Валерик Белкин, тот самый голубоглазый херувим.

– За победу.

Рощин пьет. Потом протягивает кубок Петьке Воловому. По прозвищу, разумеется, Вол. Тот медленно, словно нехотя, подносит «салатницу» к губам…

…Проиграл. В полуфинале проиграл Рощину. В итоге – лишь третье место. Петя – любимец тренера. У того два прозвища. Деликатное – Француз. Для чужих ушей и для родителей учеников. А меж собой ученики зовут своего тренера Дрыном, за высокий рост и худобу. Дрыну уже под шестьдесят. В молодости он был неплохим фехтовальщиком, о чем свидетельствуют старые фотографии и многочисленные кубки, но на международных соревнованиях громких побед не имел. Недосягаемой мечтой Француза-Дрына было выиграть чемпионат Европы, а потом и Мира! А теперь Дрын мечтает воспитать Дрына-2. Такого же длиннорукого фехтовальщика – чемпиона, который воплотит его заветную мечту в жизнь. Его «коньки» – контратаки в отступлении и ремиз (продолжение атаки). Меж тем возраст уже критический. Скоро Дрын выходит на пенсию. Петька Воловой – последняя его надежда, и старый тренер это понимает. Но…

– Петя! Огонька в тебе нет! Задора нет. Наслаждайся поединком! Наслаждайся. А ты работаешь на дорожке. Опять Женьке Рощину проиграл! А он ниже тебя на целую голову! Где твоя длинная рука? Почему не работает?

– Женька флешами сыплет и сыплет. Как из ведра. Я теряюсь. Видали, как он меня сделал? Его знаменитый флеш! Опустился на колено, шпагу вниз, и снизу вверх – укол! Красиво и эффективно!

– Рощин – мастер импровизации, – с сожалением сказал тогда старый тренер. – Вот ты, Петя. Ты работаешь на дорожке. А Рощин… Рощин творит.

– Скажите, а за что вы его так не любите?

…Следующим кубок берет Валерик Белкин. Тот пьет долго, с наслаждением. Паренек есенинского типа, писаный красавец: льняные кудри, синие глаза. А по натуре рубаха-парень. Веселый, разбитной, любитель покуражиться, и такой же на дорожке. Отступление презирает, только вперед! Вперед и в открытую. Дрын говорит, что Белкин прост, как грабли. Он в четверке шпажистов – слабое звено. Первый командный бой был его, и Белкин безнадежно проиграл. Но переделать его невозможно. Заставить Валерика хоть ненадолго уйти в защиту? Да куда там! Девочки ведь смотрят! А девочки любят эффектные выпады. И даже когда Белкин проигрывает (а проигрывает он практически всегда), болеют только за него.

«Валерик! Валерик! Да-ва-ай!!!» Белкин жмурится от удовольствия. Вино и девочки. Сейчас вино, вечером будут девочки…

– Все, хватит, – дергает его за рукав Самарин. – Прервись.

Ролан Самарин. Предпочитает, чтобы его звали Ромой. Рома Самарин. Имя, записанное в паспорте, он презирает. Считает дурацким и очень смешным. Когда друзья хотят его задеть, или разозлить как следует, называют Роланом.

Самарин – мастер тактики. В шутку друзья даже называют его «гроссмейстером». Его фехтовальные фразы витиеваты до крайности. Словно многоходовые шахматные комбинации. Длинные завязки, замысловатые репризы, и редкие туше (укол-удар). Самарин может плести кружева на дорожке долго-долго. Пока терпение противника не иссякнет. И у «гроссмейстера» есть существенный недостаток. Настолько существенный, что тренер считает Рому безнадежным для фехтования. Самарин не умеет незаметно вытягивать руку перед уколом. Ведь чем незаметнее вытянешь руку – тем вернее поразишь противника. Это азбука фехтования.

Рука же Ромы перед уколом непроизвольно делает корявый замах. Настолько корявый, что противник легко читает – «иду атаковать». И тут же контратакует, либо берет защиту. И – все. Наша песня хороша, начинай сначала. Потому Самарин и не колет, плетет кружева на дорожке. Плетет и плетет. Сегодня в финале ему повезло. Противник попался слабый. Видел, все видел и корявый замах засек. Но контратаковал невыразительно, защищался слабо. В итоге перед решающей схваткой была ничья. Ничья по уколам. А в последнем бою Женька Рощин противнику шансов не оставил…

– Эх, хорошо!

Рощин во весь рост вытягивается на сваленных в углу матах. Тонкий, смуглый, гибкий, словно стальной клинок, всегда заряженный на победу. Даже сейчас готов по команде «Алле!» вскочить и кинуться в бой. Женька мечтательно смотрит в потолок. На улице весна. Воздух, как молодое вино, пьянит мгновенно, с первого глотка. Скоро начнутся выпускные экзамены, а там – взрослая жизнь. Все дороги перед тобой открыты. Кажется, что открыты. А на самом деле?..

Выпив вина, парни слегка захмелели. Языки развязались.

– Женька, ну ты как? – пристально глянул на друга Петя Воловой. – На Россию теперь поедешь? А там и во взрослых соревнованиях можно участвовать. КМС, считай, сдал. Потом, глядишь, и мастером спорта станешь. Международного класса, – подчеркнул Воловой. – Тебе теперь все пути открыты, после такой двойной победы.

– Хочешь сказать, что я должен связать свою жизнь с фехтованием? Ну, уж нет! – расхохотался Рощин.

– Да ты что?! Ты же лучший фехтовальщик на шпагах! Да ты во всей стране лучший, Женька!

– А что такое фехтование? А? – Рощин приподнялся на локте.

– «Фехтование приучает человека к самостоятельности, руки развивают силу и гибкость, кривые ноги выпрямляются, существо слабое, хилое укрепляется…» – голосом Дрына проскрипел Валерик Белкин.

Друзья не выдержали и рассмеялись. До чего ж похоже! У Белкина прямо талант к лицедейству.

– Молодец! – хлопнул его по плечу Рощин. – Но я не в том смысле. В смысле перспективы. Непопулярный вид спорта. Не то, что футбол, или хоккей. Членов нашей сборной по хоккею все знают в лицо. А кто знает в лицо знаменитых фехтовальщиков? Увы!

– Что ж ты не записался в футбольную секцию? – мрачно спросил Самарин.

– «Трех мушкетеров» начитался. И потом… Хотел поставить школьный спектакль. «Три мушкетера», – нехотя ответил Рощин.

– Поставил?

– Да. Спектакль прошел на ура. Даже пресса была. Корреспондент из журнала для молодежи. Оч-чень популярного, между прочим.

– И? – напряженно спросил Петя.

– Что и требовалось доказать. Я собираюсь поступать на режиссерский факультет. А там конкурс-то ого-го! Но с такой рецензией у меня появляется шанс. Подам на рассмотрение свой сценарий и озвучу результат его воплощения в жизнь, то бишь, зачитаю комиссии хвалебную рецензию. Вот и пригодилось фехтование.

– Какой удар для Дрына! – поморщился Петька Воловой. – Жека, а ведь он на тебя рассчитывает! Не часто его ученики выигрывают первенство города.

– Вот и утешь его, – зло сказал Рощин. И презрительно добавил: – Любимчик.

– Я на экономический. Мне к экзаменам надо готовиться.

– Брось, Петька! Кому нужна экономика? Тоска! Закопаешься в цифрах. Если уж у тебя способности к математике, иди в инженеры. Или физиком стань. Ракеты в космос запускай. И то – дело!

– Я на экономический, – упрямо сказал Воловой. – Что-то мне подсказывает, что жизнь скоро изменится. И космос ваш накроется медным тазом. А вот экономисты будут в цене. Да и чемпиона из меня не получится. Дрын это знает.

– А я в театральный, – улыбнулся вдруг Валерик Белкин.

– Чего-о?! – хором спросили друзья. И переглянулись. Ну и ну!

