Kitobni o'qish: «Sуб/станция»

// В этой книге сохранена грамматика и орфография Новейшей Эры, правила и положение принятые при Красной Академии.

Принятые в 10 – м году со дня образования Красной Академии.//

______

___________

_______

Тяжело вдохнув,  взглянул на небо, хотя нет, не совсем на небо он смотрел сквозь пелену энергетического сияния сиреневых, голубых, зеленых, желтых разводов энергии, что разделяла небеса и землю. Все это было сходно с мыльным пузырём. С той детской забавой, что когда – то вроде бы близком, но и в таком безумно далеком детстве забавлялся он, надувая мыльные пузыри. Вспоминалось как, как – то он с соседскими мальчишками устроил соревнования, кто из них надует самый большой мыльный пузырь. Мыльные пузыри это была редкая, потому как дорогая забава, мыло было роскошью, но его отец позволял ему. И то, что было над ним, напоминало огромный, гигантской величины пузырь, внутри которого был его мир. Смотрел на неспешно плывущие, словно тучные коровы на пастбище облака в глубоком, по – осеннему, темно – голубом небосводе.

Колесо телеги – клетки, запертым в которую, его везли, наскочило на камень. Телегу – клетку сильно тряхануло. Разомкнув пересохшие потрескавшиеся до крови губы, тихо выругался «последними» словами, какие мог себе позволить разве, что коренной Сатанолец и, ни как  не допустимые в речах выпускника, Красной Академии, воспитанником коей он был.

Желание взирать на небо через прутья решеток, пропало, и снова обратил своё внимание на ветхую тетрадь, что была у него в руках. Это была полная копия  древней рукописи – дневника девушки из далекого, давно сгинувшего времени. Потрепанная, рассыпающаяся от ветхости тетрадь, была теперь его единственной личной собственностью. И то только милостью его давнего друга детства, что служил ныне Старшим конвойной группы, что вела этот скорбный караван.

Бегло просмотрев записи предшествующие описанию наступления Новых времен, внимательно вчитывался  в строчки, описывающие этот период.

Дневник, отнюдь не был литературным шедевром, ценность его представлялась в той информации, что было возможным выудить из него.

… сегодня мы пошли своей компанией «Веселой семёркой», как обычно после института в парк на нашу излюбленную «Желтую» лавочку. Веселая наша болтовня постепенно перешла в обсуждение жутких слухов, что бродят в наших краях. От этих бесед легкость и веселость моего настроения увяла. Я до сих пор нахожусь под впечатлением от этих безрадостных обсуждений. Моё настроение мрачней плаща гота. Страшусь думать, что все эти слухи есть отражение наступающей нашей жуткой реальности.

Не по себе становится от мысли, что в нашем крае возник страшно заразный и не излечимый вирус, способный в считанные часы убить своих жертв. Но я надеюсь, что всё это только надуманные слухи все, же в официальных СМИ не, ни слова об этом.

7 мая

Сегодняшний день я могла бы назвать хорошим и удачным, но все затмила, залив мраком, печальная и пугающая весть от моего кузена, живущего в пригороде. Он сообщил, что тетя Лена и дядя Женя скоропалительно  скончались, от не установленной болезни. Медики были бессильны и не смогли нечем помочь им. Кажется, слухи о вирусе начинают подтверждаться. Это ужасно. Мне страшно.

10 мая

Не могу больше не  о чем думать кроме, как об этом проклятом вирусе. Все больше моих знакомых сообщают о загадочных и жутких смертях своих близких и знакомых. Число жертв мистического, таинственного и неумолимого вируса растет. Власти не ….

Далее несколько страниц записей были безнадежно испорчены, они были чем – то залиты, что теперь стало тёмными буро – коричневыми пятнами. Можно было прочесть лишь отдельные слова или только обрывки слов. Понять и уловить смысл написанного, не представлялось возможным.

… мт …. тр ………о писать нет ни какого желания, единственно зачем я это делаю это из – за многолетней привычки делать регулярные записи в дневнике.

Вирус, вирус, вирус, мучительные страдания и смерть. Вот то единственное, что стало нашей повседневной реалией. Безысходность. Введено чрезвычайное положение.

25 мая

Я пытаюсь не поддаваться панике и страху, что охватил всех уже. Занимаюсь всякими делами лишь бы не думать о смертельной болезни разрушившей привычный мир.

Занятия в институте отменили. Запрещены любые скопления людей. Введен комендантский час.

Кто – то, как и я сама пытаются делать вид, что все как прежде и не чего страшного не случилось, но большинство поддались страху и панике есть и те, кто пытается бежать из города. Но никого не выпускают из города. Объявлен карантин. Стоят военные блокпосты. Стреляют сразу на поражение во всякого, кто предпринимает, какие либо попытки выбраться из города.

Так от рук военных погиб мой однокурсник со всей своей семьёй. Гена светловолосый, с голубыми глазами, высокий парень. Правда он немного сутулился, и у него была проблемная кожа лица, но всё равно многие девчонки в институте, особенно первокурсницы заглядывались на него. А теперь его нет. Как мне пересказывал Дима, вся эта трагедия случилась, тогда когда у одного из блокпостов на выезде из города, что по улице Ленина. В тот день там скопилась большая толпа, там же был и Генка со своей семьёй. Люди собрались там гонимые страхом и безысходностью, в тщетной  попытки выехать из города, или хотя бы получить какие – то объяснения о происходящем. Терпение встревоженной и измотанной страхами и неизвестностью, толпы было не долгим. Не получив желаемого: ни возможности уехать, ни каких либо объяснений, только строгий приказ расходится по домам и в дальнейшем ограничить по возможности контакты, соблюдать меры предосторожности предусматриваемые карантином. Разгневанная толпа в стихийном порыве, не организовано попыталась прорваться штурмом, через пост. Военные действовали без предупреждения и жалости, открыли огонь по накатывающей толпе. Итог этой по сути своей, бойни десятки убитых и раненых и масса искореженного транспорта

Царство кошмара, вот во, что превратился наш город, а что творится там за пределами этого города, неизвестно.

Мы находимся в полной информационной блокаде. Местное телевиденье практически не работает, только изредка вещают обращения, наших представителей власти. Всё сказанное ими и все их уверения, просто смехотворны. Они уверяют, что все под контролем, это все временные трудности и надо только, какое – то время потерпеть. Следует  соблюдать все те указания и требования, по объявленным ранние мерам предосторожности, дабы избежать заражения. И что надо четко придерживаться, всех тех правил введенных чрезвычайным положением.

В остальном глухая тишина. Газет нет. Сотовой связи нет. Телефоны не работают. Спутниковые тарелки ловят лишь шум и помехи. Об интернете остаётся только мечтать. Почта тоже не работает.

Не думала, что в наш век информационных технологий можно, вот так вот, остаться без средств  связи.

Наша соседка баба Нюра постоянно твердит, как умалишенная, – «Это Апокалипсис, апокалипсис…»

29 мая

Люди умирают. Много людей умирает. Я боюсь за близких и за себя, столько смертей. Люди сгорают как свечки. Мы все абсолютно бессильны перед смертью, разгулявшейся в нашем городе. Никакие меры предосторожности не спасают от заражения.

До сих пор нет лекарств от вируса. Медики могут только на небольшой срок отсрочить неминуемую, мучительную смерть. Но и этого они уже не делают, слишком много ежедневно заражается людей.

30 мая

Наша семья сегодня собралась в полном составе. Впервые за долгое время. Собрались все близкие родственники.

Я померилась со своим братишкой. Все обиды, той прошлой жизни, теперь кажутся такими глупыми и нелепыми. А вся прошлая жизнь, что была до вируса, была такой счастливой и радужной. Хоть и говорят, что память людей избирательна и лучше остаются в памяти светлые образы, но точно тогда жизнь нашу не наполнял ужас и страх, не было гнетущей безысходности.

Мы все собрались в нашем доме, в нарушение правил карантина о: ограничении контактов. Вели беседы наполненные тревогами. Обменялись печальными вестями о смертях родственников и друзей.

Одним из введенных карантином правил, отменены похороны умерших. Покойников забирают и сжигают, бригады санитаров. Родственника нельзя даже взглянуть на покойного.

Мы сидели долго – долго, видимо никому не хотелось расходиться, все понимали, что это может быть наша последняя встреча. Еще никогда мы все не были так близки как в этот день.

1 июня

Сидя на жестком табурете, пью горький, без сахара кофе и смотрю в окно на вяло плывущие облака. Так же вяло протекают мысли у меня в голове.

Мене просто хорошо, я научилась получать удовольствие от простых вещей и не значительных мгновений жизни.

Вкус кофе. Серо – синие облака на мутном небе. Заснувшие печаль и страх на дне души. Мне хорошо.

2 июня

Сегодня виделась с Димкой. О боже, что снами сделалось за это время. Не знаю, насколько изменилась сама я. Мне трудно оценивать саму себя. Димка он очень изменился. Это трудно описать, но отчетливо ощущается. Его словно перекроили заново. Его взгляд, он стал другим, тревожный и в тоже время какой – то отстраненный, словно Дима перешел за грань, я не знаю, как это выразить словами на бумаге, он словно узнал, что – то о чем мы все еще не ведаем и не догадываемся.

Мы много и долго разговаривали и о разном, но в память врезалась одна его фраза: – «Я родился с ощущением грядущего и с осознанием того, что мне предстоит через это пройти. И вся предшествующая жизнь была лишь приготовление к грядущему».

Смеркалось, буквы стали едва различимы, да и то, что его безбожно трясло на ухабистой дороге, по коей его везли, запертым в клетку.

Закрыв ветхий дневник,  аккуратно как бесценное, хрупкое сокровище положил его себе под рубаху, у сердца.

Темнота наступала со всех сторон, выползала из расщелин, оврагов постепенно заполняя все, устанавливая царство ночи.

Он бессмысленно смотрел по сторонам на сгущающуюся темноту, что поглощала пейзажи ландшафта, слушая мерный скрип колес, фырканье и цокот копыт лошадей, редкие фразы охраны и их ругань. Тело затекло, мучительно хотелось вытянуться в полный рост, пройтись, но низкая клетка и цепи, сковывающие его, не позволяли.

Уже совсем стемнелось, когда обоз из стражников и заключенных встал на ночлег. Всех их было пятнадцать заключенных и десять стражников. Двенадцать заключенных вели прикованными к общей длинной цепи, а троих везли в двух телегах клетках. В первой клетке везли двух, угрюмых мужиков были они еще молоды или уже в возрасте определить трудно было, оба они были настолько грязны и, обросши, что за дорожной пылью склоченными бородами и скатавшимися длинными, засаленными прядями волос, и лиц – то не разглядеть ни то, что уж их годы. Его самого везли  одного во второй клетке, он и сам сейчас выглядел не лучше тех двоих. Он был жутко грязен, от него скверно пахло, если вернее сказать, воняло, но он уже почти привык к этому, человек, кажется ко всему, может привыкнуть.

Старший конвоя, расставил посты, распределил смены, назначил дежурных по временному лагерю. Дежурные  развели костры, занялись приготовлением ужина для своих и отдельно для заключенных.

___________

Проснулся от весьма ощутимого толчка в правый бок, ножнами короткого меча. Зрение медленно сфокусировалось на щербатой улыбке охранника, что впихнул меж прутьев решетки деревянное, давно не знавшее мытья, небольшое корытце, влил в него, чрезвычайно не аппетитного вида, варево. Это была едва разварившаяся овсяная каша на воде, из приправ и добавок было разве, что грязь да песок, что противно скрипел на зубах. Но и этому вареву уже были рады многие измученные заключенные. Он же еще пока только через силу заставлял себя есть эту дрянь. Есть приходилось прямо руками, потому как столовых приборов для заключенных не предусматривалось. Ел, почти не пережевывая, просто закидывал горстями кашу, словно уголь в печь, как и уголь надобен для поддержания огня, так он поглощал пищу для поддержания жизни.

Пришла ночь, а вместе с ней беспокойный, тяжелый сон.

Как только рассвело и стало достаточно светло он, вынув тетрадь, взялся вновь разбирать красивый, но если можно так сказать, нервный подчерк. Строка за строкой уносился в давным-давно ушедших времен.

7 июня

Из тех крупиц информации, что все же доходят до населения и всех сплетен, можно сделать весьма безрадостные выводы. Создается впечатление, что нас тут под оружием будут держать пока, мы  ни вымри тут все до последнего. Лекарства против вируса  нет и, не остается надежд на появление такового.  Нет ответа и о возникновении вируса, как именно он попадает в организм человека. Высказывают предположение, что возбудитель болезни дремлет в организмах всех людей и что – то тут разбудило механизм уничтожения.

Известно достоверно то, что смертельный вирус поражает, не зависимо от условий проживания, равно как высокопоставленных чиновников, так и бездомных на помойках.

8 июня

Люди привыкают жить в тех смертельно опасных условиях, пленниками коих мы оказались. Ад стал нашей повседневной реальностью. Еще остались те, кто не оставляют попыток вырваться из зоны карантина, может кто – то и сумел сбежать.

Вчера семьёй  обсуждали попытку нашего побега. Пока мор обходил нашу семью стороной, но это везение навряд ли будет, долго длится.

Взвесив все, за и против, отец, решил, что мы остаемся. Слишком много факторов он, видел против побега. Мама, как и следовало ожидать, встала на сторону отца. Брат яростно выступал за побег, на что отец говорил, что во многом предложения брата, по меньшей мере, не разумны и во многом продиктованы юношеским максимализмом и он еще во многом не сведущ, и малоопытен.

Я во многом согласна с отцом и всеми теми его доводами, но все, же мне больше всего хочется бежать, бежать отсюда прочь.

Поздним вечером я и брат сидели у меня в комнате. Брат все еще нервничал и был взволнован после «семейного совета», его можно понять, ему пятнадцать и ему хочется как – то действовать, а ни отсиживаться в ожидании чуда. Я его хорошо понимаю, у меня на душе творится то же самое.

Мы решили все же бежать.

Но как оставить родителей?

Мы долго перешептывались в ночи, в итоге уговорились не ждать чудес и не оставлять попыток уговорить родителей. И что брат начнет подготовку к побегу, втайне от родителей.

Надо будет спрятать дневник, что бы родители случайно не обнаружили его.

9 июня

Начались проблемы с питанием. Стол стал скуден, в основном крупы и макароны, консервы. О свежих овощах или фруктах остается только мечтать. Власти пытаются урегулировать продуктовую проблему, распределяют продукты, ввели карточки. На складах продуктами говорят, выставили усиленную охрану.

Любые беспорядки жестко пресекаются.

Как хрупка, оказалась та была жизнь со всеми ее радостями и укладом.

10 июня

Ушел в никуда очередной день нашей жизни, хотя слова «в никуда» не подходят, все же этот день остался в памяти многих людей. Он запомнился им различными событиями.

Этот день ушел, отметив свой уход яркими красками заката. В  город вползла темнота ночи. Тьма в моей комнате густилась в углах.

Мир есть и в, то же время его сейчас нет, я одна наедине с вселенной. И можно услыщать ее. И сейчас каждую секунду в мире рождаются и умирают люди. Крики новорожденных, последние стоны умерших, сливаются и эта какофония звуков, преображаясь, выстраивается в мелодию мироустройства.

11 июня

Не думала, что когда – нибудь настолько могут опостылеть родные стены нашей квартиры. Живу жизнью затворника все, чем приходится заниматься это, помощь матери в домашних делах: уборка да готовка не затейливых обедов вот и все.

Я не выходила из квартиры уже четыре дня к ряду.  Все мои развлечения это книги и компьютер ~.

~ Несколько раз перечитал незнакомое слово «компьютер». Что это могло означать?

Уже немало встретилось незнакомых слов, значение коих ему было неведомо. Иногда записи начинали просто изобиловать такими словами, да так, что текст становился не возможен для понимания и начинал походить на «Рейдовы писания» – (писания названия коих в народе стало нарицательным, когда говорилось о чем – то лишенном смысла, нечто невразумительное. Эти писания одного весьма богатого сумасшедшего лорда Красного рода, к тому же родственника весьма влиятельных господ, этот безумец писал поэтическую околесицу, наборы слов существующих и им выдуманных, сочетаемых в рифме, но не имеющих ни какого смысла. Эти писания даже с натяжкой трудно назвать достойным произведением, и увидели они свет только благодаря высокому социальному положению лорда Рейда).

Хотелось бы знать как, так случилось, что мы оказались запертыми в аду, а где – то и не ведают о том, что тут случилась беда.

12 июня

Сегодня случилось семейное ЧП. Напился брат. Он с утра куда – то запропастился, несмотря на запрет отца покидать квартиру. Сразу после завтрака, когда мама занялась мытьем посуды он, прокрался из квартиры. И заявился только, тогда когда отец уже вернулся с работы.

Брат просто ввалился в квартиру, когда ему открыли дверь. Он был до невменяемости пьян, едва стоял на ногах, цепляясь за стены и близь стоящую мебель. Он, то заплетающимся языком разговаривал сам с собой, то громко, истерично смеялся.

А когда отец спросил его, почему он ослушался его, да еще напился до такой степени, в ответ брат просто набросился на него, обвиняя в слабости и трусости. И далее не выбирая выражения, Лешка стал обвинять отца чуть не во всех смертных грехах. Отец не выдержал, и они схватились, круша все вокруг. Ураганном, прокатились по коридору и только,  уже где – то в кухне отец «смял» Лешку. Лежа на полу с завернутыми за спину руками, скулил как побитый пес, то ругался в бессильной злобе. Переведя дыхание, отец поудобней ухватив Лешку, поволок его до ванны, устроив ему там холодный душ. Мама, вжавшись в угол кухни, беззвучно рыдала.

А я в тот момент не знала, что и делать, что сказать, настолько это меня поразило, ну ни как ничего подобного я не могла ожидать от Лешки. Такое поведение настолько не вязалось с Лешкиным характером, что казалось, что это просто буйный двойник моего брата.

Конечно учитывая сложные обстоятельства заложниками, которых мы стали, мне и самой сотню, раз хотелось напиться, но вести себя, так по – свински, ни какой конец света этому не оправдание.

13 июня

Не о чем писать особо, разве, что о том, что брат, лежа сейчас на диване, умирает с похмелья. Мама ухаживает за ним. Она попыталась отчитать его за вчерашнее, но он говорит, что почти не чего не помнит из случившегося вчера, а где напился, молчит. Но мне вот кажется, помнит он все, только вид делает, что у него провал в памяти. Просто в таких случаях весьма удобно и выгодно страдать провалами в памяти.

14 июня

Отец вернулся с работы с легким недомоганием, это меня очень тревожит. Я столько раз слышала описание симптомов и протекание болезни, при заражении смертельным вирусом, что помню все это уже почти наизусть. Все начинается с легкого недомогания, через несколько часов заразившемуся становится хуже. Начинается рвота, понос все это начинает походить на симптомы отравления. Далее начинают шалить все органы в организме, то сердце скалывает, то печень, то резкие, режущие боли в области живота, иногда возникают приступы удушения, человек просто начинает задыхаться, не вдохнуть так, словно легкие окаменели. Такие сбои в работе организма могут продолжаться на протяжении нескольких дней. Человек может промучиться от трех до семи суток. При этом постоянно болит голова. На вторые сутки у большинства начинается потеря зрения и возникает полная глухота. Постепенно все органы в организме начинают, плохо функционировать, при этом остающиеся не поврежденными, но как бы начинающие забывать о своем предназначении. Итог всему становится полный отказ всех органов одновременно, что приводит к мгновенно  смерти заразившегося.

Я постоянно молюсь Богу, чтобы ни чего подобного не случилось ни с кем из нас.

15 июня

Не могу писать. Отец. Ему плохо. Я боюсь.

Но он нас успокаивает, говорит, что мог отравиться на работе консервами.

16 июня

Мама и я ходили в госпиталь, умоляли госпитализировать отца или хотя бы дать лекарства, но все безрезультатно. Отцу стало хуже. Серое отчаянье затопило душу мою.

Впервые дни еще, когда только начинался рост случаев заражений, выявленных заболевших в срочном порядке увозили в клинику или госпиталь, обеспечивая их лечение и соблюдая меры безопасности –  строгий карантин.

Но близкие тех, кого забирали, были возмущены тем, что их близких забирали и они их больше не видели. Тела умерших, сжигали в крематории.

Из головы не выходит, врезавшись в память шокирующее до угнетения воспоминание, увиденное мной, на обратной дороге домой. Мы шли мимо мрачного места нашего города – городского крематория, сокрытого за высоким забором, выложенным из красного кирпича со стальными воротами, окрашенными матово – черным. Убитая, сгорбленная горем женщина у ворот, надрывно причитала охрипшим голосом.

Она все кричала, плакала и требовала возвратить, отдать ей сыновей, и все билась головой о стальные ворота. Я с ужасом смотрела, как она все билась и билась разбитой в кровь головой, на багровое пятно на черных воротах.

Крематорий уже давно не справляется с тем количеством умирающих и тела начали отвозить в отведенные могильники.

17 июня

Отцу стало еще хуже, он лежит в родительской комнате. Мать ни меня, ни брата туда не пускает и толком ни чего не рассказывает, что с отцом. Да и что тут скажешь уже и так ясно и надежда умерла, – это вирус и отец обречен.

Далее записи нескольких дней плотно исчерканы  так, что только видны даты, а остальное прочесть нельзя. Скорей всего так с записями обошлась сама хозяйка дневника, а тот, кто его копировал, лишь старательно воспроизвел, как было в оригинале.

18 июня   ////////// 19 июня /////////// 20 июня ///////////

21 июня

Отец умер. Тела уже не забирают. Будем хоронить сами.

Далее снова все исчеркано.

Когда смотришь на этот лист, то становится ясно, что когда – то лист дневника оригинала стал жертвой девичьей истерики,  бессильной злобы и обиды. Нещадно черкала, сорвавшись в горе своем.

27 июня

Лешка сказал, что для нашего побега уже все готово, но мама не чего об этом даже слышать не хочет. Я не знаю, почему она упрямо отказывается, не желает вырваться отсюда, может то, что отец не хотел бежать в свое время и нам не велел, а может мама сломалась и ей ничего более не надо, лишь последовать за ним (отцом). Я не знаю.

После похорон мы все в семье изменились, и боюсь не в лучшую сторону. Мама замкнулась в себе, во мне тоже, что – то сломалось не так, все стало, не то.

Не думала, что еще возьмусь писать в дневнике, ан нет, пишу и поражаюсь своему спокойствию, мне кажется, предложи мне написать сценарий своей казни и смертельный приговор. Опешу все преспокойно и в самых ярких красках, и подпишусь.

Лешка все время где – то пропадает, дома почти не бывает, он и ночевать приходит не всегда. Когда приходит, частенько приносит продукты. Последний раз, когда он приходил, принес две банки тушенки и грамм триста манной крупы, не весь, что по прежним временам, но сейчас это весьма не дурно.

Леша побыл совсем не долго, только пока переодевался. Он рассказал, что вояки, что – то затевают, строят какие – то сооружения по периметру нашей области. Откуда он это узнал, не ответил, но сказал, что это точная информация, а не какие – то, как он выразился «бабьи слухи».

29 июня

Леша пришел сегодня рано утром, весь, какой – то взъерошенный, на месте ни минуты не сидит все, что – то крутится, суетится.

Соскочит и начинает ходить туда – сюда и все твердит, что нужно бежать, срочно бежать, пока не поздно. Еще он говорит, что вояки что – то затевают, может даже они задумали массовое уничтожение всех,  тут нас разом. И проблемы их решатся и от заразы избавятся разом.

Верно, не будет у нас, наверное, больше шанса бежать, чем сейчас. Блокпосты на выездах из города стали меньше охраняться и патрулей на улицах почти не стало, толи вымерли они, толи просто солдат куда – то еще перевели.

Да вот, как тут бежать мать, же не бросишь, что ее теперь силком тащить? Еще эти сложности, когда тут и так все не просто.

30 июня

Немного поспала, проснулась и никак себе места не нахожу, взялась за дневник, что бы хоть как выложив все на бумаге, собраться с мыслями, понять себя.

Чуть ли ни до утра просидели, проговорили с мамой.

(Как же она изменилась за последнюю неделю, больно смотреть. Ее взгляд померк, стал прозрачен и пуст, в движениях и жестах стала заметна старческая медлительность, а ей ведь нет и сорока.)

Мы заговорили с ней и разговорились, Алешка был взволнован, вернее, взвинчен, мама же, напротив, до равнодушия спокойна.

Мы пытались убедить маму бежать. Мама согласилась, что бежать надо, но только нам двоим, а она останется. Останется потому, что хочет остаться. Потому, что не хочет стать причиной неудачи, не хочет быть обузой. Не хочет и того, что бы мы оставались здесь, тем более из  – за нее.

Мы многое тогда наговорили маме, она тоже много чего наговорила нам.

Потом мы уже все перешли на повышенные тона, мы срывались на крик, плакали, мы шептались. Мы говорили, говорили, говорили.

Но в итоге:

· Мать, по-прежнему настаивает, что бы мы уходили без нее.

· Леша все же согласился с ней.

· Я же не знаю. Я в растерянности, как быть.

Еще важное:

Леша рассказал, что слышал слух о том, что под руководством  наших местных профессоров из института энергетики, на окраине города развернуто и ведется ударными темпами строительство. Это странно, для наших времен. Что они там затевают? Что и зачем строят?

Солнце поднялось уже высоко и лучи его, устремляясь к земле, нещадно палили. Легкий, летний ветерок нисколько не спасал от послеполуденной жары. Колесо еще раз тоскливо скрипнуло (при подобных звуках обычно говорят: – «скрипит как качели Апокалипса», откуда эта поговорка и, что когда – то значили эти слова, теперь неизвестно, осталась только поговорка.).

Колесо скрипнуло и замерло, телега – клетка остановилась, как впрочем, и весь обоз. Они остановились у подножия каменистого холма, на широком лугу. Ниже, вдоль ручья узкой полосой тянулась березовая рощица.

Остановились с намереньем передохнуть и пообедать, заключенных это не касалось. Их просто оставили на солнцепеке в своих клетках и цепях.

Жарко было невыносимо, хотелось пить, выступал едкий пот разъедающий кожу и застящий глаза.

Чтобы хоть как – то отвлечься от всего этого, он снова углубился в чтение.

4 июля

Не знаю, что сейчас лучше для меня: безутешно рыдать или кричать покуда хватит сил,

– Нас заперли в этом АДУ!

Мы под куполом.

8 июля

Проклятье, что же это? Как быть? Откуда же этот купол, сфера или еще что еще это?

Семь дней назад мы ушли из дому. Я и брат.

Сначала когда уже смеркалось, мы проверенными Лешей путями обходя или прокрадываясь мимо четверок солдат – патрулей, курсирующих по улицам. Объявленные чрезвычайное положение и строгий карантин, развязали военным руки, встреча с ними даже в дневное время не сулила ни чего хорошего, а в комендантский час смертельно опасна такая встреча.

Мы пробрались в расположенное в западной части города подвальное помещение, где нас уже ожидали двое парней. Леша без лишних слов, спешно нас познакомил. Высокий, рыжий лет пятнадцати на вид парень назвался Вовкой, второй хмурый, чумазый мальчуган десяти лет представился «Славяном». Вот такой компанией мы выбрались на улицу, когда ночь вступила в свои права. Мы двинулись в северном направлении, прочь из города. Пробирались, таясь пустынными аллеями, темными улицами. Несколько раз нам приходилось прятаться и, затаив дыхание пережидать когда, пройдет патруль, мы прятались то под скамьями, то вжимались в темные ниши стен зданий. Когда мы уже смогли выбраться на окраину города, нас все-таки заметили. Это был безумный марафон на выживание.

Сердце моё рухнуло в пятки, когда нас окрикнул резкий, грубый, чем – то похожий на карканье ворона голос, – «Стоять, суки, стрелять будем!»

Не успели мы хоть как – то отреагировать на окрик, как разрывая тишину треском автоматов, из темноты улицы в нас начали стрелять. Они стреляли не предупредительно вверх, а в нас. Пули просвистели совсем рядом, растущая луна в тот миг предательски вышла из – за туч и я в неверном лунном свете, увидела, как пули впиваются в землю, вздымая фонтанчики пыли. Еще выстрел и Славку стоящего рядом со мной, как тряпичную куклу, дернуло и бросило в сторону. Он упал и это, было не красиво, не правильно, страшно, совсем не так как показывают в кино.  Опомнившись, мы уже в втроем, разом метнулись в глубокую канаву у дороги, что была там, на наше счастье.

Пригибаясь, мы, мчались с максимальным ускорением, на какое только были способны, бежали, разбрызгивая грязь во все стороны. Стрелявшие бросились за нами, преследуя, осыпали нас угрозами, матерной бранью и дождем пуль. Я бежала в полном отчаянии, еще чуть – чуть и они подстрелят меня или Лешку. Нам не уйти от них. И только страх гнал меня дальше, заставлял ускоряться все больше и больше, забывать об усталости.

