Kitobni o'qish: «847-ой брак или Невеста по инструкции»

Глава 1

Жених пытается вылезти в окно.

Это не метафора — он в буквальном смысле уже наполовину высунулся наружу, зацепившись фалдой сюртука за шпингалет, и я единственная в кабинете, кто спокоен настолько, чтобы это заметить.

— Виктор. — Я не повышаю голос. Повышать голос — для тех, кто не умеет добиваться результата тишиной. — Слезьте с подоконника. У нас ещё осталось пятнадцать минут по контракту.

— Она сказала, что я похож на её отца!

— Она сказала, что вы напомнили ей отца тем, как заботливо выбираете вино к ужину. — Я перелистываю страницу в папке. Восемьсот сорок седьмая по счёту, если быть точной, а я люблю быть точной. — Это комплимент, Виктор. Комплимент, который вы сейчас героически пытаетесь испортить побегом через окно на третьем этаже.

Невеста — Аглая, двадцать шесть лет, разводит хозяйство трав на продажу, единственная в списке кандидаток, чья Нить у меня в ладонях отозвалась настоящим теплом, а не вежливой имитацией — сидит в кресле напротив и с интересом наблюдает, слезет он или нет. У неё лицо человека, который уже смирился с тем, что жизнь состоит из подобных сцен, и находит в этом определённое веселье.

— Он всегда так, когда нервничает, — говорит она мне доверительно, будто Виктора нет в комнате. — В прошлый раз пытался сбежать через кухню чужого ресторана. Официанты решили, что он ворует приборы.

— Замечательно. — Я делаю пометку в блокноте. Пометка гласит: склонность к бегству от близости, физически буквальная. Восемьсот сорок семь браков — и я всё ещё нахожу способы удивляться формам, которые принимает человеческий страх. — Виктор, слезьте, пожалуйста. Дверь ближе и, что немаловажно, не заканчивается падением на брусчатку.

Он слезает. Не потому что убеждён — потому что окно оказывается неожиданно узким для человека его комплекции, и достоинство в итоге побеждает панику. Плюхается обратно в кресло, красный, с веткой чужого фикуса в петлице, которую подцепил по пути.

— Простите, — говорит он. — Я просто. Восемь лет один. Отвык, что кто-то может выбрать меня без причины.

Аглая наклоняется через подлокотник и берёт его за руку. Просто берёт, без слов. Он смотрит на её пальцы так, будто она вручила ему что-то более ценное, чем контракт, который они оба сейчас подписывают.

Вот ради этого я и делаю эту работу. Не ради узелка на браслете — хотя узелок тоже будет, восемьсот сорок восьмой, и я завяжу его сегодня вечером с обычным чувством тихой законченной гордости. Ради вот этого конкретного момента, когда два человека перестают притворяться, что им друг от друга ничего не нужно.

Тильда просовывает голову в дверь ровно в тот момент, когда Виктор наконец выпускает фикус из петлицы.

— Госпожа Элара, к вам… — Она замолкает. Смотрит куда-то за мою спину, в коридор. — К вам гость. Довольно… настойчивый.

— У меня приём до семи. Пусть подождёт или запишется на завтра.

— Я не думаю, что он умеет ждать, — говорит Тильда странным голосом, и в этот момент дверь моего кабинета перестаёт быть дверью.

Я хочу сказать, что она открывается. Это было бы неправдой. Дверь — крепкая, дубовая, с медной табличкой «Мастер-сваха Элара, Королевская Гильдия» — слетает с петель целиком, вместе с частью косяка, и с грохотом падает внутрь кабинета, подняв облако щепок и пыли, которое на секунду делает всё помещение похожим на поле боя после проигранной битвы.

Аглая вскрикивает. Виктор ныряет обратно к окну — старые привычки умирают медленно.

Ну офигеть. Именно то, что нужно моей репутации спокойного профессионала.

В проёме, там, где секунду назад была дверь, стоит существо, при виде которого хочется одновременно упасть в обморок и попросить его подписать что-нибудь на память — просто чтобы потом было чем объяснить произошедшее коллегам по Гильдии.

Он высокий — настолько, что задевает верх дверного проёма даже сейчас, стоя чуть пригнувшись. Рога изгибаются назад от лба, тёмные, гладкие, как отполированный камень. За спиной у него сложены крылья — кожистые, тяжёлые, они то и дело чуть подрагивают, будто существу физически неудобно держать их сложенными в помещении такого скромного размера. Вокруг плеч курится тонкий дым, серо-фиолетовый, стелется по полу низко, как туман над рекой на рассвете, и от него в комнате внезапно становится на несколько градусов холоднее.

Так, а вот теперь дыши, Элара. Дыши.

— Мне нужна жена, — говорит он.

Голос у него ровный. Не рычащий, не зловещий — просто очень, очень уверенный, будто он сообщает результат давно решённого уравнения, а не открывает переговоры.

Я смотрю на него. Он смотрит на меня — точнее, чуть выше и правее меня, туда, где на стене висит вывеска Гильдии с моим полным именем и списком регалий, будто сверяется с адресом.

— Простите, — говорю я после паузы, за время которой Аглая успевает встать и деликатно, но решительно попятиться к запасному выходу, увлекая за собой Виктора, — у меня приём. Запишитесь у моей ассистентки.

— У меня три месяца.

— Тогда тем более торопиться некуда. — Я закрываю папку с делом Виктора и Аглаи, аккуратно, хотя пальцы у меня подрагивают ровно настолько, чтобы я это заметила и мысленно на себя разозлилась. — Три месяца — это не завтра.

— Три месяца до моего двухтысячелетия. — Он делает шаг внутрь кабинета, и половицы под ним издают короткий протестующий скрип, будто сами не уверены, готовы ли выдержать. — После этого, если у меня не будет законной жены, я теряю трон в пользу младшего брата. Мне сказали, вы лучшая сваха в Валлории. Восемьсот сорок семь удачных браков.

— Восемьсот сорок семь, — соглашаюсь я, потому что спорить с точной цифрой было бы непрофессионально, даже когда её произносит существо, только что снёсшее мою дверь. — Откуда вы знаете число?

— Я навёл справки. — Он смотрит на меня с той же ровной уверенностью, с какой смотрел на вывеску. — Это плохо, что я навёл справки?

— Это… — Я делаю паузу, подбирая слово, которое не прозвучит как комплимент и не прозвучит как оскорбление, потому что я всё ещё не понимаю, во что вляпалась, а осторожность в такие моменты дороже красноречия. — Необычно. Обычно клиенты приходят сами, без предварительного расследования моей статистики.

— Я не обычный клиент.

Ну куда уж там. Даже дверь моя теперь не обычная дверь, а обломки на полу.

— Вижу. — Я обхожу стол, останавливаюсь на безопасном расстоянии — метра три, я специально отмеряю их шагами, пока говорю, — и складываю руки на груди в жесте, который у меня всегда работает с нервными клиентами: спокойствие как заразная болезнь. — Меня зовут Элара. С кем имею честь?

— Малахай. — Короткая пауза, будто он взвешивает, стоит ли добавлять остальное. Добавляет: — Тёмный Лорд Преисподней.

— Приятно познакомиться, ваша светлость. — Я слышу собственный голос со стороны и с некоторым уважением отмечаю, что он звучит почти нормально. Почти. — Обычно я работаю с клиентами по записи. Обычно мои клиенты не разрушают входные группы моего офиса. Обычно я не разговариваю с людьми, у которых за спиной крылья и которые дымятся, простите за прямоту, буквально.

— Это аура. — Он произносит это без тени смущения, как факт о погоде. — Она не всегда мне подчиняется. Особенно когда я взволнован.

— Вы взволнованы?

— Разумеется. — Он смотрит на меня так, будто вопрос был очевидно риторическим. — У меня три месяца, чтобы найти жену, иначе моя страна потеряет стабильность на неопределённый срок, а вы спрашиваете меня о моих чувствах вместо того, чтобы взять контракт.

Логика железная. Мне решительно нечего на это ответить, кроме того, что впервые за десять лет практики клиент угрожает мне государственной катастрофой в качестве вступительной реплики.

— Хорошо. — Я иду за новым бланком контракта — тем самым, который я держу в верхнем ящике на случай, если предыдущий испорчен чернилами или, как выясняется сегодня, если предыдущий разговор происходит на фоне обломков двери. — Давайте по порядку. Расскажите мне о требованиях к невесте. Возраст, происхождение, приоритеты в характере.

Он достаёт из-под плаща свиток. Не письмо — именно свиток, перевязанный тёмной лентой, длиной сантиметров сорок, и разворачивает его на моём столе с сосредоточенностью человека, разворачивающего карту сражения.

— Она должна быть умна, — начинает он. — Не бояться крови. Уметь готовить, но не простую еду — что-то с изыском. Не должна быть слишком религиозной. Должна любить кошек.

Приехали. Я записываю первые два пункта, останавливаюсь на «изысканной еде», записываю и его, останавливаюсь на кошках.

— Кошек, — повторяю я вслух, потому что мне нужна секунда, чтобы поверить собственным ушам.

— Да. У меня их пятнадцать. Ещё в замке.

— У Тёмного Лорда Преисподней пятнадцать кошек.

— Шестнадцать, если считать ту, что живёт в библиотеке и формально мне не принадлежит, но ведёт себя так, будто это я ей принадлежу.

Я смотрю на него долгую секунду. Он смотрит на меня в ответ с абсолютно серьёзным лицом человека, только что сообщившего важную стратегическую информацию, а не бытовую деталь, от которой у меня внутри что-то предательски теплеет вопреки всякому здравому смыслу.

Так. Спокойно. Он рогатый, он снёс дверь, у него шестнадцать кошек и катастрофический дефицит социальных навыков. Ничего умилительного в этом нет. Абсолютно ничего.

— Хорошо, — говорю я вслух, вопреки внутреннему голосу, который явно думает иначе. — Список у меня есть. Теперь к практической части. Как вы себе это представляете? Смотрины? Личное знакомство? У меня есть картотека…

— У меня есть условие, — перебивает он, и впервые за разговор в его голосе появляется что-то похожее на неловкость — крошечная трещина в ровной уверенности, которую он тут же старается заделать, повышая формальность тона. — Условие оплаты.

— Слушаю.

Он кладёт на стол мешок. Не маленький — увесистый, с глухим стуком металла о дерево, от которого папки на краю стола подпрыгивают. Развязывает верёвку одним движением когтя. Золото — настоящее, судя по тусклому тяжёлому блеску, старой чеканки, такое не подделаешь простым заклинанием иллюзии.

— Этого хватит, чтобы купить полгерцогства, — говорит он буднично, будто озвучивает прогноз погоды. — Половина сейчас. Половина — если через три месяца у меня будет жена.

Я смотрю на золото. Потом на него. Потом снова на золото — потому что мозгу требуется время, чтобы обработать сумму, лежащую передо мной на столе рядом с чашкой остывшего чая.

— А если не будет?

— Тогда, полагаю, — говорит он с той же будничной интонацией, — Валлория узнает, что значит жить рядом с Преисподней без укоренённого правителя на троне. Печать Равновесия держится на брачном статусе Лорда. Без него граница миров начинает крошиться. Не сразу. Но неотвратимо.

— Вы мне угрожаете?