– Артистом буду. А вы думали, чего я здесь парюсь? В «Рапире»-то? Сколько у нас классических пьес, где требуется умение фехтовать? Один Шекспир чего стоит! «Гамлет», «Ромео и Джульетта», «Двенадцатая ночь»… Те же мушкетеры, Сирано де Бержерак. Не счесть. У меня кроме внешности перед остальными есть преимущество. Юношеский второй разряд по фехтованию. Следовательно, я умею играть фехтовальные репризы. И играть красиво. Приемная комиссия будет в восторге.

– А ты не дурак, – усмехнулся Рощин. – Признаться, я тебя недооценил. Умно! И фехтуешь ты правильно, если принять во внимание цель. Атака, атака и еще раз атака. Теперь мне все понятно. Тогда мы с тобой еще встретимся. Не на дорожке. На репетиции. Если каждый своего добьется. Я буду ставить фехтовальные репризы, а ты их играть.

– Идет, – беспечно сказал Белкин. – Ну а ты, Рома? Почему молчишь?

– А что сказать?

– Куда собираешься после десятого класса? В какой институт?

– Может, я в армию пойду, – нехотя сказал Самарин.

– Да ты что?! Сейчас лучших в Афган отправляют! Ты, вообще, в курсе? Ромка, ты ведь спортсмен!

– Ну и что? Мне все равно.

– Дурак, – резюмировал Рощин. – Умереть всегда успеешь. – И вдруг спохватился: – О, черт! А сколько сейчас времени?

– Что, Маргота ждет? – хмуро спросил Самарин.

– Ты, Жека, смотри… Поосторожнее с ней, – посоветовал опытный в делах сердечных Белкин.

– Это еще почему?

– На таких женятся.

– Еще чего!

Рощин поднялся. Маргарита Лепаш была самой красивой девушкой в школе. А ему всегда достается все самое лучшее. Так было всегда и так будет. Ромка ревнует, это видно. Глаза цвета моря сразили его наповал. Ромка зовет ее Марготой. Дюма начитался. Роман называется «Сорок пять». «Маргота и Тюренн». Латынь. Нет, она не Маргота. Она – Маргарита Лепаш. Странная фамилия, забавная и немного смешная. Французская? А почему буква «ша» на конце? Странно! И сама она немного странная, эта белокожая малышка с огромными яркими глазами. До сих пор тайком шьет платья своим куклам, словно девчонка какая-нибудь, часами может строчить на своей машинке. Только он, Рощин, знает, что Маргота собирается поступаться в текстильный институт, учиться на модельера. Пока это тайна.

А за окном весна… Конец апреля, и апрель в этом году невероятно теплый. Женька Рощин вскочил и потянулся. Красота! Его ждет самая красивая девушка в школе, а, может быть, и во всей Москве. И в руках у него чемпионский кубок. Он, Рощин, прекрасно знает, что он лучший фехтовальщик в этой огромной стране, да, среди юношей, зато самый перспективный, самый одаренный, самый ловкий и смелый. И захоти он… Нет, не об этом сейчас. Он немного пьян от вина и от победы. И от любви. Ну, совсем чуть-чуть. Потому что на таких, как Маргота, женятся лишь романтики типа Ромки Самарина.

– Значит, все? – снизу вверх посмотрел на него все еще лежащий на пыльных матах Петька Воловой. – Разбежались? Выиграли кубок и разбежались. У Дрына случится инфаркт. Слышали, что он сказал, после того, как нам кубок вручили? «Теперь на Россию поедем». Жаль.

У Петьки добрая душа. Тело, которое со временем обещает стать огромным, ибо Петька склонен к полноте, и такое же огромное сердце. Доброе сердце.

– Почему все? – обернулся Рощин, который уже, было, направился к дверям. – Мы обязательно встретимся!

– Когда? Двадцать лет спустя? – с усмешкой спросил Воловой.

– А, хотя бы и двадцать! А что?

– Через двадцать лет! С ума сойти! – сложив губы трубочкой, присвистнул Валерик Белкин. – Столько не живут!

Да, семнадцатилетние думают так. Тридцать – это старость, а сорок уже дряхлость. Столько не живут. Зачем?

– И зачем нам встречаться? – хмуро спросил Самарин. Он и в самом деле ревновал, потому что был уверен: скоро Маргота выйдет замуж за Рощина, и через двадцать лет их дети сами станут взрослыми. Зачем видеть это? Чужое счастье и взрослых детей Марготы и Рощина?

– Жизнь сложная штука, – наставительно изрек Женька. – Мало ли что случится. А давайте поклянемся, парни. Мы обязательно встретимся через двадцать лет. И в память об этом кубке…

Он торжественно поднял над головой хрустальную «салатницу»:

– В память об этом кубке, завоеванном нами четверыми, я, Евгений Рощин, торжественно клянусь! Клянусь помочь попавшему в беду другу! Через двадцать лет!

Это было красиво. Захмелевшие парни разволновались. Рощин умеет вдохновлять. Иначе он не был бы чемпионом, и не держать им сегодня в руках этот кубок. Поддавшись единому порыву, парни вскочили, чтобы присоединиться к Женьке. Сейчас им по семнадцать, и кажется, что двадцать лет – это вечность. Кто знает, где они тогда будут, через столько-то лет? С кем, в каком городе, быть может даже, в какой стране? Женька прав: все может случиться.

– Клянусь, – торжественно сказал красный, как рак, от сильного волнения Петька Воловой.

– Клянусь! – сорвавшимся голосом просвистел Валерик Белкин.

– Клянусь, – мрачно уронил Ролан Самарин. Или Роман, как его больше устраивало.

И четыре мушкетера торжественно пожали друг другу руки.

А за окном была весна. Весна тысяча девятьсот восемьдесят… В общем, еще того счастливого года, когда люди жили в СССР и не подозревали, что с ним и с ними случится вскоре. О том, в какой стране они проснутся те самые двадцать лет спустя, и что будет с данным ими сегодня обещанием, которое, если ты мужик, и дорожишь своей мушкетерской честью, придется выполнять.

Двадцать лет спустя

Алле!

На дорожке двое. Она, словно полоска лунного света, в которой плетут фехтовальные кружева эти двое в белом. Поединок – дуэт может звучать так, что дух захватывает, а может навевать откровенную скуку. Все зависит от мастерства фехтовальщиков. Каждая схватка – это фехтовальная фраза. Одна фраза дуэта. В ней есть завязка, есть замысловатые коленца, финты, атаки и контратаки, соединения и коварные удары, и есть окончание, то есть, туше. Укол-удар. Точка, обозначающая конец фразы.

Итак…

Фраза первая

Парад

– Леша, вставай!

– М-м-м…

– Леша же! – его потрясли за плечо.

– Что? Что такое?

Леонидов поднял голову. Или ему показалось, или сегодня выходной? На дворе весна, конец апреля. А апрель в этом году теплый. Говорят, что в мае вернутся холода, но до мая еще дожить надо. Сережка гоняет в футбол с пацанами, жена с пятилетней Ксюшей пошла в гости к Барышевым. Друзья год назад сняли однокомнатную квартиру в этом же районе, поближе к работе Сергея. Их дочери Вике три года, Аня давно уже вышла на работу, все в тот же «Алексер». За девочкой присматривает няня, но если папа работает в десяти минутах ходьбы, это плюс. Те же плюс папа. От добавления такого слагаемого сумма существенно меняется в пользу семьи.

Женщины собирались поболтать, пройтись по магазинам, а Леонидов собирался воспользоваться моментом и поспать. Роль сна в жизни мужчины поистине неоценима. Ты спишь, значит, тебя не трогают. Тебя не трогают, значит, ты свободен. Выходит, человек свободен только во сне?

Кто посмел прервать полет? Кто вернул обратно в темницу? Заботы о хлебе насущном и долг перед семьей, как же это утомляет! И почему, когда просыпаешься, первые мысли, пришедшие в голову, – мысли неприятные?

– Леша! – Александра запыхалась, волосы растрепаны, щеки пламенеют. Бежала? К нему? Неужели, это любовь?

– Саша… – мечтательно сказал он. – Ты уже вернулась? А почему?

– Потому что ты телефон отключил!