Они, наверное, перестреляли бы нас, или загнали до смерти. Я все чаще начала спотыкаться, пуля не один раз пули с тугим визжанием пролетали рядом с моей головой. И тут в небе, что – то оглушительно ухнуло. Машинально я пригнулась еще сильней и тут же поскользнувшись, врылась в вязкую, вонючую грязь. Приподнявшись, отерев лицо, взглянула в небо и О БОЖЕ, весь небосвод от края до края разрядами разноцветных молний. Из земли ввысь начали вылетать искры. Складывалось впечатление, что мы находимся в эпицентре взрыва электрического фейерверка. Одурев от происходящего, все остановились и мы, и наши преследователи.

Лешка опомнился первым он, схватив меня за руку, стал вытаскивать из канавы, Вовка последовал за нами.

Не знаю, сколько по времени мы ползли, вжимаясь в землю. Периодически округу озаряло сиянием мощных разрядов в небесах и мы, вжимаясь еще сильней, ползли, ползли, уходя от преследователей, пока отвлеклась погоня.

Когда мы, наконец, остановились, запыхавшись, я перевернулась на спину и снова взглянула в небо. Выси уже от горизонта до горизонта образовалась сияющая энергетическими разрядами пелена. Разделив небо и землю, она была почти прозрачная, сквозь нее было видно и Луну и звезды, и от нее исходило противоречивое впечатление чего – то невесомого, зыбкого, но в тоже время незыблемого, неодолимого, непоколебимо – прочного.

Мы, лежали на холодной земле, смотря в небеса, я спросила, – «Что это?»

Спросила скорей у неба, чем у Лешки с Вовкой.

Мы вышли из города, а Славка нет.

Нас тогда обуревали разнящиеся чувства: страх, боль потери, радость. Было радостно: от того, что нам удалось уйти; от близкой свободы. Мы покинули умирающий город.

Тогда мы, еще не знали, что все напрасно и, что из чувств у нас останется только разочарование и безнадега.

Я не знаю, зачем я, все это пишу. Может, что бы хоть так отвлечься, попытаться хоть как – то осмыслить произошедшее и происходящее, попытаться описать, выместить на бумагу.

Мне кажется, я схожу с ума, из – за всего случившегося, хотя безумие, наверное, благо в этом свихнувшемся мире.

Может быть, эта толстая общая тетрадь с кожаной обложкой, ставшая моим дневником и неразлучным, все сносящим спутником. Может статься так, что только он будет тем единственным, что останется от меня. Не хочется думать о таком, но вероятность такого исхода весьма велика и боюсь уже не в таком уж отдаленном будущем. Глупо и наивно полагать, что кто – то тогда когда меня не станет, заинтересуется и станет читать мою писанину, если еще будет, кому читать.

Он хмыкнул и улыбнулся через века, разделявшие их, ставшей уже хорошей его знакомой, через страницы дневника.

Но в глубине души теплится, не хочет умирать – надежда.

Сейчас мы, с обреченным, пасмурным настроением отправляемся в обратный путь.

Вот сижу под раскидистой березой и на коленки «вцарапываю» в дневник события последних дней. Алешка разогревает на костре прямо в консервной банке тушенку, Вовка ушел раздобыть бензину. «Раздобыть» – Вовка всегда так говорит, когда речь идет о банальном воровстве.

Тогда тоже, когда мы, выбрались загород Вовка куда – то запропастился. Я и Леша тогда в темноте ночи, продрогли до дрожи, пока сидели под забором чьей – то  дачи, ожидая Вовку. Мои зубы уже без остановки начали выбивать дробь и тогда, наконец, слепя нас фарами, подъехал Вовка на стареньких Жигулях и триумфально заявил, что вот ему удалось раздобыть автомобиль. Он рассказал, там у всех машин перегорела проводка, с иномарками вообще бесполезно возится, а вот старую русскую машину он сумел починить, вскрыв чей – то гараж. На этом авто мы и продолжили свой путь.

Тогда в наши планы входило выбраться за пределы края и убраться подальше от всех тех мест, где хотя бы есть намеки на наличие вируса.

Мотор надрывно ревел, мы мчались уже несколько часов, делая краткие остановки. Разгорался день, когда мы промчались мимо застывшей на дороге колонны из десяти машин. До этого на удивление мы ехали, без каких либо проблем. Эти застывшие машины были недобрым предвестником, я сразу почувствовала, что – то неладное. С тревогой на душе мы продолжили путь. Завидев темные пятна скоплений людей, Вовка съехал с дороги и поставил машину за ближайшими кустами. Коротко посовещавшись мальчики решили, что на разведку обстановки пойдет Леша. И Леша ушел. Возвратившись спустя час, мрачнее мрачного он, ввалился на заднее сиденье машины и, прижав ладони к лицу, уткнулся в спинку переднего сиденья. На все мои и Вовкины расспросы он ответил лишь только тем, что предложил самим доехать и посмотреть все своими глазами. Не добившись от Лешки нечего большего Вовка, выругавшись, не стесняясь в выражениях, завел мотор и, утопив педаль газа, влетел на насыпь дороги. Надрывно ревя, машина набирала скорость. Немного не доехав до основного разношерстного скопления людей, мы заметили впереди стену марева. И если присмотреться, то эта стена марева различалась, уходя далеко вправо и влево. Тут подал голос Лешка, – «Эта почти не видимая стена не преодолима, нам не выбраться».

Было там немало мужчин, женщин и детей, все они прибыли немногим раньше нашего, с теми же намереньями, что и мы. Один из них, седовласый мужчина, бесхитростно матерясь для связки слов, посоветовал нам не прикасаться к энергетическому полю, преградившему путь.

Вовка, стоя напротив почти прозрачной преграды выслушав все это с видом очень обиженного мальчика, выглядел он тогда намного младше своего реального возраста, еще немного и он просто расплачется, но вместо этого он, схватил сук из валежника срубленных кустов на обочине дороги и кинулся на пелену марева.

Мы стояли и смотрели на него и даже не пытались остановить, ведь в душе нам тоже хотелось так же кинуться на эту преграду.

Вовка бросился как убийца вампиров, с колом наперевес.

Дважды перечитал фразу: «…как убийца вампиров…»

Когда сук в Вовкиных руках вонзился в марево, раздался хлопок с потрескиванием, какой бывает когда, смыкаются два провода электросети, так же была вспышка и полетели искры. Вовку отшвырнула назад с невероятной силой, почти на десяток метров. Тогда я испугалась, что он погиб, но когда Леша, я и седовласый «советчик» подбежали к нему он был живой и более того, даже в сознании. Он лежал и корчился от боли. Ни смотря на весь его этот полет Вовка в серьез не пострадал, кости были целы, только большой синяк на спине. Мы, осмотрев его, помогли ему подняться, на удивление нам он снова подошел и взял еще один сук. Уставившись ненавидящим взором на марево преграды, слабо швырнул сук в пелену. Сук влетев в пелену, на краткий миг завис в мареве пелены, а потом, обратившись в серый порошок, осыпался на землю по ту сторону преграды. Лешка, глухо охнув, сел прямо на землю седовласый сел рядом с ним, и представившись Петром Алексеевичем, коротко рассказал, что тут творилось незадолго до нашего появления.

Он тут оказался не многим раньше нас, удачно миновав все блокпосты и обходя патрули, добрался суда. Здесь уже было несколько человек, и подходили еще. Тогда –  то он, и познакомился с «прелестями» энергетической преграды, образовавшейся после ночного «света – представления». Был здесь мужик на грузовике, что в отличие от других машин был на ходу, так вот он вот тоже, так как Вовка решил пробить пелену, ну куда более серьезным способом. Как следует, разогнав свой грузовик, врезался в энергетическое поле. Что было дальше с этим несчастным Петр Алексеевич, умолчал. Только вот валяющийся в метрах ста смятая, обгорелая куча метала, говорила сама за себя. Был здесь храбрец, что решился пройти сквозь пелену. Медленно и аккуратно он, вступил в марево, а через какое – то мгновение розоватой жижей опал на той стороне. Рассказал он, и о менее трагических попытках преодолеть преграду. Доходило и до смешных опытов, таких как, например, выплескивание на энергетическое поле воды из ведер, что черпали из ручья, спокойно протекающего сквозь пелену убегая в теперь уже недостижимую даль. Рассказал, что все они заняты тем, что пытаются сделать подкоп.

Тогда мы, тоже присоединились к рытью подкопа, хотя и в серьез не верили в: успехе и смысле этого занятия.

Мы, пробыли там двое суток, окончательно разочаровавшись в затеи с подкопом. Был там какой – то умник, что выдвинул предположение, которое он, весьма убедительно обосновал несколькими законами и понятиями и физики, о том, что это вовсе не купол нас накрыл, а заключила в себя сфера.

В общем, не видя больше ни какого смысла нашего пребывания там мы, отправились  обратно, только другим более длинным путем. Решили обогнуть наш родной город по широкой дуге, посмотреть, что творится в округе и въехать в город с другой стороны.

Терять нам уже больше не чего и мы легко отправились в этот путь.

Сейчас, когда я, сижу тут и описываю события минувших дней в нашем путешествии, туда и обратно. К этому времени мы уже проехали, по словам Вовы, половину обратного пути.

Места были в основном пустынные, изредка попадались небольшие поселки, одинокие фермерские стоянки. Животноводческие стоянки, на которые мы, заезжали, были либо покинуты своими хозяевами, либо мы находили хозяев мертвыми, их тела так и лежали, разлагаясь, то в постелях, то где – нибудь в хлеву средь погибших взаперти от жажды и голода животных.

Всюду где бы мы ни проезжали, царствовали смерть и запустение.

Поселок куда мы, заезжали, что бы пополнить запасы продовольствия, так же был почти вымерший. Нам повстречались только двое ребятишек, лет пяти и восьми, один на вид наш сверстник, что поглядывал на нас не желая подходить ближе и еще, там был старый – старый дед, сидевший на лавочке у покосившегося забора. Пока Вовка шарил по домам в поисках чего- либо съедобного, Лешка, подняв капот, возился с двигателем автомобиля. Я прогуливалась кругами вокруг машины, как заключенный. В целях безопасности мальчики запретили отходить далеко от машины, да и мне самой нисколько не хотелось отходить и так становилось не по себе, от того как на нас волчатами смотрели из – за кустов двое ребятишек.

Я, прогуливалась, разминая затекшие ноги, стараясь не вдыхать глубоко, в воздухе чувствовался смрад гниющей плоти, а порой с ветром наносило так, что начинало тошнить.

Вечером, когда мы выехали из поселка, навстречу нам попался мотоциклист. Помигав фарой и посигналив, остановился. Вовка нервно закусив губу, тоже остановил машину, но выходить мы не спешили. Мотоциклист снял шлем, это был молодой мужчина на вид лет двадцати пяти. Поставив мотоцикл на подножку, направился к нам, широко разведя в стороны руки. Видимо этим жестом желая показать, что он безоружен и с мирными намереньями.  Мы вышли к нему.

Мужчина назвался Семеном, он рассказал, что уже вот четвертый день пробирается держа путь в соседнюю область к своей семье. Пробирается он в основном проселочными, да объездными дорогами и первые живые люди встретившиеся ему за последние вторые сутки.

Услышав, куда он едет мы, как – то нехотя, словно чувствуя вину за плохие вести, стали рассказывать о том, что путь туда теперь закрыт. Он еще тогда нас перебил, не дав рассказать все лихо, заявив, что не один блокпост, ни какие патрули и даже армии не смогут, его остановить, на пути к любимой жене и двум его малым деткам. Но мы, объяснили, что на пути его отнюдь не военные, а не преодолимый купол или сфера в нутрии, которой мы оказались. Мы долго разъясняли ему, что да как с этим куполом, рассказали обо всем, что увидели, узнали там у предела. Выслушав нас Семен, поднял глаза к небесам, где сияла пелена сферы. Потом подойдя к своему мотоциклу он, как подкошенный осел на землю у колеса. Так там, он и сидел подобно изваянию. Мы несколько раз спросили все ли с ним порядки, но он не отвечал. Покрутившись там возле него, еще минут десять, а потом сели в уже родные Жигули и уехали.

Проехав километров десять мы, остановились на ночлег. И вот сейчас я сижу под деревом у костра и пишу все это.

9 июля

Сегодня в полдень въехали в маленькое селенье, где из живых встретили, одно чудовищное существо.

Это был монстр, уродец, мутант.

Все же, кажется, это было порождение, матери принадлежащей к роду людскому, но оно уже не являлось человеком, лишь в немногом схожее с человеком.

Это мерзкое существо выскочило нам под колеса из зарослей крапивы у обочины. Нам всем сначала показалась, что это просто прыткий малец кинулся через дорогу. Я, закричала: – «Ребенок!». Вовка дал по тормозам. Чуть ни вылетели через лобовое стекло. Но все ровно остановить машину вовремя не успели. Я определенно почувствовала, как машина подскочила, переехав тело. Остановившись, мы, повыскакивали из машины. Леша за ногу вытянул из-под машины того, кого мы, поначалу приняли за ребенка. Это был жуткий монстр, колеса машины, переехавшие его, внешне не сильно покалечили, он был пугающе уродлив от рождения своего.

Был он еще жив, трепыхался и всхлипывал. Мы разглядывали его во все глаза, но прикасаться к нему не было, ни кого желания. Был он абсолютно гол. Его руки были длинней, чем у нормальных детей, а ноги наоборот были короткие и уродливо кривы. Кисти рук были лапами монстра длинные, очень длинные пальцы заканчивались острыми, мощными когтями. Ступни его ног так же были не пропорционально длинные. Пальцы ног были толстые длинные с круто загнутыми, короткими когтями. Все его тело было опутано как веревочное сетью, выпирающими под кожей жилами. Лицо, нет скорее, морда являлось самым уродливым и жутким в этом мутанте. Глаза были практически круглой формы, выпученные, почти навыкате, черные, словно сплошной зрачок. Нос маленький проваленный. Челюсть большая, широкая. Губы его были тонкие, узкие не скрывающие ряды мелких, острых как бритвы зубов. Вот, такое существо лежало у наших ног. Он испустил дух, но нам не было жаль, что мы его убили, сбив машиной. Не знаю, был ли он опасен для нас или нет.

10 июля

К вечеру будем дома.

Пошел дождь. Я уж подумала, что  в сфере не будет дождей, оказывается для туч и ветра сфера не преграда.

13 июля

Думала, хуже уже быть не может, но оказалось, что может.

Неприятно писать обо всем этом.

Жути становится все больше и больше, и страшно думать, что лучшее нас не ждет.

После нашего путешествия, туда и обратно, возвратились мы, уже в решительно, безнадежно  вымирающий город.

Город был почти пуст и как в голливудских фильмах о конце света, только ветер по опустевшим улицам нес мусор.

На улица иногда мы проезжая видели лежащие тела умерших и не только от вируса. У нашего подъезда мы видели странного вида собаку, что пожирала покойника, вгрызаясь в потроха, вытягивая, растягивая длинные кишки.

Мерзкая тварь отличалась от обычной тем, что шерсть ее была реже, длинней и жестче, чем это бывает у самой облезлой длинношерстной собаки. Зубы может, показалось, а может, быть так, и было, были очень длинные и острые и когти на лапах как у динозавра длинные, мощные.

Я смотрела на эту жрущию мерзкую тварь до одурения, до тошноты.

Пока мы, ехали все удивлялись отсутствию военных, их постов и патрулей. Но теперь становится понятно, вымерли, по-видимому, все. Или пожрали их мерзкие твари на подобии этой, что поедала у подъезда мертвеца. И пока мы ехали до нашего дома, видели только одну группу из девяти, толи десяти человек. Все они были молодые лет по пятнадцать, не старше. Тасовались у разбитой витрины винного магазина. Они стояли там и смотрели на нас как стая крыс, зло и настороженно.

Вова довез нас до нашего подъезда, а сам отправился к себе, но мы договорились связи не терять и встретится завтра, в аллеи, что не далеко от нашего дома.

Когда я и Леша  поднялись к себе, то застали квартиру с распахнутой дверью, в нутрии ни кого не было. По всей видимости, в квартире побывали чужие, особо ни чего не украли, но все было разбросано, а на кухне вообще творился полный разгром. Матери нигде не было. Что случилось с ней не известно.

…………………

Далее лист с левого нижнего угла был оборван, почти до половины.

…… « Будьте осторожны в своих желаниях, они могут сбыться», – не помню, кто это сказал, но я проклинаю эти слова за их правоту. Еще год назад, когда родители не позволили мне пойти на вечеринку, устраиваемую моим новым приятелем, что жутко им почему – то не нравился, да так, что они слышать ни чего не хотели не только о том, чтобы я пошла на вечеринку к нему, но и даже, что бы я вообще с ним общалась.

Да и вообще контролировали меня во всем.

О, как тогда я, хотела, что бы они, куда – нибудь, исчезли и оставили меня в покое. Чтобы я могла жить самостоятельно без их них постоянных наставлений, поучений. Что бы никто ни вмешивался в мою жизнь и я, могла самостоятельно, своим умом.

Будьте осторожны в желаниях….. Сейчас я и мой брат предоставлены сами себе и живем самостоятельно, потому как мы, теперь сироты.

…………………

Оборваные и вырванные страницы.

…………………………………………………………….

Лешка с Вовой сбоем раздобыли продуктов (5 картофелин, 2 банки консервов и немного муки) и также дерясь, пробились на обратном пути. Теперь все решает сила, а деньги, бесполезные бумажки, разве, что костер ими можно развести.

Мы сидели на балконе, на балконе нашего убежища, чем стала наша квартира. Готовили на костерке, разведенном прямо на балконе ужин из добытого мальчиками. Мы обсуждали сложившуюся ситуацию, творится в нашем ограниченном мире. Большинство выживших это люди в возрасте где – то от 10 до 17 лет. Вирус не трогает почему – то молодых, вернее юных людей. Ни я, ни Леша с Вовкой не смогли припомнить не одного своего знакомого из молодых, кто бы умер от вируса. Умирали люди старшего возраста. А малыши кто умирал, а кто по неизвестным причинам начинали быстро мутировать. Обращаясь в злобных, вечно голодных чудовищ.

С мутантам мы, впервые встретились еще, тогда когда возвращались обратно, из нашего так и не удавшегося побега. Тогда мутант попал под колеса нашего автомобиля, там и погиб.

Некоторые животные тоже мутировали. Мне довелось видеть только собак и кошек. Именно собаки мутанты появились и проявились раньше других. Кошки тоже подверглись мутации и стали выглядеть столь же жутко, как и собаки мутанты. Кошки и собаки изменились, но вот противостояние и взаимный их антагонизм, и не терпение друг друга остались. Вот только теперь беготня собак за кошками не столь безобидна, это похоже на жуткой битвой монстров, когда круша почти все на своем пути, проносятся эти чудовища, когда кровь и куски плоти, брызжут и летят во все стороны.

Кошки эти милые создания, уже не столь милы и даже напротив, скорее уродливы и опасны. Пушистые комочки их так теперь уж точно не назовешь, шерстный покров полностью отсутствует. На когтях я, уж не стану концентрировать внимание, лишь напишу, что прежние ни в какое сравнение не идут с нынешними. Эти кошки словно, выросли на стероидах, мощные, сбитые. Все мышцы их как надутые, буграми на их телах. На спине вдоль позвонков тянется ряд острых шипов, что – то на подобии тех, что порой рисуют на спинах у дракончиков. И хвосты теперь у этих тварей не столь безобидны. Навряд ли, кому вдумается, ловить такую кошку за хвост, их хвосты теперь увенчивают, что – то похожее на плоское жало как наконечник копья и острое как скальпель. В этом Лешка убедился на личном опыте, или как говорится «на собственной шкуре», в буквальном смысле, если грубо выражаться, порез на его ноге, нанесенный вот такой вот кошечкой, до сих пор не зажил.

И еще Вова рассказывал, что со свиньями вирус, сыграл злую шутку. Как выразился он: «Они, стали еще больше, еще толще и тупее. Этакая большая уродливая куча мяса и сала, бродящего по округе».

Лешка, выдал пару фантазий, как могли бы в нынешние времена выглядеть, к примеру, милые и забавные кролики, и хомячки, или каков внешне ныне медведь.

Стемнело, догорающие угли, давая слабый свет, красные отсветы ложились на стены. В неверном свете прогорающего костра мы, и принялись за ужин. Ели не спеша, спешить сегодня уже не куда. На город опускалась тьма, и эта тьма была не безопасна, враждебна. Теперь в это время суток разумней всего укрыться до утра, где – нибудь в укромном, надежном месте. Так оно спокойней и для продолжительности жизни полезней.

Живем как в каменном веке.

Электричества нет. Погорели все электрооборудование и электроприборы. Трансформаторы по сгорали, по плавились и по отгорали провода линий электропередач. Все это случилось в Ночь становления. (Ночью становления – мы, между собой стали называть, ночь, когда возникла сфера).

Не знаю, какой сегодня день. Давно уже не отмечаю дни в календаре. Ни к чему теперь это, у нас теперь новый мир, а значит, наверно будет новый календарь, если мы тут выживем.

В царство хаоса, обратился наш мир, населенный подростками сиротами и всякого рода мутантами.

Странно как – то, сбитая с толку, в раз лишенная прежнего мира устройства и всякого надзора молодежь, предоставленная сама себе. С каким – то фанатизмом умалишенного играется в игры, что порой взрослые обычно определяли как субкультуры. Цепляются за это, из ушедшего. Укореняются в своих тусовках из былой жизни. Образуют кланы.

Есть такие, кто сбиваются в стаи – банды и живут по принципу «сила есть, ума не надо».

В общем, большинство объединяются вокруг своих, в большинстве былых интересов, для своего выживания.

Встречаются те, кто не присоединяется никому, предпочитая одиночество, и живут сами по себе.

Выживать становится все сложней. С трудом находим себе пропитание. Из былых запасов того потерянного, цивилизованного мира уже мало, что осталось, а что осталось то, за то нужно драться.

Мы, как могли, старались, избегать встреч, с какими либо группировками, но все, же натыкаемся порой и не всегда расходимся миром.  Вот и вчера под вечер «совпали», столкнулись с разнасяжеными как клоуны – неряхи. Кто они, были неясно, толи панки, толи еще кто?

Слово за слово, в итоге досталось нам, всем троим. Лежали потом на асфальте, утирая разбитые носы, и пересчитывали уцелевшие зубы. Тогда  именно там мы, клятвенно решили и пообещали себе, раздобыть огнестрельное оружие. Многие уже носили его, а что поделаешь, если здесь у нас покруче, чем в любом вестерне.

И еще Вова, тогда предложил, все-таки присоединится к какой – нибудь группировки пока не поздно.

Сейчас Лешка, отправился …

Как раскат грома прокатилась команда старшего конвоя: – Остановиться.

Обоз разом остановился, прекратив пылить по тракту. Отвлёкшись от чтения, попытался понять причину остановки, оглядываясь по сторонам. Солнце еще не зашло, (значит для ночевки еще рано), оно еще лежало на склоне горы и казалось, что сейчас оно покатится под гору, огненным колесом.

Приподнявшись на столько, насколько это позволяет цепь, от пола до ошейника, разглядывал, что же происходит в голове обоза.

Там старший конвоя, спешившись, разговаривал со стоящей у обочины дороги женщиной в темном. Она казалась большой, черной птицей, полы одетого на нее плаща, развивались на ветру как два крыла.

Старший конвоя, допрашивал её. Кто она? Откуда? Как тут оказалась? И куда направлялась?

Что она, ему отвечала было не слышно. Она говорила спокойно, тихим голосом, но то, что она говорила, жутко разгневало старшего конвойной группы. Зло рыча, захлебываясь собственным гневом, старший конвоя, выхватил меч из ножен. Молодая женщина, что – то еще сказала ему, на что старший конвоя, сверкая доспехом в лучах, клонящегося на закат солнца, плюнул в дорожную пыль. Не поворачиваясь старший конвойной группы, рявкнул через плечо стражникам: – Генад, Юрен, хватайте эту! И засуньте ее в клетку. Потом, на месте разберемся с этой полоумной.

Стражники, спешно и не церемонясь, схватили женщину и поволокли к его, клетке. Она не сопротивлялась.

Предусмотрительно сунув дневник под рубаху, вжался в угол клетки, от греха подальше, от этих молодцов, ждать ничего хорошего не приходилось, того и жди, огреют древком алебарды ни за что не про что, просто так, по ходу дела.

Они, волокли ее, а ему хотелось заскулить подобно собаке от тоски, несправедливости и обиды за нее. Ну, зачем она там стояла? Зачем так разгневала старшего конвойной группы? Зачем так глупо, позволила схватить себя? Сейчас они, втолкнут ее в эту клетку и все, дальше ее уже не ждет ни чего доброго.

_____________

____________________

_____________

Где – то неподалеку, вскричала растревоженная птица. Лязгнули запоры замка, за спиной молодой женьщины. Заперев их стражники, отпустили пару скабрезных шуток о том, чем им, тут вдвоем можно было бы заняться, коротая время до прибытия в рудники. Довольные сами собой и своим чувством юмора, смеясь, они ушли.

Немного осмотревшись, она отодвинулась к противоположной от него, решетчатой, стене, опершись на нее. Она сидела, полная спокойствия и уверенности, прикрыв глаза.

Защелкали кнуты, поднимая устало – повалившихся, на незапланированной остановке, скованных одной цепью пеших, арестантов. Обоз снова тронулся в путь, поднимая дорожную пыль. Опять мерно и нудно заскрипело колесо, теперь уже ихней, волей судьбы и старшего группы конвоя, клетки – телеги.

Снова попытался вернуться к чтению дневника, но, ни как не удавалось углубиться в чтение, не получалось вникнуть в суть, смысл написанного. Перечитывал одно и то же предложение уже раз в седьмой, не понимая и не воспринимая написанного. Все его мысли занимала та, что сейчас сидела напротив него.

Смотрел на нее и ни как не мог понять, что в ней не так, но чем больше смотрел на нее, тем больше ему казалось, что она какая – то иная, как не из этого мира. Она была молода, может лет двадцати или двадцати пяти. Точнее определить, было сложно. Черты ее лица были мягки и правильны, и все оно было словно нарисовано акварелью, легкой рукой мастера. Ее бледная кожа, казалась тонкой, прозрачной. Она была столь бледна, что позавидовали бы сами аристократы Красного рода, добивавшиеся такой бледности при помощи белой пудры. Это, ее отсутствие загара было странным для середины лета. Что же это, она, до сего  дня, на свет белый не выходила? В тоже время ее темно – русые волосы, длиной чуть ниже плеч, были, наоборот словно выгоревшие на солнце.  И сразу в глаза бросалась длинная, серебристо – белая, седая прядь волос, у левого виска. Висящий на тонкой цепочке серебряный медальон, на ее груди, так же привлекал внимание. άΩ  Насколько он помнил, все же образование в Красной академии, было превосходное. Давали расширенные, глубокие знания во многих областях. Медальон представлял собой переплетение в окружности двух древнейших символов, пришедших из древнейших забытых времен. И если он правильно помнил, то эти символы читались как альфа и омега.

Одеяния ее казались сотканными из самой мрачной тьмы. Подобной ткани ему ни когда не доводилось видеть до этого. Ее обувь была столь же необычной, высокие по колено, со шнуровкой ботинки на толстой подошве. Из неизвестной ему, черной блестящей и настолько отполированной кожи, что он и сейчас сквозь слой пыли видел свое неопрятное отражение в округлых носках.

Как – то неожиданно для самого себя, срывающимся голосом спросил: – Зачем ты так? Чего ради, разгневала так старшего конвойной группы? И почему так легко позволила схватить себя? Да, и вообще, какого хвоста Тоддевоя, ты там стояла, завидев обоз с арестантами? Ведь даже глупому ребенку ясно, что встреча в этих краях со Стражей Красного Рода, не сулит ничего хорошего. Или ты не понимаешь, что теперь тебя ждет? – закончил, он свою тираду, неопределенным, нервным жестом руки, пытаясь выразить в нем, его мнение, о недалекости ее ума.

Не двинувшись и не открыв глаз, выдержав паузу, она все же соизволила ответить: – Мне по пути, – и снова немного помолчав, добавила: – Пока.

Ее голос был тихий, спокойный и завораживающий, и сейчас по тону напомнил голос учителя, что уже в сотый раз устало, объясняет своим нерадивым ученикам прописные истины.

– Как ты, себя называешь?

– Что? – спросил он, не поняв вопроса. И нахмурился, сомневаясь в ясности ума, этой особы.