— Я вам объясняю ставки. — Он слегка склоняет голову, и на секунду в его лице проступает что-то похожее на усталость — не ярость, не злодейство, просто вес прожитых двух тысяч лет, о которых он сейчас, кажется, впервые за разговор вспоминает вслух. — Разница есть, госпожа Элара, хотя я понимаю, почему со стороны она не всегда очевидна.

Я молчу. Мне нужна секунда, чтобы уложить в голове то, что весь этот разговор — не эксцентричный заказ богатого чудака, а буквально вопрос государственной безопасности, свалившийся мне на стол вместе с мешком золота и оторванной дверью.

— Позвольте, я откажусь, — говорю я наконец, максимально ровным голосом, каким пользуюсь для сложных переговоров с упрямыми родителями невест. — При всём уважении к вашей ситуации, ваша светлость, я не работаю по угрозам. У меня контракт с Гильдией, у меня репутация, и мне нужно закончить приём с двумя другими клиентами, которых вы, к слову, только что выгнали через запасной выход.

— Вы отказываетесь.

— Вежливо. Но да.

Он не уходит. Не спорит и не давит — просто стоит, глядя на меня с тем же спокойным вниманием, каким разглядывал вывеску на входе, будто пытается разобрать в моих словах закономерность, которую пока не может подобрать.

— Хорошо, — говорит он наконец. — Тогда позвольте задать один вопрос, прежде чем я уйду искать другого специалиста.

— Задавайте.

— Если я скажу «нет» на вашем месте, что я скажу правдой, а что — страхом?

Вопрос застаёт меня врасплох настолько, что я не сразу нахожу, что ответить. Это не то, что говорят, пытаясь надавить. Это то, что говорят, пытаясь честно понять другого человека — а этого я, по правде говоря, не ожидала услышать от существа, чья визитная карточка — сорванная с петель дверь.

— Правда, — говорю я медленно, взвешивая каждое слово, — в том, что это выглядит как безумная авантюра с непредсказуемым результатом и непонятным клиентом. Страх… — Я делаю паузу. — Страх в том, что вы только что упомянули катастрофу государственного масштаба как побочный эффект моего отказа, и часть меня теперь боится, что если я скажу «нет», а вы всё-таки не найдёте другого специалиста вовремя, виновата в этом окажусь я.

Он кивает медленно, будто действительно обдумывает мой ответ, а не просто ждёт своей очереди говорить.

— Справедливо, — говорит он. — Тогда я не буду давить страхом. Только правдой: мне действительно нужна помощь, и мне сказали, что вы лучшая. Остальное — решать вам.

И вот это, пожалуй, работает сильнее, чем весь мешок золота на столе. Потому что за десять лет практики я привыкла к клиентам, которые манипулируют, льстят, угрожают адвокатами или связями при дворе. Ни один из них никогда не говорил мне прямо: решать вам.

Так, а вот теперь — что.

— Дайте мне подумать до утра, — говорю я, и сама слышу, как в голосе прорезается что-то, чего минуту назад там не было — не согласие ещё, но уже не твёрдое «нет».

— У меня есть три месяца, — говорит он серьёзно, — я могу выделить из них одну ночь.

Он забирает свиток со стола, оставляет золото — я замечаю это только когда он уже разворачивается к выходу, к дыре, где раньше была дверь.

— Ваша светлость. — Я останавливаю его, сама не до конца понимая зачем. — Дверь.

Он оборачивается. Смотрит на обломки на полу с таким видом, будто впервые их заметил.

— Я пришлю мастера, — говорит он. — Или заплачу за новую. Что предпочтительнее?

— Новую дверь, — говорю я. — Желательно такую, которая не открывается снаружи одним касанием.

— Разумно. — Он на мгновение выглядит почти смущённым — насколько существо его комплекции вообще способно выглядеть смущённым, — и от этого контраст между ним пугающим и им неловким становится настолько внезапным, что я почти забываю дышать. — Доброго вечера, госпожа Элара.

Он уходит — не через дверной проём, а буквально сквозь стену дыма, который вдруг густеет вокруг него, и когда я моргаю, в коридоре уже никого нет, только лёгкий запах гари и озона, медленно оседающий на моих папках.

Тильда высовывается из-за угла коридора с таким лицом, будто провела последние десять минут, прижавшись ухом к тому месту, где раньше была дверь — что, вероятно, чистая правда.

— Так. — Она входит в кабинет, аккуратно переступая через обломки, и садится на край стола рядом с мешком золота, разглядывая его с нескрываемым восторгом. — Расскажи мне всё. Сейчас же. Во-первых: он правда женат не будет — и всё, город в труху? Во-вторых: у него правда шестнадцать кошек? Это какое-то запредельное количество кошек для мужчины его габаритов.

— Тильда.

— В-третьих, — продолжает она, не слушая, — ты покраснела? Мне кажется, ты покраснела. У Тёмного Лорда Преисподней. С рогами. Который снёс нашу дверь.

— Я не покраснела.

— Ты определённо покраснела.

Я смотрю на мешок золота, лежащий посреди моего разгромленного кабинета, потом на свою руку — ту самую, которая едва заметно, необъяснимо, всё ещё хранит слабое тепло от того момента, когда наши пальцы случайно соприкоснулись, когда он забирал свиток со стола.

— Приехали, — говорю я вслух, ни к кому конкретно.

Восемьсот сорок восьмой узелок сегодня явно придётся отложить.

Глава 2

К утру дверь так и не появляется — вместо неё Тильда сколачивает из двух досок и старой ширмы нечто, что при определённой доле оптимизма можно назвать временной преградой от сквозняка. Я смотрю на это сооружение ровно три секунды, решаю, что переживу, и сажусь за стол, где меня дожидается мешок золота, за ночь никуда не испарившийся, вопреки тайной надежде, что всё случившееся вчера мне почудилось от переутомления.

Не почудилось. Золото по-прежнему тяжёлое. Свиток по-прежнему на месте — оказывается, он всё-таки его не забрал, оставил рядом с мешком, перевязанный той же тёмной лентой.

Так. Хорошо. Раз уж я не сплю, будем считать это профессиональным решением, а не тем, чем оно было на самом деле.

Малахай появляется в половине девятого — не сквозь дверь, потому что двери формально нет, а сквозь пролом, аккуратно пригнувшись, чтобы не зацепить рогами верхнюю доску временной конструкции Тильды. На нём тот же тёмный сюртук с эмберовой окантовкой, что и вчера, только теперь я замечаю деталь, которую вчера упустила в общем шоке: он держится с той особой прямой спиной людей — точнее, демонов, — которые всю ночь не спали, но категорически не собираются в этом признаваться.

— Доброе утро, госпожа Элара, — говорит он. — Вы подумали?

— Я подумала, что вы могли бы для начала спросить, как я спала, прежде чем требовать ответ на вопрос жизни и смерти.

— Как вы спали?

— Плохо. Мне снилось золото.

— Это хороший знак или плохой?

— Понятия не имею. — Я закрываю папку, которую делала вид, что читаю последние десять минут. — Садитесь, ваша светлость. Разговор будет долгий.

Он садится — вернее, аккуратно опускается в кресло для клиентов, то самое, специально неудобное, которое я держу именно для того, чтобы нервные женихи говорили быстрее и честнее. Кресло под ним жалобно скрипит, но держится. Малахай не выглядит так, будто заметил неудобство. Разумеется. Две тысячи лет, рога, крылья — что ему какое-то кресло.

— Прежде чем мы пойдём дальше, — начинаю я, разворачивая перед собой чистый лист, — мне нужно, чтобы вы кое-что поняли. Я работаю по правилам Гильдии, и один из них звучит просто: сваха не берётся за дело, если не уверена, что доведёт его до конца добросовестно. Есть и другой, не менее важный — она не принимает условия, при которых её профессиональное суждение оказывается под давлением угрозы. У вас, простите за прямоту, вчера вечером одним предложением досталось сразу обоим.

— Каким предложением?

— «Если не будет жены — город в труху». Это, ваша светлость, называется давлением.

Он наклоняет голову — жест, который я уже вчера начала мысленно каталогизировать как его версию озадаченности.

— Это не давление. Это факт.

— Разница между фактом и угрозой, Малахай, в том, произносится ли он для того, чтобы предупредить, или для того, чтобы вынудить.

— А если он и то, и другое одновременно?

Ну вот. Приехали, второй раз за два дня.

— Тогда, — говорю я тем голосом, которым обычно успокаиваю тёщ на грани нервного срыва, — вы получаете ровно тот эффект, который получили: собеседник в защитной позиции вместо сотрудничества.

— Я не хотел, чтобы вы были в защитной позиции. — Он произносит это с той же ровной серьёзностью, с какой вчера озвучивал список требований к невесте, и от этого фраза звучит не как оправдание, а как честный отчёт о непредвиденном результате эксперимента. — Я хотел, чтобы вы понимали ставки прежде, чем согласитесь. Мне казалось, это уважительно — не скрывать от вас цену ошибки.

— Уважительно было бы спросить сначала, готова ли я вообще услышать про цену ошибки, прежде чем вываливать мне её мешком золота на стол.

Он молчит несколько секунд — не тактическая пауза, а видно, что он взвешивает мои слова, как будто я только что предложила ему решить незнакомое уравнение.

— В следующий раз, — говорит он наконец, — я спрошу сначала.

Просто так. Без сарказма, без попытки красиво вывернуться. Просто соглашается, что был неправ, и записывает себе на будущее, будто я выдала ему методичку, а не отчитала за манеры.

Так. А вот это уже нечестно. Совсем чуть-чуть нечестно — потому что я приготовилась спорить дальше, а мне не с кем.

— Хорошо, — говорю я, беря себя в руки. — Тот самый другой пункт. Я не принимаю заказы, где отказ клиенту равносилен государственной катастрофе. Это ставит меня в положение, где я физически не могу сказать «нет» без того, чтобы не чувствовать себя виноватой в разрушении города. Это манипуляция обстоятельствами, даже если вы её не планировали.

— Я правда не планировал.

— Я вам верю. — И, к своему лёгкому раздражению на саму себя, замечаю, что не кривлю душой. — Но обстоятельства от вашей непреднамеренности легче не становятся.

— Тогда позвольте мне убрать обстоятельства из уравнения. — Он подаётся вперёд, и кресло скрипит громче. — Представьте, что города не существует. Представьте, что я — просто клиент с личным сроком и личным интересом. Вы бы взялись?

Хороший вопрос. Отвратительно хороший вопрос, потому что честного ответа на него у меня, кажется, нет.

— Возможно, — говорю я осторожно.

— Почему «возможно»?

— Потому что вы, ваша светлость, самый странный клиент за десять лет моей практики, и мне ещё нужно понять, работает ли ваша странность на пользу заказу или против него.

Он смотрит на меня внимательно — не оценивающе, а именно внимательно, будто я только что произнесла нечто важное, а не съязвила.

— Это профессиональная оценка или личная?

— Профессиональная. — Слишком быстро. Слишком твёрдо для человека, у которого нет в этом вопросе никакой личной заинтересованности.

Он не спорит. Просто чуть заметно наклоняет голову — жест, который я тоже начинаю подозревать в себе как привычку каталогизировать, — и молчит секунду дольше, чем нужно для простого согласия.

В этот момент из-за импровизированной ширмы доносится звук, безошибочно похожий на человека, который слишком долго стоял на цыпочках и наконец не удержал равновесие.

— Тильда, — говорю я, не оборачиваясь, — либо заходи, либо иди работать. Третьего варианта — стоять там и дышать драматически — не предусмотрено уставом Гильдии.