Он-то ожидал признания в любви. А получил оплеуху. Нет, она спешила к нему не за поцелуем. Опять ей что-то надо. Ей всегда что-то надо.

– Да, я отключил телефон. Оба три. Потому что у меня выходной, – сказал он сердито.

– Волового убили.

– Плохая шутка.

– Какие шутки! Леша! Барышев тебя ищет! Он сегодня дежурит!

– Барышев де…

– Ну? Проснулся?

– О, черт!

Алексей резко распрямился, сел на кровати и схватился за голову. Сон как рукой сняло. Петр Андреевич Воловой был генеральным директором и, соответственно, владельцем крупной компьютерной фирмы, где последние два года Леонидов возглавлял службу безопасности. После ухода с поста коммерческого директора «Алексера» он какое-то время болтался между небом и землей. Пытался вернуться в органы, но понял, что от такой жизни, а главное, от таких денег отвык. Хотелось совместить приятное с полезным, а полезное с необходимым. Любимую работу, любимую зарплату и любимую жену.

В конце концов, он прибился к Петру Воловому. По прозвищу Вол. Огромный человек, человек добрейшей души, многодетный отец. Детей у Волового было трое. Кто посмел?!

– Как это случилось? – напряженно спросил Алексей у жены.

– Я не знаю. Вроде бы его сбила машина. Леша, что теперь будет?

– А что будет?

– Ведь ты же должен был заботиться о его безопасности!

– Я и заботился. Уверяю: с этой стороны Воловому ничто не угрожало. Ни конкуренты, ни партнеры по бизнесу. Ни жена. Что ты на меня так смотришь? Иногда в тылу партизанят так, что суверенное государство оказывается на краю гибели. Вчера Вол уехал с работы целехонький и здоровехонький. Ни тени тревоги на лице. Полагаю, что это случайность. Выйди, мне надо с Серегой поговорить.

Жена круто развернулась и направилась к дверям. Обиделась. На суверенное государство? Вот уже несколько лет она пытается лишить его, Алексея Леонидова, права на самоопределение. Диктует свою волю. Волового убили, а она: что будет с твоей работой? Ибо таков был подтекст. Женщины, имя вам отобранная зарплата!

Он позвонил Барышеву на мобильник. Судя по звукам, раздававшимся в телефонной трубке, действие разворачивалось возле оживленной автомагистрали. Гудело, свистело, стонало, шипело… Но на всякий случай Леонидов спросил:

– Ты где?

– Там, где начинаются наши проблемы, – хмуро ответил Серега. – Почему трубку не берешь? Обзвонился.

– Я спал.

– Вовремя, – съехидничал Барышев. – Ты спал, а твоего шефа убивали.

– Неужели Воловой мертв? – с ужасом спросил Алексей. Огромное сердце Петра Волового еще могло биться.

– Мертвее не бывает. Его сбила маши- на. Насмерть. А, говорят, у него… не было врагов.

– Разве что эта машина. Какой марки?

– Уточняем. Это произошло в двух шагах от его дома, – официально сказал Барышев. – Ты бы приехал, Начальник Службы Его Безопасности.

– Серега, я клянусь!

– Успеешь. Я жду.

И Барышев дал отбой. Лучшего друга можно было понять. Нынче старший лейтенант Сергей Барышев оперуполномоченный УВД в этом самом районе Москвы. И, хотя убийство Петра Волового – это серьезно, дело могут передать и на Петровку, но подключаться придется. На участке труп, пока закрепленный за этим участком. Барышеву придется побегать.

А главное… Главное, что об убитом Серега слышал столько, что порою ему казалось будто Петр Андреевич Воловой – член его семьи. Они с Леонидовым дружили уже лет шесть, с сентября девяносто восьмого. Вместе отмечали праздники, рассказывали друг другу о работе, обсуждали жен, детей, тещу и начальников. Тещу в количестве одна боевая единица, ибо у Леонидова тещи не было. Трагическая история, которая и свела его с женой Александрой.

Вот уже два года Леонидов рассказывал лучшему другу, какой замечательный человек Петр Андреевич Воловой. Как он умеет ладить с людьми, как успешно ведет дела, врагов не наживает, любовниц не бросает из-за отсутствия таковых, и какая плевая это работа возглавлять службу безопасности у такого прекрасного человека. И вдруг такой удар!

Леонидов просто терялся в догадках. Ну, не бизнес тому виной, что Волового убили! Только не бизнес! Петр Андреевич дорогу никому не переходил, налоги платил исправно, и в ту и в другую казну, и государству и мафии, сотрудники фирмы Вола уважали, секретарша боготворила. На бытовой почве? Бытовая почва под ногами Петра Волового по составу была близка к железобетону. Петр Андреевич был женат вот уже семнадцать лет на женщине, с которой познакомился, будучи еще студентом. Студентом же и женился. Жену свою Воловой боготворил.

Это был идеальный брак. Свершившийся на небесах и навеки соединивший Настю и Петю Воловых. За семнадцать лет совместной жизни любимая жена родила Воловому троих детей, старшему из которых, сыну Петру, теперь уже шестнадцать. Петр Петрович – по призванию круглый отличник, не курит, пива не пьет, наркотиков не употребляет, в подозрительных компаниях не болтается. Единственное увлечение – компьютер. Главная цель жизни – со временем стать главой компании. Петру Андреевичу повезло и с женой, и с детьми. Две дочери Волового пяти и двенадцати лет были под неусыпным присмотром неработающей матери и гувернантки. Жену Воловой любил безумно, хотел от нее еще детей и все праздники отмечал дома и только дома. Охранять его было легко. Потому что не от кого. Да он и не просил никакой охраны. Ни разу. И вдруг…

– Мираж, – покачал головой Леонидов. Или роковая случайность? И с надеждой сказал: – Может, я еще сплю?

Но, увы!

Воловой жил в этом же районе. Одна из причин, по которой Алексей пошел к нему работать. Все под рукой, в том числе и шеф. Большая семья Воловых обитала в большой квартире. То есть, в двух трехкомнатных на шестом этаже, объединенных в одну. Окна дома выходили на широкий проспект. Петр Андреевич Воловой любил размах. Зрелище широкого московского проспекта, по которому день и ночь проносились машины, вдохновляло его на новые подвиги. Это был лучший вид из окна, который Воловой мог себе вообразить. Леонидов это знал.

На проспекте его и сбила машина. Петра Андреевича Волового. Когда Алексей дошел до перекрестка, тело уже увезли. Барышев топтался на обочине, возле места происшествия, которое все еще было огорожено ленточкой. Ленточку развевал ветер, она трепетала. Барышев ветра не чувствовал. Вид огромного, почти двухметрового Сереги Барышева формировал у Алексея комплекс неполноценности. Ну почему природа не может сделать так, чтобы все люди были одинакового роста?

Вот он, Леша Леонидов. Сказать среднего, значит, слегка себе польстить. А Барышев гигант. Поневоле обзавидуешься.

– Ну, давай. Клянись, – мрачно изрек друг, глянув на Алексея сверху вниз. – Самое время.

– Этого не может быть, потому что этого не может быть никогда, – поспешно сказал Леонидов и скрестил пальцы. Мол, век свободы не видать.

– Старо, – поморщился Серега. – Леша, ты теряешь хватку.

– Да не было ничего! Ни намека на криминал! Ума не приложу! Кто? Зачем?

– Конкуренты.

– Да не было у него конкурентов! То есть, он давно уже подмял под себя практически всю розничную сеть и со всеми договорился.

– Крыша? – деловито спросил Барышев.

– Крыша сверху.

– С самого верху?

– Именно. Там все чисто. На крупные партии товара госзаказ. Воловой исправно платил налоги в казну. И откаты исправно.

– Вообще-то, убийство странное. Очень, – задумчиво сказал Барышев.

– Это уже ближе к сути, – перевел дух Алексей. Странное, значит, не служба безопасности виновата. От маньяков никто не застрахован.

– Отойдем-ка в сторонку.

Барышев положил на его плечо огромную руку. Лучше сказать, длань. Выразительнее. Леонидов пошел за Серегой, словно бычок на веревочке. Попробовал бы не пойти! Отошли.