– Ваши, имена я знаю, но вы, практически все называете себя другими именами. Придуманными,  не подлинными.  Как ты, себя называешь? – она, открыла глаза, взглянув на него из – под темных, длинных ресниц. У нее были серые глаза, как в ненастье северные озера.

Не совсем  понимая, что и о чем она спрашивает, он ответил: – Мать, когда – то нарекла Адуи, так всю жизнь и назывался, и иных имен не имел.

– Адуи, – эхом отозвалась она, но как – то так, как бы пробуя это слово, на вкус и на слух.

– Мама, твоя почти угадала.

Адуи, хотел спросить, что это она имела в виду, но тут боковым зрением заметил, что к ним приближается стражник и умолк. Одарив их взглядом, от которого, наверняка, птицы замертво валятся на землю, стражник, им обоим погрозив кнутом, обогнав их телегу – клетку, двинулся вперед к голове обоза.

Адуи снова вынул дневник.

– Что ты, читаешь? – она смотрела куда – то поверх его головы и спросила его скучающим голосом, как бы для поддержания, для нее не нужного их странного и несвязанного разговора.

– Дневник, – не вдаваясь в подробности, ответил Адуи.

– Страшная участь постигла их всех тех, кто жил тогда на закате той эры, – договаривая это она взглянула, на него как раз успела увидеть, как он вздрогнул от ее слов. Было такое впечатление, что она знает, что написано в этой тетради, что сейчас он так нервно стиснул в своих руках.

Немало удивленный он спросил: – Кто ты?

– Люди в здешних местах называют меня Nэин так, что ты тоже можешь называть меня так, – назвавшись, она, снова закрыв глаза, прислонилась спиной к прутьям клетки, словно и не было их знакомства и этого разговора.

Адуи задал еще пару вопросов, но она не ответила, сидела спокойно и не подвижно, будто не слыша его. Он понял, что разговор окончен, и она пока более не станет с ним разговаривать.

Стемнело. И снова все повторилось, как и вчера, позавчера, старший конвойной группы скомандовал остановиться на ночлег, расставили посты, назначили их смены, на разведенных кострах готовили ужин. Nэин по прежнему всё также сидела и за всё это время ни разу не пошевелилась. Адуи невольно задумался, а смог ли бы он вот так вот столько времени просидеть без движения. Засомневался, дышит ли она, но в сгустившейся темноте не смог различить. Небо занесло тучами, костры слишком далеки, чтобы достаточно осветить.

Адуи стал уже задремывать, когда шаркающей походкой к их клетке подошел стражник, принесший ужин. Впихнул одно корытце меж прутьев решетки, влив скудную порцию совсем не аппетитного варева, сказал:

– Вот это вам на двоих, делите, как хотите. Можете сожрать тут друг – друга. На гостей мы не рассчитывали, запасаясь продовольствием.

Адуи взглянул на Nэин, приход стражника вывел ее из оцепенения. Взяв корытце с ужином, пододвинул его к ней. Она сначала внимательно посмотрела на Адуи, потом ее взгляд опустился на корытце. Выражение ее лица сменилось, и насколько позволяла разглядеть темнота, едва рассеиваемая кострами стражников, на выражение, какое бывает наверно на лице человека, разглядывающего мертвое тельце какого – нибудь мерзкого существа.

Мотнув отрицательно головой, Nэин отодвинула корытце к Адуи. Пожав плечами Адуи, принялся за ужин, а Nэин вновь «обратилась» в неподвижную статую. Покончив с той гадостью, что принесли на ужин, устроившись поудобней, заснул.

________________

_____________________________

_________________

Мишер прослуживши только год в Легионе Хранителей порядка Красного Рода, был уже сыт по горло всем этим. Несмотря на его молодость, можно сказать юность, служил он уже старшим конвойной группы, благодаря хоть и не законченному образованию в Красной Академии. Его выгнали из академии за тайный роман с дочерью профессора – руководителя их факультета.

Всем, чем ему приходится заниматься, это уводить этапом в рудники: осужденных судом, отправленных туда по приказу Управителя и должников по налогам.

Мотаясь по степи и лесам туда и обратно. Вот и сейчас пятнадцать человек, вернее уже шестнадцать он уводит туда, и обратно никто из их числа не вернется.

Запивая перекисшим, противно теплым квасом, ужин, состоящий из каши с тушенкой и куска сыра. Взглянул на, крутящегося все это время вокруг него, Юргена. Мишер уже наперед прекрасно знал чего ему от него надо. Юрген был человеком недалекого ума, с такими же недалекими примитивно – животными желаниями и способами их достижения. «Как скучно жить, зная жизнь наперед», – мысленно вздохнул Мишер.

Допив квас, Мишер снисходительно спросил:

– Чего тебе Юрген? – уже зная, что речь пойдет сейчас о той ненормальной – стерве, что встала сегодня на их пути.

Юрген переминался с ноги на ногу и все время, поглядывая  в сторону, где стояли клетки с арестантами:

– Господин… э … я … это… хотел спросить… ну … это мы… . Я … могу бы малость развлечься… ну с этой, что взяли мы сегодня … ну с этой девкой?

Усмехнувшись Мишер,  поднял глаза к ночному небу, словно желая, призвать звезды в свидетели его прозорливости, но звезды не были видны из – за туч, что плотным пологом затянули небо. Мишер, махнул рукой, дав разрешение:

– Ладно, только не убивать и сильно не калечить.

Юрген расплылся в довольной улыбке и чуть ли не вприпрыжку зашагал к клетке с пленницей. За ним так же от костров потянулось двое охотников за подобными развлечениями.

Мишер не вставая,  дотянулся до, рядом наваленных в кучу, сучьев, взяв один, швырнул его в костер. Взметнулся фонтан искр. И тут он услышал крики и злую ругань, это было не совсем то, что он ожидал услышать. Мишер оглянувшись, увидел, как из темноты с той стороны, где стоят клетки, к нему бежит один из желающих поразвлечься с девкой.

– Там эти двое, сбежали! – на бегу прокричал Мишеру, стражник.

Не дожидаясь дальнейших объяснений Мишер, выхватил из костра горящий сук и бросился к клеткам.

В неясном свете своего не замысловатого факела  – горящего сука, он увидел пустую клетку с распахнутой настежь дверцей. Обойдя клетку, в траве, чуть в стороне увидел распластавшееся тело одного из стражников, что он поставил  караульным в первую смену. Недалеко от первого лежал второй убитый стражник.

Лихорадочно озираясь и водя факелом из стороны в сторону, Мишер силился понять: – Как? Когда? Каким образом?

Рявкнул, трем уцелевшим караульным, чтобы были начеку и смотрели в оба за арестантами. Остальным стражникам велел следовать за ним. Глядя в густой мрак безлунной ночи в нерешительности, раздумывая в какой стороне во тьме искать беглецов. Ему было если откровенно признаться, страшно и не по себе, двое вооруженных его людей были убиты, да так, что они тут ни чего не заметили. Он опасался того, что тут есть еще кто – то, кто мог бы помочь беглецам.

___________________

__________________________

___________________

Адуи, тяжело дыша, но стараясь не шуметь, лежал в зарослях кустов жимолости.

Еще каких – то пятнадцать минут назад, Адуи кто – то растолкал, растолкав, вырвал из забытья сновидений. Со сна еле разлепив глаза, его взгляд медленно сфокусировался на едва видной в темноте, склоненной над ним Nэин. Адуи хотел спросить ее, в чем дело, но ее ладонь тут-же накрыла его рот, давая понять и призывая соблюдать тишину и молчать. Адуи понимающе кивнул головой, в ответ Nэин убрала ладонь от его губ.

По-прежнему толком не понимая, что происходит, Адуи осторожно приподнялся и сев почувствовал, что – то не так, что – то изменилось. Он лихорадочно ощупал свою шею, осмотрел удивленно свои руки. Ставших уже привычными хоть и угнетающими, но почти его частями тела: цепь с ошейником и кандалы отсутствовали. Открыв рот от удивления, ошарашенный Адуи, уставился на девушку. В ответ она мягко усмехнулась, сжимая в своей руке его оковы. Но еще больше удивился, когда Nэин распахнула дверцу их клетки. Он чуть не поперхнулся, до того у него сперло в груди.

Аккуратно так, что бы они не звякнули, Nэин положила оковы на пол и  жестом, приглашающим следовать за ней, бесшумно выскользнула из клетки. И, как тень ястреба, ринулась на ничего не подозревающего, рядом стоящего, караульного. В потёмках Адуи толком и не понял, что произошло, но в результате, не издав ни какого шума, ни возгласа стоящий на карауле стражник медленно осел на траву у ног Nэин.

Так же стараясь не шуметь как Nэин, Адуи подскочил к ней. Тут же она резко нырнула к земле в траву, Адуи моментально последовал ее примеру, рухнув в траву. Сердце сжалось в ледяной комок. Из темноты прорисовалась, тихо шелестя травой под ногами, фигура еще одного охранника, с заряженным арбалетом наперевес, шагающего по направлению прямо к ним.

Все так же, не издавая ни какого шума, словно призрачное видение Nэин перекатилась с живота на спину. Подкатившись вплотную к распростершемуся на траве уже мертвому охраннику, нашарила левой рукой, не сводя с приближающегося стражника глаз, пояс с оружием.

Адуи уже почти не дышал, темнота и высокая трава, конечно же, играли на их стороне, скрывая их, но еще пара шагов и охранник увидит все здесь происходящее. Мысленно попрощавшись со своей жизнью, Адуи приготовился к вероятно последней, но решительной схватке, как Nэин резко выдохнув, левой рукой, лежа на спине, метнула нож. Тускло сверкнув, еле уловимо шипя, рассекая воздух, нож впился в горло приближающегося стража. Лишь вздрогнув, безмолвно опустился сначала на колени и повалился в мягкую, душистую траву.

Адуи и не успел с облегчением вздохнуть, как прихватив меч мертвеца Nэин вскочив, рванула его за ворот, поднимая с земли. И они побежали, что есть сил к видневшемуся мрачной стеной, лесу.

Бежал не жалея ног и что есть мочи, что бы не отстать от Nэин, стараясь не споткнуться. Она бежала, немного петляя, легко перепрыгивая через коряги и пригибаясь от низко растущих ветвей, складывалось впечатление, что она и в темноте видит не хуже, чем при свете дня.

Где – то через, примерно, дюжину минут безумного, на пределе возможностей бега, Nэин остановилась средь зарослей жимолости у небольшого ручейка. Адуи тут же повалился, на землю, тяжело дыша.

____________________

_________________________________

_____________________

Отдышавшись, Адуи сполз к ручью, жадно припав к воде. Вода была прекрасна, прохладна, сладка, такой вкусной и живительной воды, он ни когда кажется, после всего того, им пережитого, не пил.

Утолив жажду, поднялся, оглядевшись по сторонам. Кажется, темнота ночного леса сгустилась еще больше, он с трудом различал силуэты деревьев вблизи себя. Nэин, стояла рядом, она слушала ночь. Адуи тоже прислушался. Шелестел июльский ветерок в листве, мелодично журчал ручей, где – то в глубине леса вскричала, какая – то птица.

Адуи кашлянув, спросил:

– Нам, наверное, стоит продолжить бежать дальше? Не ровён час нас нагонит стража. Не думаю, что получится убить их всех.

Стоящая к нему спиной Nэин, не оборачиваясь, ответила:

– Нет, бежать нам не надо. Спешить теперь пока не куда. Они сбились уже с нашего следа.

– Как ты, это узнала?

Но Nэин, не ответила, даже не удосужилась взглянуть на него.

Адуи хлопнул себя по лбу:

– Проклятие, я потерял дневник.

Перебросив из левой в правую руку, взятый у убитого меч, она, перейдя ручей, направилась дальше вглубь леса. Поняв, что особого, персонального приглашения не последует Адуи, мысленно ругнувшись крепким словцом, последовал за неразговорчивой девушкой. Он старался не отставать от нее. Она шла бесшумно, нисколько не нарушая тишины ночи, в своих черных одеждах она практически растворялась во тьме, от этого всего  возникло ощущение, что он сейчас один в лесу.

Короткая июльская ночь приблизилась к своему финалу, на востоке, зеленоватым отсветом, давал знать о себе наступающий новый день. Адуи уже с трудом переставлял ноги и спотыкался все чаще и чаще. Идти дальше не было ни каких сил, все же условия жизни в цепях и скудное питание, за тот срок, что он провел под арестом, не лучшим образом отразилось на его здоровье. Очередной раз, споткнувшись о корягу, рухнул в редкую траву, пробивающуюся сквозь толстый слой прошлогодней опавшей листвы. Адуи даже не стал пытаться подняться, ни сил, ни желания продолжать свой путь у него не осталось.

Он давно уже отстал от Nэин, а окликнуть ее и попросить подождать его, ему не позволили остатки его гордости, прекрасно понимая, что один он сейчас в этом лесу просто пропадет, но все, же промолчал.

Адуи забылся тяжелым сном. Во сне он снова убегал. Бежал и бежал по бесконечному лесу, наполненному подлыми ловушками и всяческими монстрами, что таились во тьме, а следом за ним, без устали гнались окровавленные мертвецы, в доспехах стражников. Запахло дымом, лес как туманом, наполнился дымом. И он теперь бежал, задыхаясь от дыма, не видя дороги, а из этой серой мглы стали раздаваться леденящие душу крики. И вдруг земля ушла из – под ног, и он провалился в глухую тьму. Упав, он лежал какое – то время на животе, но и здесь пахло дымом и еще, он расслышал мягкий шорох шагов. Кто – то ходил вокруг него, не скрадывая и ни таясь. Эти шаги неизвестного во тьме пугали гораздо больше, чем, те сотни оживших мертвецов, что гнались за ним. Хотелось закричать, но не получалось выдавить из себя и звука. Тяжело дыша, вырвался из сна, но и наяву пахло дымом и кто – то рядом ходил вокруг него, Адуи даже подумалось, что он все еще спит и видит сны. Что бы окончательно разобраться сон это или реальность, (открывать глаза он пока опасался), он просто украдкой ущипнул себя. -Упс, – больно, значит не сон.

Сердце забилось так, что кажется каждый удар, отдается в землю, ощутимо сотрясая ее. Резко выдохнув, перевернулся на спину и заозирался. Рядом подымливая горел костер и на нем, что – то жарилось, нанизанное на веточках, а рядом прохаживалась, на его счастье никто иная как Nэин, собирая листья смородины, земляники и еще какие – то травки. И словно почувствовав на себе его взгляд, она резко обернулась на него, оставив свое занятие, подошла к костру.

Адуи поежившись, сел поближе к костру, несмотря на то, что солнце уже встало, сохранялась зябкая прохлада ранних утренних часов. Греясь, подставлял жару огня открытые ладони и все его мысли неизменно возвращались к зажаренным на огне кусочкам мяса, что лежали рядом с костром. Какой же аппетитный дух шел от них. Может быть, прочтя его мысли, Nэин протянула ему веточку с нанизанными на нее кусочками зажаренного мяса.

– Знаешь, а я уж грешным делом подумал, что ты оставила меня ночью, когда я совсем отстал от тебя.

Уже в привычной для нее манере Nэин не взглянув на него, ответила:

– Ешь.

– Спасибо, а что это? Вернее … э … мясо  это… откуда?

– Это съедобно и даже вкусно.

Nэин, была права, это действительно было вкусно, безумно вкусно, по крайней мере, на вкус изголодавшегося Адуи, что жадно поглощал кусочек за кусочком, пытаясь разгадать кем, было это мясо.

А в это время Nэин, в сделанном ею из цельного куска бересты прямоугольном сосуде, согнутом замысловатым образом, кипятила воду с теми травами, что она только, что собирала. Кипятила воду при помощи раскаленных в костре камней. Вынимая двумя палочками, сильно раскаленные камни такие, что зажимающие их палочки сразу же начинали густо дымиться, спускала их в воду, от чего она, шипя, вскипала.

Доев все мясо и запив травяным отваром, что был приготовлен таким не обычным способом, Адуи в блаженной сытости лег на постеленный самим лесом ковер из трав, прошлогодней листвы и хвои. Лежал, смотря сквозь кроны деревьев ввысь небес, чувствуя как к нему, возвращаются силы, растраченные в ночном побеге.

Все больше его мучил вопрос, – кто же, такая Nэин? Повернувшись набок, украдкой взглянул на нее. Nэин сидела у костра, задумчивым взглядом взирая на танец язычков пламени.

– Кто же ты Nэин, что так запросто открываешь замки оков и запоры, что так легко расправляешься с опытными, вооруженными войнами? Что – то до этого времени я таких, как ты девушек не встречал и даже не слышал о таких. Может такие, бывают у варварских племен? Да только не похожа ты на них совсем. Кто же ты? И откуда? Ответь!

– Кто я, ты узнаешь потом, – все так же ни отводя глаз от пламени костра, ответила Nэин.

Понимая, что конкретного ответа не будет, он все же уловил в сказанном, одно немало важное для себя, – что они будут еще какое – то время вместе. Спросил еще, уже не надеясь на ответ, – Когда?

– QUI VIVRA VERRA¹, – ответила Nэин.

Адуи не поняв не слова, лишь пожал плечами.

Затушив костер, отправились дальше. Адуи не спрашивал, куда они едут, просто шел за Nэин, чувствуя, что ей можно доверится.

Небо занесло тучами, заморосил дождь, но прятаться от него они не стали, продолжив путь, тем более прятаться особо и негде, ни под деревом же стоять, да и сколько будет лить с небес еще.  Дождь усилился. Адуи совсем промок в своих лохмотьях и озяб, и уже с некой завистью поглядывал на плащ с капюшоном, что был одет на Nэин. Но дабы не отчаиваться и в своем положении нашел для себя плюс, в случившейся непогоде. Струи дождя смывали с него всю пыль, пот и грязь, что накопились на нем. Он даже вслух сказал:

– Эх, мыла бы сейчас.

Чавкая размокшими от дождя ботинками, шел рядом с Nэин, размышляя, – как ему теперь быть, куда отправиться, как жить ему беглому арестанту. Он настолько углубился в свои размышления, что вздрогнул от неожиданности, когда Nэин вдруг с ним заговорила, – Устал, наверное, молчать? И мысли тягостные в голову лезут, может, расскажешь, что с тобой случилось, что ты такого натворил, чем отяготил вину свою, что тебя в цепях и в клетке везли в рудники.

Адуи уже, удивленно взглянул на нее, как – то неожиданно было, что она вот так вот просто решит с ним, между делом поговорить, разузнать о нем. Но не в пример Nэин, он не стал отмалчиваться, хотя воспоминания о прошлом удовольствия ему не доставляли и горько, и больно было от них. Он начал, для порядку и для показа  собственного достоинства с, наверное,  стандартной в таких случаях фразы:

– Это длинная история.

– А мы пока  никуда и не спешим, – ответила Nэин и еще раз удивила тем, что впервые за сегодня все же взглянула на него, взглянула сквозь разделяющие их струи дождя.

Адуи только собрался с мыслями и хотел начать повествование о жизни своей, как вдруг впереди меж деревьями, что – то мелькнуло. Решил, что показалось, но снова, что – то слабо – светящееся промелькнуло уже ближе к ним и скрылось в густых зарослях кустов.

Адуи замедлил шаг, вглядываясь сквозь серую пелену дождя. Предупреждающе придержал Nэин за рукав и замер на месте. Но ничего не происходило, ничто не мелькало, не передвигалось и слышен, был лишь только шум дождя. Nэин тоже остановилась, осматриваясь по сторонам. Медленно потекло время, прошла минута или минут пять или всего какие – то доли секунд. Как вдруг, стремглав нечто светящееся промчалось от кустов к корявой, с обгорелой и расщепленной видимо молнией верхушкой, березе и скрылось за ее широким стволом. Они были в нескольких шагах от нее.

Адуи встревожено и как – то затравленно смотрел, то на бело – черный, поросший лишайниками ствол, за которым притаилось нечто, то оглядывался на Nэин. Она, взяв забранный вчера у убитого стражника меч, за лезвие у гарды, протянула его ему. Проведя по лицу, стряхивая капли дождя, принял меч и рук Nэин. Почувствовав в ладони удобную рукоять меча, ощутив его тяжесть, в этот миг внутри Адуи, что – то встрепенулось, словно ему напомнили, КТО он есть. Плечи его сами собой расправились. И он встал гордо и прямо, лицом к затаившейся угрозе, за стволом березы.

Дождь резко прекратился.

Nэин подведя левую руку ладонью вверх, к солнечному сплетению, зашевелила губами, шепча, что – то невнятное. И далее ладонью правой руки медленно и плавно накрыла левую. Адуи снова оглянулся на Nэин, – что это она молиться, надумала, что ли? И если она молится, то как – то странновато.

У Адуи в душе уже сворачивался ядовитый клубок, нехороших предчувствий, где – то в подсознании он догадывался, что же там за березой затаилось. И тут интриге с мелькающим нечто, пришла развязка. Плавно из – за ствола выплыл и завис в нескольких сантиметрах от земли, мерно светящийся бело – голубым светом, чуть прозрачный Рациоплазмер, поминутно изменяющий свой облик. Он обращался то в человека – молодого мужчину, абсолютно обнаженного, то в свирепого вепройда – лесного монстра, состоящего и походящего на клыкасто – когтистую кучу мяса под толстой кожей, к тому же поросшую острыми, широкими шипами, передвигающегося на выносливых, коротких, но быстрых ногах, то обращался в лиса, то в сокола, то просто в маленькую змейку.

То: пугающая, таящаяся, неизвестная, эфемерная угроза  страшила меньше, чем вот это явившееся, в своей реальной угрозе.

Память Адуи тут же услужливо выдала ему почти все, что он, когда-либо слышал об этом существе.

Рациоплазмер – существо, порождаемое как, предполагают ученые мужи, ярко – светящимися шарами, что изредка спускаются с небес во время гроз. Слава посланнику Дуара Лаифозоху доныне ему не приходилось встречаться с Рациоплазмером, но он слышал рассказы тех, кто в свою очередь слышал от тех, кто повстречался с этим существом и чудом остался жив и смогли поведать об увиденном,  или от тех, кто видели его издали, и теперь, что было правдой, а что фантазией рассказчиков, Адуи предстояло узнать самому.

– О, Великий Дуар спаси! – шепнул Адуи. Как рассказывали, атаковать его не представлялось возможным, Рациоплазмер, соприкасаясь со своей жертвой, будь то человек или животное, вытягивал, переливающимися, ломаными струями из пойманной жертвы жизнь. После чего попавшийся Рациоплазмеру осыпался кучкой пепла, а Рациоплазмер приобретал слабо – светящийся, чуть прозрачный облик только, что убиенного, отчасти перенимая его повадки, манеру и привычки, и даже кой – какие знания.

Рациоплазмер приближался медленно, словно боясь спугнуть их. Нестабильность с образами прекратилась, он остановился на человеческом облике. Его взгляд был полон яростной злобы и голодной жадности.

Ужас затопил разум, парализуя волю, Адуи даже ощутил обиду за то, что погибнет здесь и вот так вот, по сути, только обретя свободу. И еще ему стало страшно за Nэин. Она по-прежнему стояла, сложа странным образом руки на груди, но уже, ни чего не шепча. До боли в пальцах сжал рукоять клинка, а страх еще сильнее сдавил сердце ледяными тисками. Когда Рациплазмер с невероятной скоростью бросился на него.  Nэин, резко выставила руки ладонями вперед, это походило на нечто среднее, между движением, словно бы она пыталась прикрыть свою грудь от удара и на то, что если бы она отталкивала от себя невидимого врага.

Не достигнув своей цели Рациоплазмер, в считанных сантиметрах от Адуи, он как будто столкнулся с незримой стеной и, отлетев назад, грохнулся оземь. Уже распрощавшийся с жизнью и приготовившийся осыпаться пеплом, Адуи опешил.

Рациоплазмер вскочил, но вновь уперся в нечто невидимое. Он разъяренно зарычал, голос его был страшен, звучащий как из глубины колодца.

Nэин чуть упершись, оставалась в той же позе, удерживая Рациоплазмера. Как понял Адуи.

– Уходи мне за спину и беги отсюда, – крикнула Nэин.

Помедлив немного, Адуи отступил на пару шагов, разрываемый противоречивыми чувствами и желаниями, остановился в нерешительности. Взглянув на противостоящую монстру, заметно побледневшую Nэин, на упирающегося, воющего, рычащего Рациоплазмера, опустил взор на сжимаемый в руке меч.

Взревев диким зверем, для храбрости и от отчаянья, Адуи бросился на Рациоплазмера. Почти классическим выпадом, как когда – то на тренировке, вонзил меч в грудь светящегося, чуть прозрачного лжечеловека. Рациоплазмер взвизгнул и зашипел.

– Нет! – вскричала Nэин.

Адуи выгнуло дугой, все его тело стянуло судорогой, так, что не шевельнуться. Из груди Рациоплазмера искрящиеся, светящиеся, ломаные змейки поползли по мечу, вонзаясь Адуи в руку. Остро, на пределе выносимого, ощутил как через руку колющей болью, горячий поток стал вливаться в его тело. Пытался закричать, но так стянуло судорогой, что и дышать не мог, не то, что б уж кричать. Внутри его разгорался пожар и с каждой долей секунд, жар внутри все усиливался. Жар стал невыносим. Хотелось в крике выдохнуть всю эту невыносимую боль, но он не мог. Казалось, что еще малость, и он пыхнет и осядет пеплом на сырую землю.

Находясь на грани между тьмой обморочного – беспамятства и безумия, все же осознал, увиденное боковым зрением, как Nэин подскочила к нему, схватив его за свободную левую руку. И держась одной рукой за его руку, припав на колено, другой рукой вонзаясь с силой пальцами, врылась в землю.

Адуи почувствовал как сжигающий, распирающий его, колющий жар, стал сначала тонкой струйкой, а потом потоком вытекать через левую руку в руку Nэин и, кажется, проходя через нее уходить через другую ее руку в землю. Мгновения, превратившиеся в вечность, боль и жар бурным потоком неслись через него. Судорога немного отпустила, и он смог чуть выпрямится и взглянуть на Рациоплазмера. Он заметно потускнел, стал еще прозрачней, его лжечеловеческое лицо было искажено, как от жуткой боли, а рот разинут в беззвучном крике.

Спустя где – то пару секунд Рациоплазмер стал деформироваться: сжиматься все уменьшающийся комок. Сжавшись до размеров яблока монстр, ослепительной вспышкой, сверкнув на острие меча, исчез. Тут же погасла боль, ушел жар, отпустила судорога, но так же его покинули и силы, он осел, как осыпался на землю, распластавшись на ней. Перед глазами плыли цветные круги и линии, сквозь эту цветную геометрическую пелену, он разглядел, что и Nэин, как подкошенная упала на землю во влажную траву. Еще видел он, как у самого его лица, капелька дождевой воды, скатившись по изгибу листочка пырея и повиснув на долю секунды, на кончике листа, сорвалась вниз к матушке земле.

Собравшись с последними каплями сил, Адуи поднялся но, не устоял, повалившись, опрокинулся на спину, потеряв сознание.

__________________

_____________________________

____________________

Мрак медленно рассеивался, сначала появился свет изгоняющий тьму, потом появились цвета окружающего мира, Адуи облегченно вздохнул.

Когда он пришел в себя, понял что ослеп. Он открывал и закрывал глаза, но нечего не менялось. Он был во тьме. В испуге хотел позвать Nэин, но не смог, язык не слушался. В прочем к величайшему ужасу Адуи, все его тело отнялось, и он не мог пошевелиться совершенно. Единственно, что он ощущал, это сильнейшую головную боль.

Если это смерть, и он умер, почему так болит голова? И где он? Что с ним? Отчаянье накрыло его с головой как одеялом. И просто смерть, без какого либо потом и бытия за чертой, стала желанна. Когда инстинкт самосохранения не выдерживает критики, условий и событий захвативших живущего.

Он был и не был.

Но потом, через неопределенное им время,  к радости Адуи, зрение вернулось. С возращением зрения, родилась надежда, что так же возвратится к нему и все прочее утерянное им после  встречи с Рациоплазмером.

Не имея возможности двигаться, Адуи буравил взглядом, часть неба, что он мог видеть. Он не знал сколько, он так лежит, сложно было, и определить примерное время, солнца было не видать, небо по-прежнему было пасмурно, но было оно светлое, а значит ночь, еще далека.

Адуи мучило: – что же с Nэин? Где она? Так же как и он лежит, где – то рядом парализованная или же нет?

Как – то не сразу осознал то, что снова мог слышать, мир звуков спокойно и ненавязчиво снова наполнил его жизнь. Напряг слух, но слышал лишь шелест листвы и где – то неподалеку вскричал ястреб.