Доска с грохотом падает. Тильда влетает в кабинет с лицом человека, который весь последний час репетировал спокойный нейтральный вид и полностью провалил репетицию в решающий момент.

— Я не подслушивала, — говорит она, и это самая неубедительная фраза, произнесённая в этом кабинете за последние сутки, что уже серьёзная конкуренция. — Я просто. Проверяла звукоизоляцию. Профессионально.

— У нас нет двери, Тильда. Звукоизоляция — не самая насущная наша проблема.

— Именно поэтому и проверяла! — Она садится на край стола рядом с мешком золота, полностью игнорируя субординацию, зато очень внимательно рассматривая Малахая, будто он редкий экспонат, который наконец выставили на всеобщее обозрение. — Ваша светлость, у вас правда шестнадцать кошек?

— Да, — отвечает Малахай со всей возможной серьёзностью, будто вопрос был частью официальных переговоров. — Хотите список имён?

— ОЧЕНЬ хочу.

— Тильда.

— Что? Это важная информация для составления профиля кандидата! — Она поворачивается ко мне с абсолютно честным выражением лица человека, который свято верит в собственную ложь. — Совместимость с животными — стандартный пункт анкеты Гильдии, мастер Элара. Вы сами меня этому учили.

Она не полностью не права, что раздражает меня больше, чем если бы была полностью не права.

— Список имён кошек мы обсудим позже, — говорю я твёрдо. — Сейчас у нас деловой разговор.

— Конечно-конечно. — Тильда спрыгивает со стола, явно не собираясь никуда уходить, и пристраивается в углу с блокнотом, всем видом изображая секретаря, ведущего протокол, хотя, я готова поспорить, протокол этот будет состоять преимущественно из восклицательных знаков.

Малахай провожает её взглядом с лёгким недоумением — не раздражённым, а скорее тем видом, с каким смотрят на непривычное природное явление.

— Она всегда так? — спрашивает он тихо, будто это конфиденциальная информация, а не происходит прямо у него на глазах.

— Всегда, — подтверждаю я. — Привыкайте.

— Хорошо, — говорит он с той же серьёзностью, с какой принял бы стратегическую сводку. — Учту в дальнейшем планировании визитов.

Тильда за его спиной беззвучно артикулирует «он мне нравится», и я делаю себе мысленную пометку позже высказать ей всё, что думаю о профессиональной дисциплине.

— Возвращаемся к делу, — говорю я, вооружившись пером. — Раз уж вы настаиваете, что готовы убрать угрозу городу из уравнения, объясните мне тогда сам механизм. Почему именно брак? Почему не какой-нибудь другой ритуал, ленточка на трон, торжественная клятва без невесты?

— Закон принят задолго до меня. — Малахай складывает руки — крупные, с когтями, аккуратно подпиленными, я вчера этого не заметила, а сегодня почему-то замечаю, — на колене. — Тёмный Лорд обязан вступить в законный брак до дня своего двухтысячелетия. Не помолвку. Не намерение. Законный, признанный брак.

— Иначе?

— Иначе трон переходит к следующему по линии наследования.

— К брату.

— К Азазелю. — Что-то в том, как он произносит это имя, — не злость, не страх, а какая-то усталая настороженность, — заставляет меня отложить перо и посмотреть на него внимательнее.

— Вы не хотите, чтобы он правил.

— Я не хочу, чтобы кто-то, кроме меня, разбирался с последствиями его правления. — Он говорит это ровно, но пауза перед фразой чуть длиннее обычной. — Это не про власть саму по себе, госпожа Элара. Поверьте, я бы с радостью отдал корону кому угодно, кто справится лучше меня. Дело не в этом.

— А в чём?

Он смотрит на меня долгую секунду, будто решая, сколько правды выдать клиенту, простите, свахе, за один присест.

— Пока рано, — говорит он наконец. — Я скажу вам, когда придёт время. Сейчас вам достаточно знать, что срок реален, и что цена ошибки — тоже реальна, даже если я больше не буду озвучивать её как угрозу.

Не самый удовлетворительный ответ. Но что-то в его лице — прямом, без намёка на лукавство, — говорит мне, что это не уклонение ради манипуляции, а настоящее «пока рано». Что, признаться, необычно освежает после десяти лет клиентов, которые врут мне прямо в лицо про финансовое состояние и предыдущие браки.

— Хорошо, — говорю я. — Пока принимаю это как есть. Но если я узнаю, что «пока рано» превратилось в «навсегда рано», ваша светлость, я разрываю контракт немедленно, вне зависимости от последствий для города.

— Справедливо, — говорит он без малейшего возражения. — Записать это как отдельный пункт соглашения?

— Не откажусь.

Тильда из угла издаёт звук, подозрительно похожий на приглушённое умилённое повизгивание. Я смотрю на неё. Она немедленно делает вид, что записывает что-то крайне важное в блокнот.

— Теперь про золото, — говорю я, возвращаясь к столу. — Условия оплаты я вчера слышала. Половина сейчас, половина — по результату. Мне это не нравится.

— Почему?

— Потому что «по результату» подразумевает, что если у меня не получится, вся ответственность за провал государственного масштаба лежит на мне лично, а вторая половина суммы просто испаряется вместе с моей репутацией. Это несправедливые условия, Малахай. При всём уважении к вашему статусу.

Он моргает — медленно, будто эта мысль ему прежде не приходила в голову.

— Вы правы, — говорит он после паузы. — Я не подумал об этом с вашей стороны. Как бы вы предложили условия?

— Разделим на три части. Треть сейчас. Ещё треть — на середине срока, независимо от результата, просто в счёт уже проделанной работы. Остальное — по итогу. Так риск ложится на нас обоих, а не только на меня.

— Согласен.

Вот так просто. Без торга, без попытки выбить более выгодные условия, без единого намёка на то, что я, возможно, только что нагло выторговала себе лишние деньги у существа, которое буквально снесло мне дверь и способно, по всей видимости, оплатить это полгерцогством и не заметить.

— Вы всегда так легко соглашаетесь? — спрашиваю я, не удержавшись.

— Когда собеседник прав — да. — Он смотрит на меня с тем же прямым, обезоруживающим вниманием. — Спорить с правотой ради спора — пустая трата времени, которого у меня и так немного.

Ладно. Это, пожалуй, самая привлекательная черта характера, которую я обнаружила у клиента за всю карьеру, и мне решительно не нравится, с какой скоростью я это признаю.

— Хорошо, — говорю я, беря новый бланк контракта — официальный, с золотым тиснением Гильдии по краю, тот самый, который выдают только для крупных заказов, требующих клятвенного закрепления. — Тогда переходим к формальностям. Это контракт с магической клятвой. Прочтите внимательно, прежде чем я поставлю печать.

Он читает медленно, вчитываясь в каждый пункт, а не просто изображая внимание для галочки. Тильда за его спиной перестала притворяться, что записывает что-то в блокнот, и теперь откровенно наблюдает за нами обоими с выражением человека на премьере долгожданной пьесы.

— Здесь написано, что вы физически не сможете отказаться от заказа без уважительной причины, не потеряв часть собственного дара, — говорит Малахай, не поднимая глаз от документа. — Вы уверены, что хотите взять на себя такое обязательство ради меня?

Вопрос застаёт меня врасплох — не формулировкой, а тем, что он вообще прозвучал. Ни один клиент за десять лет практики не спрашивал, уверена ли я, что хочу рисковать собственным даром ради его свадьбы. Обычно люди слишком заняты собственной паникой, чтобы задуматься о моей.

— Это стандартная процедура для крупных заказов, — говорю я, и голос звучит чуть менее уверенно, чем мне бы хотелось. — Не только ради вас.

— Но в первую очередь — ради этого заказа. — Он поднимает взгляд, и в его глазах — тёмных, без белков, что должно было бы пугать, а вместо этого почему-то не пугает, — я вижу что-то похожее на настоящую заботу, не имеющую отношения к государственной необходимости. — Я не хочу, чтобы вы теряли что-то важное из-за меня, госпожа Элара. Даже если формально я плачу за это полгерцогством.

Так. Ладно. Вот теперь приехали — уже без всяких скидок.

— Профессиональный риск — часть профессии, — говорю я твёрже, чем чувствую. — Подписываем или нет?

Он смотрит на меня ещё секунду — долгую, изучающую, будто взвешивает, стоит ли настаивать дальше, — и затем берёт перо.

— Подписываем, — говорит он.

Он расписывается первым — размашисто, чётко, с росчерком, в котором угадывается многовековая привычка ставить подпись на документах государственной важности. Затем передвигает бланк ко мне.

Я беру перо. Рука не дрожит — я слежу за этим специально, потому что дрожащая рука перед клиентом непрофессиональна, вне зависимости от того, что творится внутри.

— В момент подписания, — говорю я вслух, скорее для собственного спокойствия, чем для информирования присутствующих, — клятва фиксируется магически. Обратного хода нет, кроме как через выполнение заказа или уважительную причину, признанную Гильдией.

— Понимаю, — говорит Малахай.

Тильда за его спиной затаила дыхание — я слышу тишину там, где секунду назад были нервные шорохи блокнота.

Я ставлю подпись под своей строчкой.

Перо касается последней буквы моего имени, и в тот же миг по бумаге пробегает тонкая золотая нить света — не яркая, не эффектная, просто короткая вспышка, будто кто-то чиркнул спичкой где-то глубоко внутри самого документа. Я чувствую лёгкий укол в правой ладони — точно так же, как чувствую тепло Нити при рукопожатии совместимых пар, только этот укол не тёплый, а острый, короткий, как напоминание: теперь назад дороги нет, кроме как вперёд.

Контракт закрыт.

Я смотрю на собственную ладонь — на ней ничего не видно, ни следа, ни отметины, но ощущение необратимости почему-то куда сильнее, чем если бы там остался шрам.

— Готово, — говорю я, и голос звучит спокойнее, чем я ожидала. — Мастер-сваха Королевской Гильдии Элара официально принимает заказ Тёмного Лорда Малахая на поиск законной невесты в срок до дня его двухтысячелетия.

— Готово, — повторяет он тихо, и что-то в его голосе — облегчение, смешанное с чем-то ещё, чему я пока не могу подобрать названия, — заставляет меня на секунду забыть, что минуту назад я держала перо твёрдой профессиональной рукой.

Тильда за его спиной беззвучно машет руками в жесте, который, насколько я понимаю её жестовый язык, означает нечто среднее между «поздравляю» и «мы обе влипли».

— Итак, — говорю я, убирая контракт в папку и стараясь, чтобы голос звучал деловито, — у нас есть три месяца. У нас есть список из пяти пунктов и шестнадцати кошек. Что дальше, ваша светлость?

Малахай смотрит на меня с тем самым выражением, с которым, подозреваю, он смотрит на любую задачу, поддающуюся методичному решению — сосредоточенно, без тени сомнения в собственных силах.

— Дальше, — говорит он, — вы находите мне жену.

Просто. Буквально. Ни капли иронии в голосе — потому что он, кажется, физически не способен на иронию, — и именно от этой прямоты у меня почему-то холодеет в животе куда сильнее, чем от вчерашней дымящейся ауры.

— Дальше, — повторяю я, вставая, чтобы хоть чем-то занять руки, — я составляю список кандидаток.

Список, который, я уже почти уверена, окажется куда более провальным предприятием, чем кто-либо из нас сейчас готов признать.