– Ну? – напряженно спросил он.

– Все это некстати, – поморщился Серега. – Мне в ближайшем обозримом будущем капитана должны дать. В должности повысить…

– К слову «оперуполномоченный» добавить приставку «старший».

– Не иронизируй, Леша. Ты знаешь: у меня проблемы с жильем. Ну, сколько можно снимать квартиру?

– Понимаю.

– Зря я, что ли, учился?

– Ты – молодец! Уважаю.

– Леша…

– Я серьезно. Подхватил упавшее из моих рук знамя. Я понимаю, как вам с Аней тяжело.

– Да не то слово! И ты хорош. Свинью подложил.

– То есть? – опешил Леонидов.

– Сбежал из «Алексера». В должности коммерческого ты ее неплохо прикрывал. Мою жену.

– Насколько я в курсе, из короткого декретного отпуска Анна вышла на прежнее место. Директором магазина. Я звонил Ирине Сергеевне.

– Да знаю я! Все знаю! И причину, по которой ты ушел: Серебряков-младший. Но… Убийство Волового – это ЧП. И как назло, на моем участке. В такой момент…

– Разве дело не забрали? – сухо спросил Алексей. – Насколько я в курсе, расследовать особо важные дела в компетенции особого отдела.

– Пока еще непонятно: что это? Убийство или несчастный случай? Особо важные люди не торопятся взять на себя особые обязательства. А у меня работы по горло. Зашиваюсь. Что делать?

– Пиши отказ в возбуждении уголовного дела. Раз несчастный случай. Воловой шел, шел и споткнулся. Мимо ехала машина, которая случайно задела его колесами. Он от страха забыл как дышать, и умер.

– Ерунды не говори, – уже в который раз поморщился Барышев. – Не время сейчас для шуток.

– А что ты от меня хочешь? – разозлился Алексей. – Ходишь кругами. Давай в лоб.

– В лоб? Ты – мое особое обстоятельство.

– То есть?

– Ты мой друг. И ты – начальник его службы безопасности.

– Я виноват в том, что его убили?

– Мог бы сказать сейчас правду.

– Ты мне не веришь?! Не было у него врагов! Ну, не было!

– Хорошо, – устало сказал Барышев и сделал два шага назад. – Вот здесь он стоял. Долго стоял. Минут пятнадцать. Для делового человека, у которого время расписано по минутам, солидный срок. А он стоял и ждал. Топтался на обочине. Потом сделал два шага вперед. И очутился на проезжей части.

Барышев сделал те самые два шага вперед. Алексей внимательно следил за его манипуляциями.

– Он очутился на проезжей части. И здесь его на полном ходу сбила машина марки «Форд». Черного цвета. Просто-таки врезалась, аки в столб. Воловой этого явно не ожидал. Даже не среагировал, как в один голос утверждают свидетели. Воловой упал, ударился головой о бордюр, «Форд» притормозил, дал задний ход, и колеса вновь проехались по телу. Раздавили грудную клетку. «Форд» – большая машина. Полторы тонны Петра Андреевича утюжили. Именно утюжили. То есть, водитель давил Волового сознательно. Какой уж тут несчастный случай!

– И как это жестоко!

– Да, – согласился Барышев. – Жестоко и цинично. Тем более, что Петр Андреевич, как ты утверждаешь, был хорошим человеком.

– И с хорошими людьми это случается, – вздохнул Алексей. – Смерть. А странность-то в чем?

– Странность? Убийца не прятался. Напротив, хотел, чтобы его увидели. Даже стекло опустил. Рисовался.

– И ты боишься, что не раскроешь это убийство?! Да тут дел – максимум на пару дней. Не парься.

– Когда я чего-то не понимаю, это значит, что преступник понимал слишком уж много. Когда убийство разыгрывается как по нотам, когда преступник пытается скрыться, это правильно, это в порядке вещей. А здесь что? У нас есть подробное описание. И убийцы, и машины. Почти все цифры номера. Не счесть свидетелей. Воловой убийцу знал, потому что его ждал. Знал давно, потому что ждал долго. Терпеливо. Как ждут только старых друзей. Которым можно все простить. В том числе опоздание. Осталось зайти к жене Волового и выяснить: кто этот человек. Так просто. Уверен: его фотографии есть в семейных альбомах.

– Так просто, – эхом откликнулся Алексей. – Ну а я-то тебе зачем?

– На тот самый случай, если преступник умница необыкновенный. Если это блеф.

– Это блеф, – сказал Алексей. – Двойное дно. Нельзя убить такого человека, как Петр Воловой среди бела дня, показавшись при этом во всей красе. Если только это не наемный убийца, которого за углом ждет вертолет. А вертолет ждет миномет. Приземление обоим не гарантируется. Убил человек, дни которого сочтены. И который знает это.

– Пойдем к жене Волового вместе. Ты же хорошо ее знаешь. Помоги.

– Думаешь, мне легко?! Как я ей в глаза посмотрю?!

– Леха, наберись мужества, – Барышев отвел глаза. – Анастасия Вячеславовна – наш главный свидетель.

– Насколько я знаю эту женщину… – он замялся. – Никакого разговора не получится. Это для нее огромное горе. Да что там! Она любила мужа! И только мужа! Ты понимаешь? Любила! Она сейчас не в состоянии давать показания.

– А домработница? С ней-то можно поговорить?

– У них гувернантка.

– Она знает друзей семьи. Нам нужны фотографии. Машина машиной, но тот, кто был за рулем… Я уверен – он близкий друг семьи.

– Ладно. Пошли.

Леонидов развернулся и решительно зашагал к дому, где жили Воловые. У него все еще не укладывалось в голове. Убили Петра Волового! Завалили самого Вола! Барышев все сказал верно. Если это был старый друг босса, значит, он, Алексей Леонидов, этого человека знает. По долгу службы. Не может не знать, ибо они с Воловым и его семьей тесно общались. На даче у него Алексей тоже бывал. Шашлыки жарил. Вино пил.

Проморгал. Как?!

батман

в фехтовании удар клинка о клинок

Он ехал в лифте и грустил: буквально через минуту его обвинят во всех смертных грехах, и за дело. Петра Андреевича проморгал. Настю Воловую откровенно жаль, Леонидов тайком ей симпатизировал. Тайком, потому что Александра по привычке его ревновала, памятуя о бурных похождениях мужа до того, как они поженились.

Запихивая во внутренний карман куртки свой, Серега мрачно спросил:

– Леха, чего хорошего в этом зоопарке?

– Семейные ценности.

– А за что мучаются слоны?

– Спроси у слонов.

– Они ж молчат!

– Тогда у попугаев.

– Попугаев мне не жалко. Жалко слонов, – засопел Серега.

– Барышев, достал! Родственными чувствами!

– Ну, извини.

Помирились. Минут десять пришлось топать до гаража. Проблему эту Леонидов решил год назад. Раньше ему приходилось держать машину на платной стоянке и ездить туда на автобусе. Две остановки, либо двадцать минут пешком. Но с год назад в микрорайоне сдали гаражный комплекс. Новенький, с иголочки. Воловой сотрудников не обижал, платил хорошо. И в кредите не отказал. Получается, что Леонидов кругом ему обязан.

Гаражу Барышев завидовал белой завистью. Серега был мужик основательный, деревенский. Без инструмента под рукой чувствовал себя не в своей тарелке, а переезжая с одной съемной квартиры на другую, до инструмента ли? Понимая это, Алексей дал ему ключи от своего гаража: пользуйся. Ежели картошку надо хранить – храни!

Так что, картошка у них с Барышевыми была общая. Серега привозил ее с родины, отборную и такую вкусную, что после нее никакая другая в рот не лезла. Отпирая гараж, Алексей невольно усмехнулся. Вот ведь! Картошка общая, а проблемы собрались поделить! Сесть по разные стороны стола и положить на него какую-то бумажку. Под названием протокол.

– Картошка-то еще осталась? – заглянул в гараж Барышев. – Слушай, может, огурчиков соленых прихватим?