Вдруг резко накатил приступ безумной боли, на миг показалось, что сейчас его голова, треснет как глиняный кувшин, что забыли по зиме на морозе, полным воды, на ночь, а поутру остается от него только горка черепков, да льдина в форме кувшина. Так и череп его, сейчас лопнет и останется только затвердевшая боль.

Адуи в голос застонал. Даже через боль, он смог обрадоваться и как только боль чуть утихла, вознес краткую молитву благодарности Дуару, – Благодарю тебя Великий Дуар, да прибудет царствие твое, во вселенной и в сфере.

Способность говорить возвратилась, и боль, терзавшая его голову утихая, стала не столь мучительна.

– Nэин, – тихо и неуверенно позвал Адуи.

И чуть громче: – Nэин, ты тут?

Ответа не последовало.

– Nэин! – вскричал Адуи, что было сил.

Но по-прежнему ответом, была тишина.

Не зная точно почему, Адуи понял, что у него получится и он, собравшись с силами и мыслями, невероятным усилием воли, заставил свое тело хоть немного подчиниться ему. Впервые так остро ощутив, что он не есть вот это тело, что он нечто иное содержащееся в этом биологическом механизме. Он сумел повернуть набок голову в сторону, где в последний раз видел Nэин.

Nэин по – прежнему, лежала там на земле. Черты ее лица болезненно заострились, она была очень бледна. Сердце Адуи екнуло, – вдруг Nэин умерла. Всмотрелся до рези в глазах и если бы мог, то радостно захлопал в ладоши, когда разглядел, что хоть едва уловимо, но грудь Nэин мерно вздымается и опускается. Она дышит, значит жива. Так и лежал, вглядываясь в лицо Nэин, как вдруг она со стоном боли вздохнула и открыла глаза.

– Nэин, – позвал Адуи.

– Что? – слабым и тихим голосом ответила Nэин.

– Как ты? – спросил Адуи, его сердце, глядя на нее, тоскливо и жалостливо сжалось.

– Бывало лучше, – лаконично заметила Nэин.

– Я как парализован, не могу двигаться. Поначалу я к тому же был слеп и не мог говорить, но это ко мне вернулось, и теперь остается, надеется, что и подняться я смогу. А ты можешь двигаться? – спросил, с надеждой в голосе.

Nэин, не ответила, но она лежала абсолютно неподвижно.

Заморосил дождь. Адуи лежал и плакал, в мыслях, внутри себя, рыдать в голос и лить слезы не позволяли гордость и честь. Но про себя он рыдал навзрыд от всего этого дурацкого положения, в котором они оказались. Они лежали почти не чувствуя сырости и прохлады дождя и земли. Nэин жмурясь смотрела в моросящее небо, а Адуи смотрел на нее.

– Nэин, а ты не думала о том, что мы тут абсолютно беспомощны, и в любую минуту может появиться какая – нибудь хищная тварь и начать нас заживо пожирать? – спросил, не сдержавшись.

– В подобном положении, когда  возможно, что либо подобное, стоит ли думать о таком, зацикливаться на таком, и тем самым, призывать беду, материализуя мысль.

– М.. да. Есть правда в твоих словах, вот только от этих мыслей, так просто не избавишься, – и скорее самому себе, чем Nэин, тихонько произнес известную присказку, – Ни в коем случае, не думайте о большом розовом кролике. И все начинают думать о большом розовом кролике.

Нервно прикусил губу, испытав стыд за слабость свою, пред Nэин. Ощущение собственной никчемности и неудачливости было готово его раздавить и уничтожить. Ему захотелось изменить впечатление о себе, как – то оправдаться пред Nэин и самим собой, объяснить, почему в жизни у него все так сложилось. И как раз он нашел шанс хоть, как – то объяснить ей, рассказать, ему было отнюдь не все равно, что она, именно она думает о нем. И он начал:

– Кажется, я хотел тебе рассказать о себе, пока ни помешал Рациоплазмер. Пожалуй, что бы все объяснить и, что – бы все стало ясно, я начну свой рассказ о себе с тех времен, с каких у меня начали оставаться, откладываться осознанные воспоминания, вспоминания о том, что предрешило мою судьбу. Не дающим покоя, в память врезался день, когда отец не вернулся домой, вернее несколько шагов не дошел до дому. Помню, мне тогда было пять лет, уже начинало смеркаться, я забрался на большой раскидистый куст со спелой черемухой, что рос у нашего дома. Отец, как обычно под вечер возвращался домой. Он когда – то служил в центральном легионе Готара. В молодые годы, успел поучаствовать в Красном походе, против нежити Сектора отторжения, участвовал в войне с племенами Кочующих. Был не единожды ранен. После ранений его, можно сказать, и списали, направив служить в охране архивов Его Величества Управителя Красного Рода, конечно почетно, но мой отец был воин, и такая служба угнетала его.

Он шел, и я уже намеревался спрыгнуть с куста, и выбежать навстречу ему. Как вдруг отца окружили, словно выросшие из земли несколько (я тогда не умел считать) офицеров охранителей порядка, в своих красных плащах. Я не слышал, что они говорили отцу.

Отец взревел, проклиная Управителя Рода, и выхватил меч. Завязалось сражение. Я оцепенел на своем кусту, не плакал, не кричал, только ошалело смотрел сквозь, беспокойно шелестевшую листву, как мелькали клинки, взметались плащи.  Я мало, что тогда разглядел, еще меньше понял. Помню, что первые выпады отца и против отца взаимно, успешно парировались, а потом отец сделал обманное движение выпада против спереди вставшего охранителя, а сам перехватил рукоять меча, повернув меч наоборот и ударил снизу и назад в зашедшего к нему  за спину. Колющий удар меча пришелся как раз снизу под доспехи, охранитель, вскрикнув, замертво рухнул на брусчатку улицы. Это был первый поверженный, потом было еще двое. Отец был не плохим воином.

В какой – то миг охранители, атаковавшие его, все разом отскочили от него в сторону, и в этот момент из сгустившихся сумерек вылетевшая стрела вонзилась в спину отца. Видимо один из охранителей вооруженный луком, все это время прятался в проулке близь нашего дома.

Отец, хрипло вскрикнув, пал на колени. В мою память четко впечаталось побледневшее, перекошенное болью его лицо, оно потом мне часто снилось.

Охранители окружили отца, разоружили и уволокли вдоль по улице, прочь.

Потом мама, пряча слезы, обманывала, жалея меня, что папу забрали на войну командиром, что он у нас герой и без него никак там обойтись нельзя. В общем, что – то в этом роде.

Именно  тогда я и мама (остатки нашей семьи), стали изгоями общества. Частенько соседские мальчишки дразнили меня выродком предателя, врага. Прибегая домой в слезах, выспрашивал у матери, почему на меня все косятся, почему дразнят и никто не хочет общаться со мной. Мама утешала меня. Когда я начинал выспрашивать у нее, что же с отцом, она либо отмалчивалась, либо сочиняла мне сказки: – про героические подвиги моего отца в битвах против варваров.

Так прошло, что – то около месяца, и как – то я пробудился ранним утром, встал с постели поплелся на кухню попить воды. Я стоял на кухне с ковшом воды и через распахнутое окно, услышал всхлипывающий голос матери. Встревоженный я прислушался. Мама плача разговаривала, с каким – то мужчиной. С кем я не видел, я боялся пошевелиться, только слушал, обратившись в слух. Мама плакала, а мужской голос говорил, и каждое слово его, было подобно гвоздю, вбиваемому в крышку гроба, заживо погребаемых, матери и меня. Голос говорил о том, что отец арестован, осужден и казнен, как предатель и враг. Говорил и о том, что я и мать будем сосланы к южной границе , в Проклятый район. А это худшее из того, что может случиться, с женщиной имеющей ребенка, ибо в Проклятом районе, долго не живут даже взрослые, сильные мужчины, а ребенок там не протянет и месяца, это верная, мучительная смерть.

Я  хорошо помню, что тогда там услышав, все это чуть не выронил ковш с водой из рук, что так и держал у губ.

А мужчина еще говорил, что он прислан сюда и разговаривает с ней по поручению одного весьма почтенного господина. Что ей оказана величайшая честь. Господин снизошел и предлагает ей помощь и покровительство. И ей более не будет угрожать ни какая смертоносная ссылка, и она более не будет ни в чем нуждаться, так же позаботятся и, о ее сыне (то есть обо мне). И раздумывать ей осталось времени только до полудня. В полдень придет конвой, что должны будут препроводить их в ссылку, в проклятый район.

Мама вспылила, стала кричать. Я высунулся в окно и видел, как мама накинулась на пухлого, затекшего жиром мужчину, в темно – сиреневой мантии. Плача и ругаясь, мама, взашей вытолкала этого мужчину вон со двора, напоследок крикнув ему, что бы он передал, что она желает, чтобы тот весьма почтенный господин, изыздох сегодня, еще до полудня.

Я бросился во двор к матери. Она стояла, прислонившись к стене, прижимая ладони к лицу. Обливаясь слезами я, дергая маму за подол ее синего платья, выспрашивал: – «Почему так? За, что отца, казнили?  Что он такого сделал?»  Но ответов я тогда, не получил. Я и сейчас не все знаю.

Но известие о смерти отца, в тот день было не единственным ударом судьбы. В тот же день меня лишили матери. Официально записали в сироты.

Если подробно рассказывать, то до полудня в наш дом ворвались люди в черных комбинезонах. Не церемонясь, они схватили мать, повалили ее на пол, связывая ее по рукам и ногам. Я тогда в отчаянии, бросился на одного из тех, что удерживал мать, зажимая ей рот, и укусил его за ухо. Я с такой силой вцепился в его ухо, что откусил кусок его уха, кровь хлынула ручьем. Помню до сих пор тот тошнотворный, соленый, теплый и в тоже время притягательный вкус крови. Укушенный взревел от боли и гнева и, схватив меня за ворот швырнул, бия о стену. Я тут же потерял сознание.  Пришел в себя я уже только тогда, когда с режущей болью, запястья стянула, тонкая веревка.

Озираясь по сторонам, я увидел, что мама уже надежно связана и ее рот заткнут кляпом. Один из нападавших сорвал ковер, висевший на стене и, расстелил его возле матери. Мой рот еще не был заткнут и я, закричал, зовя на помощь. Укушенный зажимая ладонью пострадавшее ухо, тут же подскочил ко мне и пнул меня в живот, я замолк, задохнувшись, свернулся калачиком. Не дав отдышаться, в рот мне запихали, какую – то пыльную тряпку.

Потом …

Адуи замолк, сглотнув предательски подступивший ком к горлу. Nэин молчала.

Небо прекратило ронять на землю мелкие капли дождя. Поднявшийся ветер, стал разгонять тучи.

Выдержав почти пятиминутную паузу, Адуи продолжил, – Потом маму завернули в ковер. Это был последний раз, когда я видел мать.

Меня тоже завернули, в половик, что лежал у входной двери. И потом вынесли из дому. Вынесли и понесли по улице как ковер и половичек, никто ничего и не заподозрил. А кто, что и заподозрил, видимо, предпочел сделать вид, что ничего не заметил.

Я чуть не задохнулся в этом половике. Куда унесли меня, я не знаю. Высвободив и развязав, меня зашвырнули в комнату без окон, без какой-либо мебели, только серые, грубо отштукатуренные стены. И то я их видеть мог, только тогда,  когда молодой, прыщавый парень, с горящим факелом в руках, заходил ко мне, в очередной раз, принося еду. Оставляя миску с едой, он уходил, запирая дверь, и я снова оказывался один на один с темнотой и холодом.

Не знаю, сколько они там меня продержали. Наверно там я и свихнулся, с тех пор меня часто, стали называть, «полоумный звереныш».

Сошел ли я с ума, или стал иным, одно знаю точно, тогда и там пятилетнего мальчугана не стало, он умер во тьме, и во тьме появилось нечто иное.

Как – то раз дверь отварилась и вместо уже привычного прыщавого парня, приносящего еду и горшок для нужд, вошла добрая пожилая женщина. Она забрала меня и отвела в маленький, но очень чистый, светлый домик. Дороги до него, я не видел, глазам было больно, после темноты.

Добрая бабушка, отмыла меня, накормила всякими вкусностями. Постоянно щебетала добрые, ласковые слова. Она стала ухаживать за мной, заботится обо мне.

Но почему – то я совсем не запомнил ее лица. Если бы я помнил, я бы знал, как выглядит доброта. Так окруженный вниманием, лаской и заботой, я до осени жил в этом маленьком домике с красными ставнями. Чуть ли не каждый день, я сам себе обещал, что завтра же сбегу, но так и не сбежал. А в последний день лета за мной, пришли двое: мальчик лет одиннадцати, во всём  сером и офицер, в сверкающих на свету доспехах. Он – то мне и объявил, что я зачислен в курсанты Красной Академии и мне, должно явиться к месту моей учебы, и теперь уже и моего нового дома.

Так я стал курсантом Красной Академии. Ну, тебе известно, что такое Красная Академия.

– Нет, но ты можешь сейчас пока не рассказывать, – возразила Nэин.

– Ты, что не бывала в Готере?

– Можно и так сказать.

– Хм. Не понял? – Адуи помолчал, ожидая ответа, но Nэин не отвечала. Пауза затянулась. Эта манера общения свойственная Nэин, уже начинала раздражать. Возмущаться Адуи не стал. Он толерантно относился к странностям других, потому как и сам был странен, его самого мало кто понимал и принимал таким какой он есть. И может статься, что у нее есть причины отмалчиваться.

Адуи вздохнул и продолжил свой рассказ,– После первого года обучения, скучая по родителям и прошлому, я первый раз попытался сбежать, в детской надежде найти своих родителей. Но побег не удался. (Адуи усмехнулся). Мне даже не удалось выбраться за территорию академии. А вот наказали меня так, что еще год, мне не хотелось предпринимать ни каких попыток бежать. В семь с половиной лет я вновь попытался убежать. В этот раз я бежал ни от тоски по родителям, а бежал я, прочь от надоевших до противного порядков, учебы, от формы и казарм, от всех этих бесконечных попыток вбить в меня устав и Правила офицера его Величества.  Но и вторая попытка не увенчалась успехом. А вот через полгода я разодрался с дежурным по казарме, потом к нам добавились еще ребята. Это была жуткая драка. Один из участников драки погиб, в общем – то это я его убил. Испугавшись, я бежал. И благодаря всё тем же обязательным, ежедневным тренировкам, мне удалось сбежать. Но оказавшись в городе, я растерялся, за годы учебы я уже успел отвыкнуть от всего связанного с городской жизнью. Проболтался я так пять дней, а на утро шестого попался на воровстве в хлебной лавке. Городские охранители передали меня, обратно педагогам академии. Грозили, что отчислят из академии и отправят в ссыльный Проклятый район. Но видимо, за меня сверху заступились, (теперь – то я знаю, кто был это).

Конечно же, эта выходка не обошлась без серьезных дисциплинарных взысканий. А вот убийство почему – то замяли совершенно, будто и не было этой трагедии. Хотя чему тут удивляться, погибший мальчик, как и я, был сирота, так чего поднимать бучу, наживать проблем, руководство академии сделало вид, что ни чего не произошло, так проще всего.

С тех пор ко мне ребята, как и я курсанты стали относится с опаской и считать еще большим психом, чем раньше, в общем, друзей у меня поубавилось.

Учился я в ту пору не лучшим образом.

Пошел шестой год обучения, неожиданно, вне порядковой очереди, да и ранее положенных сроков, в нарушение много, меня отправили в почетный караул у мемориала Евгера Устроителя Готера. По правилам в этот караул отправляют, только по окончании шестого курса обучения в академии.

Я не мог взять в толк, почему меня отправляют в почетный караул, да еще в такой спешке. Мне ничего не объясняли, просто офицер – преподаватель, в спешке вызвав меня, натянул на меня парадный мундир, начищенный до зеркального блеска панцирь брони, с выгравированной эмблемой Готера. На голову, спешно нахлобучил шлем.

В тот момент, я мало походил на гордость академии, лучшего, бравого курсанта, достойного чести нести почетный караул. Я был скверный ученик, недоросток, еще к тому же не достигший положенного возраста. Нацепленная парадная форма была мне великовата, а потому висела на мне. От тяжести панциря у меня чуть было не подгибались коленки. А шлем на мне был словно большая кастрюля.

Меня бегом пригнали к мемориалу и поставили на Первую ступень постов. Пост близь дороги.

Не успел я отдышаться, да и тяжесть доспехов отнюдь не способствовала этому, как из – за поворота появилась черная карета с серебряными украшениями. Шесть запряжных, черных как смоль лошадей легко катили карету. Приближаясь, карета замедлила свой ход. Окна этой великолепной, роскошной кареты были задернуты черными с вышитыми, серебряной нитью, звездами. В щель между занавесок, кто – то пристально смотрел на меня, но кто, не удалось рассмотреть. Когда карета поравнялась со мной, дверца приоткрылась, высунулась рука в красной, шелковой перчатке и швырнула в меня, вышитый бисером мешочек. Дверца затворилась и карета умчалась. Мешочек упал к моим ногам, озираясь я поднял его и не долго думая, сунул себе под панцирь брони. Простояв до смены караула, кое – как отмаршировав, возвратился в казарму, переодевшись, запрятал таинственный мешочек за пазуху, я рванул в туалет, что бы там закрывшись в кабинки без свидетелей, посмотреть содержимое мешочка.

Внутри лежали деньги, десять золотых, это и сейчас для взрослого приличная сумма, а тогда для мальчишки казалось целым состоянием и еще, в мешочке было вложено самое главное – письмо. Письмо, адресованное мне, оно изменило мою жизнь. Написано оно было моей матерью. Для большей убедительности и подтверждения, что это действительно писала именно она, мама процитировала несколько строк из колыбельной, что она мне пела в прошлом. Эту колыбельную она сочинила сама, для меня. Сомнений не было, об этом знали только я и она.

Я тогда не один раз прочел первую строку: «Здравствуй родной мой, сыночек, пишет тебе твоя мама», – осознавая, что я не сирота, у меня есть мать, что она жива.

В письме мама рассказала, что виновник всего того, что случилось с нашей семьей, есть сам Управитель Красного Рода.

Управитель имеет блажь, переодеваться в одежды простолюдина, тайно посещая город. Судьба распорядилась так, что однажды еще до знакомства с моим отцом, она повстречала переодетого Управителя. Тогда – то он и заприметил ее. А потом она уже и думать позабыла о нем, как мой отец, служа в охране архива, каким – то образом, проник в тайны, коих знать ему не как не положено. Ему в руки попали документы, содержание коих охраняемая тайна, в которую посвящен очень ограниченный круг людей, и к этим людям отец никак не относился. По – видимому то, что раскопал отец, было чрезвычайно серьезно и важно и на столько, что сам Управитель занялся этим делом. Отца и казнили, в спешном порядке, что бы ни каким образом, ни кому он не успел поведать тайное, узнанное им. Разбирая это дело, Управитель не упустил шанса заполучить понравившуюся, теперь уже вдову.

Это по его приказу, маму силой доставили во дворец к нему. Что там с мамой было, она мне не писала. Написала лишь то, что ради меня она пошла на все. Она умоляла, что бы я себя ни в чем не винил. Еще писала, что теперь ей, спустя все эти годы позволено больше и, что, наконец – то, ей удалось хоть тайком увидеть его, написать и передать это письмо.

Тогда – то после прочтения письма я поклялся себе, что отомщу Управителю Красного Рода, чего бы мне это не стоило. Уже тогда у меня родился план мести. Я знал, что лучшие выпускники академии удостаиваются чести быть представленными Управителю и получить из его рук нагрудный знак выпускника Красной Академии. И некоторые из их числа поступают на службу в Дворцовый легион. Я тогда твердо решил применить все силы свои к учебе, дабы стать одним из лучших учеников. Правда, пообещать это себе было легче и проще, чем сделать это. Великие усилия приложил, чтобы улучшить учебу свою, добиться лучших результатов.

Все время я посвящал учебе, тогда все мои малочисленные приятели стали, косится на меня решив, что я просто окончательно спятил, помешался на учебе и на достижении лучших результатов. А вот педагоги не могли нарадоваться на эту резкую перемену моего отношения к обучению и столь яростному стремлению быть лучшим.

Вот так все оставшиеся годы обучения я провел в решительной учебе с единственной целью быть лучшим, дабы попасть на почетный прием к управителю. По ночам я частенько молился, что бы только не отменили сей традиции и что бы Управитель дожил до дня моего выпуска. Ну, а уж я то добьюсь своего, а там хоть на куски рвите, Управителю не жить, он умрет от моей руки, я воплощение его смерти.

Я шел к цели по намеченному плану. Задуманное мной в порыве гнева, стало смыслом жизни.

По – видимому я оказался не только упорным, но и способным, на двенадцатом курсе обучения я стал неоспоримо  лучшим учащимся. До выпуска оставался год. Наяву и во сне я грезил о том, как убиваю Управителя Красного Рода.  Тогда мне как – то в руки попала книга, в которой автор, отринув милосердие, призывал убивать, вместе с врагом своим и весь род его, дабы не было сыновей и дочерей, братьев и сестер, способных потом отомстить. Тогда я усмехался вот, мол, на сколько прав автор. Я злорадно посмеивался, над глупой недальновидностью Управителя, что сам же на свою голову, оставив меня на этом свете, отправил в академию, где за долгие годы учебы и тренировок из меня вырастили воина.

В последний год обучения я старался быть безупречным, учился на отлично, был сверх дисциплинирован и уже не возникало сомнений, я буду удостоен чести быть представленным, на приеме во дворце Управителю. Я старался выяснить как можно больше о том, как проходит торжественная церемония. Мои расспросы не вызвали ни у кого, каких либо подозрений, меня все считали заучкой, карьеристом, стремящимся выслужиться перед руководством и честь встречи с самим Управителем и золотой нагрудный знак из его рук, будут завидное начало для карьеры.

И вот, оглушительные фанфары, искры фейерверков – заветный день наступил.

О том, как проходит торжественная церемония, мне мало, что удалось выяснить. Все словно сговорились, отвечали, что когда наступит этот торжественный, знаменательный час, тогда я все увижу, услышу и узнаю.

Нас было пять лучших выпускников, гордость академии: я Адуи Тоиракси, лучший выпускник не только этого выпуска, но трех предыдущих, остальные четверо были: два брата близнеца Алеш и Салеш Плекса и еще Андер Кол, и Серича Чекан. В парадных одеяниях, в зачерненных, словно деготь доспехах, в багровых накидках – плащах, мы сели в открытый экипаж с запряжной четверкой лошадей, покрытых багрово – красными накидками. Нас сопровождал директор академии Калещ, утонченный, высоко образованный человек, с образцовыми манерами, эстет, сорока двух лет. Глядя на него, совсем не верилось, что он в свое время, побывал не в одном сражении, брал в армии Монра, штурмом Акирай – оплот варварства у границ.

С почетом проехав вдоль строя всех учащихся в академии, наш кортеж направился во дворец.

_________________________

Адуи тяжело вздохнул. Прислушался к себе, к своим ощущениям, попытался подняться, к великому разочарованию в его состоянии ничего не изменилось. Живой труп. «Живой труп» – это словосочетание сверлом впивалось вновь и вновь в его мозг. Как глупо и нелепо, а казалось, что еще в это утро, Дуар проявил милость к нему, даровав второй призрачный, но шанс.

И только спокойствие, самообладание, что выказывала Nеин, не давали ему впасть в панику. То ли стыдно и неудобно было перед нею, то ли беря с нее пример. Смотря на ее спокойствие и уверенность, рождалась надежда на то, что все это пройдет, и они вернуться в нормальное состояние и смогут подняться.

И еще он, себя мысленно упрекнул, – раскис, страшно умереть, или смерть не та? Не героическая. Ну да лучшего он неудачник и не заслужил. Уродился никчемный, нелепый. Его даже не казнили, хотя за такое преступление казнят страшной казнью, зрелище не для слабонервных, как минимум должны были повесить, нанизав на стальные крючья под ребра, предварительно переломав руки и ноги. Продолжая мысленно терзаться добавил, – неудачник, хоть и лучшим выпускником побыть довелось, только, что толку. Неудачник. Мерзкое существо в облике человеческом, сам себе признаться в этом не хочу. Навоображал себе не весь что. В юности посчитал себя избранным, героем из легенд, посланником свыше, дабы свершить суд справедливый. Смешно. Юношеский максимализм, самовлюбленность, завышенное самомнение. Вот и вышло то, что вышло.

Вот и сейчас может это его последняя исповедь о себе перед смертью, но все, же не хочется говорить обо всем, рассказывать, чем окончилась его поездка во дворец. Но он обещал Nеин, значит надо закончить свой рассказ.

Nеин, молчала, спокойно ожидая продолжения повествования. Не подгоняя и не торопя его и не высказывая своего мнения, ни комментариев,  ни сочувствуя и не задавая ни каких либо вопросов. И он был ей, за это благодарен. Для него сейчас она была идеальным слушателем, человеком перед которым можно выговориться, и при этом не быть смущенным или обиженным сочувствием, или же быть сбитым вопросами, да и никаких мнений о себе, он пока слышать не хотел.  Нервно и с трудом сглотнув ком в горле, продолжил свой рассказ о себе, – Я не стану подробно рассказывать каков дворец и все его убранство, да и по правде говоря, я там толком не чего и не разглядел. В тот момент я  жутко нервничал, не помню ни дороги, ни как по самому дворцу нас вели в Зал торжеств. Окружающие, замечая мое странное, нервное и в какой – то степени растерянное состояние, списывали на то, что я просто разнервничался, пред предстоящей встречей с Управителем Красного Рода. Да я был на взводе, предвкушая встречу, но трепет и нервную дрожь вызывало не благость, не радость чести быть представленным Управителю, не возможность увидеть его, а от того, что пришел этот день, которого я так долго ждал, и пришло время не ожиданий, а действий.

Я не думал, что воспитанникам Красной Академии, будет выказано такое недоверие, нам солдатам, защитникам Готера и Красного Рода. О, кто бы знал, каким убивающим ударом было для меня, требование, когда нас завели в приемную, прежде чем ввести в Зал торжеств, сдать на время приема личное оружие и один офицер из Дворцовой Стражи тщательно убедился в том, что бы мы все оружие выложили на стол. Я опешил, все рушилось, все то, что я спланировал. Человеком убитым горем я выложил и свой тонкий, острый нож с отравленным лезвием. Я звал этот нож – «Жало», мне таких денег и трудов стоило раздобыть его и именно, им я намеривался поразить ненавистного Управителя. И вот, что делать другого шанса может больше уже и не представиться, да я и так слишком долго ждал. Как быть?

Как на деревянных ногах я вошел в огромный зал, наполненный роскошью и торжественностью. Минут десять, и вошел тот, кого я столько лет ненавидел. Моложавый, выглядел он на тридцать три, но если верить официальной истории ему было пятьдесят семь лет.    Высокий, худой, черноволосый, с холодными, темными как зимнее, безлунной ночи небо, глазами, одетый в шитую серебром мантию. С державшимися позади его тремя министрами и двумя офицерами, он стал приближался к нам. Шел размеренной, самоуверенной, отрепетированного величия походкой, а мое сердце с трепыханием билось в такт его шагов. Он поочередно подходил к нам, стоящим в строю, выслушивая представление, и вручал золотой, нагрудный знак. Я стоял в этом строю четвертым. Вот стоя по стойке смирно, я слышал как стоящий третьим Андер Кол, выкрикнул петушиным голосом свое звание, имя и фамилию. А в моей голове вихрем неслись мысли, – сейчас он подойдет. Подойдет, вручит знак и отойдет к следующему и, раздав знаки, отойдя, скажет торжественную речь,  удалится. И о, проклятие! Я может больше за всю оставшуюся жизнь не смогу увидеть его, какие у меня шансы быть избранным в Дворцовый легион? Да ни каких, если они будут учитывать, откуда я родом и кто мои родители. Ушлют куда – нибудь в приграничный гарнизон, где пожарче, где войны и бои без конца. Потом в любом случае до управителя, добраться не будет ни какой возможности, он редко покидает дворец, охраняют его так, что мухи не летают без ведома охраны. Сейчас или никогда! Он, он приблизился ко мне. Я уловил на себе взгляд полный одобрения и гордости за меня, – взгляд директора академии, вставшего в свиту Управителя.

Управитель остановился в шаге напротив меня, изучающее взглянув на меня. Сипло, не своим голосом я гаркнул, – «Юнг – офицер Адуи Тоиракси». Меня предательски лихорадочно трясло. Снисходительно улыбнувшись, он прикрепил к моему плащу золотой знак, я даже не почувствовал этого, себя не чуя. Он отошел к следующему стоящим последним Алешу Плексу. А у меня все пред взором стояла его снисходительная улыбка, улыбка, надсмехающаяся надо мной и всей моей жизнью.