Глава 3

Свиток снова оказывается на моём столе — тот самый, тёмная лента, сорок сантиметров решительности, — и я понимаю, что вчера мы обсудили только заголовки. Сегодня Малахай пришёл с намерением пройтись по каждому пункту в подробностях, и по тому, как аккуратно он расправляет свиток обеими руками, будто боится помять бумагу когтями, ясно: подробности будут долгими.

— Начнём с первого, — говорит он. — Умна.

— Это я поняла ещё вчера. Мне нужны критерии, ваша светлость, а не эпитеты. Умна в каком смысле? Хорошо образована? Остра на язык? Умеет вести хозяйство расчётливо? Разбирается в политике двора?

— Да.

— Простите?

— Всё перечисленное. — Он смотрит на меня так, будто я только что попросила уточнить, дышит ли вода, когда льётся. — Умна — значит умна. Я не вижу смысла ограничивать это одной разновидностью.

Так. Ладно. Записываю: «умна — без уточнений, видимо, в универсальном смысле слова», и уже предчувствую, что весь этот разговор будет строиться по той же схеме.

— Хорошо. Второй пункт. Не боится крови. — Я поднимаю взгляд от бумаги. — Это довольно специфичное требование, Малахай. Обычно свахи спрашивают про терпение или чувство юмора. Кровь в анкете — редкость даже для военных династий.

— Преисподняя не самое бескровное место, госпожа Элара. Иногда бывают дуэли чести между Домами. Иногда — казни за нарушенную клятву. Жена, которая падает в обморок при виде пореза на моей руке, не продержится на официальном приёме и часа.

— То есть речь не о жестокости, а о выносливости.

— Именно. — Он, кажется, доволен, что я сформулировала точнее, чем он сам. — Я не ищу того, кто наслаждается видом крови. Я ищу того, кто не потеряет сознание, увидев мою.

Внутри что-то тихо и совершенно не по делу тянется в его сторону от этой фразы — не потеряет сознание, увидев мою, — и я гоню эту мысль подальше прежде, чем она успевает обрасти хоть каким-то смыслом.

— Пункт третий, — продолжаю я твёрже, чем нужно для одного простого предложения. — Готовит с изыском. Тут, признаться, я в тупике. Изыск — понятие растяжимое. У вас есть конкретные блюда в виду?

— Нет.

— Тогда как я пойму, что кандидатка соответствует?

Он замолкает. По-настоящему замолкает, будто вопрос застал его врасплох сильнее, чем всё, что я спрашивала до этого.

— Не знаю, — говорит он наконец. — Наверное, узнаю, когда попробую.

— Это не критерий, ваша светлость. Это надежда на удачу.

— Возможно. — Он не спорит, не оправдывается, просто соглашается с тем же спокойствием, с каким вчера согласился на условия оплаты. — Я плохо формулирую то, чего хочу, когда дело касается не государственных вопросов. Прошу прощения за неудобство.

Вот это — «прошу прощения за неудобство» — звучит настолько искренне и настолько неуместно вежливо для существа его габаритов, что я на секунду забываю, что должна была съязвить.

— Хорошо, — говорю я вместо этого, откладывая перо. — Не религиозна — почему?

— В Валлории поклоняются богам света. Боги света не одобряют брак с демонами. Жена, которая молится каждое утро о спасении собственной души от союза со мной, продержится в моём доме недолго — и морально, и потому что мой замок стоит на земле, освящённой договором прямо противоположного толка. Совмещение будет причинять боль обеим сторонам.

Логично. Отвратительно, дотошно логично, как всё остальное в этом списке.

— И, наконец, — говорю я, — любит кошек. С этим, полагаю, всё просто: у вас их шестнадцать, вам нужен человек, готовый жить в кошачьем царстве.

— Не совсем.

— Не совсем?

— Кошки не любят лжецов. — Он произносит это буднично, как констатацию физического закона. — Пуговка... — Он замолкает, хмурится. — Простите. Это не мои кошки. Мои зовутся иначе. Но принцип общий: кошка либо доверяет человеку, либо нет, и подделать это доверие нельзя. Если невеста понравится моим кошкам — значит, она не лжёт мне о своих чувствах хотя бы в этом. Небольшая, но проверка.

Я смотрю на него долгую секунду.

— Вы используете кошек как детектор лжи.

— Дар свахи работает похожим образом, — говорит он серьёзно. — Разве нет?

Возразить нечего. Более того — мне решительно нечего противопоставить логике человека, который только что сравнил собственных кошек с профессиональным магическим инструментом Королевской Гильдии, и от этого раздражает сильнее, чем если бы он просто хотел кошку для красоты.

— Записала, — говорю я, захлопывая блокнот чуть громче, чем требовалось. — На сегодня хватит формальностей. Мне нужно поработать с картотекой. Приходите через два дня, у меня будет первый список.

Он сворачивает свиток тем же аккуратным движением, каким разворачивал, и на секунду замирает в дверном проёме — точнее, в проломе, который всё ещё щеголяет временными досками Тильды.

— Госпожа Элара.

— Да?

— Спасибо, что не смеётесь надо мной за список.

— Я над всеми клиентами не смеюсь, — говорю я. — Профессиональная этика.

— Знаю. — Он смотрит на меня с тем прямым вниманием, от которого мне всякий раз хочется одновременно отвернуться и придвинуться ближе. — Именно поэтому спасибо.

Он уходит сквозь дым, как вчера, и я ещё какое-то время сижу, глядя на дверной проём, прежде чем вспоминаю, что вообще-то у меня есть работа.

***

Дома вечером на меня набрасываются сразу три кошки — в буквальном смысле, потому что Пуговка считает своим долгом встречать хозяйку прыжком с верхней полки книжного шкафа, а Джем и Сажа предпочитают более традиционную тактику обвивания вокруг щиколоток, отчего до кухни я добираюсь со скоростью пьяного матроса на палубе в шторм.

— Да-да, я тоже рада вас видеть, — говорю я, наклоняясь почесать Сажу за ухом, пока Джем требовательно мяукает у миски, а Пуговка уже успела перебраться на стол и деловито обнюхивает список требований Тёмного Лорда, будто рецензирует его профессионально.

— Твоё мнение, — говорю я коту серьёзно, — я бы тоже хотела услышать. Пункт третий особенно. «Готовит с изыском» — критерий или отговорка человека, который сам не понимает, чего хочет?

Пуговка не отвечает — вместо этого укладывается прямо на свиток, всем видом давая понять, что дискуссия окончена и приоритет теперь исключительно за его комфортом.

Я готовлю себе поздний ужин — не изысканный, обычную яичницу с остатками вчерашнего хлеба, — и пока ем, раскладываю на столе три папки, которые взяла из архива на пробу. Три кандидатки, чьи профили теоретически покрывают хотя бы часть списка. Ни одна не покрывает всё сразу, потому что, как выясняется методом простого сопоставления, набор «умна плюс не боится крови плюс готовит с изыском плюс не религиозна плюс дружит с кошками» — это не портрет человека, а собранный из чужих деталей конструктор, который в природе встречается примерно никогда.

— Вот тебе и вся сложность профессии, — говорю я Джему, который в ответ запрыгивает мне на колени и требовательно мурчит, явно рассчитывая на кусок хлеба. — Люди приходят с картинкой идеала в голове и почему-то удивляются, когда идеал не находится в картотеке за два дня.

Джем хлеб получает. Джем не разделяет мою профессиональную драму — у Джема сейчас гораздо более насущные приоритеты.

Я ещё какое-то время сижу, глядя на три папки, три судьбы, три женщины, которые понятия не имеют, что завтра их жизнь может измениться самым причудливым образом из всех возможных, и в какой-то момент ловлю себя на мысли, что представляю не абстрактную «кандидатку номер один», а конкретное лицо — то, с каким Малахай сегодня произнёс «прошу прощения за неудобство».

Так. Хватит. Это профессиональный вечер, а не повод для сентиментальности.

Я отодвигаю тарелку, снимаю с колен Джема — тот протестует всем весом, — и берусь за картотеку по-настоящему.

***

Королевская Гильдия хранит досье на всех незамужних женщин Валлории, изъявивших желание участвовать в подборе — тысячи карточек, рассортированных по возрасту, происхождению, состоянию, характеру и десятку менее очевидных параметров, которые за годы практики я научилась читать быстрее, чем читаю собственные записи.

К полуночи передо мной лежит список из семи имён.

Леди Корделия Вэйн — вдова военного, умна, за словом в карман не лезет, спокойно перевязывала раненых после Пограничных стычек ещё до подписания последнего мирного протокола. С кровью проблем не будет.

Госпожа Ирис Далгрен — травница, готовит зелья такой сложности, что кухонная изысканность для неё, вероятно, была бы отдыхом. Не религиозна — вся семья изгнана из храмовой общины два поколения назад за ересь.

Мастер Беатрис Кром — единственная женщина-кузнец гильдии оружейников в столице. Кровь, огонь, металл — её будни. Кошек держит троих.

Я продолжаю список ещё до четырёх имён, каждое из которых закрывает два, максимум три пункта из пяти, потому что, повторюсь, идеального совпадения по всем сразу картотека не предлагает — и это нормально, это ровно то, ради чего существует моя профессия: не найти готового человека под заказ, а разглядеть потенциал там, где сам заказчик его не видит.

Проблема не в списке.

Проблема начинает вырисовываться, когда я, откладывая перо, представляю себе конкретную сцену: леди Корделия Вэйн, привыкшая к виду перевязанных ран на поле боя, впервые видит Малахая целиком — рога, крылья, дымящуюся ауру, от которой у меня самой в первый день едва не подкосились колени, — не в теории, не в описании, а вживую, посреди моего кабинета, где температура падает на несколько градусов от одного его волнения.

Я вспоминаю сегодняшний разговор — как аккуратно он держал свиток, чтобы не помять бумагу когтями. Как замер, признаваясь в неумении сформулировать желаемое. Ничего пугающего в этом не было, потому что я уже провела с ним два вечера подряд и как-то незаметно перестала считать его крылья и дым главной характеристикой, отодвинув их куда-то на периферию восприятия, туда же, куда отодвигают привычную мебель в давно обжитой комнате.

Но леди Корделия не проводила с ним два вечера. Никто из семи женщин в моём списке не проводила с ним ни минуты.

Я смотрю на список ещё раз — уже не как на набор подходящих кандидатур, а как на семь человек, которым предстоит пережить первую встречу с существом, чья аура гасит свечи просто потому, что он немного нервничает.

Ни одна не выдержит смотрин.

Мысль оседает в груди неприятным холодком, потому что я впервые за десять лет практики понимаю: список у меня есть, критерии выполнены, работа сделана добросовестно — и всё равно этого категорически недостаточно для того, чтобы заказ хоть немного сдвинулся с мёртвой точки.

Глава 4

Тильда с самого утра носится по кабинету с решительностью человека, готовящегося к военному смотру, а не к обычным свахинским смотринам, и к десяти часам мой стол превращается в подобие маленькой крепости: восемь свечей вместо привычных двух, запасной кувшин с горячим чаем, шерстяной плед на кресле для клиентов — «на случай, если кому-то станет холодно», и толстая амбарная книга, куда Тильда собирается, по её словам, «вести протокол наблюдений».

— Протокол наблюдений, — повторяю я, глядя на восемь свечей с растущим сомнением. — Тильда, это смотрины, а не научный эксперимент.