Огурцы он тоже привозил от мамы. Возвращаясь из отпуска, свои «Жигули» Серега забивал под завязку, а потом разгружал у друга в гараже.

– А зачем нам огурцы? – сделал наивное лицо Алексей.

– А мы что, водку пить не будем?

Как будто ничего и не было. Водку-то пьют без протокола!

– Водку пить будем. Ее нельзя не пить, хотя, пить ее, заразу, нельзя, алкоголь разрушает мозг. Но трезвыми глазами смотреть на этот мир невозможно, тоска одолеет, – он вздохнул и прихватил трехлитровую банку, где в прозрачном рассоле плавали ядреные огурцы. Фирменные, барышевские. С пупырышками. И с хреном.

Помирились. Банку он запихнул в багажник своего «Пассата». Вывел машину из гаража и крикнул Сереге:

– Запри!

Тот запер гараж и уселся рядом, на переднее сиденье. Леонидов не удержался и съязвил:

– Как министр! Важный. Быть тебе, Серега, генералом. Как минимум, полковником.

– Я еще даже капитана не получил. Не догнал тебя по званию.

– Так я же в отставке!

– Это без разницы. Бывших офицеров не бывает. Адрес Рощина знаешь?

– Знаю, что в центре.

– У него шикарная квартира у метро Пушкинская.

– Ого!

– Ориентир держи на Макдоналдс. В курсе, где это? – ехидно спросил Серега.

– В курсе мой бедный желудок. Вот ты: можешь есть все, что хочешь. Хоть жареные гвозди. А для моего организма холестерин губителен. Я прекрасно знаю места, где мне бывать категорически нельзя. В этом Макдоналдсе на Пушкинской мои дети меня как-то отравили.

– И в самом деле: стареешь. Ворчишь, как старый дед. На здоровье начал жаловаться.

– Доживешь до моих годов…

Барышев рассмеялся. Алексей с откровенной завистью покосился на лучшего друга: зубы как у лошади! То есть, у коня. Боевого. И ржет как конь. Здоровый, черт. Физподготовкой не пренебрегает. Под кроватью у Сереги – штанга. И пудовая гиря. Мышцы каменные, пресс железный. С Барышевым хоть в разведку, хоть в атаку. На врага с голыми руками. Алексею живо представился тонкий, как хлыст Рощин со шпагой в руке, и Серега, с крепко сжатыми кулаками. А если Рощин – убийца? Звонок-то был с его квартиры!

Итак, Рощин живет на Пушкинской. Дорогое удовольствие. Выводы делать рано, но… Сколько получает театральный режиссер? А модный театральный режиссер?

– Что ты знаешь о Евгении Рощине? – словно подслушав его мысли, спросил Серега. Они ехали в сторону центра.

– Знаю? Откуда? Воловой не рассказывал мне о своих друзьях, не настолько мы были близки.

– Ты больше меня разбираешься в этом… в искусстве, – поморщился Барышев. – О культуре я знаю только то, что так называется телевизионный канал. На пятой кнопке. А ты его сразу узнал. На фотографии.

– Канал?

– Рощина, – сердито сказал Серега.

– А ты узнал Белкина.

– Жена по вечерам смотрит сериалы. То есть, ужин готовит. А телевизор на кухне включен. Белкин мне в прошлом году глаза намозолил. Анюта все стонала: «Ах, какой красавчик!» А по мне, так он…

Барышев нецензурно выругался. «Ревнует», – с удовлетворением заметил Алексей. И спросил:

– Почему ты думаешь, что он голубой?

– А какой? Фиолетовый в крапинку?

– В журнале «Большой Экран» писали, что Белкин неоднократно разведен, а его гражданским бракам нет числа. По свету разбросана куча белкинских детишек, он и сам не знает точное их количество. А сейчас живет с юной студенткой. Пишут, что изменяет ей направо- налево. Так что, с ориентацией у него все в порядке. Зря ты.

– А чего он тогда такой… – засопел Серега.

– Какой?

– Смазливый.

– А разве это запрещено? Ну, арестуй его за это. Кстати, актер он плохой. Потому, несмотря на броскую внешность, и не востребован. То есть, не так, как другие. Есть такие парни, которые кочуют из сериала в сериал. И моя жена, так же как и твоя, на них смотрит. А что касается Рощина, к которому мы едем… – и он невольно вздохнул. – Александра увлекается театром. Таскает меня на модные премьеры. И канал «Культура» регулярно смотрит она. Я в это время молча пережевываю пищу.

– А Рощин?

– Рощин вещает. Частенько там появляется. Язык у него подвешен хорошо. Суть его речей в том… Словом, Рощин вошел в конфликт с представителями так называемой старой школы. Его цель – сделать театральные подмостки доходным предприятием. Типа станка. И рубить на нем капусту. Шинковать зеленые. Грины. Недавно была с ним передача. Минут на сорок, потому я его личность и запомнил. Первым делом Рощин заявил, что все театральные премии поделены между своими. Все решено заранее, и оттого – скучно. Что надоело смотреть одно и то же: «Ромео и Джульетту», «Гамлета», «Отелло». Того же бесконечного Островского или Чехова. Каждый сезон премьера. Пьеса, которой больше века. Вариации на тему. Мол, сколько можно? Евгений Рощин действует по другому принципу. Он работает антрепризу. Собирает актеров, имена которых всем известны, так же, как и лица, и ставит с ними спектакль. Только современные пьесы. Остросюжетные. Открывает доселе неизвестных авторов. Думаю, что ему за это приплачивают. Арендует помещение, дает громкую рекламу. Десять спектаклей – и все разбежались. Максимум, двадцать. Никаких повторов. Сыграно – забыто. Все билеты проданы. Аншлаг. А он уже репетирует другую пьесу. Надо заработать – везут спектакль в провинцию. Проедет по городам и весям, даст представление в одном городе, в другом. Везде аншлаг. Зритель валом идет посмотреть на знаменитостей.

– Должно быть, у него много денег, – задумчиво сказал Серега.

– Не знаю. По доходам и расходы. Знаю только, что его не любят. Но Рощин – парень железный. Ему на это наплевать. Верит, что за ним будущее.

– А что говорит твоя жена?

– При чем здесь моя жена? – откровенно удивился Алексей.

– Ну, она же увлекается театром! Она за или против?

– Александра любит экспериментальные постановки. Я, признаться, нет. Она говорит: да, мол, смотреть нечего. Где-то Рощин прав. Но очень уж он жесткий человек. Не говорит: режет.

– Лучше сказать: колет.

– Может быть, – рассмеялся Алексей. – Рубит и колет. Он же бывший фехтовальщик!

– Словом, такой человек мог и убить.

– Вот ты куда клонишь! А что у него общего с Воловым?

– Тебе виднее. Может, деньги? Не женщина же.

– Исключено, – отрезал Алексей. – Жене Воловой не изменял. Деньги? Братство Кубка? Гм-м-м… Это можно узнать только у Рощина.

– Итак, кое-что мы знаем о Рощине, немного о Белкине. А четвертый? Тот, чья машина сбила Волового?

– Ничего, – покачал головой Алексей. – Не видел, не слышал, не читал. Самарин – темная лошадка. И куда теперь?

Барышев достал из кармана бумажку с адресом. Сориентировавшись, повернули налево. Минут через десять нашли нужный дом. Въезд во двор преграждал полосатый шлагбаум. Но там, за шлагбаумом, стояли машины: «джипы», «Мерседесы», «БМВ»…

Барышев вылез из машины и пошел к шлагбауму. Покрутил в руках замок, пожал плечами. В замке что-то хрустнуло.

– Что ж ты, паразит, делаешь?! – закричала женщина в оранжевом жилете, взяв наперевес метлу. – Охрана! Где охрана?! Мать их так!

– Я что? Я ничего? – вновь пожал могучими плечами Серега.

– Бандиты! – заорала дворничиха. – Грабят!

К Барышеву уже спешил крепкий парнишка в камуфляже.

– Осади назад, – грозно заявил парнишка.

– Мне надо.

– Ты че, не понял?