И тут совсем рядом со мной, остановился офицер в, как зеркало начищенных доспехах, с накинутым на плечи черным плащом и у него на поясе висел, в покрытых бархатом ножнах, короткий меч, такие мечи средь воинов называют «Коготь». Молниеносным движением я выхватил меч из его ножен и колющим ударом в бок Управителя, метясь в печень, что бы наверняка. И о, нет! Мои движения были максимально быстры, можно сказать на грани человеческих возможностей. Невероятно, но Управитель, был еще быстрей, с непостижимой быстротой, он крутнулся и, ухватив стоящего рядом министра из своей свиты, задернув его между собой и летящим в него, острием меча.

Я пронзил этого несчастного министра практически насквозь и нисколько не навредил Управителю. Ну, а дальше офицер у коего, я «позаимствовал» меч, бросился на меня, сбив с ног.

Дальнейшее помню отчасти. Помню как, задыхавшегося от боли меня вдавили в мраморные плиты пола зала. Видел, как ко мне еще подскочили стражники дворца. Потом мир со звоном разлетелся на серые осколки, и я провалился в глухую темноту.

Очнулся, в камере тюремной цитадели. Дальше был допрос, о котором я не хочу вспоминать. Потом была тьма, боль, боль, тьма. Я снова, как в детстве был заперт в камере без окон. Там была только густая тьма, настолько густа, что складывалось навязчивое  впечатление, что эта тьма была осязаема, она жила своей жизнью, чудовище, высасывающее из меня: радость, свет, жизнь, оставляя в замен мрак безумия.

Однажды, снова как в детские годы, дверь отворилась, но в ослепительном ореоле света дверного проема стояли не добрые бабушки, а хмурые охранники, что тут же, не мучая себя долгими размышлениями и, в общем, они по всей вероятности были не привычны, утруждать себя мыслительными процессами, выместили на мне всю накопившуюся свою злость. Я мало, что смог им противопоставить, заморенный до полусмерти голодом, что там драться, мне едва хватало сил, чтоб дышать и жить.

Был я без сознания, когда на меня надели оковы и не видел этого, не видел я и того как ты потом сняла эти цепи с меня.

В цепях, приволокли меня на суд. На суде были те же самые люди, что и присутствовали на торжестве во дворце, ну разве что, за исключением, того министра коего я зарезал. Суд был быстрый. Судья ІІ – го деления, в белой мантии и в переднике с вышитой багрово – красным, дланью на нем, выслушав свидетелей обвинения, двух присутствующих при моем покушении на Управителя офицеров и четверых, бывших моих собратьев по учебе, что смотрели на меня свирепыми, цепными псами, готовыми в любой момент по команде начать рвать меня голыми руками на куски. Выслушав негодующих свидетелей, обвиняющих со всем призрением меня. Защиты адвоката у меня не было, в подобных моему случаях ни за что ни кто не станет защищать обвиняемого, покусившегося на самого Великого Управителя Красного Рода.

Судья вынес смертный приговор. Оставалось определиться с видом казни, какой должен быть я подвергнут. Но тут высокие двери судебного зала распахнулись, и вошел, в черном вышитым золотом, подчеркивающим стройность фигуры костюме, в короне украшенной кроваво – красными корундами, в окружении щебечущей и лебезящей свиты, вошел Его Величество Управитель Красного Рода Алукард. Окинув взором зал и всех в нем присутствующих, жестом руки приказал свите сопровождающей его умолкнуть (в свите было много женщин).

Судья, вскочил с кресла и выбежал из – за своего стола, с поклоном доложился, что мол обвиняемый, – осужден и приговорен к смертной казни, праведным и справедливым судом Великого и нерушимого Готера, судьей ІІ деления, служащего со всем рвением и почтением во славу Красного Рода, верноподданный слуга Его Величества Управителя Красного Рода. И, что осталось избрать вид казни, коему надобно придать злодея.

Судья выглядел так, что если бы у него был хвост, то он вилял бы им в тот момент во всю перед Господином Управителем. Когда судья окончил доклад, и в зале воцарилась тишина, никто не смел, нарушить общего молчания, все застыли в ожидании решения и слов Управителя.

Я скованный цепями, в ошейнике, сидел прикованный в углу, униженный, подавленный, бесконечно проклинающий и укоряющий себя за неудачу. В тот момент я только исподлобья сверлил взглядом Управителя. К своему стыду, я вздрогнул, когда Управитель взглянул на меня.

И еще в его взгляде было, что – то такое чего я не понял.

Он объявил, – «Я милую, этого мальчишку, и отменяю его смертный приговор. Он слишком молод, самонадеян и по – видимому глуп, что бы умирать. Судите, но не смейте казнить!

И больше не удостоив никого и взглядом, развернувшись на каблуках, вышел. Его свита, шелестя и перешептываясь, вытекла следом.

Судья с минуту после того, как захлопнулись двери, стоял в полной растерянности. Пристально убийственным взглядом посмотрев на меня, как старый ворон, под хмурым, моросящим небом, каркнул, – «В рудники его!».

Вот так была решена, тогда моя судьба. Через три дня после суда, меня выволокли из камеры и потом, посадив в телегу – клетку, приковали к ней.

Так я оказался в том обозе и клетке, где мы с тобой и повстречались.

Адуи закончил свое повествование, чувствуя одновременно облегчение, доверие, словно Nэин, теперь зная его историю жизни, рассказанную им, (он ей доверился) и она теперь не предаст, и не «ударит в спину», но еще чувствовал он и стыд, не удобство, казалось душа, что он распахнул, впервые, откровенно рассказав о себе, теперь зябла, как неодетое дитя на промозглом ветру. И еще опасался, что Nэин изменит свое мнение о нем в худшую сторону. Помолчав немного и решив, что теперь терять ему уже нечего и надеясь на взаимную откровенность, решился задать Nэин несколько вопросов, мучивших его. Но тут-же позабыл их все, увидев, что Nэин как ни в чем не бывало так, словно она тут просто на привале прилегла отдохнуть, поднялась и сейчас отряхивала приставшие сырые листья со своего плаща. Он чуть снова ни онемел.

– Как? Ты можешь двигаться? – (короткое молчание), – Ты только не говори, что тебя не парализовало!

Nэин, с каким – то научным интересом, вгляделась в его лицо, – Ладно не буду говорить.

– Да, что же ты, тут тогда? – на него накатило волной негодование.

– За компанию, – как – то на автомате ответила она, видно было, что ее мысли занимало другое и отвечала она чисто механически.

– Что? – взвизгнул Адуи, – Я тут переживал, что мы с тобой абсолютно беззащитны, а ты … ты!

Он замолчал буравя взглядом девушку, внутри у него буйствовала буря негодования и обиды. Но увидев усталое, бледное лицо Nэин, осторожные, ломаные движения словно причиняющие боль, Адуи смягчился и застыдился. Отвел взгляд, ругнув мысленно себя за несдержанность и не внимательность, не заметил, что для Nэин, даром не прошла схватка с Рациоплазмером, она только виду не подает.

Nэин, тем временем, сняв с себя плащ и свернув его, подложила ему под голову. Взяла за запястье левой руки, нащупала пульс и долго вслушивалась в его сердцебиение. Адуи не чувствовал ее прикосновений, тело было онемевшим, по – прежнему недвижимым, лишь легкая, колющая дрожь пробегала по нему.

Отпустив руку она сказала, тоном не терпящем сомнений, – Это скоро пройдет, с тобой все будет в порядке.

Адуи промолчал, отводя взгляд в сторону. Nэин украдкой поморщившись, поднялась и ушла. Он остался один и, от этого стало совсем не по себе, хотелось осмотреться, но он мог видеть только малую часть поляны. Он вслушался, слышны были только вполне невинные звуки леса: шелест листвы, пение птиц. На небе снова стали собираться набухшие от влаги, готовые вот – вот пролиться дожем, тучи.

Шло время и с каждой минутой становилось тревожней. Адуи всеми силами, душил в себе желание закричать так, как малые дети порой кричат, проснувшись вдруг в темной комнате, испугавшись и почувствовав себя покинутыми – кричат, зовя маму или кого – то близкого. Стало, совсем невыносимо и сам не мог понять почему, так стало тревожно, неоправданно страшно, страх волнами накатывал все сильней и сильней, отступая лишь на краткий миг.

– Да, что же со мной такое творится? – прошептал пересохшими губами сам себе.

Ему еще никогда не было, так страшно, так невыносимо страшно. Мечущимся в панике и ужасе разумом он все не мог понять, чего он так боится, что есть причина такого ужаса. Никак не удавалось взять себя в руки и хоть как – то успокоиться. Страх снова и снова накатывался, наваливался, обжигая разум. От страха сдавило затылок, было тяжело дышать, сердце грозило пробить дыру в грудной клетке. Ледяными иглами вонзалась жуть лишая всякого разумения. Кошмарная жуть уже не отпускала ни на секунду накатывая, наслаивалась все больше и больше, становясь невыносимой. Уже ничего не соображая, пронзительно закричал, безотчетно, каким – то не человеческим голосом. Ринулся куда – то вперед, обезумев от страха. Вдруг все тело взорвала ослепительная, оглушающая, за гранью реального боль. Вытерпеть такое вряд ли кто решился. Сколько это длилось? Один миг, длиною в вечность, или вечность, уложившаяся в миг? И так же внезапно все кончилось. Не было ни страха, ни боли. Адуи обнаружил себя, стоящим на одном колене и упирающимся левой рукой в землю, а правой терзающим ворот и без того изодранной рубахи. Попытался подняться и встать, и это ему вполне удалось, только каждое движение отдавалось краткой болью в суставах. Оглянулся и вздрогнул, за спиной в семи шагах стояла, чуть сутулясь Nеин. Она виделась темным силуэтом, солнце за ее спиной, уже катилось к западным землям. Что – то в ней сейчас, вызвало в Адуи неприятное подозрение, что случившийся с ним только, что приступ страха, поработивший его, – это дело ее рук. Тряхнул головой прогоняя эти мысли, поморщился, от боли в шее. И он отчетливо расслышал произнесенные скорей самой себе непонятные слова, – Ad hoc. ²

___________________

____________________________

__________________

Симфонией красок рассветного спектакля, разгорался день, сизый дымок костерка тянулся ввысь к легко плывущим облакам.

Маленький зверек, укутанный в игольчатую шубку, длиной в ладонь взрослого человека, с коротким хвостиком и широко расставленными коротенькими ногами. Пробирался сквозь мягкую, усыпанную слезами росы, траву, поближе к двум, сидящим у огня существам, что совсем не боялись жарких язычков пламени. Остановившись, спрятался под низкорослым  кустом голубики. Замер, задрав мордочку, словно вслушиваясь в разговор этих двух существ, купающих в жаре костра озябшие руки.

– … Ты говоришь: «Правда у каждого своя, а истина одна», значит, я понимаю так, ты считаешь меня не правым, ты не веришь мне?– спросил парень, один из этих двоих, чуть осипшим голосом, на вид ему было лет восемнадцать, может ему, действительно было восемнадцать, одет он был в потрепанную, уже давно не белую рубашку, в когда – то шикарные, форменного покроя брюки теперь выглядящих весьма плачевно, одна штанина порвана у колена, правый карман разодран, все потертые и заляпанные грязью. Единственно, что у этого нищего на вид паренька из вещей выглядело неплохо, это его офицерские, высокие, из черной атласной кожи сапоги.

– Нет, я не сказала, что не верю тебе, я говорила, о том, что ошибается тот, кто думает, что знает истину, он знает, лишь свою правду, – ответила ему его собеседница.

– Что ж теперь, нет правды, не верить никому? И даже себе не верить?

– Нет, это крайние степени суждения о сказанном. Выслушай одного, прими к сведенью, послушай об этом же другого человека, если можешь, убедись еще сам, проверь. Найди во всем этом соприкосновение, совпадения. Так ты приблизишься к истине. Поспешные решения не приближают к истине. Обдумывай, учитывай ситуацию, обстоятельства.

– И, что же мне, как судье, выслушивать свидетелей, в поиске истины. У меня не было этой кучи свидетелей, у меня был только один источник, моя мать. Понимаешь МАТЬ!?

– Да мать, я это понимаю.

– И я должен отомстить, за мать, за отца, за себя!

– Да, но кто отомстит за тебя?

– Не понял?! Я же сказал, Я. Я сам за себя отомщу!

Девушка покачала головой.

– Когда ты строишь планы на будущее, мечтаешь, думаешь о будущем, что там у тебя значится после твоего возмездия?

– А, что об этом думать? Там не будет ничего. Я реалист, меня убьют, невзирая на результаты, получится, не получится, за вторую попытку в живых не оставят.

– Вот именно, но я говорю не о том, что будет некому отомстить, всем тем, что казнят тебя. А о том кто, а главное кому станет мстить за, то во, что ты себя превратил. Оружие мести. Цель в жизни – это хорошо. Хотя, когда это месть – это уже. Но даже если месть – то не настолько, ни так, что б поглотила полностью, и не осталось, ничего больше. Они забрали у тебя отца, мать, твое детство, ты же забрал сам у себя жизнь. Тебя нет, есть только твоя месть. Ты наказал себя больше, чем сможешь наказать своего врага. Месть – разрушающая гниль, изначально смердящая тупиком.

– И, что же, отказаться от мести?

Девушка нахмурилась, – Нет, ты не понял. Может, я не так говорю? Способ общения и передачи информации людей беден, ограничен. Речь она слишком линейна и узка.

Парень непонимающе смотрел на свою собеседницу. Девушка болезненно потерла виски.

– Тебе, выпал второй шанс, не повтори прежних ошибок. Не ошибись, в выборе пути, – девушка говорила спокойно и размеренно, ее речь была лишена жара эмоций.

__________________

Завтракать ныне не пришлось, затоптав, обижено и зло зашипевший на это костерок, отправились дальше в свой путь. Nэин, как – то на днях обмолвилась, что ее путь проходит и через Готер, а это вполне пока, устраивало Адуи.  Хотя он прибывал в полном недоумении и неведенье, кто она, его спутница. Задавать ей вопросы, не навязчиво выведывать, что – либо, смысла не имело, она просто напросто отмалчивалась и вообще ничего не рассказывала о себе и своем прошлом. Каждый день их совместного пути, все больше отдалял его от мысли и первого впечатления, что Nэин просто девушка, случайно попавшая в беду, оказавшись не в то время, не в том мести, тем самым попав в плен к стражникам эпатирующих арестантов. Но все чаще преследовала мысль, что она отнюдь, не просто так, оказалась там. Вот только зачем? Чего ради?

Всякий раз глядя на нее, возникало сверлящее ощущение о ее инородности, все казалось принадлежащим какому – то иному миру. Что – то такое в ее манерах, в ее речи, не явно, но навязчиво вызывало ощущение ее странного, незнакомого акцента. Ее одежды и в особенности ее удивительные, невероятные способности, все это настораживало. Особенно последнее, то, что порой замечал он, неведомое, непостижимое в глубине души порой, вызывающее трепетный ужас, благоговение, как перед божественным чудом.

Он уже почти привык к тому, каким образом, Nэин предпочитала зажигать огонь. Первый раз он, увидел это два дня назад, когда возвратился к выбранному для ночлега месту, принеся большую охапку хвороста. Цепляясь корягами хворостин за ветки и стволы растущих деревьев, запинаясь о торчащие из земли корни,  добрался до места и мимоходом глянув на Nэин, обомлел, выронив из рук сучья, что с глухим грохотом повалились на землю. Nэин, сложив сухие веточки в подобии шалашика, для лучшего горения и вложив в него нарванные ленты бересты, взяла тонкую веточку в одну руку, а пальцами другой, немного потерла, свободный кончик веточки. Из под пальцев тут же вырвался язычок пламени, весело и жадно пожирая веточку. Вложив горящую веточку в выложенный шалашик. Nэин проделала тоже самое еще с двумя веточками и, вот костер уже во всю заполыхал. Вот так, и без всякого там, огнива.  А сколько бы пришлось потратить времени и усилий, разводя огонь в отсыревшем от дождя лесу, не имея заранее запасенного и сбереженного от сырости, трута.

От всех этих размышлений, его отвлекли, обширные, густые заросли колючего кустарника, высотой чуть выше среднего человеческого роста. Преградившие им путь заросли, широко раскинулись, что влево, что вправо так, что обходить их не было ни какого желания. Решили продираться напрямки, через заросли. Играя в благородство, вызвался идти первым. Прорубая мечом путь в густых зарослях, еще больше разорвал рубашку, зацепляясь за ветви, на лице и руках появились свежие царапины. Поглядывая на Nэин, удивлялся, как она шла, не оцарапываясь и даже полами своего плаща не цепляясь о кусты. Но вот заросли кустарника стали редеть и они вышли на более-менее открытое пространство. Из-под ближайших кустов, выскочил и помчался, мелькая в высокой траве, заяц.

Ранее, до наступления Новейшей эры, до Ночи  становления, эти зверьки отряда грызунов, с длинными ушами и сильными задними ногами, пушистым мехом, были безобидны и трусливы. Впрочем, такими же они почти и остались, изменения при их мутации оказались незначительными, увеличилась масса тела, зайцы стали крупнее, на мордочке образовались роговые наросты над глазницами и срастающиеся над носом, образовывая склоненный назад рог, длиной около двадцати сантиметров. Но каких либо как таковых защитных и в проявлении агрессии, функций не играл. Зайцы не бодались, по – прежнему предпочитая спасаться бегством. В народе их розвали «Рогатики».

Заяц мчался, что есть духу, спеша скрыться. Nэин отреагировала на внезапное появление зайца моментально, но каким – то странным образом. Остановившись выкинула открытой ладонью руку в направлении убегающего зайца. Не сводя с зайца взора, она вела вытянутую руку направленную ладонью на него по мере его продвижения. Потом пальцы ладони сжались в подобие когтистой, звериной лапы, заяц тут же неожиданно замер, остановив свой бег, встав как окаменевший средь склоняющейся от порыва ветра травы.

Адуи так и метался взглядом, то на руку Nэин, то на зайца. Ладонь девушки сжалась в кулак. Заяц мгновенно как подкошенный рухнул в траву.

– Mea culpa. Ныне нам ниспослана на обед, жареная на углях зайчатина.

Адуи с какой – то детской нерешительностью подошел и взвалил на плечо тушку, умершего загадочным образом зайца. Он стоял и изучающее вглядывался в девушку. Не по-летнему прохладный ветер, развивал крылья – полы ее плаща, трепал волосы.  Nэин совершала движения, будто старательно стряхивала пыль с ладони.

– Ты и человека, так можешь? – спросил Адуи, покосившись на тушку рогатика, на своем плече.

– Нет, на обед я людей не убиваю, – сложив руки на груди, ответила Nэин, интонация ее голоса была серьезна и она не улыбалась, но в прищуре ее глаз обозначилось, что она просто забавляется.  Nэин отошла к сильно искривлённой березе, что застыла в вечном, низком поклоне, на краю поляны, покидая место где, так неожиданно застала смерть рогатика.

– Эта тушка, хоть съедобна после этой, твоей магии? – крикнул Тоиракси, так и не двигаясь с места.

Nэин, ответила не оборачиваясь на него, – Съедобен, я просто остановила навсегда, его сердце.

Добившись этого пугающего ответа, двинулся за ней, на ходу поправляя поудобнее не маловесную тушку зайца на плече.

___________________

Это лето, было неимоверно изменчиво, как настроение стервозной, юной девы, то на день раскалится до зноя, то на несколько дней повеет прохладой стареющей осени. Этот день из тех, что проходят в прохладе. Солнце выглядывало, редкий раз из – за туч, ловя момент, щедро одаривало своим теплом, но все это тепло уносил, изначально суровый, по рождению своему, холодный северный ветер. Верхняя часть сферы – Купол, этим летом, сиял ярче, заметно ярче. Адуи жмурясь посмотрел на него. Купол удивлял своими свойствами, в выси небес, он сиял разводами, постоянно искажающихся, цветных полос, а в близи он был почти незрим, лишь легкое марево. Но для всего живого он был непреодолим, ни выйти, ни проникнуть извне. Можно было если не оказывать сильного воздействия на пелену сферы и без ускорения, войти в пелену, но по ту сторону выйдет, лишь масса первоначальных веществ, не живая материя. Сфера, строго хранила свое внутреннее пространство. Лишь ветер и дождь, облака и дым не ведали границ, – свободные как всегда. Не одно поколение ученых изучало свойства и природу сферы. Были предприняты попытки измерить и подсчитать площадь внутрисферного пространства, магистры Готера утверждают, что она приблизительно 555 тысяч квадратных километров. Выясняя площадь их мира, созданного пространством сферы, ученая братия подвергалась огромному количеству опасностей, преодолела ни мало сложностей и препятствий. Две, а может больше, группы ученых, сгинуло без вести, предпринимая попытки, произвести замеры, следуя от восточной границы до западной. Потратив много времени и еще больше усилий сумели, все же произвести все измерения и с полученными результатами возвратиться. С измерениями от северной границы до южной границы, возникли еще больше трудностей. Пожираемые дикими тварями, убиваемые разбойниками, врагами Готера, посылаемые раз за разом группы ученых, все – таки совершили этот подвиг, во имя науки. Полученные цифры подтверждали, что площадь их мира имеет форму круга. Эти результаты совпадали со сведеньями об их мире унаследованными от предков, что жили еще во времена становления.

В Новейшей эпохе многие знания и технологии прошедшей эры были утеряны, да и многое, что описывалось в еще сохранившихся книгах тех времен уже либо не поддавалось разумению, либо не имело значимости в условиях Новейшей эпохи. Например, встречаются средь, того малого количества дошедших до нынешних времен древних книг, хоть и в плачевном состоянии, разрушаемые немилосердным временем, встречалась средь них книга носящая название «Самоучитель. Персональный компьютер». Текст ее сложно – читаем, смысл малопонятен, а порой вообще не понятен.

В хранилищах сохранялись предметы прошлого, артефакты превосходящие технически современные возможности. Утеряны способы и навыки получения многих материалов и веществ, известные в утраченном прошлом. Пережитые катаклизмы и упадок, пагубно сказалось на цивилизации человечества. Сократился мир, сократились возможности человечества.

Плавно размышления его, перешли к вопросу, как велико внешнее пространство, имеет ли оно свои границы или безгранично? А если есть границы то, как велик, тот мир?

Конечно, у ученых и у элиты Готера были кой-какие знания о Внешнем мире, унаследованные от древних, но эти знания были только для этого ограниченного круга избранных, остальная масса людей ничегошеньки не знала, разве, что из детских сказок и мифов о древнем мире. В них говорилось, что мир до Гнева Дуара, был велик и были в нем великие озера – что были, так велики, противоположных берегов не увидеть, на лодке по прямой можно плыть и плыть, а берега все не будет. Горы там, были так высоки, что подпирали небо. И жило великое множество людей. Было много племен, и были они разного обличия, и говорило, каждое племя по своему, на своем языке. И умели люди летать по небу, по долгу плавать под водой. Поворачивали реки вспять, превращали горы в равнины, а равнины в горы. И казалось не было ничего в мире сильней и могущественней людей. Но прогневали люди Дуара. И воцарились смерть и болезни, природа восстала против человека. И отнял Дуар Большой мир у людей, оставив во Внутрисферном мире в живых лишь тех, кто в меньшей степени полнил и клонил Багровую чашу гнева, что переполнившись, опрокинулась на головы грешных. Но и в этот мир проникло скверное семя, давшее гнилое потомство.

Никто и никогда, не наблюдал в Новейшей эре, проявления жизни за пределами сферы. Там так же, как и Внутрисферном мире по весне и летом росла трава, распускались кусты и деревья, при наступлении холодов так же, просторы укрывались снегом, но ни людей, ни птиц, ни животных не видели никогда.

Адуи сидел у нагорающей кучи углей, ободрав рогатика, разделывал его мечом. По правде сказать, расправляться с тушкой мечом, было несподручно, но выбора не было, приходилось обходиться тем, что есть.

Для привала на отдых и готовку, столь жадно – желанной для изголодавшихся организмов пищи, выбрали место в березовой рощице, с тонкими стройными деревцами, тянущимися кудрявыми кронами ввысь небес, поближе к солнцу. Главным достоинством для остановившихся там, было не красота места, хотя и это ценилось, а наличие в этой рощице, родника. Вода была, такая студеная, что от нее ныли зубы и, перехватывало дыхание, но измученным с утра жаждой путникам, она была как божественный нектар жизни. Нанизывая небольшие кусочки, сырого мяса, на обструганные мечом веточки, спросил у Nэин, прерывая затянувшееся молчание, хотя и был Адуи, вследствие пережитых им событий и условий жизни, молчалив, но Nэин оказалась еще более молчалива.

– Nэин, ты иногда произносишь слова, фразы непонятные, незнакомые, что это какие – то заклинания?

Nэин сидела, вонзив сталь серых глаз ввысь, рассматривая там толи переливы пузыря – Сферы, толи сквозь него, вглядывалась в бездну небес. Nэин взглянула на него, Адуи заглянул в ее глаза и было в них, столько высокой тоски и светлой печали, что невольно защемило сердце, но через миг все это в ее глазах рассеялось, оставив серый туман равнодушных глаз.

Адуи собрался повторить свой вопрос, но девушка жестом руки, остановила его, ответив, – Это латынь.

– Латынь, – повторил он за ней, припоминая, что он мог, когда либо слышать или читать об этом. Вспомнил, что многие буквы латинского алфавита использовались в математических формулах. Во времена его учебы он учил этот алфавит, но латинский язык не изучали. Это был древний, очень древний язык, кто и когда на нем говорил, он не знал и как – то не задумывался над этим до этого.

– И кто же говорил на этом языке? Латыняне?

Nэин усмехнулась, уголки ее губ дрогнули в мимолетной улыбке, – Нет. Это язык одних из древних, живших в весьма древние времена. Уже в прошлой эре этот язык считался, мертвым языком.

– Откуда ты его знаешь?

Nэин не ответила на заданный вопрос, переводя разговор на другую тему, – Скоро пойдет дождь, давай-ка поторопимся с обедом, пока дождь не начал заливать жар углей.

Они уже оканчивали свою трапезу, когда с небес хлынул дождь, как и предсказывала девушка. Холодные струи дождя яростно прибили к земле, высокие травы. Вскоре серые стены ливневого дождя окружили их вплотную. Лило так, что сложно было разглядеть, что – либо и в двух шагах от себя.

Плохонькое, но укрытие они нашли под старой, со сломленной в давние времена, верхушкой, раскинувшей широко свой роскошный лапник, лиственницей. Примерно через четверть часа, дождь умерил свою ярость и мощь, но не прекратил лить на землю свои слезы.

Дождь и ветер делали свое, Адуи промок до нитки и так замерз, что его беспрестанно трясло. А вот Nэин напротив, выглядела, так, словно не под ливень попала, а под теплый грибной дождик. Она вглядывалась в проявление стихии, как ценитель высоких искусств, в разыгрываемый классический спектакль.

Как только дождь притих до легкой мороси, они двинулись дальше. Nэин, шла быстро и целеустремленно, это наводило на мысль, что она спешила достигнуть, какой – то определенной цели, до темноты. Может, это было так, а может, это было лишь пустое, ошибочное предположение. Nэин не рассказывала, а Адуи не спрашивал, как он уже успел для себя уяснить, Nэин из тех, у кого ни стоит, что – либо спрашивать, просить что либо, она сама когда прейдет время расскажет и поможет.

Всю вторую половину дня Nэин, шла строго на север, он приметил это ориентируясь по мху и ветвям на стволах деревьев. К северной стороне мох рос гуще, а ветви напротив, реже. Nэин всякий раз обходя непреодолимое препятствие, снова и снова поворачивала на север, возвращаясь к выбранному направлению.

Лес расступился, и они вышли на странного образа поляну, как пятно стригущего лишая на лесном покрове, вся поляна была завалена вросшими в землю, валяющихся на других, валунами. Послышалось нежное и раскатистое журчание воды. Перескакивая с камня на камень, они стали методично осматривать каменную россыпь, в поисках воды. Обскакав почти половину поляны, Адуи наконец наткнулся на бьющий средь камней родник.

– Nэин, я нашел! – крикнул он.

Nэин направилась к нему, перескакивая большими прыжками, с валуна на валун, ее плащ крыльями развивался за ее спиной.

Положив рядом с собой, на камень, жалобно лязгнувший меч, Адуи опустившись на камни, зачерпнул в ладонь воды.

Раздался скрежет когтей о камни. Адуи резко вскочил, разбрызгивая воду, ухватился за меч. Тряхнул головой, отбрасывая упавшие и застилающие глаза, уже сильно отросшие волосы. В нескольких шагах от него, замерло готовое в любой момент, бросится в атаку, мерзкое, пресмыкающееся создание – ящерон. Хвостатая тварь, размером со среднюю в размерах собаку, имеющая мощную, устрашающего вида, выступающую челюсть, с длинными острыми клыками. Располагая очень сильными, многосуставчатыми четырьмя лапами, это существо могло развивать большую скорость, а главное могло стремительно, высоко и далеко прыгать. Прыгать до семи метров в длину.  Часто ящероны бросались на своих жертв и в прыжке вцеплялись в горло.