— А по-моему, это всё равно эксперимент. — Она деловито поправляет последнюю свечу, чтобы та стояла строго по центру подноса. — Мы же не знаем заранее, что случится, когда демон с аурой ужаса будет пытаться понравиться человеку. Это буквально неизученная область знания, мастер Элара! Кто-то же должен вести записи для потомков.

— Потомки переживут без твоих записей.

— А я — нет, если пропущу такое зрелище своими глазами.

Спорить с ней бессмысленно — я уже проверяла это неоднократно за годы совместной работы, — так что вместо возражений я перечитываю досье леди Корделии Вэйн ещё раз, хотя знаю его почти наизусть: вдова военного, девять лет полевого госпиталя, крепкие нервы, зафиксированные в трёх независимых рекомендациях от бывших сослуживцев мужа.

Если и есть в моей картотеке человек, способный выдержать первую встречу с Тёмным Лордом без обморока, то это она. Я убеждала себя в этом всю прошлую ночь, взвешивая список из семи имён и раз за разом возвращаясь к одному и тому же выводу: начинать нужно с самой стойкой, иначе не с чего будет вообще отталкиваться. Профессиональная логика подсказывает — с наиболее вероятного варианта. Внутренний голос, впрочем, тише добавляет, что даже самый вероятный вариант в этом уравнении звучит скорее как «наименее катастрофичный», чем «подходящий», но эту мысль я предпочитаю задвинуть подальше вместе с остальными неудобными наблюдениями последних дней.

Леди Корделия приходит ровно в назначенный час, с прямой спиной и лицом человека, который девять лет прожил рядом с полевым госпиталем и давно перестал считать чьи-либо манеры чем-то, способным её удивить. На ней тёмно-синее платье, застёгнутое до самого горла, и единственное украшение — тонкий военный орден покойного мужа, приколотый у плеча вместо броши. Именно этой женщине, если верить картотеке и здравому смыслу, положено быть невосприимчивой к виду крови, дыма и всего прочего, что обычно заставляет клиенток Гильдии хвататься за нюхательные соли.

— Мастер Элара, — говорит она, садясь в кресло для клиентов с той же собранностью, с какой, полагаю, командовала полевым лазаретом. Она бросает взгляд на плед на подлокотнике и на батарею свечей, приподнимает бровь, но комментировать не спешит — военная подготовка приучает не задавать лишних вопросов раньше времени. — Ваша ассистентка была не слишком многословна насчёт жениха. Сказала только, что случай нестандартный.

— Случай действительно нестандартный, — говорю я и тут же мысленно делаю себе замечание за собственное слово, потому что за «нестандартный» я прячу примерно половину правды. — Прежде чем он придёт, я хочу убедиться, что вы понимаете детали. Жених — демон. Не низший придворный чиновник посольства, а Тёмный Лорд Преисподней собственной персоной.

— Я знаю послов из Преисподней. Работала с их лекарями во время последней вспышки лихорадки в приграничных землях — у демонской медицины, к слову, неплохие методы обеззараживания ран, которым нашим полевым хирургам стоило бы поучиться. Меня трудно напугать чужой внешностью, мастер Элара. Я видела внутренности человека при свете фонаря и не потеряла аппетита к ужину.

— Рога и крылья — это ещё не самое интересное в его внешности, — говорю я честно, потому что после провала с газетным объявлением, который меня, к счастью, ещё только ждёт впереди на этой неделе, я решила для себя раз и навсегда: полуправда клиенткам обходится дороже полной. — У него есть аура. Не декоративная, не для эффекта — врождённое свойство титула, которое усиливается вместе с эмоциями и которое он сам не всегда способен контролировать.

— Насколько усиливается?

— В комнате холодает. Свечи гаснут. — Я делаю паузу, взвешивая, стоит ли продолжать честность до конца. — В моменты сильного волнения — довольно быстро гаснут.

Леди Корделия смотрит на батарею свечей на моём столе новым взглядом, и что-то в её лице подсказывает: она наконец связала все детали воедино и оценивает их со всей полевой прагматичностью, на какую способна.

— Что ж, — говорит она наконец, — по крайней мере, я предупреждена. В госпитале я и похуже видала обстановку.

Хотелось бы мне разделять её уверенность так же твёрдо, как она сама её сейчас демонстрирует.

Ровно в назначенное время из коридора доносится знакомый скрип половиц — не грохот, к моему облегчению, а именно скрип, потому что за прошедшую неделю Малахай, кажется, всерьёз взялся аккуратно проходить в дверной проём, не задевая ни новых временных досок, ни оставшегося от них запаха свежей смолы.

Он входит — и температура в кабинете падает мгновенно, будто кто-то распахнул окно посреди зимы.

Леди Корделия не вскрикивает. Не хватается за сердце. Просто застывает — очень прямо, очень неподвижно, ровно так, как, подозреваю, застывала когда-то под артиллерийским обстрелом, — и я вижу, как краска медленно уходит с её лица, оставляя восковую бледность человека, который держится исключительно силой воли.

— Леди Вэйн, — говорит Малахай, останавливаясь на почтительном расстоянии и слегка склоняя голову. — Благодарю за встречу.

— Ваша светлость. — Голос у неё ровный, но одна рука на подлокотнике сжимается чуть сильнее, чем требуется для простого приветствия.

Первая свеча — та, что стоит ближе всего к двери, — гаснет.

Свеча гаснет без предупреждения — ни дрожи, ни прощального мерцания. Словно кто-то оборвал жизнь фитиля одним движением. Комната погружается во мрак, и только свет из окна выхватывает тонкую струйку дыма, медленно ползущую вверх.

Тильда за столом в углу деловито делает пометку в своей амбарной книге, и по её сосредоточенному лицу можно подумать, будто она фиксирует важные научные данные, а не откровенно наслаждается зрелищем.

— Простите, — говорит Малахай тут же, с искренним неудобством в голосе. — Это аура. Я постараюсь.

Он старается. Я вижу это по его лицу — сосредоточенность, с какой Малахай обычно, полагаю, решает вопросы государственной важности, сейчас направлена ровно на то, чтобы не выглядеть страшно, и от одного этого зрелища мне хочется одновременно рассмеяться и провалиться сквозь пол от неловкости за нас всех троих сразу.

Дым вокруг его плеч на мгновение редеет. Леди Корделия делает вдох, будто разрешает себе поверить, что худшее позади.

— Расскажите о себе, госпожа Вэйн, — говорю я, пытаясь вернуть разговору хоть какое-то подобие нормального русла. — Мастер Элара упоминала ваш опыт в полевом госпитале.

Она рассказывает — коротко, по делу, с той же выправкой, с какой, наверное, докладывала когда-то начальству: организация перевязочных пунктов, нехватка чистой воды в третий год кампании, находчивость полкового лекаря, который заменял бинты кипячёной парусиной за неимением лучшего. Малахай слушает внимательно, кивает в нужных местах, а затем задаёт один точный вопрос про то, как именно распределяли раненых по степени тяжести при нехватке рук, — вопрос настолько по существу, что леди Корделия впервые за разговор чуть теплеет лицом, забыв на секунду о батарее свечей.

— Вы разбираетесь в военной логистике, ваша светлость? — спрашивает она с искренним удивлением.

— Мне доводилось командовать обороной Пограничья, — говорит он серьёзно. — Логистика полевого госпиталя не так уж отличается от логистики фронта в целом. Раненых нужно распределять так же расчётливо, как войска.

— Никогда не думала, что услышу такое сравнение от Тёмного Лорда.

— А от кого вы ожидали его услышать?

Она смеётся — коротко, неожиданно для самой себя, судя по тому, как быстро прикрывает рот рукой, — и на мгновение мне кажется, что смотрины, вопреки всем прогнозам, могут закончиться хоть чем-то обнадёживающим.

Затем гаснет вторая свеча.

Смех обрывается. Леди Корделия смотрит на погасший фитиль, потом снова на Малахая, и я вижу, как за долю секунды её лицо возвращается к прежней настороженной собранности — уже без того тепла, что появилось секунду назад.

— Ваша светлость, — говорю я как можно спокойнее, хотя внутренний голос уже вопит благим матом, что смотрины идут ко всем чертям, — быть может, стоит сделать паузу?

— Я справлюсь. — Он произносит это тем же тоном, каким, подозреваю, отдаёт приказы армии, и на секунду прикрывает глаза, явно пытаясь взять себя в руки усилием воли, которое, судя по результату, действует ровно противоположным образом.

Дым сгущается.

Третья свеча гаснет вслед за первыми двумя, и на этот раз к ней присоединяется четвёртая, стоящая у самого края стола, — по кабинету пробегает лёгкий, но отчётливый холодок, от которого у меня самой на мгновение поднимаются волоски на предплечьях. Тильда за спиной леди Корделии беззвучно придвигает поближе плед, будто это может как-то помочь делу, хотя всем в комнате уже очевидно: дело не в температуре воздуха.

— Возможно, — говорит Малахай медленно, с явным усилием держа голос ровным, — мне стоит рассказать вам о причине нашей встречи, госпожа Вэйн, чтобы вы могли принять решение с полным пониманием обстоятельств.

— Я уже приняла решение прийти сюда, ваша светлость.

— Прийти и остаться — не всегда одно и то же решение.

Честность настолько прямая, что леди Корделия на мгновение теряется, не находя, что на неё ответить, — и я мысленно отмечаю, что даже в разгар полного провала Малахай ухитряется быть честнее любого клиента, с которым я работала за десять лет практики.

Гаснет пятая свеча.

Леди Корделия Вэйн, вдова военного, женщина, которая девять лет разбирала последствия сражений голыми руками, поднимается с кресла с выражением человека, только что вспомнившего о неотложном деле государственной важности где-то на другом конце города.

— Прошу прощения, — говорит она с идеальной, безупречно отработанной вежливостью, — но у меня совершенно вылетело из головы: сегодня приём у настоятельницы храма Милосердной Длани. Крайне неудобно опаздывать.

Настоятельница храма, насколько мне известно из её же собственного досье, принимает исключительно по средам, а сегодня четверг. Но спорить с человеком, который только что пять раз подряд наблюдал, как гаснут свечи в закрытой комнате без единого сквозняка, было бы форменной жестокостью.

— Разумеется, — говорю я, поднимаясь проводить её к выходу. — Благодарю, что нашли время, госпожа Вэйн.

— Мастер Элара. — Она останавливается уже почти у самого пролома на месте двери, понижает голос настолько, чтобы Малахай, оставшийся у стола, не расслышал. — Он показался мне вежливым. Правда показался. Тот вопрос про распределение раненых — не многие вообще задумываются об этой стороне войны, а не только о геройстве на передовой. Но я привыкла к крови на поле боя, а не к тому, что комната промерзает от чужого настроения. Это разные вещи, и я не готова притворяться, что готова к второму просто потому, что справилась с первым.

Она права. Отвратительно, профессионально права, и мне решительно нечего на это возразить.

Когда её шаги стихают на лестнице, Тильда закрывает свою амбарную книгу с громким хлопком, который в наступившей тишине звучит почти неприлично.

— Ну, — говорит она бодро, явно пытаясь разрядить обстановку тем единственным способом, каким умеет, — зато мы теперь знаем: пять свечей — предел выносливости бывалой военной вдовы. Ценные данные для науки.

— Тильда.