Парнишка разбился о мощную Серегину грудь, как о стену. Казалось, тот как стоял, так и стоит. Почти незаметный для постороннего глаза взмах руки, лучше сказать, тычок, и парнишка согнулся пополам и невольно попятился. Потом, тяжело дыша, опустился на землю. Голова у него моталась, словно цветок на тонком стебле. А ветер дул со стороны Сереги Барышева.

– Серега, кончай кулаками махать, – недовольно сказал Алексей, вылезая из машины.

– Проверил боевую готовность, – усмехнулся Барышев. – А если бы и в самом деле бандиты? Парень, все в порядке. Милиция.

И Барышев протянул парню сначала руку, а потом сломанный замок. Тот постепенно приходил в себя после нокаута.

– Мой друг пошутил, – заверил парнишку Леонидов. И, поймав испуганный взгляд охранника, пояснил: – Не насчет милиции. Мы и в самом деле оттуда. Порой этот товарищ неудачно размахивает руками. Попадает во всякие предметы, а кулаки у него ого-го! Сам видел.

– Вам чего надо? – спросил охранник, пристраивая замок обратно на шлагбаум. Потом спохватился: – Да вы проезжайте! Чего там!

Леонидов пристроил свой «Пассат» рядом со сверкающей «БМВ» седьмой серии. Понятно, какие люди здесь живут! Богачи! Барышев тем временем пытал охранника:

– Рощин Евгений, режиссер, в каком подъезде проживает?

– Второй подъезд, третий этаж, – нервно облизывая губы, сказал парень.

– Код замка?

Охранник назвал комбинацию цифр.

– Леха, пошли.

В подъезде Леонидов хмуро спросил:

– Серега, что случилось? Почему сорвался?

– Окопались тут! Сволочи, – сквозь зубы сказал Барышев.

– Спокойнее. Не принимай так близко к сердцу социальное неравенство. Ты же знаешь: не в деньгах счастье.

– Заткнись!

– Только не надо истерики: «Я за них кровь проливал!» Ты же мужик! Не рви на груди тельняшку, пулемета поблизости нет. Прибереги сильное чувство.

Барышев засопел, но промолчал. Алексей его понимал. Предел Серегиных мечтаний – собственная однокомнатная квартира на окраине столицы и новые «Жигули». Планка на высоте, которую Барышеву надо взять, все время поднимается, потому что цены на квартиры растут. Его жена по этому поводу то и дело принимается рыдать. Вот Серега и сорвался. А ведь он – живой Терминатор. Машина для убийства. Если такой человек выйдет из равновесия, столько дел может натворить!

– На лифте поедем? – как можно спокойнее спросил Алексей.

– Третий этаж, – оскалился Барышев.

– Что ж, пошли пешком.

Лестничные пролеты были не просто широкие. Широчайшие! Дом старый, очень старый, но после капитального ремонта. От былых времен остались только стены, толстые, как в рыцарских замках, да планировка квартир, когда в однокомнатной пятьдесят метров жилой площади, не меньше. Он шел за Серегой, стараясь не отстать. Барышев шагал словно по асфальтовой дорожке, а не по ступенькам, даже дыхание не сбилось.

На площадке третьего этажа Серега остановился. Подошел к двери, прочной, железной, каковые и должны быть в таком элитном доме. Оглянулся:

– Звонить?

– Звони, – кивнул Алексей.

Барышев надавил на кнопку электрического звонка. Послышалась мелодичная трель. Но к двери никто не спешил.

– Еще? – спросил Серега.

– Еще.

Позвонили. Подождали.

– Ну, что? К соседям звякнуть?

– Погоди, – тронул его за рукав Леонидов. И внимательно пригляделся к железной двери: – А тебе не кажется, что…

– Ты хочешь сказать…

– Вот именно.

Дверь была очень тяжелой. Если бы другая, полегче, оказалась не заперта, она бы не прилегала так плотно. Или сквозняк все равно бы ее приоткрыл. Эта дверь была Дверь! Потому стояла, как скала. Хоть железную руду из нее добывай! Но Алексей уже понял: не заперта. То есть, если потянуть за ручку…

И Серегин взгляд он понял прекрасно: «Потянуть?» И задумался. Что бы могло быть за этой дверью? Потом достал из кармана носовой платок.

– На всякий случай. Побережем отпечатки. Пожалуй, мы войдем.

– А есть варианты? – сверкнул белоснежными зубами Серега.

– Помолчи, умник.

Он открыл дверь сам. И первым вошел в квартиру. Потом пошарил по стене и щелкнул выключателем.

туше

Потолки здесь были не просто высокие. Высоченные! Сначала Алексей очутился в холле. То есть, в просторной прихожей метра этак три на три. Пол был паркетный и блестел, словно здесь недавно разлили подсолнечное масло. Прямо перед Алексеем была дверь. Открываясь, она складывалась гармошкой, сейчас меха были растянуты, в воздухе повисла долгая пауза. Алексей уже понял, что за этой дверью находится зал и почувствовал где-то внутри знакомую вибрацию. Нервы были натянуты до предела. В воздухе ощутимо пахло железом. Именно железом. Металлический запах, от которого даже во рту была оскомина, такая, что скулы сводило. Алексей огляделся.

Направо – длинный коридор, заканчивающийся еще одной дверью. Железной. Ее предназначение Леонидов пока не определил. Там же, в конце коридора, по левую сторону, была еще одна дверь. Либо ванная, либо туалет. В такой квартире санузел может быть только раздельным. И метрах в четырех от «гармошки» – белая дверь. Плюс белая дверь следом.

Пересчитав двери, Барышев присвистнул:

– Неплохо!

– Есть здесь кто-нибудь? – громко спросил Алексей. – Хозяин дома?

Всю стену, четыре метра от «гармошки» до двери в соседнюю комнату занимал стеллаж с книгами. Судя по однотонным, с золотым тиснением корешкам книг, – собрания сочинений классиков. Прищурился: Пушкин, Толстой, Достоевский…

Алексей сделал несколько шагов вперед и машинально провел пальцем по переплетам, прочертив горизонтальную линию. На пальце осталась пыль. Оглянулся на Барышева:

– Ну, что?

– Должно быть, в зале, – хрипло сказал Серега.

И коснулся рукой «гармошки». Меха всхлипнули, потом жалобно разрыдались: раздвижная дверь поехала в сторону. Алексей замер на пороге. То, что он увидел, потрясло.

Зал в квартире Рощина был огромным, в два окна. Площадью метров тридцать пять, не меньше. А то и все сорок. Высоченный потолок, на потолке лепнина. В центре торчал мощный крюк, на крюке висела роскошная антикварная люстра: бронза и хрусталь. Мебели было мало, или она терялась в просторном помещении и казалась незаметной? Посреди зала лежал огромный ковер, но и он не мог закрыть всего пола этой огромной комнаты.

На ковре, почти в самом центре, лежал Евгений Рощин. У него в горле зияла рана, кровь из нее уже не текла. Видимо, с момента смерти прошел не один час. Точнее скажет эксперт. Рядом с телом лежала дуэльная шпага, обоюдоострое оружие со стальным клинком трехгранного сечения, пальцы правой руки мертвеца были скрючены, словно до последней секунды Рощин сжимал в руке шпагу, и только смерть разлучила его с любимым клинком.

Евгений Рощин был одет в черные кожаные штаны и белую рубашку, расстегнутую на груди. Рубашка была в крови. Кожа на груди режиссера была смуглой и гладкой. Густые черные волосы на голове у Рощина были стянуты на затылке в «хвост». Тонкой черной резинкой. В правом ухе сверкала серьга. Золотое кольцо, украшенное россыпью бриллиантов. Уж очень ярко сверкали камни! Зато на ногах была спортивная обувь. Рощин лежал на боку, поджав под себя правую ногу.

Глаза его были широко открыты. На лице застыло выражение чрезвычайного удивления.

Фраза вторая

ложная атака

– Пижон, – не удержался Леонидов. – И смерь его пижонская.

– Согласен, – кивнул Барышев.