Щеря острые зубы, скрежеща когтями о камни, ящерон вперил свой взгляд, красных с вертикальными зрачками глаз, в пульсирующую вену на шеи Адуи.

Ящерон издавал похожие на хлюпанье и бульканье звуки. Брезгливое отвращение, до рвотных позывов – вызывала кожа этой твари, вся покрытая, чем – то на подобии нарывов, постоянно источающих желто – белесую едкую, отвратительно пахнущею тухлятиной и сыростью жижу.

С выражением полной неприязни и брезгливости на лице, Адуи настороженно замер, выставив меч перед собой, готовясь к бою. Nэин в это время стояла позади его.

Дул порывами ветер, мягко звеня по камням, журчала вода, стучало с замиранием сердце.

Как ни готовился, как ни ждал момента смертоносного прыжка ящерона, все же прыжок этой твари оказался неожиданностью. Адуи не успел толком понять и что – либо осознать, годами тренированное тело отреагировало на нападение само. Тихий гул рассекающего воздух тела, пение атакующего меча. Вспышке подобный, бой был окончен. Алые брызги крови обагрили камни. Один из противников был повержен.

С выси небес, на землю скатился встревоженный клёкот сокола. Nэин присев на валун у родника, с неподдельным любопытством разглядывала разрубленного на две части ящерона. Адуи опустил меч, оглянулся на девушку, но излишне поглащенная, визуальным изучением поверженной твари, она даже не взглянула не него.  Одна из частей ящерона, лежала в родниковой воде, морщась от отвращения, Адуи подцепил часть туши и отшвырнул подальше от родника.

– Вот, мало того, что настроение и все удовольствие от привала испортил, так еще воду испоганил. У мерзость! – зло выдохнул Адуи.

Nэин перевела взгляд на запад поверх деревьев, где солнце казалось, покачивалось на верхушках деревьев и тут же потеряв всякий интерес к убитому ящерону, спешно поднялась на ноги, так словно клонящееся солнце напомнило, что надо спешить.

– Идем.

И девушка в черном спешно, вновь двинулась в северном направлении.

– А мы пойдем на север, – с веселой издевкой в голосе сказал Адуи, глядя на часть тела ящерона, оставшуюся лежать на камне у родника, и зашагал вслед за Nэин. Выбравшись с россыпи камней Адуи, сорвал пучок травы и им стал на ходу, счищать кровь и мерзкую жижу ящерона, с меча.

Nэин оглянулась на него, он шел широким шагом, молодцеватой походкой, расправив плечи, в его темных, карих глазах, легко читалось самодовольство от малой, но столь значимой для него первой победе в битве, что могла вполне завершится и по иному, эта тварь могла всерьез ранить его или убить.

Начинало смеркаться, усталость тяжелыми гирями цеплялась к ногам. Но Nэин упорно продолжала свое продвижение на север.

Желудок Адуи высказывал урчанием, неудовольствие из – за долгого отсутствия пищи. Вынув из – за пазухи сверток с оставшимся от обеда мясом рогатика, бережно завернутого в широкие листья. Поев, Адуи почувствовал малый прилив сил и был готов, дальше пробираться сквозь лесную чащу за, без устали продвигающейся вперед, Nэин, хоть ноги, измотанные за день уже заплетались.

Темнота, расползалась по округе, устанавливая царствие ночи, на отпущенное ей в мироустройстве время. Шел борясь с желанием напомнить Nэин, что пора бы подыскать место для отдыха и ночлега, размышляя  о том, что в конце – то концов, никто не наступает им на пятки в погоне за ними, почему же она так упорствует в своем продвижении на север. Вперив свой взгляд в спину Nэин, он шел следом, – (не ему мужчине просить об отдыхе).

Вдруг Nэин резко остановилась и он чуть не столкнулся с ней, хрипло спросил, – Что такое?

– Тише, – шепнула ему Nэин.

И тут Адуи заметил впереди тусклый огонек света.

– Что это? – перейдя на шепот, спросил он.

– Увидишь, но для начала спрячь меч тут, где – нибудь и запомни где.

– Что? Зачем? – полный возмущения, прошептал Адуи.

Nэин кивнув в сторону тусклого огонька, сказала, – Там категорически не приемлют оружие.

– Кто, там? Ты, что считаешь разумным выйти туда к ним, с голыми руками? – с нажимом прошептал Адуи.

– Да. И … будь собой, говори, как все как есть, а лучше молчи, любая ложь ни к чему, –  с расстановкой проговорила Nэин и, сложа руки на груди, встала в ожидании, поглядывая на него.

Адуи недовольно морщась, закружил в поисках подходящего, укромного местечка для меча.

_________________

__________________________

___________________

Уходил свет дня, оставляя вместо себя ночную мглу. Молодой схимник Серен скрипя колодезным журавлем, натаскивал воду в обитель, сутулясь под коромыслом.

Старший схимник Йилерва Нитсугва, зажегши восковую свечу, скрипел пером, выводя витиеватым подчерком свой теологический труд полный догматики. Работа сегодня над рукописью шла медленно, с трудом. Мысли в голове вились, как большой рой, перебивая друг – друга, перескакивая, сбиваясь в сцепленную кучу, с горем пополам выстраивал их на бумаге в цепочку разумных строк. Йилерва Нитсугва вздрогнув всем телом, подскочил от неожиданного удара большой темной птицы в окно, так что пошла трещина по стеклу. Рама окна состояла из четырех небольших частей, застекленных подобранных друг к другу осколков стекла. Старший схимник подавил в себе желание выругаться, – Да устыдимся неоправданного гнева, наши  сердца спокойны уповая на Бога и посланников его, души светлы и радостны – не сломить, – прошептал он.

Но, суеверная, предательская мысль пустила каплю яда в сердце, – Не к добру это, когда птицы бьются в окна, что – то случится. Да еще в такой поздний час.

Темнело. Возвращаться к написанию книги, не хотелось, отложив свой труд, вышел из своей аскетической кельи, раздумывая о своем рукописном труде. Почему написание его труда последнее время не дается ему, он же помнит, как в начале, как он только приступил к написанию, писалось, так легко, слово ложилось к слову, сплетаясь в прекрасные, полные высокого смысла, искрящиеся истиной и верой строки, так словно Господь шептал ему на ухо. Господь давал: силу, уверенность, знание и понимание, умение писать сей труд, во славу Господа и посланников его. Но, что не так, он кажется где – то оступился, может он допустил в своих теологических рассуждениях ошибку, завел себя в тупик, ушел в сторону от истины, где – то потерял святую нить. Весь свой труд и рассуждения, он основывал на святом писании и на писаниях и свидетельствах Его Господа Посланников и учеников их, и так же на «Хрониках Истели», но всякий раз возникало ощущение, что что – то важное упущено в святых трудах и исторических хрониках, что – то недосказано. Так размышлял, Старший Схимник, шествуя по едва освещенному коридору, уводящему вниз. Вся обитель была устроена хитроумным способом, на поверхности земли были лишь колодец, бревенчатая изба, что служила кельей Старшему Схимнику и скрытые в лесу огороды, засеянные поля.

В избе, был тщательно сокрытый, замаскированный люк – вход в подземелье. Длинный коридор уводил вниз, от него по обе стороны отвивались как ветви от ствола, кельи схимников и подсобные помещения. Один из коридоров был короток, но шире и выше других и увенчивался потрясающей для подземелья шириной, роскошным храмом.

Коридор тусклым кратно – оранжевым светом освещали, редко развешанные лампадки. Из одной кельи через неплотно притворенную дверь в коридор вливался яркий, для коридорной мглы, свет зажженных свечей. Йилерва подойдя к этой келье, тихо постучал.

– Позволишь войти, брат мой Иов? – гудящим, бархатным голосом спросил, негромко Йилерва.

Прокашлявшись, из – за двери ответили, – Да, конечно брат мой Йилерва Нитсугва.

Из кельи пахло смесью запахов, но эти запахи были приятны, нравились Старшему Схимнику, пахло ладаном, лаком, красками. Войдя брат Йилерва, застал брата Иова за работой по написанию иконы Святому посланнику Арею – утверждающему и укрепляющему, нововоздвигнувшему и прославившему.

На иконе, на радужном, в извилистых – рассеянных линиях фоне, ясно напоминающем Сферу, изображался с нимбом цвета индиго, юноша. Юноша, с пламенным взором темных глаз,  с всклоченными волосами, в серых одеждах. Изображен он был в полный рост, правую руку вздымал ввысь, а левую простирал вперед и над так, что у смотрящего на икону возникало ощущение, что Арей простирает руку над ним.

Арей – посланник Господа Бога, пришедший после Ночи Становления. Он проповедовал и организовывал общины, обители Неохристиан. Вдохнул новую жизнь в христианство. Но был он предан Килотак.

Предатель раскрыл тайну места нахождения обители, где в тот момент пребывал святой Посланник Арей, привел туда орду панков – варваров. Ворвавшиеся варвары половину неохристиан, находившихся там перебили, часть захватили в плен, но кому – то все, же удалось отбиться и, вырвавшись, убежать в лес.

Обитель была разграблена и сожжена. Арей ослабленный ядом, коим его предварительно отравил предатель Килотак, что ходил у него в учениках и в Первых доверенных, не смог оказать должного сопротивления варварам – язычникам, бешеным панкам – варварам. Арей был схвачен и заживо сожжен.

Но как свидетельствовали выжившие и бежавшие из плена братья неохристиане, Посланник Господа Бога Арей, когда вокруг него заполыхал огонь, обратился в светящееся, слепящее – ярко – синие облачко и вознесся ввысь за пределы Верхнего Купола.

У брата Иова, непревзойденный дар, икона еще не оконченная, была полна жизни. Взор Посланника был так искусно написан, что чудилось, что смотрит святой Посланник прямо в душу, стоящего перед ликом. Атмосфера всей иконы, вызывала трепет и благоговение. Йилерва не скрывая восхищения, всматривался в труд Иова, вслух, шепча, – Был человек, посланный от Бога; имя ему Арей. Он пришел для свидетельства, чтобы свидетельствовать о Свете и Боге, дабы все уверовали через него. Он не был Богом, но был послан, чтоб свидетельствовать о Боге.

Брат Иов растирая в ступке киноварь, поглядывал на Старшего Схимника. Словно почувствовав пристальный взгляд Йилерва, резко обернулся к Иове и, всматриваясь в перепачканное красками лицо иконописца, сказал, – Да, несомненно, в тебе брат мой, великий дар от Господа, к живописи. И я н… – Старший Схимник смолк, недоговорив, заслышав торопливый топот ног по коридору. Бежали и выспрашивали, заглядывая в кельи – Старшего Схимника.

Резко развернувшись на пятках, Йилерва вышел в коридор. Встревоженный брат Серен подскочил к нему и сбивчиво загалдел, – Старший .. Стар… Схимник Йилерва Н… я там … я … вышли из леса . Я и .. не сразу … темно .. я там …они… когда я увидел, то тут же скрылся, но кажется они все же заметили меня. Я .. я сразу скрылся и закрыв проход, бросился к вам!

– Что? Стоп. Тише. Давай по порядку, – взволнованно, но по-прежнему тихим голосом проговорил Старший Схимник, в бешеном темпе перебирая четки из бирюзы. Вихрем понеслись недобрые мысли. Неужто нападение? Распознали где их обитель? Подвергаемые на протяжении веков гонениям, неохристиане вынуждены либо скрывать свою веру, либо скрываться самим. После страха попасть за грехи в ад, они боялись обнаружения их обителей и храмов. И кто бы это ни был: готерци, ситхи, панки – варвары, стренжеры, мутанты – все они несли гибель, разрушения, надругательство над святынями. И только паладины – воины неохристиане, могли сражаться  и дать отпор, защитить схимников и храмы. Но паладины считаются верапреступниками, нарушителями заповедей и их души спасают их обязательные исповеди и обязательные, всеобщие молитвы неохристиан за них.

Чуть успокоившись и отдышавшись Серен разъяснил, что случилось, – Я уже нес последние ведра воды в кухню, как различил в сгущающихся сумерках, двоих вышедших из леса. Я сразу же поспешил скрыться, запер люк, и сразу побежал искать Вас.

– Их только двое, или? – спросил Старший Схимник, по – прежнему нервно перебирая четки.

– Я видел только двоих, но я спешил скрыться, – с дрожью в голосе ответил молодой схимник. С, облитой в спешке, рясы стекала вода, скатываясь струйками по наклонному полу коридора. На звуки встревоженных голосов из своих келий стали выходить в коридор братья схимники.

– Ну, тебе удалось брат мой Серен различить, кто эти двое? – спросил Йилерва, оглядываясь на выходящих в коридор.

– Прости, нет. Я спешил, – виновато склоняя голову, ответил молодой схимник.

– Все правильно, все правильно, успокаивающе и ободряюще, похлопывая по плечу паренька, ответил Старший Схимник.

– Я поднимусь, а вы забаррикадируйте вход. И чтобы полная тишина! – объявил всем Старший Схимник и уже тише добавил, – Молитесь братья.

Йилерва заспешил наверх, так скоро, насколько позволял его не малый возраст и больная, ранее ломаная, и не правильно сросшаяся, нога. На ходу стянул с себя рясу, выбрался наверх, в закуток, отгороженный в избе. Дабы уберечь от посторонних глаз, тайный ход. Слыша стук в дверь, замаскировал люк, в одной исподней, крутанулся по комнате, сдергивая покрывала с кровати, придав ей вид, словно он с нее только, что встал.

Стук в дверь стал настойчивей. Возблагодарив Господа, – хорошо, что хоть не ломятся. Как можно спокойнее, ворча прокрякал, – Сейчас, сейчас. Кого там, на ночь, глядя, принесло, посреди леса покоя нет.

Накинув льняную хламиду Йилерва, открыл дверь. Сердце его екнуло, словно узнало, кого – то очень близкого и дорогого, встретило долгожданного. Но двое вошедших были абсолютно незнакомые, сколько бы он не вглядывался в них. Никогда доселе не видел он ни одного из них и даже никого из знакомых они не напоминали. Эта парочка вообще была странна, не сочетаемой. Что могло бы объединять две противоположности?

Темнота наступающей ночи, таившаяся за дверью, вошла, окутав стройный стан девушки, и вилась у ее ног полами плаща. Резким контрастом с ее одеянием было ее лицо, оно было так бледно, несмотря на обилие солнечных дней этим летом. В тусклом свете свечи ее лицо казалось, совсем белым, но на взгляд старика оно было прекрасным, с тонкими чертами, напоминающее лики на иконах.

Вошедшая была молода, и в глаза сразу кидалось, резкое несоответствие возрасту,  серебристая, седая прядь волос, у левого виска. Серые как сталь глаза, с не меньшим, чем у него любопытством рассматривали его.

Свеча затрещала, язычок пламени ярко полыхнул, сверкнул медальон, висевший на ее груди. Йилерва пригляделся, медальон представлял собой, сплетение двух пузатых, не известных ему символов. Пробежав взглядом с головы до ног, схимник вздрогнул, увидев свое отражение, как в каплях воды, в поблескивающих в свете свечи чудных и необычных ботинках девушки.

Подняв взгляд уже на второго вошедшего, спутника девушки, старый, умудренный опытом долгой жизни Йилерва, почувствовал неприязнь и страх. Что – то нехорошее таилось в этом высоком, худощавом парне. В отличии от девушки он был смуглый от сильного загара, с длинными, черными, всклоченными волосами, одетый в грязные лохмотья. Взгляд его темных глаз, был колючим, полный недоверия и злобы. Если, девушка производила впечатление аристократичности, спокойствия и надменности, то молодой человек казался этаким обозленным на весь мир псом, что недавно сорвался с цепи. И еще, что – то жуткое, отвратительное для неохристианской души, чувствовалось в нем.

Так они и стояли в молчании, пристально разглядывая друг – друга.

Йилерва был твердо намерен, разобраться кто они такие и нет ли еще кого сними. И если это, только двое путников, случайно забредших сюда, то спровадить их как можно скорей, от греха подальше, пока они не разглядели, чего лишнего  и не узнали тайны. Оружия как уже заметил он, при них видно не было и это успокаивало и радовало.

_____________________

____________________________

____________________

Выходя на поляну со стоящей на ней, небольшой бревенчатой избушкой, с покрытой дранкой крышей, они слышали и видели в почти ночной, сгустившейся мгле, как над крышей за избой, поднялся под углом длинный жердь, по – видимому «журавль» над колодцем. Еще Адуи заметил, как мелькнул темный силуэт человека у избушки. Чуть обойдя и подойдя ближе они увидели колодец у избы. Изба была старая, вросшая в землю. У двери, блистала отражением первых звезд  лужа. Немного осмотревшись, подошли к добротно сделанной, двери, такой, что и не с первого раза сумеешь вышибить. Nэин постучала. Но никакого ответа не последовало, за дверью царила тишина. Чуть выждав, Nэин постучала в дверь громче и сильней прежнего. Никто не спешил отпирать им дверь.

– Macte!3 – с негодующими нотами в голосе, произнесла Nэин, и еще раз с силой ударила, сжатой в кулак ладонью в дверь, да так, что петли двери жалобно лязгнули. Она отступила немного в сторону, от дверей. Одежды ее сливались с сгущающейся тьмой и казалось, мрак обнимал ее за плечи.

За дверью послышался шорох. И на этот раз в дверь начал стучаться Адуи. Он с силой и яростно, требовательно заколотил в дверь руками и ногами, полный решимости добиться того, что бы ему немедля открыли, кто бы там за дверью не был.

Дверь с лязгом, грохотом и скрипом сдерживала натиск.

– Сейчас, сейчас. Кого там, на ночь, глядя, принесло, посреди леса покоя нет, – перекрикивая грохот и шум, раздался ворчливый, старческий голос.

Адуи прекратил свою атаку на дверь. Послышались шаркающие шаги, дверь открылась. После темноты ночи, свет свечи, озаряющий помещение, казался ослепительно ярким. Темный силуэт, на свет, в дверном проеме, заглянул им за спину, видимо заглядывая, нет ли там еще кого – нибудь. Он отступил в сторону, позволяя войти.

Не дожидаясь еще каких – либо, особых приглашений, Nэин и Адуи переступили через порог. Не нарушая молчания, они разглядывали друг – друга, вошедшие хозяина избушки, хозяин вошедших.

Перед ними стоял старец в льняной хламиде, обутый в аккуратно сплетенные из бересты лапти. Старцу судя по всему было уже не мало лет. И груз многих лет жизни, давящий на плечи, сгорбатил его. Седые, длинные волосы обрамляли, глубоко изрезанное морщинами лицо. Щуря подслеповатые глаза, старче вглядывался в припозднившихся визитеров. По – видимому, пытаясь   определить, кто это потревожил его.

И сколько бы он не хмурил брови, изображая гнев неудовольствия, четко читался страх в его подернутых дымкой, светло – голубых глазах. Старец боялся за себя или же за кого – то.

Адуи повел носом, дернул ноздрями, неожиданно к нему вернулся пугающий его самого дар, это уже было забытое чувство и ощущение, кое возникало у него изредка, когда – то в юности. Порой он в чрезвычайных, опасных ситуациях начинал чувствовать: страх и испуг других людей, так словно он – страх имел липкую, пронзительную вонь, еще ощущал запах взволновано – бурлящей крови в их жилах. И он мог ощутить их даже если они скрывались где либо за стенами. Вот и сейчас он почуял страх этого старика и сладко – соленый, горячий запах его крови. Но, что – то было не так, страх был широкий, и крови было много. Это все не только один старик. Старик и еще кто – то, но не Nэин, ее он вообще не чуял, это был кто – то еще и их было много. Адуи взволновано взглянул на девушку, ему хотелось поделиться с ней открытием, но вот как объяснить то, что он ощущает? Этот его «дар» умение ощущать это, это было странным, слишком странным, что бы даже Nэин, рассказать об этом.

Nэин стояла сцепив за спиной руки и как – то свысока, с чувством превосходства рассматривала старика, чуть прищурив глаза.

Прихрамывая на левую ногу, старче прошел к широкой, застеленной лавке у, противоположной к входу, стены. Не предлагая вошедшим присесть, сам он уселся на лавку. Гневно сверкнув глазами, спросил, – Кто ж, вы такие будите? И чего вам надо? – громко крякнув, продолжил,– Если со злом пришли, то убивать меня нет смысла и так, на пороге смерти стою, сами видите, и за жизнь не цепляюсь, а грабить у меня нечего, – с этими словами он широко развел в стороны руки, обвел взглядом убогое, скромное жилище.

Вслед за неприветливым стариком Адуи обвел взглядом помещение, освещенное одинокой свечой. Избушка была низкой, с минимумом мебели и утвари: – стол из тесаных досок, полка с выставленными на ней глиняными, маленькими, узкими, но высокими сосудами, были средь них и пузатенькие, ко всем сосудикам были привязаны берестянки с надписями, еще в комнате было пора лавок, широкая у стены, да поуже у стола, в углу стояла кадушка, вот и все. Ближе к центру от правой стены стояла массивная, занимавшая чуть не половину избы, небеленая печь. Один угол был отгорожен досками, что находилось в этом закутке, от порога видно не было. В избе пахло плавленым воском и горько – медовым запахом сушеных трав. Вдоль стен были развешаны пучки сушеных, разнообразных стебельков, листьев, соцветий, корешков.

Старик, крехтя в неудовольствии, выжыдающе уставился на непрошенных гостей. Nэин не спешила с ответом, а Адуи по совету ее, счел лучшим помалкивать. Расцепив руки девушка, прошла ко второй лавке, имеющейся в избе и сев, облокотилась на стол.

– Что ж Ты, так неприветливо долгожданных гостей встречаешь, старец? – произнесла Nэин, вонзившись взглядом в скривившегося от ее слов старика.

– «Долгожданных»? – шипя, отозвался дед и, прищуриваясь еще раз, вгляделся в их лица. Мотнув головой, сердито прогрохотал, – Я вас знать не знаю и никого ни от кого не жду!

– Говорите кто такие? Откуда? И что вам надо здесь? А лучше убирайтесь вон, оставьте бедного старика в покое! – ультимативным тоном потребовал старец, осмелев.

Nэин прикрыв глаза, покачала головой.

– Нет! – тихо и властно произнесла она.

И открыв глаза, исподлобья, пронзительно взглянула, на старика и в тот миг было в ее взгляде, что – то такое, что Адуи не мог понять, вернее, объяснить ни себе, ни тем более кому – либо.

Старик порывисто вскочил на ноги, взметнулась седая копна волос, в нем кипел ядовитой кашей гнев, с толикой смятения и страха. Nэин тоже встала, но в отличии от старца, спокойно, надменно. И снова, заложив руки за спину, отвернулась от старика и стала рассматривать висящие на стенах разнообразные пучки трав и прочего. Тоном вежливой и скучной беседы произнесла, – Ты, да и все, так называемые твои «братья», что сейчас внизу попрятались в своих норах, ждали меня, все ждали меня много лет.

Заметно вздрогнув всем телом, старец как пеплом осел, сев обратно на свою лавку. Гримасы чувств на лице его чередой сменяли одна другую. Искаженное гневом и негодованием лицо, поразило изумление, что было смыто ужасом вины и в итоге озарилось светом радости, и благоговением с облаками виноватого заискивания.

Адуи изумили слова Nэин и реакция старика на ее слова. Кругом шла голова от вихря мыслей и соображений, но одна второстепенная мысль ярко светилась, – как же, так откуда Nэин, узнала о тех, других, что прятались? Ладно, он их, ощутил, почувствовал их присутствие, но Nэин, он же несмотря ни на что, уверен, что она здесь впервые и что она не знает, что да как, тут.

Старик сидел не шелохнувшись, только раскрывал рот в беззвучных фразах, как рыба выброшенная на сушу. Изумленным и влюбленным взглядом, всматривался он в девушку представшую пред ним. Лицо его озарялось внутренним открытием, словно открылась ему великая истина и тайна, будто соприкоснулся он с величайшим, непостижимым, святейшим –  божественным.

Ошеломленный Адуи стоял, переводя взгляд со старика на Nэин, с Nэин на старика. И ни как не мог взять в толк, что же произошло тут сейчас, что так радикально изменило поведенье старца? И кто такая Nэин и что она такого сделала, что такое она говорит, за кого она себя выдает?

Старика вот – вот хватит удар от изумления и благодати, счастья обрушившегося на него. Выглядел он так, как бы пред ним не Nэин, а сам его Господь Бог или в кого там они еще верят. А может Nэин, не дай Всемогущий Дуар, действительно, нечто на подобии посланника Дуара, например, ну, скажем, Лайфозох или к великому ужасу Тоддевой. Нет бред какой – то. Просто бред.

Но в продолжение фарса, старче, скользнув с лавки, бухнулся на колени, простерев дрожащие руки к Nэин.

– О, святая Посланница Господа нашего! – дребезжащим голосом пропел старик.

Nэин дернулась и сморщила лицо как от пощечины. Отстранившись от него, девушка смерила ненавидящим взглядом пресмыкающегося старика.

– Semper idem,4- потерев переносицу, пальцами левой руки, выплевывала слова говорила Nэин: – Ecce homo.5

Порывисто подскочив с старику Nэин, ухватив его, поставила на ноги. Встряхнув его, заглянула ему в глаза. Потом с легкостью приподняв его, отшвырнула к стене, обратно на широкую лавку.

Взлохмаченный дед ошарашено уставился на Nэин.

– Ни к чему ваши человеческие выражения, проявления принижения и возвышения. Я прекрасно знаю, кто есть человек, и кто есть я. И всю иерархию природы ведаю. Человек – дитя, но неповинен в том и ни что, не умаляет, не принижает его. Он то, что есть, хотя и должен расти, – негодуя наставительно, выпалила Nэин.

Кивком Nэин, указала Адуи на узкую скамью у стола, а сама села рядом со стариком на широкую лавку, отперевшись о стену, сложила руки на груди, ожидая, когда старик успокоится и станет вести себя более адекватно.

Старец сидел как кол, проглотив, совсем не шевелясь, его бледный лик был обращен в сторону Адуи, а глазами он косился на сидящую рядом Nэин. Выглядел он комично, если бы не было, так трагично, старичок по – видимому сошел с ума и теперь считает, что он сидит рядом с Богом, или с кем – либо ниспосланным им.

Адуи недовольно поморщил нос, захотелось пить, воображение услужливо нарисовало бурно текущий поток, но не воды, а почему – то крови. Тряхнул головой, отгоняя это виденье.

Дед, шумно выдохнув и сильно ссутулившись, произнес:

– Я, я того не ведая оскорбил Вас, простите глупого старика.

И на это извинение старца, Nэин недовольно фыркнула. Старик втянул голову, в плечи и со страхом глянул на нее.

– Вы старый, мудрый, уважаемый – человек, что ж Вы так? – посетовала Nэин.

Старик был совершенно сбит с толку. И не зная, каким образом себя повести, решил не проявлять инициативы, заняв выжидательную позицию. Но и Nэин не спешила, что либо предпринимать. Адуи поглядывая на них обоих, сидел, молча, бессильно злясь, – почему, это Nэин имеет, такую власть над всем, в том числе и над ним.

Свеча догорала, шипя и роняя застывающие слезы. Молчание, воцарившееся в избе, перекинулось и на окружающий лес и это царство тишины угнетало. Адуи начал терять терпение, мечталось о том, что б утолить голод, да улечься спать, после трудного, долгого дня, а тут…

Nэин не меня позы сидела, подле старца, изредка поглядывая на него. Старец же с тупым упорством разглядывал щели в дощатом полу.

Свеча на прощание, ярко вспыхнув угасла. Густой мрак поглотил избу, рассеиваясь самую малость, светом выплывшего на небосвод, тонкого месяца, да слабыми отсветами Верхнего купола, что проникали через маленькое окошко.

Угасшая свеча словно послужила сигналом к действию, старик бесшумно поднялся и, встав пред едва различимой во тьме Nэин, заговорил, – Я повел себя недолжным образом, не разумел. И не ведаю, как быть. Прошу, научи уму разуму, чем же я не угодил.

Он тщетно старался, наученный предыдущим опытом, избавится от виноватых ноток в голосе.

Из темноты послышался голос Nэин, – А чем может не угодить хозяин, неохристианин, бедным, незлонамеренным путникам, постучавшимся к нему, после долгого пути, в надежде на приют и ночлег.