— Что? Я записала точное количество, время между каждой свечой и даже примерную температуру в комнате на глаз. Это может пригодиться для следующей попытки. — Она смотрит на меня внимательнее, и бодрый тон чуть смягчается. — Ты в порядке?

— Я в полном порядке, — говорю я твёрже, чем чувствую. — Это была первая проба. Первые пробы редко бывают удачными.

— Ты всегда так говоришь клиентам после провала. — Тильда складывает руки на груди. — Меня можешь не убеждать, я не плачу тебе гонорар.

Я открываю рот для профессиональной отповеди — и закрываю его снова, потому что она, разумеется, права, и препираться с очевидным сейчас нет никаких сил.

Малахай стоит там же, где стоял всё это время, глядя на пять погасших свечей с выражением, в котором нет ни капли высокомерия — только усталое, тихое разочарование существа, только что вновь провалившего простую, казалось бы, задачу: не пугать человека одним своим присутствием.

— Что ж, — говорю я, отпуская Тильду коротким кивком в сторону соседней комнаты и стараясь, чтобы голос звучал профессионально, а не так, как я на самом деле себя чувствую, — начало положено. Первая кандидатура отпадает не по вашей вине как таковой, а...

— Именно по моей вине, — перебивает он. — Не притворяйтесь, госпожа Элара. Я вижу свечи не хуже вас. У меня тоже глаза есть, как вы могли заметить..

Я закрываю рот. Открываю снова.

— Хорошо. Отчасти по вашей. Но это не то, за что вы отвечаете напрямую — статус не выбирают. Вопрос в том, как с этим работать дальше, а не в том, чтобы посыпать голову пеплом из-за физиологии.

— Я пытался её убрать. — Он произносит это тихо, без всякой попытки оправдаться, просто констатируя факт. — Правда пытался. Весь тот вопрос про полевой госпиталь — я задал его не только из интереса. Я надеялся, что если разговор пойдёт достаточно спокойно, аура сама уляжется. Иногда так бывает.

— А иногда нет.

— Иногда нет, — соглашается он.

Он молчит несколько секунд, и в этом молчании — впервые за всё наше знакомство — нет ничего от Тёмного Лорда, привыкшего командовать армиями и подписывать государственные указы. Есть только уставшее, немного растерянное существо, которое хочет простой человеческой вещи и не понимает, почему собственное тело отказывается ему подчиняться в этом единственном пункте.

— Она не поддаётся дрессировке, — говорит он наконец. — Аура. Я пробовал годами. Медитация, дыхательные техники демонских наставников, даже одно ритуальное подавление, которое обошлось моему двору в неприличную сумму и подарило мне три дня жестокой мигрени вместо результата. Она усиливается ровно тогда, когда я больше всего хочу, чтобы этого не происходило. Чем сильнее я хочу понравиться — тем холоднее становится в комнате. Есть в этом определённая жестокая справедливость, вам не кажется?

Что-то в его голосе — не жалоба, а именно усталое признание проигранной битвы, которую ведёшь не первое столетие, — задевает меня сильнее, чем должно бы задевать признание клиента о профессиональной неудаче.

— Мне жаль, — говорю я тише обычного.

— Не стоит. — Он качает головой, и на мгновение мне кажется, что дым вокруг его плеч редеет сам по себе, безо всякого усилия с его стороны, просто оттого, что разговор сместился с попытки понравиться на честное признание невозможности. — Это не повод для жалости. Это повод найти кого-то, кто сможет выдержать холодную комнату без того, чтобы выдумывать несуществующую настоятельницу.

— Вы слышали.

— У меня хороший слух, госпожа Элара. Одно из немногих преимуществ рогов.

Это почти шутка — настолько близко к шутке, насколько вообще способен подойти человек, физически неспособный иронизировать, — и я не сразу понимаю, что мне делать с тем тёплым, совершенно неуместным чувством, которое поднимается где-то в груди в ответ.

Пауза повисает между нами — не тягостная, но и не лёгкая, — и я неожиданно для самой себя ловлю в ней что-то похожее на желание сказать ему что-нибудь, выходящее за рамки профессионального сочувствия. Одёргиваю себя раньше, чем эта мысль успевает оформиться во что-то, требующее объяснений.

— Продолжим со следующей кандидаткой на этой неделе, — говорю я вместо этого, беря блокнот, чтобы занять руки. — Госпожа Ирис Далгрен, травница. Возможно, привычка к резким запахам и чужим странностям сыграет нам на руку.

— Возможно, — соглашается он без особой надежды в голосе.

Уходя, он останавливается на пороге — там же, где обычно, — и на секунду оборачивается.

— Госпожа Элара.

— Да?

— Спасибо, что не сказали мне, что всё получится. Мне надоели люди, которые обещают то, чего не могут гарантировать.

Он уходит сквозь привычный дым, и я остаюсь в кабинете одна, среди пяти погасших свечей и лёгкого запаха озона, думая о том, что список требований — умна, не боится крови, готовит с изыском, не религиозна, любит кошек — с самого начала был не самой сложной частью этого заказа.

Тильда просовывает голову из соседней комнаты, где благоразумно пряталась последние пять минут.

— Он ушёл?

— Ушёл.

— Тогда я скажу прямо, — говорит она, входя и садясь на край стола рядом с амбарной книгой. — Пять свечей — это не провал, мастер Элара. Это лучший результат за всю историю моих наблюдений за твоими смотринами, включая тот случай с бароном, который умудрился обидеть невесту раньше, чем она успела снять плащ.

— Это другое, Тильда.

— Разумеется, другое. — Она смотрит на меня с тем особым выражением, которое я уже научилась опасаться, потому что оно обычно предшествует фразе, за которую мне придётся её отчитывать. — Обычно ты после провала злишься на клиента. А сейчас злишься на свечи.

Я не нахожусь, что на это ответить, и решаю, что сейчас — самое подходящее время сосредоточиться на подготовке к следующей попытке, а не на том, что именно выдало моё лицо за последние пять минут разговора.

Самая сложная часть этого заказа, судя по всему, только начинается.

Глава 5

— Если одни смотрины съедают целый вечер, — говорю я Тильде, расставляя по кабинету пять маленьких круглых столов, позаимствованных на один вечер у кондитерской этажом ниже вместе с молчаливым неодобрением хозяйки, — а у нас шесть кандидаток и три месяца на весь заказ, арифметика попросту не сходится. Нужен более быстрый метод.

— Скоростные знакомства, — говорит Тильда с воодушевлением человека, которому наконец доверили важную часть плана. — Я читала про такое в столичном журнале мод. По четверти часа на каждую даму, потом колокольчик, и она пересаживается к следующему жениху.

— У нас один жених, Тильда. Пересаживаться будут дамы.

— Ещё лучше. Меньше суеты с расстановкой стульев.

Свечей на этот раз я ставлю всего по одной на стол — уроки прошлой недели усвоены, и восстанавливать запасы свечного воска из собственного кармана мне решительно не хочется второй раз подряд. Малахай приходит за полчаса до начала, придирчиво осматривает расстановку столов, будто готовится к военному смотру, а не к вечеру знакомств, и на мой вопрос, не желает ли он для начала перекусить перед долгим вечером, отвечает с абсолютной серьёзностью, что предпочитает встретить дам «со свежими силами и ясной головой» — фраза настолько по-военному звучит, что мне становится смешно и одновременно немного грустно за него одновременно.

— Помните, — говорю я, поправляя список имён у себя в блокноте, — задача сегодня простая. Разговор, ничего больше. Не обязательно очаровывать всех сразу. Достаточно не спугнуть хотя бы одну.

— Понимаю задачу.

— Уверены?

— Уверен, — говорит он с той твёрдостью, которая у меня уже начинает ассоциироваться с грядущей катастрофой, и, к своему стыду, оказывается прав почти мгновенно.

Первая кандидатка — дама Октавия Брен, младшая дочь захудалого баронского рода, включена в список скорее по остаточному принципу, чем по реальному шансу, — входит в кабинет с тем видом нервной решимости, с каким люди обычно идут удалять больной зуб. Она успевает дойти ровно до середины комнаты, поднять взгляд на Малахая, встретиться глазами с его рогами — не с лицом, именно с рогами, будто это первое, за что цепляется её паника, — и аккуратно, без единого звука, оседает на пол.

Тишина в кабинете стоит такая, что слышно, как потрескивает единственная уцелевшая свеча.

— Это нормально? — спрашивает Малахай, глядя на распростёртую на полу даму Октавию с искренним профессиональным интересом, будто изучает незнакомое природное явление.

— Нет, — говорю я, уже опускаясь на колени рядом с ней, чтобы проверить пульс. — Это категорически ненормально, ваша светлость.

— Она дышит.

— Я вижу, что она дышит.

— Просто уточняю. — Он стоит поодаль, явно не решаясь подойти ближе из опасения ухудшить ситуацию, и в этом жесте — сдержанность существа, которое искренне боится причинить вред одним своим присутствием, — есть что-то, чему я решительно не хочу сейчас умиляться, но умиляюсь всё равно.

Тильда прибегает с нюхательной солью, которую, к счастью, догадалась приготовить заранее, памятуя о прошлом опыте с бароном и невестой. Дама Октавия приходит в себя, обнаруживает, что лежит на полу кабинета свахи в присутствии Тёмного Лорда, и повторяет весь процесс обморока заново — на этот раз уже стоя, что технически можно считать некоторым прогрессом.

Первую кандидатку мы провожаем домой в наёмном экипаже за счёт заведения, и на этом первое свидание вечера завершается, толком не начавшись.

— Одна с плеч, — говорю я, стараясь звучать бодрее, чем чувствую себя на самом деле. — Следующая, Тильда.

Госпожа Ирис Далгрен, травница, входит с гораздо более крепким шагом — вооружённая, как выясняется буквально через минуту, не только теоретической невозмутимостью, но и полным арсеналом из холщового мешочка на поясе. Она садится за стол напротив Малахая, внимательно его осматривает — не испуганно, а профессионально, тем взглядом, каким, вероятно, оценивает незнакомое растение на предмет ядовитости, — и с достоинством произносит:

— Прошу простить мою предусмотрительность, ваша светлость, но травницы Гильдии обучены не рисковать понапрасну.

После чего высыпает на стол между ними горсть сушёной лаванды, посыпает вокруг своей чашки чая мелкую соль тонкой ровной линией и, прежде чем кто-либо успевает вставить хоть слово, начинает бормотать нараспев короткое заклинание защитного толка — не изгоняющее в строгом смысле, но крайне похожее на него по звучанию и намерению.

Малахай наблюдает за этим ритуалом с тем же вниманием, с каким выслушивал сегодня утром рассказ Тильды о правилах скоростных знакомств — то есть абсолютно серьёзно, без малейшего намёка на обиду.

— Это должно мне навредить? — спрашивает он, когда госпожа Далгрен наконец умолкает, явно довольная проделанной работой.

— Это должно защитить меня, ваша светлость, не навредить вам, — поясняет она деловито. — Профилактика. Ничего личного.

— Понимаю. — Он кивает с той же готовностью, с какой соглашался на условия оплаты в первый день. — Продолжайте вашу профилактику. Я подожду.

Госпожа Далгрен, кажется, не ожидала подобной покладистости и на мгновение теряется, забыв продолжение своего защитного ритуала. Она смотрит на рассыпанную соль, на лаванду, на невозмутимого демона напротив — и по её лицу пробегает тень сомнения, будто она вдруг усомнилась в целесообразности собственных приготовлений.