Алексей подошел ближе. И долго смотрел в лицо знаменитого режиссера. Застывшее навеки, оно стало еще более острым и хищным. Тонкие черные брови вразлет, высокий лоб, хрящеватый нос…

– Леша, что делать будем? – раздался из-за спины напряженный голос Барышева. – Звонить?

– Звони, – равнодушно сказал Алексей.

Его вдруг одолела черная зависть. Зависть к чему? К красивой смерти? Белая рубашка, расстегнутая на груди, серьга в ухе! Как эффектно Рощин раскинулся на ковре! Пронзенный дуэльной шпагой. По спине Леонидова пробежал холодок. Тот не мужчина, кто не мечтает подержать в руках боевое оружие! А умереть со шпагой в руке?

Красиво. Тут уж ничего не скажешь!

– А где же вторая? – вдруг спохватился он. – Где орудие убийства?

– Лучше ничего здесь не трогать, – поспешно сказал Барышев. – Наши сейчас приедут.

– Да брось! – отмахнулся он.

Второй шпаги в комнате не было. Алексей огляделся. Колет, в котором проводят тренировки фехтовальщики, висел на стене. Тут же висели две маски. Одна с глухой черной сеткой, через которую не видно лица, другая странной формы, с темным квадратным стеклом. То есть, какой-то особый материал, новейшая разработка.

На Евгении Рощине маски не было. Не было на нем и колета.

– Знаешь, что я скажу, Серега, – задумчиво изрек Алексей.

– Ну?

– Это была дуэль.

– Ерунды не говори! – отмахнулся Барышев.

– А я тебе говорю: дуэль. На нем не было маски. И грудь ничем не защищена. Они сходились не на жизнь, а насмерть. Как смертельные враги.

Он нагнулся и внимательно оглядел шпагу, лежащую подле тела Евгения Рощина. Гарда, защищающая руку, была круглая, гладкая, без всяких украшений. Современное ору- жие, без изысков. Не раритет, как в квартире Петра Волового. Но клинок острый. Заточенный.

– Или мне кажется, или на острие кровь. Подойти, глянь, у тебя глаза получше.

Барышев подошел. Нагнулся и зачем-то принюхался. Потом пожал плечами:

– Похоже на то. Но совсем чуть-чуть. Капелька. Выходит, задел?

– Задел.

– Тем проще!

– Проще найти убийцу? – усмехнулся Алексей. – Ну-ну. А вот и знаменитый кубок.

Он подошел к стене, возле которой было сооружено некое подобие алтаря. Предметом, которому поклонялся Евгений Рощин, была хрустальная то ли салатница, то ли ваза для конфет. Которая громко называется Кубком. Алексей узнал ее по фотографии. Фотография висела на стене, в витиеватой рамке. Такая же, как в альбоме у Петра Волового. Но сильно увеличенная и, похоже, отреставрированная. Именно этот предмет, то есть хрустальную салатницу, Рощин держит в руках, а рядом стоят его преданные мушкетеры.

И чем все закончилось…

Барышев подошел, с интересом посмотрел на кубок. Потом на фотографию. Алексей невольно вздохнул. Тронул за плечо друга:

– Я пойду, осмотрюсь.

– Ничего не трогай, – сказал ему вслед Барышев.

– Не учи ученого. Лучше возьми понятым.

Соседняя дверь оказалась дверью в спальню. Стена между двумя комнатами была толстенной. Вот где звукоизоляция! Не то что в новых домах! В отличие от зала, спальня была крохотной. Бывшая кладовка, что ли? И что за постройка? Купеческий дом? Дворянское гнездо? В зале они принимали гостей, а здесь жила прислуга. Повариха, или горничная.

В спальне он сразу же увидел то, что искал. На кровати валялась вторая шпага. Точно такая же, как и первая. С острым стальным клинком трехгранного сечения и круглой гардой. Сестры-двойняшки. Значит, после того, как Рощин был убит, преступник не сбежал, а прошелся по квартире. Искал что-нибудь? Запаниковал и начал метаться? Следов беспорядка нет, в вещах покойного не рылись. А орудие убийства он бросил в спальне. Почему?

Первым делом Алексей подошел к шпаге. Не трогать так не трогать. Но то, что крови на острие нет, он увидел сразу. По крайней мере, столько, чтобы сомнений не оставалось: этот клинок торчал в горле Евгения Рощина, когда того закололи. Убийца вытер шпагу? Но на клинке все равно остались бы микрочастицы вещества! Это бессмысленно! Не знал этого? Детективов не читает? И не смотрит? Кто в это поверит?

На полу, почти под самой кроватью, валялся носовой платок. Следов крови на платке не было. Острие вытирали не платком. А зачем тогда платок? Алексей сообразил: платком убийца вытирал рукоять шпаги. Уничтожал отпечатки пальцев. В общем, сумбур. Да и дуэль, судя по всему, не была запланирована заранее. Встретились, повздорили и сошлись в смертельном поединке. Потом убийца запаниковал.

Аккуратно, двумя пальцами, Алексей поднял за уголок носовой платок. Мужской, судя по размеру и цвету. Не ширпотреб, куплен в дорогом магазине. Ткань смесовая, не мнется, стирается легко. Приметный платочек. Зацепка. Жаль, монограммы нет.

Еще он обратил внимание на трюмо, стоящее в спальне. Вещь середины прошлого века. Двадцатого. Мебель периода активного строительства социализма, такая же простая, как тогдашний быт. Угол ободран, одна створка висит на честном слове. Бабушкино наследство? Выкинуть жалко? Евгений Рощин не производил впечатления человека сентиментального. Но, как говорят, чужая душа – потемки.

На трюмо лежала открытая коробка с театральным гримом. И, кроме того, там валялись кисти, которыми наносят румяна, пуховка, маленькие тонкие кисточки и еще какие-то предметы, предназначения которых Алексей не знал. Но ведь Евгений Рощин – театральный режиссер. В том, что в его спальне находятся эти предметы, нет ничего удивительного. Быть может, он репетировал дома? Вон у него какой зал! Или состоял в любовной связи с актрисой. Грим и все эти непонятные штучки принадлежат ей.

Алексей нагнулся, понюхал грим. Пожал плечами. Что он в этом понимает? В спальню заглянул Барышев:

– И что тут интересного?

– Орудие убийства. Вторая шпага.

– Да ну?! Вот это здорово!

– Это нормально. А ты ожидал, что убийца ее по улице понесет? Дуэльную шпагу? Это тебе не батон колбасы и даже не пистолет, который в кармане можно спрятать. Разумеется, он оставил шпагу здесь. Тем более, что это шпага Рощина.

– Откуда ты знаешь?

– В кабинете у Волового сколько дуэльных шпаг на ковре висит?

– Две.

– И здесь было две. Зачем ему одна? Самому с собой тренироваться?

– Леша, ведь это дуэльные шпаги! Острие клинков заточено! О каких тренировках ты говоришь?!

– А ты знаешь этих людей? Знаешь, чем они занимались? Может, у них хобби такое: биться на дуэльных шпагах до первой крови?

– С ума, что ли сошел? – сердито сказал Барышев. И ткнул пальцем в грим: – А это что?

– Осторожно!

Барышев брезгливо понюхал испачканный палец:

– Краска какая-то. Он что, с бабой жил?

– Рощин был женат. Подробностей не знаю. На вопрос журналистки ответил коротко: я женат, но от комментариев воздержусь.

– И где жена?

Алексей пожал плечами:

– Быть может, на даче?

– Что мы имеем? Мы имеем все, – возбужденно сказал Барышев. – Машину, которая сбила Волового, шпагу, которая проткнула Рощина. Дуэльную. Послушай… Они часом, того? Не одновременно?

– Эксперт уточнит время смерти. Но, думаю, Евгений Рощин Волового не убивал. В это время он, скорее всего, дрался на дуэли.

– Эк заладил! Дуэль, дуэль… Убийство!

– А если он защищался? Не забывай: Рощин был отличным фехтовальщиком. Вон он как вышел на бой! По-гусарски! В расстегнутой рубашке, с голой грудью! Мол, все равно не достанешь!

– Значит, мы твердо знаем, что искать убийцу надо среди фехтовальщиков, – торжественно сказал Серега.