Адуи четко расслышал как судорожно взглотнул старик, его силуэт на фоне окна, содрогнулся, судя по всему, он чуть опять не бухнулся на колени, да вовремя спохватился, не допуская предыдущей ошибки. А Nэин, безмолвно и подобно тени грациозного создания поднялась на ноги и, прошествовав мимо старика, отварила дверь и вышла вон. Адуи вскочил. Старец порывисто развернулся так, что его хламида взметнулась серым вихрем, простерев руки к входу, в отчаянье крикнул:

– Не оставь!

И Nэин, остановилась, встав вполоборота, чуть наклоняя голову, посмотрела на их обоих.

А Адуи с усмешкой подумал, – повезло старику, вот если бы до всех богов и их посланников, в каких мы только верим, можно было, так легко докричаться.

Nэин возвратилась под крышу, притворив за собой дверь. Старик, обрадованный, этим засуетился. С полки достал свечу, было начал спешно высекать огонь, что бы ее зажечь, но Nэин остановила его, забрав у него свечу, зажгла ее уже привычным для Адуи и чудотворным для Йилерва, образом, просто голыми руками.

Не поворачиваясь ни при каком условии, спиной к девушке, старичок проковылял к печи и, звякая глиняной посудой, стал суетливо накрывать на стол, вынося нехитрые яства: тушеные овощи, засоленные грибы, квашеную капусту, стопу пышных, румяных лепешек, медовой воды, а вот мясного ничего из поданного, расщедрившимся хозяином, не было. За последних несколько дней, питающийся единым мясом, Адуи совершенно не сожалел об отсутствии мясного.

Прекратив хромоногую беготню, хозяин пригласил необычных своих гостей к столу. Старый, хромой хозяин был бесконечно счастлив, что гости с благодарностью приняли его приглашение и сели за стол. Адуи тоже был по своему счастлив, оказавшись, в хоть, маленькой, но уютной избе, за столом с блюдами домашнего приготовления, тревоги и печали отступили, было спокойно и легко, и  рядом была Nэин. кто бы она, ни была.

Сев за стол, еще не прикоснувшись к пище Nэин, произнесла:

– Спасибо за угощение, меня в этих краях, называют – «Nэин», Вы то же можете, называть меня так. Его зовут, – Nэин кивнула на Адуи, – Кинтупс.

Адуи чуть не подавился капустой, услышав, что его представили другим именем. Но решил довериться Nэин, раз уж она назвала его, каким – то Кин … э Кун … м. Кинтупсом, видно, так нужно. Тем более ему беглому, государственному преступнику, афишировать свое истинное имя, ни к чему. Да и Nэин, видимо руководствовалась тем же назвав его так.

Старец, встав с поклоном, представился:

– Старший Схимник Йилерва Нитсугва.

Адуи замер, не донеся ложки с тушеными овощами до рта, покосился на старика – Схимник, ну надо же, Старший Схимник, так вот, что это такое – тайное логово схимников. Интересно где ж прячутся остальные схимники, раз уж этот «Старший». Как он знал, Схимники – неохристиане, последователи древней, атавистической религии, существовавшей, когда – то до Ночи Становления. Верят в бога, у которого нет имени, или они просто его не знают. Верят в его силу и его посланников – Миссий.

Nэин уважительно поклонилась старцу и тоже приступила к ужину. Схимник наклонившись к ней спросил:

– Долгожданная, могу ли я, доверять вашему спутнику?

Nэин кивнула. На этом события этого длинного дня завершились. Старший Схимник, было, взволновано предложил гостье и нехотя ее спутнику посетить, храм и познакомится с другими схимниками. На это Nэин, ответила, что спешка ни к чему, ее ждали многие годы и одна ночь в, таком случае не срок, можно дождаться утра. А сейчас было бы неплохо, просто выспаться. На том и порешили. Адуи помог Йилерва достать с чердака тюфяки набитые душистыми, сухими травами, расстелив их на полу, приготовили два спальных места. Nэин предложили место на перестеленной широкой лавке. Когда все разошлись по своим местам, Nэин приказала схимнику не покидать пределы комнаты до утра. Адуи заснул, даже не услышав ответа Старшего Схимника.

___________________

_______________________

_________________

Впервые за столько дней, Адуи проснулся не от холодных, сырых поцелуев росы и прохладных объятий рассвета, а от того, что он просто выспался, тело полностью отдохнуло, восстановило силы, в тепле и спокойном уюте. Он лежал, не открывая глаз, нежась в хоть и ни роскошной, но мягкой своей постели. Подушка пахла чабрецом, видимо чабрец или по-иному аяганде, служил основой для набивания подушки.

Скрипнула отворяемая дверь, кто – то вошел. Адуи притворился спящим, зачем и сам не знал, просто поддался глупому мальчишеству. Вошедшие тихо беседовали меж собой, голоса он узнал, это были, конечно же, Nэин и Старший Схимник, кому тут еще быть. Адуи прислушался к их разговору:

– Голгофа создается непониманием и невежеством, – проговорила Nэин на еще не услышанные им, слова Йилервы.

Старший схимник понимающе молчал. Загремели расставляемые: чашки, миски – на столе.

– А .. хм.. я хотел, – неуверенно начал старец, – Я наверно уподобился мальчишке, но я бы хотел спросить… – но смешавшись, умолк не задав вопроса.

– Можешь спрашивать, – послышался веселый голос Nэин. И стало, так тихо не гремела посуда, не слышалось шарканья и шагов и даже почему – то петь птицы за окном перестали. Тишину расколол старческий голос, полный сухой хрипоты:

– Бог, он какой?

– Бог? В смысле?

– Ну, как э.. выглядит Господь? Ведь тебе это наверняка ведомо, – тихо еле слышно, неуверенно спросил Йилерва.

Адуи прислушался, стараясь не упустить ни слова.

– Бог, он именно такой, каким Ты его себе представляешь.

– Как!? А как же другие? Ой, стойте, ведь у каждого свое виденье..

Nэин, вздохнув пояснила:

– Бог, он каждому видится, таким, каким они его себе представляют. Посему Господь не разочаровывает. Он совершенен.

– И, что же, если мне доведется увидеть Господа, то я, его увижу, как сгусток светящейся – разумной энергии.

– Да хоть, юной девушкой если, он таков в сознании твоем.

Адуи прыснул смехом, выдав себя. Выбравшись из-под одеяла, поймал на себе сердитый, негодующий взгляд Старшего Схимника. Не обращая особого внимания на, гневающегося на него, хозяина Адуи поднялся, потянувшись до хруста, тряхнул косматой головой.

Nэин, сидела за столом и сдвинув посуду в сторону, делала какие – то записи, позаимствовав видимо у Йилервы: перо, листы и темно – зеленые чернила. Ее волосы блестели в свете, залитого золотым светом, окошка. И судя по тому, как светит солнце, за окном, сейчас уже как минимум полдень.

Обмокнув перо в чернильницу, Nэин глянула на него:

– Старший Схимник любезно истопил баню, – мимолетная усмешка, коснулась ее губ,– Случаем не желаешь ли помыться?

– Шутишь, я мечтаю об этом, – весело выпалил Адуи.

Nэин, кивнула и глянула на Йилерва. Тот понимающе кивнул:

– Пойдемте молодой человек, я вас провожу.

Они вышли. Вчера в темноте, он и не заметил, что подле леса стояла еще одна, еще меньшая избушка, по – видимому это и есть баня. Прихрамывая схимник, проводил Адуи, по утоптанной тропке к бане. Всучив щёлок и ароматическое масло, сменное исподнее. И еще расщедрившись, взамен изодранных брюк и рубашки, что уже не едва напоминала некогда парадную рубашку, дал простую, но добротно скроенную рубашку из серого льна и дал брюки черного сукна.  Недослушав слова благодарности от Адуи, старец, ворча что – то себе под нос, удалился, в хромоте своей, припадая на левую ногу.

После бани, чувствуя себя заново рожденным, сидел у избы, на вросшей в землю скамье, сделанной из расколотого пополам, бревна и из двух чурок. Сидя в тени отбрасываемой от рядом растущей, кудрявой рябины, прикрыв глаза, наслаждался чистотой, свежестью и легкостью, блаженством во всем теле. Не так уж и много надо, для счастья, лишь, всего – то после долгих мучений, плена – помыться в бане.

Скрипнула входная дверь. Радостно прославляя, солнечный день щебетали птицы, в кронах деревьев. Адуи открыл глаза и вздрогнул, от неожиданности, рядом, тенью стояла Nэин. и как ей удается, так беззвучно передвигаться.

– Nэин, можно мне спросить тебя? – копируя манеру Старшего Схимника, спросил Адуи.

Nэин, присев рядом на скамью, ответила:

– Если ты действительно хочешь это знать, спрашивай.

Хмуро покосившись на девушку, задал мучащий его вопрос:

– Кто же ты? Схимник считает тебя, Святой Посланницей своего Бога. Что же ты посланница, их бога, но я всегда считал, что бог всего один  – Дуар. Дуар – он добро, он и зло. Он имеющий, двух посланников: Тоддевоя – приносящего: смерть, беды, наказание, и посланника Лайфозоха, что есть – добро, жизнь, награды и радость жизни. В отличии от неохристиан у нашего бога есть имя и он Всё. Не как у их безымянного, он абсолютно добрый бог и злом у них является, его вечный враг – Сатана, и еще у них целая куча мессий – посланников.   Я же твердо верю, только в Дуара и его двух посланников, и если ты посланница, – голос Адуи дрогнул: – То ты либо ужасающий Тоддевой, либо благостный Лайфозох, – высказавшись, сам себе удивился, настолько дико было это предположение, для его сознания, хотя все же Nэин, не вписывалась в рамки нормального, земного.

– Если тебе от этого станет лучше и проще, можешь, так считать, меня тем или другим. Но помни, ни тем ни другим, я не называлась. Впрочем, как и мессией и Святой Посланницей – бога неохристиан, я не называлась, – ответила Nэин.

М да, от такого ответа, еще хуже стало, – нахмурил лоб Адуи, проведя рукой по подсыхающим волосам.

Подошел Старший Схимник, пригласил их к столу и протянул Адуи, грубо вырезанный, деревянный гребень. Старец захромал обратно. Встав Nэин, глянув ему в след, окрикнула:

– Уважаемый старец!

Старик, остановился, развернувшись, поморщился от боли в покалеченной ноге.

– Присядьте, – указав рукой на скамью, произнесла Nэин.

Старик беспрекословно повиновался. Опустившись на одно колено на землю, возле ног старика, Nэин положила свою ладонь на его колено левой ноги: – Ломано и неправильно срослось, – проговорила она, глянув в побледневшее лицо старика.

– Да, еще пять лет назад, – прохрипел старичок.

– Но, это не беда, такое еще можно поправить, – с интонацией доброго лекаря, проговорила девушка. И в контраст доброте голоса, ее пальцы впились резко, с силой сдавливая колено старика. Он взвыл от боли. Птахи, распивающие счастливые песни, восседая на ветвях рябины, в испуге разлетелись. Когда старик, задохнувшись болью, утих ненадолго, Адуи показалось, что он услышал хруст костей, треск сухожилий. А потом старик со свистом в груди, облегченно вздохнул. Nэин встав, тряхнул рукой, словно бы стряхивая с нее, какую – то гадость.

– Ну, что больше теперь не болит? – обратилась к старцу и, видно было, что она уже знает ответ наперед.

Недоверчиво покосясь на свое колено, дед качнул головой. Встав, потоптавшись, прошел туда и обратно, вначале прихрамывая по привычке, но потом пошел, не зная, ни какой хроматы и постоянной боли.

– Спасибо тебе, чудо сотворяющая Nэин! – залепетал счастливый дед.

Отмахнувшись, девушка, направилась в избушку. Непроизвольно копируя привычку Nэин, почесывая – поглаживать переносицу, Адуи провел по чуть с горбинкой переносице, двинулся следом.

Их ожидал, по-прежнему, как и в прошлый раз, вегетарианский стол, надо полагать, неохристиане не приемлют истребление животных в пищу, или кажется у этих неохристиан, периодически случаются посты, когда они ограничиваются в разнообразии и количестве пищи и исключают из рациона некоторые продукты.

Выждав, когда Nэин и Кинтупс сядут за стол, старец затянул молитву, благодарящею за «хлеб насущный». Закончив молиться, он пожелал приятного аппетита, но сам за стол не сел:

– Дозвольте, я братии поведаю о вас, да позволение дам, более не таиться?

– А где же ваша, братия скрывается? – полюбопытствовал Адуи.

Но старичок сделал вид, что даже и не услышал Кинтупса. Адуи насупился.

– Ступай, что же людей томить. Еще чего недоброго надумают, – разрешила Nэин.

Зайдя за загородку старец, шурша, стал вытаскивать набросанные туда, целые веники трав, выдвинул оттуда небольшой шкафчик. Потом, что – то там брякнуло и, старик исчез. Адуи не удержав любопытства, заглянул за загородку, обнаружив там едва заметную крышку люка.

– Интересно, сколько их там скрывается? – проговорил Адуи, возвращаясь к столу.

– Nэин, я еще хотел спросить тебя? – спросил позволения и мысленно ругнул самого себя, за то, что невольно уподобился Йилерве и, робость охватывала его, всякий раз, когда он решался заговорить с Nэин.

– Не проси ты у меня разрешения, просто спрашивай, а я уже потом решу, давать ли ответ.

– Ты говорила, что идешь в Готер, но все это время, мы шли как раз в противоположном направлении?

– А я и иду по – прежнему в Готер, только вот, путь мой не краткой, прямой дорогой, а лежит через дальние края, но все равно я буду в Готере.  – таков последовал ответ Nэин.

____________________

_________________________

______________________

Время шло, а старик не спешил возвращаться. Адуи уже насытился всеми этими овощами, соленьями, вареньями настолько, что смотреть не мог на них сегодня больше.

Nэин снова взяв стопку плотной, грубой бумаги и сдвинув со своего края стола посуду, взялась писать.

– Что ты пишешь? – поинтересовался Адуи, выбираясь из – за стола.

Но она ничего не ответила, сделав вид, что настолько поглощена своей работой, что не услащала его. Хмыкнув и искривил, лицо в подобии улыбки, может он уже и, не умел, разучился улыбаться, вышел за дверь. Темно – синяя, с серым грозовая туча, надвигалась с северо-востока, застилая горизонт. Доносилось сердитое, глухое рокотание. Тихий зной царил вокруг.  Прогуливаясь вокруг избушки, он размышлял о себе и о Nэин: Он пошел за ней, не ведая, кто она есть. Вроде бы шел в Готер, да не совсем, неведомыми путями, через дальние края. Может статься так, что он так и не достигнет конца пути, своей цели. Можно конечно уйти от Nэин и самостоятельно продолжить путь. Nэин его не удерживает и поправ-де сказать, даже не звала за собой, он сам увязался за ней. Что – то сковав его в душе, удерживало его рядом с ней и мысли, что бы покинуть ее, расстаться страшила его. С ней он был готов идти и лезть хоть в пасть самым мерзким тварям. И то, что удерживало его, было больше чем любовь и благодарность за спасение, что – то иное более высокое и незыблемое, приковало его к ней.

Небо темнело, гроза была все ближе, и раскаты грома уже оглушительным грохотом, скатывались с небес. Не хотелось вновь мокнуть под тугими струями, ливневого дождя, когда есть возможность укрыться от бури, и он вошел в избу.

Nэин придвинувшись ближе к окошку, по – прежнему писала. Старика все еще не было.

– Не появлялся? – обратился Адуи к Nэин. Девушка отрицательно мотнула головой. Нехорошее предчувствие недоброго, змеею вползло в сердце.

С сотрясающим землю грохотом, хлынул крупными каплями дождь, яростно забарабанив по крыше. За окном потемнело, сгущая сумрак в низкой избе. Расшевелив угли, Адуи подбросил пару поленьев в печь, поставил чайник.

Время шло, в воздухе повисло напряжение. Nэин глянула в направлении люка, Адуи перехватив ее взгляд, догадался о чем она подумала. И на, незаданный в слух ей, вопрос ответил согласием. Девушка отложила в сторону свои бумаги, поднялась и накинула свой плащ на плечи. Адуи подошел к люку и замешкался не найдя, ни ручки, ни чего – либо еще, за что можно было бы открыть люк. Метнулся к столу, взяв нож, попытался просунув его в щель подцепить и поднять крышку. Нож, на прощание обижено лязгнув, обломился у рукояти.

– Может, стоит поискать, что – то на подобии рычага, механизма открывающего люк? – предложила Nэин.

Адуи, в ответ пожав плечами, сел прямо на пол, поджав под себя ноги и стал внимательно, изучать взглядом закуток. Отгороженный закуток, весь до потолка был увешен пучками трав и различными вениками: березовыми, крапивными и какими – то из неведомых ему кустарников и деревьев. Еще висело какое – то хламье. Все это было развешено, на различных, разнообразных крючках. Один ряд крючков, расположенных в метре от пола, выглядел подозрительно, они были громоздки, массивны, а на них висели лишь пучки трав. Встав с пола, скинул развешанные травы с этого ряда, глянул на Nэин. Теперь уже она в свой черед пожала плечами и потянула за крайний, ближайший к ней крюк. Ни какого эффекта, крюк крепко стоял на своем месте, еще немного подергав его туда, сюда, Nэин взялась за второй по порядку крюк и потянула. Послышался глухой щелчок. Крышка прочного люка, плавно поднялась, открывая взору широкий, ступенчатый спуск, уходящий во мрак подземелья. Недоверчиво глядя в темноту, сожалея об оставленном в лесу мече, Адуи начал спускаться. Что бы меньше нервничать, начал считать, про себя, ступени. Nэин, спускалась следом. Досчитался до двенадцати, на этом растянутая лестница закончилась. В слабом свете, что давал, вход в подземелье, было видно утоптанный, земляной пол, что под небольшим наклоном, уходил в темноту и глубь. Стены и сводчатый потолок, были обмазаны смесью глины и известняка. У самого первой снизу ступени, на вбитых в стену креплениях, был вставлен, не зажженный факел, рядом с вбитого в стену штыря на трех цепочках висела лампадка, так же незажженная.

Nэин подойдя и вынув из крепления факел, зажгла его, как и всегда, просто голыми руками, подала его Адуи.  Факел, то фыркал, то трещал – давая, мечущийся, неверный свет, отвоевывающий у тьмы малую территорию. Вглядываясь в застывший мрак, ведущего неведомо куда коридора, Nэин глухо произнесла:

– Не нравится мне, что – то эта устроенная, темень коридорная.

Адуи нечего не ответил, но ему это все нравилось еще меньше.

– Я пойду первой, ты держись позади меня не ближе трех метров, – распорядилась она.

– Но …, – попытался возразить Адуи, она оборвала его:

– Не надо сейчас твоих игр в рыцарство. Я вижу в темноте лучше, чем ты со своим факелом.

Не дожидаясь его согласия, Nэин пошла вперед в глубь коридора. Пройдя несколько шагов, присела на корточки, вглядываясь в пол впереди себя. Поднявшись заозералась.

– Mala omnia6, – с досадой проговорила она, со свистом выпустила, сквозь зубы воздух.

Адуи, так и стоял, не сдвинувшись с места.

– Адуи, будь добр, поднимись и найди, что – нибудь из предметов повесомей.

– Что? Зачем это?

Nэин не ответила и, снова вглядываясь в темноту. Снаружи доносились приглушенные раскаты грома. Посверлив взглядом, сливающуюся с тьмой, спину Nэин, Адуи взмахнув факелом, зашагал обратно вверх. Поднявшись в избу, закрутился, высматривая, что бы этакое принести Nэин. Зайдя за печь, заметил лежащее на полу, толстое полено, подхватив его, заспешил обратно в подземелье.

– Полено  подойдет? – голос его, гулким эхом отразилось от стен коридора.

– Вот, сейчас и посмотрим.

Подойдя к нему, Nэин забрав полено, вернулась к тому месту, где остановила свое продвижение в  коридорную тьму. И со всего маху швырнула это полено на пол в двух шагах от себя. В свете факела, Адуи увидел, как разверзлась бездна у ног Nэин. Подойдя ближе, разгледел, что темнота преувеличила масштабы – это была волчья яма, около двух метров в длину и по ширине коридора. В яме, где – то на глубине четырех метров, поблескивали в свете факела, стальные пики, врытые в землю. Вся эта ловушка в сумраке, казалась пастью огромного чудовища, скалящегося стальными зубами.

Окинув взором яму Nэин, сделала вывод:

– Шири копать надо было. И отойдя пару шагов для разбега, бросилась вперед. Взметнулись полы плаща. И она перескочила на ту сторону.

Не доверяя той легкости с какой Nэин преодолела препятствие, Адуи все же, решительно перекинув, брызнувший искрами факел, и взяв разбег побольше, оттолкнулся что есть сил, прыгнул. Все сжалось внутри его, от полета  над ощерившейся, остротой пик, глубины. Приземлившись почти, чуть ли ни на самом краю ямы, кувыркнулся вперед по наклонному полу.

Только было поднялся на ноги, стряхивая пыль с себя, как Nэин, бросилась на пол, повалив и его. Падая, расслышал свист, чего – то рассекающего спертый воздух подземелья. Что – то проблеснув над ними, пронеслось по коридору, вонзаясь в стену и лестницу, в начале коридора, у входа. В свете от прохода в подземелье отчетливо виделись, вонзившиеся болты, какие используют обычно, для стрельбы из самострелов.

– Проклятие, что еще ждет нас в этом коридоре? – распластавшись на полу, проговорил Адуи.

Nэин приподнявшись встала на одно колено и оглядывая стены, потолок и пол, ответила:

– Что именно не ведаю, но вот там, в метрах пяти сокрыт в полу еще один механизм.

Они прошли всего несколько метров по этому коридору и уже дважды, смерть улыбалась им. Адуи пригледелсе, затаив дыхание, но ничего определенного, не смог рассмотреть, только тревожный, мрак. Что там может таится?

– Nэин, если ты видишь. Какой длины коридор? – спросил Адуи и тут же пожалел об этом. Проклятие, она еще решит, что я испугался. И, что бы хоть, как – то снять впечатление от его вопроса он, усмехнувшись, добавил:

– Или вернее, глубины?

– А, какая глубина у бездны?

– «Бездны»? – не понимая, переспросил он.

– Да, бездны человеческой темноты.

Адуи не нашелся, что ответить Nэин, на это. Девушка поднялась, подобрав чадящий факел, прошла, эти пять метров, до обещанного ею, механизма ловушки. Адуи тоже поднялся, отряхнувшись, встал рядом.

Nэин, стояла уставившись в пол перед собой, прислушиваясь к себе, долго так стояла, а потом подбросила факел. Факел сыпля искры дождем, подлетев до потолка, упал в нескольких шагах от их. И мгновение спустя с шелестом из земляного пола выскочили шипы, смазанные какой – то белесой гадостью. Шип к шипу, ряд к ряду и так на сколько хватало света, чудом непогасшего факела. Ступишь и тут же, обязательно ногу проколешь, не пройти ни как.

– Раз, от раза, нелегче! – плюнул в сердцах Адуи.

– Надо будет вернуться в избу, – сказала Nэин.

– Ты отступишься?

Nэин в ответ мотнула головой, ее глаза блеснули в полутьме.

– Я там во мраке не увижу, проклятую яму.

– Останься на этом краю ямы, ждать меня, – сказала, двинувшись в обратном направлении.

Там как маяк сиял свет открытого люка в избу. Растворилась во тьме, через какое – то время, мелькнула тенью на лестнице.

Адуи осторожно нащупывая дорогу, двинулся обратно, к яме, прикинув примерное расстояние до нее.

Снова мелькнула, тень в просвете хода на верх. Что – то глухо грохнуло о земляной пол. И ни чего. Потом снова, промелькнула тень, опять тот же грохот, перекрывающий грохотание ненастья снаружи. И снова ничего, Nэин не спешила возвращаться.

Донеслись едва уловимые, откуда – то из глубин подземелья, встревоженные крики. Неприятный холодок, пробежал по спине. Я тут, как слепой котенок, загнанный меж зловещих ловушек.

Он знал, Nэин передвигается практически беззвучно, а посему, не полагался на слух. Стараясь не моргать всматривался в просвет, хода на верх. И наконец, озаряемая светом, еще одного факела, она спустилась по лестнице. Подойдя к яме, перебросила принесенный факел.

Обрадованный Адуи, теперь видя края зловещей ловушки, подобрал факел. Разглядел рядом с Nэин две широкие доски, скорей всего они были, частями той самой, широкой лавки у стены. Помаячив рукой, ему, что бы он посторонился, перекинула одну за другой доски, перепрыгнула сама.

Взглянув на доски, сразу озарился догадкой о том, что задумала Nэин. Подобрав обе доски, направился к смазанным ядом шипам. Доски были легкие, по – видимому сосновые. Уложив одну доску плашмя на шипы, они ступили на нее, вторую доску положили дальше вперед, переступили на ее, первую подобрали, переложили вперед. И так, манипулируя с досками, продвигались по озеру ядовитых шипов. Действовать приходилось с придельной осторожностью, одно неверное движение и как, минимум можно пораниться об острые щипы, смазанные, исходя из всего скорей всего сильнейшим ядом. Одна царапина и мучительная смерть. И максимум в опасности, грозящей им, – это потеря равновесия и падение с доски, на ощетинившуюся шипами землю.

Так они продвигались, как показалось Адуи, целую вечность и наконец, на границе, куда дотягивался свет факела, что нес он, увидел стену, коридор резко поворачивал под углом девяносто градусов. И там к счастью, а может, нет, не было, ни каких шипов торчащих из пола.

Было видно, что Nэин, с недоверием смотрела в повернувший коридор. Они не спешили сходить с доски на по – прежнему, уходящий под наклоном в глубину пол.

Беря пример с Nэин, взял свободную доску и швырнул ее вперед. Тревожно замер в ожидании работы, очередной, подлой ловушки. Но ни чего. Оглянулся на Nэин. Она не спешила, что либо предпринимать. Хотел было, сойти и доски, но Nэин удержала его за рукав.

– Nэин?

И тут послышался лязг, откуда – то с потолка. Перед ними хлынул чудовищный дождь с потолка. В нос ударил резкий, кислый запах. Они отскочили назад на сколько, это им позволило ограниченное пространство доски. Пара брызг, все же долетело до них и достались впереди стоящему Адуи, разъедая дыры на одежде. Защипало кожу.

– Проклятие, это же кислота! – вскрикнул Адуи. Содрав с себя рубаху, стал отирать ноги, куда попала кислота.

Кислотный ливень с потолка прекратился. Кислота, дымя, стекала по наклонному полу, в едва заметные желобки в полу, а по ним неведомо куда – то под пол.

Стадо тяжело, почти невозможно дышать. Защипало глаза. Зажимая рот и нос, щуря глаза, пробежали облитый кислотой участок коридора.

Впереди в неверном свете пламени факела, показались массивные, двухстворчатые, обитые металлом врата. И выглядели они весьма внушительно.

Наплевав на опасность попасть еще в какие – нибудь, затаившиеся ловушки, Адуи подскочил к двери, зло, пнув ее, рявкнул:

– Подлые, трусливые крысы! – приглушенное эхо, повторило злые слова. – Крысы, натуральные крысы. Ну как их, можно назвать, ушли от людей, позарывались в землю, прячутся тут, избегают людей, жизни. Вообразили себя умней и мудрей, остальных. Праведные. А по сути, трусы, убежавшие от мира и людей. Сидят тут денно и нощно, молятся и думают, что смиренно закопав, заживо себя на долгие годы, попадут в их, как его там … рай кажется, – пиная врата, выплескивал ярость Адуи.

– Да, ты знаток неохристианского, схимнического толка, – усмехнулась Nэин. – Не будь, столь поспешен в суждениях своих, хотя есть в твоих словах правда, кою им не отринуть.

Приблизившись к вратам, приложила к ним руки ладонями. Поводила по ним руками, так, как если бы она пыталась, что – то определенное нащупать на вратах. Замерев, прикрыв глаза, уткнулась головой во врата.

Адуи отошел немного от врат, внимательно наблюдая за Nэин. Он чувствовал, как не слышимо, для слуха простого смертного, зазвенел воздух, как незримо, скручивался ком энергии.

Неведомо откуда, пришло ощущение нарушения земных законов.

Nэин отняла голову от врат, свела руки к щели, меж плотно сомкнутых двух створ врат. Сделав шаг назад, резко, с силой развела руки в стороны. Напомнив птицу, разбрасывающую при взлете крылья.

В тот же миг, створы врат, как ударенные гигантским тараном, разлетелись в стороны, – распахиваясь с оглушительным треском и лязгом, слетая с петель. По открывшемуся коридору, летели щепки, от разломанных запоров. Прочь от врат, по коридору пятились трое, на подгибающихся ногах, ошалевшие и перетрусившие, в длинных, серых рясах.