— Расскажите мне о ваших травах, — предлагает Малахай, заполняя паузу с той же прямотой, с какой расспрашивал леди Корделию про полевой госпиталь. — Что защищает от чего? Мне правда интересно.

Разговор, вопреки самому неудачному началу вечера, неожиданно налаживается. Госпожа Далгрен рассказывает про свойства полыни и зверобоя, Малахай задаёт вопросы настолько по делу, что становится ясно: он либо действительно интересуется темой, либо обладает удивительным талантом слушать так, будто интересуется всем на свете без исключения. Свеча на их столе держится ровно, не мигая, и я начинаю позволять себе крошечную, осторожную надежду.

Тильда за моей спиной беззвучно показывает большой палец вверх.

Надежда живёт ровно до того момента, как госпожа Далгрен, увлёкшись рассказом про редкий корень, что растёт исключительно на границе миров, наклоняется чуть ближе к столу — и задевает рукавом чашу с рассыпанной солью, опрокидывая её прямо на защитную линию собственного ритуала.

Свеча гаснет.

Не от волнения Малахая — я готова поклясться, что за секунду до этого ничего не изменилось в его лице, — а от банального сквозняка из приоткрытого по случаю духоты окна. Но госпожа Далгрен, чей защитный круг только что буквально разрушен собственной неловкостью в присутствии демона, интерпретирует произошедшее с той стремительностью, с какой обычно интерпретируют дурные знамения люди, весь вечер готовившиеся именно к дурным знамениям.

— Мне нужно на воздух, — говорит она, поднимаясь резче, чем того требует простое желание проветриться, сгребая рассыпанные травы обратно в мешочек торопливыми, слегка дрожащими движениями. — Простите. Профессиональная… осторожность.

Она уходит быстрым шагом, оставляя на полу тонкую дорожку соли, которую Тильда потом старательно сметает веником, бормоча себе под нос что-то про «испорченный паркет» и «нервных травниц».

— Две, — говорю я, вычёркивая имя из списка твёрдой рукой, хотя внутри всё сжимается от накапливающегося разочарования. — Продолжаем.

Третья кандидатка вечера, госпожа Флоренс Уиллоу — вдова торговца тканями, женщина практичная до мозга костей, включена в список за спокойный, невозмутимый характер и полное отсутствие религиозных предрассудков, — держится значительно лучше своих предшественниц. Она садится, вежливо кивает, интересуется бытовыми деталями его жизни в замке с той же деловой прямотой, с какой, полагаю, привыкла обсуждать поставки тканей.

Разговор течёт спокойно почти четверть часа — рекордное время за весь вечер, — и я уже готова записать это как первый настоящий успех, когда Малахай, явно желая сделать комплимент, произносит фразу, которая всё портит настолько стремительно, что я не успеваю даже вмешаться:

— У вас удивительно спокойный взгляд, госпожа Уиллоу. Такой бывает у людей, которые видели достаточно смертей, чтобы больше их не бояться.

Госпожа Уиллоу, вдова торговца, чей муж скончался тихо в собственной постели от старости, а не от каких-либо драматических событий, требующих закалённого взгляда на смерть, смотрит на Малахая с выражением человека, только что услышавшего нечто среднее между комплиментом и угрозой и категорически не понимающего, к какой из двух категорий это стоит отнести.

— Простите? — переспрашивает она осторожно.

— Это комплимент, — поясняет он с готовностью, явно уловив по её лицу, что попал не туда, но пока не понимая, насколько именно. — Я имел в виду выдержку. Спокойствие перед лицом неизбежного. У моих генералов такой взгляд появляется только после многих лет службы.

— Я торгую тканями, ваша светлость.

— Значит, вы удивительно устойчивая натура для человека мирной профессии.

Госпожа Уиллоу переводит взгляд на меня, безмолвно требуя перевода происходящего на понятный человеческий язык, и я, к своему стыду, не нахожу ничего лучше, чем беспомощно улыбнуться в ответ — потому что перевести абсолютную буквальную честность Малахая на язык светской любезности за одну секунду не способен, кажется, даже профессионал с десятилетним стажем.

Она уходит спустя пять минут под предлогом позднего часа, вежливо, но твёрдо, и я делаю себе мысленную пометку впредь заранее, до начала каждого свидания, кратко инструктировать Малахая насчёт того, что комплименты о выдержке перед лицом смерти лучше приберечь для более узкого круга получателей — например, для тех, кто действительно видел поле боя.

К этому моменту от первоначального боевого духа вечера остаётся немного — Тильда уже не машет одобрительно из угла, а молча подливает всем чай, — но впереди ещё две кандидатки, и я решаю держаться профессионального оптимизма до самого конца, вопреки статистике сегодняшнего вечера, которая складывается для нас крайне неблагоприятно.

Четвёртая — юная госпожа Пенелопа Ашер, дочь торговца книгами, включённая в список за острый ум и полное отсутствие суеверий, — держится первые минут десять почти образцово, задаёт Малахаю вопросы про демонские библиотеки с неподдельным читательским любопытством и даже смеётся его серьёзному, лишённому всякой иронии ответу про то, что в Преисподней книги о котах пользуются неожиданной популярностью среди библиотекарей-скелетов.

Затем она спрашивает — из чистого любопытства, без малейшего намерения кого-либо напугать, — можно ли ей увидеть его крылья полностью, не сложенными.

Малахай, восприняв просьбу как разумный интерес потенциальной невесты к его природе, расправляет крылья во всю ширину прямо в тесном пространстве моего кабинета.

Стол опрокидывается. Свеча падает и, к всеобщему счастью, гаснет от удара об пол, а не разгорается в настоящий пожар. Госпожа Ашер вскрикивает от неожиданности — не столько от испуга перед самими крыльями, сколько от внезапного порыва ветра, что поднимают их движение, взметнувшего бумаги с ближайших столов в воздух подобно снежной буре из документов.

— Простите, — говорит Малахай, торопливо складывая крылья обратно с очевидным смущением. — Вы спросили, можно ли увидеть. Я не подумал о пространстве.

— Ничего, ничего, — говорит госпожа Ашер, отряхивая с колен упавший на неё лист чьего-то старого контракта и одновременно пытаясь восстановить дыхание. — Просто… неожиданно. Впечатляюще, но неожиданно.

Она остаётся до конца отведённого времени — что, учитывая обстоятельства вечера, я уже готова засчитывать за небольшую победу, — но на прощание вежливо сообщает, что «пока не готова к отношениям такого размаха», и оставляет мне очень мало сомнений в том, что размах, о котором идёт речь, измеряется не в метафорах, а в самых буквальных крыльях, едва не снёсших мебель.

Тильда собирает разлетевшиеся бумаги, что-то бормоча под нос про необходимость впредь проводить смотрины в помещении попросторнее — например, на городской площади, или, за неимением лучшего, в чистом поле.

Последняя кандидатка вечера, госпожа Урсула Гроу — молодая швея, чья невозмутимость была отмечена в её досье как выдающаяся черта характера, — садится за стол с прямой спиной и решительным выражением лица человека, наблюдавшего за провалами предыдущих четырёх свиданий из соседней комнаты, куда Тильда предусмотрительно проводила каждую следующую кандидатку в ожидании своей очереди, и твёрдо решившего не повторять чужих ошибок.

Первые несколько минут проходят гладко. Она расспрашивает Малахая о вкусах в одежде — профессиональный интерес швеи, — он честно признаётся, что предпочитает тёмные тона по причинам сугубо практическим, поскольку светлая ткань слишком заметно контрастирует с дымом ауры и требует более частой стирки. Госпожа Гроу кивает с полным пониманием проблемы, будто вопрос стирки одежды в присутствии магического дыма — совершенно обыденная профессиональная тема, и на секунду мне кажется, что вечер наконец-то заканчивается на приличной ноте.

Затем Малахай, явно вдохновлённый относительным успехом разговора и, подозреваю, отчаянно пытающийся исправить впечатление от предыдущих четырёх провалов, решает сделать шаг навстречу и произносит комплимент.

Комплимент, предназначавшийся, как выясняется мгновением позже из его собственного смущённого признания, вовсе не госпоже Гроу.

— Ваши глаза напоминают мне закат перед битвой, — говорит он с абсолютной, обезоруживающей искренностью, глядя прямо на неё, — тот особый оттенок, что бывает в небе за час до сражения, когда все понимают: дальше будет только хуже, но красота момента от этого не меньше.

Госпожа Гроу медленно бледнеет.

— Я имел в виду госпожу Ашер, — добавляет Малахай, спустя долгую, невыносимо неловкую паузу, явно осознав ошибку по выражению лица собеседницы, но, по своему обыкновению, слишком поздно и слишком буквально. — Простите. Спутал столы. У вас тоже красивые глаза, просто не в этом конкретном смысле.

Это, безусловно, худшее, что можно было сказать в подобной ситуации, и по тому, как госпожа Гроу медленно отодвигает стул от стола, становится ясно: спасать вечер уже поздно.

— Мне нужно идти, — говорит она голосом человека, изо всех сил старающегося сохранить остатки вежливости перед лицом полной, необратимой катастрофы. — Срочно. Прямо сейчас.

Она поднимается настолько резко, что задевает край стола, роняет свою чашку с недопитым чаем, вскрикивает от неожиданности — то ли из-за звона разбившегося фарфора, то ли из-за нервов, накопленных за весь вечер сразу, — и выбегает из кабинета, не оглядываясь, оставляя за собой хлопнувшую по инерции временную дверь, которая, вопреки собственной хлипкости, справляется со своей единственной задачей на редкость эффектно.

В кабинете наступает тишина.

Тильда молча начинает собирать осколки чашки, стараясь не издавать ни единого лишнего звука, будто любой резкий шорох способен сейчас окончательно добить остатки вечера. Единственная уцелевшая свеча на столе госпожи Гроу мерцает, но, вопреки всему произошедшему, каким-то чудом продолжает гореть.

Малахай стоит посреди разгромленного кабинета — опрокинутый стол так и остался лежать на боку, бумаги всё ещё разбросаны по полу после инцидента с крыльями, — и смотрит на дверной проём, за которым только что скрылась пятая по счёту кандидатка вечера.

— Пять, — говорит он тихо, не оборачиваясь ко мне. — Из пяти.

— Шесть, если считать даму Октавию, которая даже не успела с вами толком заговорить.

— Шесть, — повторяет он с той же ровной, безжизненной интонацией, с какой утром произносил «понимаю задачу». — Госпожа Элара.

— Да?

Он оборачивается наконец, и впервые за все дни нашего знакомства я вижу на его лице не смущение, не досаду, не привычную сдержанность существа, разучившегося показывать уязвимость на людях, а что-то куда более простое и куда более тяжёлое для меня самой: искреннюю, беспомощную растерянность человека, который перепробовал всё, что умел, и не понимает, почему ничего не сработало.

— Что я делаю не так? — спрашивает он.

Не с вызовом. Не с обидой на несправедливость мира. Просто вопрос — прямой, честный, без единой попытки спрятаться за статус или высокомерие, — и я вдруг понимаю, что за десять лет практики впервые в жизни не нахожу для клиента ни одного профессионального, отработанного, безопасно-обтекаемого ответа.

Я открываю рот. Закрываю его снова.