– Молодец! Соображаешь. Маленькая поправка: среди хороших фехтовальщиков. Среди очень хороших фехтовальщиков.

– Леха, беру свои слова назад, – засопел Барышев. – Насчет твоей интуиции. Это не бизнес. Понятно, что обе эти смерти связаны между собой. Ты просто не мог знать…

– Извинения принимаются.

Тут Барышев прищурился, глядя на пол, потом нагнулся со словами:

– А это еще что? Глянь, пуговица!

Алексей присел на корточки:

– Молодец, зрение отличное! А я вот не увидел. Махонькая. Похоже, что от рубашки. От мужской. А самой рубашки я не вижу. Надо бы осмотреть гардероб Рощина.

– На ней вроде буковки какие-то. Нерусские.

– Из фирменного магазина вещь. Надо будет мужикам сказать.

– Дойдут до спальни – сами увидят. Не увидят – я скажу.

– Ты выяснил, что за дверь в конце коридора?

– Нет.

– Эх ты, сыщик! Ведь это же очень интересная дверь! Пошли.

Они вышли из спальни и двинулись по коридору. Толкнув следующую дверь, Алексей убедился: ванная комната. Метр стены и проход на кухню. Маленький коридорчик и скромных размеров помещение, похожее на пенал. Длинное и узкое. Алексей увидел плиту, холодильник, кухонный стол. На нем – приготовленный поднос с закусками. Бросалась в глаза бутылка дорогого виски. Так и есть: Рощин ждал гостя.

А вот и конец коридора. Эта железная дверь была заперта. Алексей уже понял: черный ход. До чего же они интересные, эти старые дома! Алексей покачал головой. Куда она ведет, лестница черного хода? Гость мог прийти через парадную, а мог прийти тайно. Это затрудняет расследование. Но вот это…

Это его заметно облегчит. Он вновь достал из кармана носовой платок, нагнулся и поднял с пола серебряный портсигар.

– Ух ты! – пришел в бурный восторг Серега. И было отчего!

Алексей осторожно открыл портсигар. Словно бы для того, чтобы окончательно снять с повестки дня вопрос об убийце Рощина, внутри была гравировка.

– «Любимому, дорогому, ненаглядному Валерику от Мани», – прочитал он вслух.

– Ага! – заорал Барышев. – Значит, мы вычислили и второго убийцу! Это был Белкин!

– Белкин был здесь, – поправил Алексей. – Не исключено, что был сегодня.

– И убил Рощина!

– А вот это еще надо доказать.

Все было так просто на первый взгляд. Мушкетеры повздорили. Двадцать лет спустя. Самарин сбил машиной Волового, Валерий Белкин проткнул шпагой Рощина.

– У меня такое ощущение, что все эти «очевидные факты» словно нарочно выпирают наружу. Уж настолько все очевидно! Нам словно бы подсовывают и одного убийцу, и второго. Но так не бывает!

И тут в прихожей послышались голоса.

– О! Приехали, – сказал Барышев. – Ну, Леха, приступай к обязанностям понятого. Смотри, слушай…

реприза

Второй раз Евгений Рощин женился по глупости.

Он только что получил долгожданную свободу: развелся с Милочкой. Состоялся скандальный раздел имущества, с криками, с битьем посуды, с тасканием негодяя по судам. То есть, Евгения. Трехкомнатную квартиру в престижном районе, в которой они жили, пришлось разменять. Львиная доля, хорошая двухкомнатная квартира, досталась бывшей жене. Туда же переехал новый холодильник, японский цветной телевизор, вся мебель из зала и спальный гарнитур. Милочка уехала следом за грузовиком на серебристой «Тойоте». Ключи от старых «Жигулей» достались Евгению Рощину. Он подбросил их в руке и улыбнулся: свобода! Осознанная необходимость, ради которой приходится жертвовать другими осознанными необходимостями. Холодильником, телевизором и видеомагнитофоном.

В однокомнатную на окраине Москвы он переехал без сожаления. Надо все начинать сначала. Он уже знал, как заработать большие деньги. Самое главное: у него есть имя. За десять лет Женька Рощин оброс связями, полезными знакомствами, журнальными и газетными статьями, в которых его имя мелькало рядом с именами людей влиятельных и знаменитых.

Было жаркое лето, Москва плавилась под солнцем, как кусок сливочного масла, даже асфальт в городе был жирным и весь лоснился. Жара сводила людей с ума. Евгений Рощин принимал экзамены в театральный институт. Да, он достиг таких высот. Сам теперь решал, кому быть, а кому не быть.

Она стояла у доски объявлений, спиной к нему. Светловолосая девочка в голубом сарафане. Лопатки торчали, чуть выше заканчивались белокурые локоны. Рощину показалось, что ей лет пятнадцать, не больше, такая она была худенькая и робкая. Он замер в дверях, ожидая, когда девочка обернется. Эти несколько минут были самыми сладкими в его жизни. Ради них он и сделал самую большую в жизни глупость.

Обернулась. Лицо у нее было прекрасное. Ангельский взгляд огромных голубых глаз, аккуратный маленький носик, розовые, по-детски пухлые губы. И трогательные веснушки на носу. Ради этих веснушек он готов был сейчас заскакать козлом и в голос закричать от рвущегося наружу счастья.

Наваждение просто. Потом он списал это на жару. Девочка смотрела на него, он, не отрываясь, смотрел на девочку. Надо было что-то делать. Рощин решился и шагнул туда, к ней. По телу бежали мурашки. Он, казалось, замерзал. В такую-то жару! Только она могла согреть и вернуть его к жизни, эта девочка.

– Excusez-moi… Извините… Вы поступаете в наш институт? Je vous ici auparavant.

– Да.

Слово «наш» произвело на нее впечатление. Равно как и слова на незнакомом языке, таком далеком и прекрасном. Девочка широко распахнула и без того огромные голубые глаза и опустила руки вдоль тела. Это была поза человека, готового на все.

– Москвичка?

– Нет.

Она назвала город, откуда приехала. Название ему ничего не говорило.

– Как зовут?

– Александра. Саша.

Его вдруг затрясло. Саша, Сашенька. Милый ангел с лазоревыми, как небо, глазами. Другие глаза, глаза цвета моря, тут же были забыты.

– Саша, сколько вам лет?

– Семнадцать.

Семнадцать! Ему вдруг показалось… Да, ему показалось, что если начать все сейчас, с самого начала, жениться на этой девочке, воспитать из нее любящую жену, заботливую мать… И все получится. Все. Она будет ему благодарна всю оставшуюся жизнь. Из этой благодарности можно выстроить крепость семейного счастья. Незыблемую крепость.

А что касается любви…

– Саша, если хотите, я устрою вам прослушивание. Приходите ко мне домой, и…

Голубые глаза распахнулись еще шире. Губы у девочки задрожали.

– Хорошо, я приду, – сказала девочка. Рощину показалось, что она сейчас заплачет. Эти секунды и эти дрожащие губы решили все…

…Она поступила в театральный институт. А через полгода стала его женой. Эти полгода Саша жила у него, и этот факт Рощин тщательно скрывал от Марго. Наконец, настал момент решительного объяснения.

Рощин шел к своей давней любовнице и прокручивал в голове варианты предстоящего диалога. Как объяснить Марго, что пятнадцать лет – это огромный срок для такого чувства, как любовь? За пятнадцать лет люди устают друг от друга. Время расставаться, а не оформлять отношения официально. Это надо было сделать раньше. Вот если бы тогда, до его женитьбы на Милочке, она настояла…

Он заготовил десятки аргументов. Неопровержимых. Не пригодился ни один. Марго выслушала его молча. Рощин ожидал, что начнется истерика. И внимательно вглядывался в лицо своей давней любовницы. Сашеньке, его ненаглядной Сашеньке, только-только исполнилось восемнадцать. Марго перевалило за тридцать. Сейчас она была еще красивее, чем десять лет назад. Кайма вокруг чувственных губ еще больше потемнела, глаза стали глубже, движения сделались плавными, зрелыми.