Тильда за спиной замирает с осколком чашки в руке, явно ожидая, что скажет её начальница в ответ на самый честный вопрос, который когда-либо задавали в этом кабинете.

А я, впервые за очень долгое время, понятия не имею, что сказать.

Глава 6

Вопрос «что я делаю не так» преследует меня вторые сутки — не потому что я нашла на него ответ, а потому что до сих пор не нашла, и профессиональная гордость плохо уживается с фактом, что клиент, заплативший половину полугерцогства авансом, за неделю получил от меня ровно шесть проваленных знакомств и ни одной внятной стратегии взамен.

— Нужен нестандартный подход, — говорю я Тильде, когда мы сворачиваем с делового квартала Хорна в сторону улиц, где мостовая становится неровнее, а фонари реже, а вывески лавок начинают предлагать услуги, которых в приличных районах города предпочитают не афишировать вслух. — Раз обычная сваха бессильна против ауры, стоит попробовать нечто более специализированное.

— Ты имеешь в виду ведьм.

— Я имею в виду ведьм.

— Мастер Элара. — Тильда останавливается посреди улицы с выражением человека, только что услышавшего, что его отправляют с поручением прямо в пасть дракону, что, признаться, было бы сейчас не самым абсурдным сравнением, учитывая недавние события. — Ведьмин квартал. Мы правда туда идём?

— Мы правда туда идём.

— Мне говорили, там едят непослушных ассистентов на завтрак.

— Тебе говорили неправильно. На завтрак у них обычно овсянка, как у всех. Ассистентов, насколько я слышала, употребляют исключительно в качестве более позднего перекуса.

Тильда издаёт звук, средний между смехом и паникой, но следует за мной без дальнейших возражений — что, зная её, можно расценивать как проявление настоящей преданности профессии, а не просто любопытства, хотя, зная её же, вероятнее всего, дело именно во втором.

Ведьмин квартал не выглядит зловеще — в этом, пожалуй, главный сюрприз для тех, кто ожидает увидеть нечто из детских страшилок про котлы и чёрных кошек. Кривые, тесно прижавшиеся друг к другу домики, бельё на верёвках между окнами, запах сушёных трав, витающий над улицей плотнее, чем над иной аптекой. На углу торгует старуха, разложившая на дощатом прилавке пучки зверобоя и связки чеснока вперемешку с амулетами от сглаза — судя по бойкости торговли, покупают у неё в равной степени и то, и другое, и третье, не особенно разбираясь, что из этого действует, а что просто хорошо пахнет. Дальше, у колодца, две девочки лет десяти играют в салки, перепрыгивая через выложенный мелом на брусчатке защитный контур с той беспечностью, с какой городские дети перепрыгивают через лужи, — и я ловлю себя на мысли, что квартал выглядит скорее бедным и обжитым, чем пугающим. Единственное, что действительно выдаёт его особую природу, — это то, с какой скоростью обычные горожане переходят на другую сторону улицы, едва завидев его границы, и с каким преувеличенным безразличием стараются не смотреть прямо на прохожих, которые здесь живут.

Дом Матушки Гризельды я нахожу по описанию, которое дала мне одна из бывших клиенток три года назад, — покосившаяся изба на отшибе квартала, крыша которой держится на честном слове и, подозреваю, паре заклинаний понадёжнее обычных гвоздей. Дверь открывается прежде, чем я успеваю постучать.

— Сваха, — говорит женщина в дверном проёме, не дожидаясь представлений. На вид ей около шестидесяти, хотя за плечами явно куда больше лет, чем показывает лицо, — седые волосы собраны в тугой узел, взгляд цепкий, оценивающий, и от неё пахнет сушёным чесноком и чем-то более резким, чему я не сразу подбираю название. — Королевская Гильдия. Вижу по осанке и по тому, как вы стоите на пороге чужого дома — прямо, но не входя, будто вас учили уважать пространство, которое вам не принадлежит. Похвально. Заходите, раз пришли, только сперва предоплата.

— Мы ещё даже не обсудили заказ, — говорю я, переступая порог вслед за Тильдой, которая жмётся ко мне ближе обычного.

— Именно поэтому предоплата. — Матушка Гризельда указывает на грубо сколоченный стол посреди единственной комнаты, заставленной сушёными пучками трав, склянками и книгами в потрёпанных переплётах, — комната внутри оказывается куда просторнее, чем позволяет предположить скромный фасад, и я делаю мысленную заметку, что дом определённо больше внутри, чем снаружи. — За риск для жизни платят вперёд, госпожа сваха, вне зависимости от того, во что этот риск в итоге выльется. Такое у нас правило. Двадцать лет практики научили: кто торгуется до объяснения деталей заказа, обычно эти детали приносит такие, что сбегать из сделки будет уже поздно.

— Откуда вы знаете, что риск вообще есть? Я ещё не сказала, зачем пришла.

— Милая. — Матушка Гризельда усаживается напротив меня, складывая руки на столе с той же деловой невозмутимостью, с какой я сама разговариваю с нервными женихами. — Ко мне не приходят по мелочи. По мелочи идут к уличным гадалкам за медный грош, вон хоть к той бабке на углу с чесноком. Ко мне приходят, когда обычная магия уже спасовала, а значит, дело того рода, где спокойной прогулки не обещают. Так что доставайте кошель, потом рассказывайте.

Я смотрю на Тильду. Тильда смотрит на меня с выражением человека, который был бы рад сейчас оказаться где угодно, кроме этой комнаты, но подчиняется субординации.

— Сколько? — спрашиваю я.

— Зависит от заказа.

— Вы же сказали — вперёд, до заказа.

— Вперёд деньгами, — уточняет Матушка Гризельда с усмешкой, — а сумму мы уже согласуем по факту, когда я пойму, что за беда к нам пожаловала. Не переживайте, госпожа сваха, я не грабитель с большой дороги. Я деловая женщина. Деловые женщины умеют торговаться по-честному, просто предпочитают знать, за что берут деньги, прежде чем цену объявить.

— А если цена окажется неприемлемой?

— Тогда вы заберёте назад предоплату за консультацию минус плата за само время консультации. — Она произносит это с таким видом, будто зачитывает давно выученное правило собственной лавки, а не выдумывает условия на ходу специально ради меня. — Справедливо, не находите?

Логика, вопреки первому впечатлению, оказывается не такой уж грабительской, если вдуматься, — и от осознания, что за последнюю неделю я уже второй раз соглашаюсь с логикой существа, изначально показавшегося мне пугающим, я испытываю странное, слегка тревожное дежавю.

— Хорошо, — говорю я. — Заказ касается Тёмного Лорда Преисподней.

Матушка Гризельда не меняется в лице — многолетняя практика бесстрастности, надо думать, — но её пальцы, до того спокойно лежавшие на столе, на мгновение замирают, будто она мысленно взвешивает услышанное чуть дольше, чем требуется для простой фразы.

— Того самого, что снёс дверь вашего кабинета на прошлой неделе? Слухи в квартале расходятся быстро, госпожа сваха, даже минуя деловой центр города.

— Того самого.

— И чего он хочет от ведьм? Заклятие приворота я не продаю принципиально, если вы за этим.

— Не приворот. — Я коротко описываю суть проблемы — аура, которая гасит свечи и рушит любые смотрины прежде, чем разговор успевает толком начаться, — стараясь звучать максимально деловито, будто описываю обычный технический дефект, а не буквально магическую природу существа, от одного взгляда которого у меня самой до сих пор иногда перехватывает дыхание. — Мне нужно что-то, что смягчит эффект. Амулет, зелье, ритуал — что угодно, что позволит потенциальным невестам продержаться дольше пяти минут в одной комнате с ним без обморока или бегства.

Матушка Гризельда слушает внимательно, не перебивая, а когда я заканчиваю, откидывается на спинку стула и некоторое время молчит, разглядывая меня с той же оценивающей цепкостью, с какой изучала мою осанку на пороге.

— Нет, — говорит она наконец.

— Нет — вы не беретесь, или нет — это невозможно сделать?

— Нет — мы не будем в это лезть. — Она произносит это твёрдо, без всякого намёка на извинение за отказ. — Аура Тёмного Лорда — не бытовая порча, милая, которую можно снять отваром пустырника. Это часть его титула, а титул его завязан на вещи древние и, откровенно говоря, куда более опасные, чем кажется со стороны свахи, ищущей ему невесту за гонорар. Древний закон трона — не наша печаль, и мы предпочитаем, чтобы так оставалось.

— Какой закон трона?

Она качает головой — не грубо, но с окончательностью человека, только что закрывшего тему для дальнейшего обсуждения.

— Не моё дело вам объяснять чужие тайны, госпожа сваха.

— Вы сами его упомянули.

— Упомянула, — соглашается она невозмутимо, — и на этом мой вклад в вашу осведомлённость заканчивается. Спросите у того, кому этот закон принадлежит, если вам действительно нужны подробности, а не пересказ с чужих слов. Демоны своих секретов у людей обычно не прячут, если спросить прямо, — прячут скорее от собственной знати, чем от свахи с контрактом.

— Значит, спросить у него самого?

— Значит, спросить у него самого. — Она складывает руки на груди, давая понять, что тема окончательно закрыта с её стороны. — Идите домой, найдите способ иначе, а если тот способ найдётся у нас в квартале — вы услышите об этом первой. Но не сегодня и не от меня.

Фраза повисает в воздухе с той многозначительностью, которая обычно предвещает нечто важное для сюжета всей моей дальнейшей жизни, но у меня, признаться, нет ни времени, ни ресурса сейчас разгадывать намёки — три месяца тикают, а я только что потратила половину дня и, вероятно, часть предоплаты, о которой мы так и не договорились, на визит, закончившийся отказом.

— Хотя бы предоплату я вам не должна, раз вы отказались от заказа? — уточняю я, вставая.

— Разумеется должны, — говорит Матушка Гризельда невозмутимо. — Я потратила время на выслушивание вашей беды и на объяснение, почему за неё не возьмусь. Время ведьмы тоже стоит денег, милая, вне зависимости от результата консультации.

Логика снова, к моему растущему раздражению, безупречна.

— Тогда обсудим форму оплаты, — говорю я, усаживаясь обратно, потому что уходить сейчас, не разобравшись с суммой, было бы попросту непрофессионально с моей стороны, вне зависимости от того, насколько мне хочется поскорее покинуть эту комнату. — Что вы хотите взамен?

— Прядь ваших волос, — говорит Матушка Гризельда буднично, будто просит стакан воды. — Для архива клиентуры. Мы храним по волоску от каждого посетителя — удобно для последующих гаданий, если вы вдруг вернётесь с новым делом.

— Категорически нет. — Я качаю головой твёрже, чем требуется для простого отказа. — Гильдия запрещает передавать личные материалы третьим лицам без специального разрешения клиента, а я сама себе клиент в этой части сделки, значит, разрешения не даю. Предложите что-то менее... архивное.

Матушка Гризельда усмехается — впервые за весь разговор в её лице проступает что-то похожее на одобрение.

— Осторожная. Мне нравится. Хорошо, тогда простыми монетами, как скучные торговцы тканями. — Она называет сумму — вполне скромную по меркам последних дней, куда скромнее прядки волос по значимости, но куда менее тревожную для моего душевного равновесия, — и я расплачиваюсь, не торгуясь дальше, потому что дальнейший торг сейчас кажется мне куда менее важным делом, чем поскорее оказаться на улице, где воздух не пахнет чесноком и чужими секретами одновременно.