Nэин, а следом и Адуи, вторглись в столь оберегаемые схимниками, чертоги. Святые, намоленные стены, иконы с ликами святых, находились в полном смятении, подобного здесь от самого сотворения не случалось.

Nэин черным вихрем, шла по коридору. Адуи шел позади ее. Этот коридор был, уже тускло, освещен, зажженными лампадками, висящими вдоль стен. Слева и справа были двери келий, отходили и извилистые ответвления небольших коридоров, в обе стороны. Главный коридор заканчивался широким, округлым залом.

Один из троих, что пятились от Nэин, поймав на себе ее взгляд, крутанулся и, что есть духу бросился бежать. Оставшиеся двое, кинулись в разные стороны к стенам, прижимаясь к ним. И когда она походила, дальше, мимо них, они, вжимаясь в стены, были готовы размазаться по ним.

Адуи шел, сжимая в руке факел, но уже, ни столько для света, сколь для самозащиты, как оружия. Его вдруг бросило в жар, сразу же пересохло в горле. Жар волнами прокатывался по телу. Обуяла неимоверная жажда, но ни воды, воды совсем не хотелось. Сердце бешено забилось, пульсировало во всем теле. Сильно зазудело в челюстях. В и так, тусклом подземелье, исчезли цвета, все стало черно – белым, еще шаг и все окрасилось в кроваво – красные цвета. Адуи видел все, как через красное стекло. Еще шаг и он, повел носом, пахло свежей, горячей, бурлящей, солено – сладкой кровью. Еще шаг, мотнул головой так, что чуть ни свернул себе шею, прогоняя наваждение. Получилось. С каждым шагом возвращалось нормальное, человеческое состояние.

Они почти прошли коридор, впереди ширился большой, овальный зал, по сравнению с коридором, с высоким потолком. Зал был заполнен людьми в длинных, серых рясах. Над залом гудело эхо встревоженных голосов.

Из очередного ответвления коридора, выскочил навстречу взъерошенный бородач. С диким ревом, бросился на  Nэин, замахиваясь топором. Тут же в сторону атакующего, воинственного бородача, выбросила левую руку. И одномоментно с окончанием движения ее руки, агрессивного бородатого схимника с силой швырнуло назад. Мощным, сокрушительным потоком воздуха, так словно, здесь и сейчас, в этом потоке на краткий миг, объединилась сотня бешеных порывов ветров. Отброшенный бородач, так и не бросив топора, пролетев несколько метров, шмякнулся о стену.

Толпа скопившаяся в зале отозвалась, не стройным возгласом ужаса.

Nэин вошла в зал, Адуи остановился у входа. Толпа отступила, ощетинившись: топорами, вилами, косами, заточенными колами, ножами, и прочим в том же духе. Отступив, выстроились в форме подковы, почти окружив Nэин, но дорогу назад не заступили, видимо опасаясь Адуи.

Отхлынувшая толпа открыла взору, лежащего в центре зала, связанного по рукам и ногам, Старшего Схимника Йилерва Нитсугва. Завидев Nэин он, пытаясь приподняться и всякий раз терпя неудачу, завопил:

– Вы, дети бешеной собаки, незрячие истины, погрязшие во тьме и неверии. Слепцы, семя сатаны, как вы смеете, так встречать Святую, ниспосланную нам.

В очередной раз предприняв попытку приподняться и сесть, и вновь, в неудаче рухнув на пыльный пол, Йилерва закашлялся и сквозь кашель, обрушивался на головы столпившихся схимников проклятия и ругательства. Некоторые из его ругательств, были весьма не допустимы в речах схимника, тем более Старшего Схимника.

Не спеша, пройдя Nэин, встала в центре. Оказавшийся, теперь уже у ее ног, Йилерва утих, смотря снизу вверх, не сводя с нее лихорадочно блестящих глаз, полных благоговения.

Зал замер, Nэин обвела присутствующих испепеляющим взглядом. Кто – то, не выдержав, попятился. Затрещали, ярко вспыхивая лампады и факелы. Свет бешено пылающих факелов и лампад, разогнав, рассеял полумрак. Все стало четче и ясней, заострились черты и очертания.

К Адуи, пришло ощущение и внутреннее осознание –  того, что зал подземелья, отделился, выпадая из времени и пространства, скользя по измерениям. Nэин, стоящая в центре – осью мирозданья – вычленяла чистые сознания, лишенные наносного, неприкрытые ничем, не заслоненные разумы и мысли.

Серебряные нити диалога Nэин, протянула к каждому из присутствующих. Одновременно со всеми, с каждым, но индивидуально и конфиденциально, она вела беззвучные беседы. Касаясь потаенного, теперь вышедшего перед ней на поверхность. Все они стояли, теперь перед Nэин с обнаженными разумами, не увильнуть, не обмануть. Все видит – что видел ты, все ведает – что ведаешь ты.

Адуи она не касалась, он сам, протянул к ней, серебряную нить, соприкоснувшись с ней, вздрогнул от окатившей ослепительной волны, отринув тьму, окунулся в теплый и ласковый, чистый, нежный свет. Стало легко, спокойно, безмерная свобода и радость, плескалась в душе. Все исчезло: подземелье, толпы, вооруженных чем попало, схимников, не было и привычного его тела. Был лишь, приятный, мягкий свет и в нем было все и ничего. Купаясь в этом свете, услышал голос Nэин: – Да? Я тебя слушаю?

Адуи не знал, как быть, как ему задать вопрос, если сейчас у него нет тела, а значит, нет уст, как говорить?

Послышался звонкий смех Nэин.

Адуи метнулся в догадке, – она слышит его. Слышит мысли его. И тут же обмер, сжавшись, – не уж то она все это время слышала, мысли мои.

– Нет, – послышалось на это, от Nэин.

Адуи перевел дух, облегченно вздохнув – мысленно, только мысленно, потому, как тела не было. Странно, но почему – то эта, его безтелесность, не пугала его.

Спохватившись, мысленно сформулировал, свой вопрос, ради которого он потянулся «серебром» к ней. Вернее не совсем вопрос: – Ты шла сюда, почему ты пришла к ним? Ты их, Святая, посланная к ним, их богом? – его открытый перед ней, разум не скрыл его упрек и обиду.

– К тебе, я пришла раньше, – услышал он, ответ в самом себе.

Адуи потянулся к Nэин, ему захотелось раствориться в неимоверно прекрасном свете. И хотелось вот так беседовать и беседовать с ней, задавать сотни и сотни вопросов.

Неожиданно сказочные ощущения стали пропадать, свет начал быстро меркнуть. Цветным маревом начала выползать реальная обстановка: стены увешанные иконами, своды подземелья и толпа схимников, горящие лампады и факелы, решетки вентиляции. Серебряная нить оборвалась, его выбросило в реальность.

Адуи заозирался, все вернулось к прежнему состоянию, как и до…  Кроме выражений лиц схимников и тому, как они теперь смотрели на Nэин. Что говорила им она, он не ведал, но были среди схимников кто, ни скрывая слез, плакал. Они все еще стояли, сжимая в руках топоры, вилы и прочее, тому подобное. Но все изменилось. В зале по – прежнему все было не движимо, все замерло, словно остановилось течение жизни. Все замерло, выпав из бренности в вечность. Ни кто, не двигался, кроме Адуи, и он со страхом ощущал себя, как в окаменевшем царстве, где некоторые фигуры умеют плакать – вот так вот, беззвучно лить слезы.

И вдруг все ожило, пришло в движение, так будто замершая стрелка часов, вновь ожила и пустилась в свой размеренный бег. Столпившиеся схимники, зашевелились, тихо зашептались, загудели. Из серо – рясной массы выделились двое, не молодых и не старых схимников. Приблизившись с поклоном к Nэин, положив к ее ногам свое, так называемое оружие: вилы, топор, заостренный жердь. Подхватили связанного Старшего Схимника Йилерва, шепотом прося у него прощения, развязали и помогли пройти ко всем остальным.

Толпящиеся схимники, как по команде двинулись по кругу против хода солнца, поочередно отделяясь из массы, подходили к Nэин, слаживая к ее ногам оружие, что изначально создано для труда, а не для битв. Разоружившись, отходили, становясь вдоль стен.

Nэин взглянула на Адуи.  По ее лицу пробежала тень, он видел, что всё это сейчас происходящее, неприятно ей.

Наконец все, разоружившись, торжественно выстроились в незамкнутый круг, а подле Nэин выросла гора топоров, вил, кос и прочего.

Адуи пробежался взглядом по строю схимников, были здесь только мужчины и это не удивительно, были среди них молодые и старые, но все они были, какие – то одинаковые, безликие такие, же, как их рясы.

Nэин обойдя кругом сложенную кучу «оружий», медленно, каким – то усталым взором обвела, собравшихся и уже не глядя ни на кого, произнесла:

– Не думайте, что я пришла нарушить закон или пророков: не нарушить пришла я, но исполнить.

Закончив речь она подошла к Йилерва и что – то прошептала тому на ухо. Еле стоящий на ногах от пережитого Старший Схимник распорядился:

– Братия, возвращайтесь к своим делам и обязанностям.

Братия поспешно покинули зал, оставив их втроем в гулком зале.

– Пройдете, в храм? – дрожащим голосом, спросил Йилерва. Его ноги подгибались он с трудом стоял, те часы, что ему довелось провести в плену у родной братии схимников, высосали все силы из него. На лице виднелась ссадина, одежда его была порвана и испачкана.

Nэин с жалостью посмотрев на него, ответила:

– Нет. Нет. Не в храмах вера и сила, и  не где – то еще на земле или под землей, а в сердцах и душах.

Йилерва измученный сегодняшним днем, казалось, был теперь просто добит этой фразой. От отрицания храма, старец резко сильно ссутулился и, дернувшись, отшатнулся от Nэин. Но тут, же подскочил обратно, не смея отойти от Святой посланницы

Nэин сделав вид, что не заметила метаний, спросила:

– Где вы готовите снадобья?

– Снадобья? – переспросил Старший Схимник.

– Да. Надо бы полечить раны Кинтупса.

Старик внимательно осмотрел его. Адуи действительно терзала боль от ран, проеденных кислотой. Но до этого момента он, не обращал на боль внимания, за всеми произошедшими событиями, ну а вот сейчас боль, раздирала его ноги. Ноги не держали его, хотелось просто рухнуть на пол и скулить от боли, но он стиснув зубы, стойко держался на израненных ногах. Глядя на него, Старший Схимник прицокнув языком, покачал головой:

– Все лекарства, снадобья, готовлю с помощником я там на верху, в избе, там и все травы и основы. Нужно только чуток подождать пока в коридоре …э …м, – старец замолчал, опустив голову, под убийственным взглядом Адуи. Хрипло старец продолжил: – Есть еще один коридор, но он выводит далеко от избы в лесу…

Адуи прервал его: – Я сейчас не ходок.

Йилерва понимающе закивал и извиняющимся голосом забормотал:

– Смилуйтесь, простите Вы их. Не ведали, что творили. Ай – яй – яй, беда. Да и я сплоховал не…

Nэин отмахнулась: – Мне можешь не рассказывать, я теперь знаю, видела.

Адуи и Йилерва переглянулись. Nэин отойдя, заложив руки за спину, двинулась вдоль стен овального зала, разглядывая закопченные лампадами иконы. Адуи отпятился к стене, опираясь об нее. Стоять становилось невыносимо. Скрипя зубами, он потребовал:

– А вот я бы послушал.

Старик, тоже тяжело опершись о стену, кивнул: – Может, мил человек пройдешь в келью, присядешь?

– Нет. Я постою, – на лице Адуи ходили, выступая желваки.

– Я и предположить не мог, что братия такого, натворить может. Слабоверные глупцы. Ох грехи наши тяжки. Не поверили они мне, сочли они меня, толи безумцем, выжившим из ума, толи рехнувшимся предателем, а не то и одержимым. Удумали, что мне всё привиделось, уж слишком невероятно им было, что свершилось предсказанное пришествие. А потом еще хуже придумали, что я переметнулся к врагам и намерился обманом переметнуться к врагам веры нашей, и намерен обманам этим, выманить их и отдать врагам на растерзание. Что злонамеренно раскрыл тайну обители.

Вы простите неразумных, не держите зла. Чтобы я им, тогда ни говорил, как только ни убеждал и ни увещевал, а в них, как бесы вселились. От страха наверное.  Накинулись они на меня, яко бешеные псы и как я не сопротивлялся, связали они меня по рукам и ногам, что бы не мог я пойти к вам и чтоб не мог отключить смертоносные ловушки. Не ведаю, что бы далее было, ни прейди вы. Но простите их, и меня простите. Молю простите.

– Не понимаю я тебя. Они же погубить тебя могли, а ты молишь о прошении их, – процедил сквозь зубы, сдерживая стон, сказал Адуи.

– «Блажены милостивые, ибо они помилованы будут.»7- уставившись на иконы, ответил Йилерва.

Адуи плюнул в сердцах. Помолчав глянул на старца. Старик  старательно отводил от него глаза, по возможности избегая общения с ним, старался держаться от него в отдалении. Адуи чувствовал, он неприятен старику, что – то чувствовал старик. Складывалось ощущение, они (Nэин и он) для старика, как черное и белое, свет и тьма, пред Nэин он благоговеет, ковром стелется, а его он чурается, сторонится как проклятой собаки.

Вдруг из сумрака коридора, вышел несмелой, немного семенящей походкой, тот самый бородач, что накинулся там, в коридоре с топором, на Nэин. Выглядел он сейчас весьма помятым. Кривясь и прихрамывая, приблизился к ней. Она, обернувшись, глянула на него, словно в первые, видя его. Бородач с мольбой о прощении, бросился в ноги к ней.

Адуи нахмурился. Его то, как он заметил, не было в зале, до этого, не было его когда Nэин говорила с схимниками. Где – то в кельях отсиживался, ни жив, не мертв, а сейчас опомнившись, кинулся к Nэин в ноги.

Nэин схватив его за ворот, подняла на ноги. Прикрыв ладонью ему рот, остановив поток молящих о прощении слов. Бородач был ниже ее ростом и она, ссутулившись, заглянула ему в глаза. Посмотрев так с минуту, отстранилась.

– Виноват, виноват я, – все ровно повесил голову бородач.

Nэин отвернувшись, отошла в сторону, проговорив:

– Не мне. Йилерва Нитсугва чуть не погубили.

Бородач пошатнувшись, виновато и затравлено взглянул на Старшего Схимника. А Nэин отмеряя мягко, кошачьей походкой, продолжила говорить:

– Последние дела, больше первых. Грех последних лет, может перечеркнуть праведную жизнь. Можно исправить грехи, что были в начале пути, но то, что содеяно к концу пути, перечеркивает былое праведное, ибо наученные жизнью уже умудренные опытом и учениями, ведает, что творит.

Адуи видел как, говоря эти слова Nэин хмурилась, и потирала висок, создавалось впечатление, что она устала от всего происходящего и ей хочется вернуться в свой высший мир.

В зал вбежал молодой схимник с длинными рыжими волосами, схваченными на затылке в конский хвост. Посмотрев на Nэин, со страхом и чрезмерным почтением, продиктованный все тем же страхом и еще непониманием, с поклоном подошел к Старшему Схимнику, зашептав ему на ухо. А потом, снова поклонившись, уже всем и всем присутствующим поочередно и отпятившись спиной, обратно до коридора, развернувшись, умчался.

Бородач растерянно стоял, не зная, что делать, что сказать, щелкая костяшками пальцев. Он нервничал его бил озноб. Nэин требовательно воззрилась на Йилерва.  Старец кивнул, отойдя от стены, пригласил жестом пройти по коридору наверх.

Последние метры и ступени наверх, Адуи преодолевал, скрипя зубами, сдерживаясь только гордостью от того, что бы на четвереньках вползти туда, в избу. Nэин шла следом, готовая в любой момент подхватить и удержать его от падения, деликатно позволяя ему, хоть и через сильную боль, дойти самому, сохранить лицо.

Наконец добравшись, оглянулся куда бы ему рухнуть. Братия постаралась, вернули доски, широкой лавки на место, туда – то его и усадили.

Адуи взглянул на свои ноги, сквозь дыры в брюках. Зрелище было не для слабонервных, раны были серьезные, в одном месте кислота проела все до самой кости.

Nэин отойдя к столу, взялась за приготовление обещанного лекарства, что – то там тихо говоря старцу, а он понимающе кивая, носился по избе, поднося ей различные сосуды, травы, корешки. И она: смешивала, перетирала, снова смешивала, подогревала на спиртовке.

Йилерва наконец прекратив беготню, стоял теперь рядом с Nэин, с удивлением и недоверием глядя на ее манипуляции, и на то, что с чем смешивалось. Старик, зажав в ладони свою седую, длинную бороду, молчал и не смел, вмешиваться, но весь его вид говорил, что делаемое Nэин в корне противоречит всем его знахарским знаниям и изначально не верно.

За окном стемнело, буря стихла, и сейчас просто накапывал дождь. Nэин приготовила колбочку с белесой жидкостью и чашечку с чем – то там, чего Адуи не смог рассмотреть и еще пробирку с алой жидкостью.

Зажегши дополнительно, толстую свечу, Nэин взяв нож, подошла к Адуи. Попросила старца посветить.

Лежащему на лавке Адуи, стало не по себе, когда Nэин, с остро заточенным ножом, приблизилась к нему. Его лихорадило, в голову лез всякий бред: – Nэин, кто она? Почему он верит ей? Он знаком с ней несколько дней и ничего, не знает о ней. Обычно все крутится, наоборот, (Перед глазами вились пружины, плыли круги) чем больше человека знаешь, тем меньше тайн покрывает, манящей вуалью его. С Nэин все, наоборот, с каждым днем клубок тайн, свивается все больше.

Ножом, Nэин распорола штанины брюк. Взяв колбу с белесой жидкостью, стала обрабатывать раны. Адуи приготовился к жуткой боли, но все было как раз наоборот, боль утихла, словно она, убаюкивая, усыпляла ее. Отставив колбочку, взяла чашку, в ней была мазь – гель. Вложила мазь в раны. Йилерва с недоумением глядя на все это, не удержавшись, хмыкнул. Nэин оглянувшись, отослала его за бинтами.

Воспользовавшись тем, что старец отошел, Адуи тихонько спросил:

– Nэин, а ты ни можешь, вот так же, как с Йилерва, просто голыми руками и одномоментно вылечить меня?

– Нет, – ответила она.

Nэин и Йилерва вместе на пару, перебинтовали ему ноги. Закончив бинтовать Nэин протянула ему пробирку с алой жидкостью.

– Выпей, – повелела она.

С сомнением глянув на пробирку, приподнявшись, принял из ее рук пробирку. С усмешкой взглянув на старца, не принюхиваясь и не пробуя на вкус, единым разом, залпом заглотнул содержимое пробирки. И не успев вернуть пробирку, повалился на подушку. Но он не упал на нее, он рухнул в пропасть. Он падал, падал в бездонную пропасть, в ней не было света, не было и темноты, в этой пропасти не было ни чего, даже дна. Падал, падал, падал…

_______________________

______________________________

_________________________

Адуи возвратился в мир, вместе с первыми лучами солнца, на рассвете. В избе слышалась тихая беседа. Узнал голос Nэин и старческий, с бархатом голос Старшего Схимника и еще, чей – то третий. И этот голос он где  – то уже слышал. Приподнявшись, увидел троих за столом. Третьим оказался, тот самый бородач.

Беседующие не обратили на него ни какого внимания.

– …Благословить паладинов. Мыслимо ли это. Развязать войну, нам тем, кто призван, нести всеми деяниями своими, мир и милосердие в этот мир, – с нажимом проговорил Йилерва.

– Война не оканчивалась, что бы ее развязывать, – возразила Nэин. – Пришло время, менять мир. Я уже объясняла тебе Йилерва с чем и для чего я пришла, – проговорила она и этой последней фразой, обрубила всякие возрождения.

Йилерва запричитал: – Безрассудство, безрассудство. Не одолеют, сгинут.

Сильно пригнувшись к столу, прячась за кувшином и чашками, стоящими на столе, не смея взглянуть на Nэин, бородач несмело забормотал: – Ведь, по сути, действительно так, если призвать всех Паладин, даже притом, что Паладины в сотни раз искусней мастерстве боя их, они задавят своим числом, наших.

– Они не будут одни, – очередной раз возразила Nэин.

Они оба, старательно отводя взгляд, не смотрели на нее.

– Вы отказываете?! – Nэин поднялась из – за стола, и сверху вниз посмотрела на схимников.

Оба схимника, как по команде, шарахнулись прочь из – за стола. Йилерва мотая головой, сдавленно завопил:

– Что ты, что ты, Святая посланница, как я смею противиться, я напишу Призыв и Благословение Паладинам.

– Мне так же нужен тот, кто знает тайную Тропу и готов рискнуть, – продолжила Nэин.

– Ведайте о Тропе, но не знайте ее? – уколол бородач.

– Вы на удивление прозорливы, – ехидно, в ответ заметила Nэин.

На лице бородача, промелькнула тень. Он с вызовом взглянул на нее, но тут, же потупился. Поелозив на скамье, добавил:

– Я… Я вас проведу, по Тайной Тропе в Новый Камелот. Мне ведома сия тропа. Хаживал.

– Если ты, так решил, брат Истафий, и решился. Я благословляю тебя на это! – сказал Йилерва, положив руку на его плечо.

Бородач, к коему Йилерва обратился, как «брат Истафий», возведя очи к потолку, кратко помолившись, поклонился на восток, где расцветал в выси купола, новый день. Потом он с поклоном, поцеловал руку Старшему Схимнику, поблагодарил за данное благославение на принятое им решение. Хором в унисон, они оба, как по команде проговорили: – Да исполнится!

Истафий снова поклонился Старшему Схимнику.

И не лень же им кланяться, – подумал Адуи, наблюдая происходящее.

Истафий повернулся к Nэин, было дело качнулся в поклоне, но вовремя спохватившись, дернулся, как сведенный судорогой, назад, выпрямился, вытянувшись как струна. Он, судя по всему, он уже прекрасно знал, как Nэин нетерпимо относится ко всем этим: поклонам, коленопреклонению и прочему проявлению раболепия, по отношению к ней.  Nэин вонзившись сталью, своих проницательных, серых глаз, словно сканируя душу, долго так смотрела на него, а потом кивнула:

– Хорошо. Выступаем сегодня, после обеда.

– Как? Сегодня? Уходите сегодня? – севшим голосом спросил Йилерва.

Nэин не ответила. Вместо ответа, вышла из – за стола, сказав Истафию:

– У вас не так, много времени, для сборов в путь, ступайте.

Истафий медленно, как погруженный в водную глубь, чуть постояв, решительно двинулся к люку. Он уходил в новую жизнь, оставляя все былое позади. И эта новая жизнь скорей всего будет полна опасностей и может статься, будет не справедливо коротка.

А в это время Йилерва, тяжело вздохнув, кинул печальный взгляд на Nэин, медленно опустился обратно на скамью. Она подошла к нему и, положив руку на сутулое от старости и былых невзгод, плечо, что – то тихо, неслышимо для Адуи, произнесло ему.

Адуи прибывал в полном недоумении, что здесь происходило, о чем это говорили они тут? Куда уходит Nэин с этим «бородачем» – Истафием? И еще, что с ним самим? Сколько тут он лежит без сознания? Как помнится, он был в подземелье, где его облило кислотой. И у него на ногах были жуткие раны. – Мысли в голове скакали, одна за другой. – Но ноги не болели. Неужели ему привиделось во сне, подземелье и все прочее. И это вполне может быть, уж слишком невероятно то, что там творилось. Но, тогда откуда, знаю, того бородача.

В смятении мыслей, рывком поднялся с подушки, сбросил колючее покрывало с ног. В несмелом свете начала дня, проникающем через небольшое окно, увидел розовую кожу, заживших ран. В недоумении позвал Nэин.

Nэин вопросительно повела бровью.

– Сколько я был без сознания? – спросил, натягивая покрывало до подбородка, на нем была лишь узкая набедренная повязка, и было как – то неудобно в таком виде перед Nэин и старцем.

– Ну, ты был не совсем, если так можно сказать, без сознания.

– А сколько?

– Практически трое суток с половиной.

В удивлении Адуи снова откинул покрывало, забыв о своей стыдливой скромности. Рассматривая ноги.

– Шутишь?

Nэин напоказ, наигранно оглядела себя:

– Я, что на шута похожа, шутить тут?

И с прежним притворством свела хмуро брови. Адуи виновато улыбнувшись, завернулся в покрывало. Встав, несмело прошелся босыми ногами по щелистому полу. Ничто не болело, только немного кружилась голова, но в остальном он был здоров и бодр. Глянул с благодарностью на Nэин, не зная что сказать, с ней было тяжело общаться, и уже зная, что если она делала кому – то добро, то не ждала никаких благодарностей.

_________________

___________________________

___________________

Полуденное солнце, тянуло свои лучи к земле сквозь пелену облаков. Близилось время, отправиться в дорогу. Адуи пребывал в смешанном состоянии, сердце замирало в предвкушении новой дороги и скрипело от того, что ему снова предстояло выдержать новые испытания, сложности пути, и грозили новые опасности.

Он уже знал, что Nэин и он вместе с ней, направляются в Новый Камелот. Новый Камелот – оплот Паладинов – воинствующих неохристиан. Ходили легенды об мастерстве и силе этих воинов. Хотя они были малочисленны, но были столь искусные и храбрые воины, что с ними опасались связываться, ни только военачальники Готера, но и самые остервенелые варвары и их вожаки. И если он не ошибался, Новый Камелот стоял на территории варваров. И все это время все попытки уничтожить эту цитадель не увенчались успехом. Вот и все, что он знал о месте, куда они намеревались держать путь.

Йилерва принес ему взамен испорченной одежды другую. Сапоги были заметно худшего качества прежних, испорченных кислотой, были они из тонкой, мягкой, некрашеной кожи, высокие, выше колен. Брюки были почти такие же, как прежние, а вот рубашка была жуткой, из серой, грубой ткани, с длинными, широкими рукавами и с глубоким капюшоном.

Одевшись, сидел сейчас в полном одиночестве за столом, лениво наблюдая  за ползающей по окну толстой, зеленой мухой. Nэин и Йилерва с час назад, спустились в подземелье и пока не появлялись. С четверть часа назад, десять молодых парней в рясах, несмело косясь на него, вышли за дверь. Поднимался из подземелья, какой – то косматый схимник, положил у стола три заплечных мешка, два побольше и пошире и еще один небольшой, и тут же удалился, ни слова не говоря.

Nэин все не было.

Теперь все в этой обители крутилось вокруг Nэин. Судя по всему, все тут они искренне уверовали, что она Святая. Что тут было, и что говорила и делала она, пока он был без сознания, он не знал и даже не мог предположить. Но то, что за вот это время, он успел услышать, было революционно для неохристиан. Своими речами и высказываниями Nэин порой вгоняла в праведный ужас, набожных схимников, загоняла в тупик проповедников, чтецов святого – древнего писания, низвергала многие постулаты Древнего писания. Кто – то из старых, замшелых схимников, иссохших от постов, чрезмерных воздержаний и бесконечных молитв, все же посмели возразить Nэин по нескольким пунктам святого писания. На что она ответила, как обрушив потолки на головы догматиков: – «Ваше «святое писание», писали всего лишь люди. Люди! Пусть и спутники Посланника, приближенные. Но это, тоже самое, что если бы Кинтупс  написал, что ведает обо мне и что, услышав от меня, понял, но ведомо понял по своему, со своим уровнем развития. Пусть он даже пройдет сотни и сотни километров рядом со мной и услышит сотни речей моих, что он может знать обо мне. А тем более о Истине. Даже если дать вам, не исковерканные людьми законы, понятия и заповеди, должного результата это не даст, пока сами люди не осознают, не вырастят в себе понимание истинного, не станут истиной, не дойдут до всего этого сами. Данное извне, не поселится в сердце.

Адуи покоробили слова, задевающие его, но по сути дела, на это нечего возразить, так оно и есть.

Вот и сейчас, наверное, она беседует с братией, о чем нибудь в этом роде. Взгляд Адуи, бродя по скудной обстановке избы, упал на стопку рукописей Nэин. Поддавшись любопытству, он, воровато оглянувшись, потянулся к рукописи.

«Для прояснения. И выхода из основных заблуждений», – гласил заголовок.

Но тут послышался шорох из закутка, кто – то поднимался из подземелья. Лихорадочно, торопясь, вернул рукопись на место, приведя в прежний вид, мысленно обругав себя, не столь за подлое любопытство, сколько за то, что раньше этого не сделал, ему бы хватило времени.

Поднялись Nэин, Старший Схимник и Истафий. Они принесли ему обед. Кашу, ягодный кисель, пышные, румяные лепешки. Сами они уже, как они сами сказали, пообедали.

Пока он без особого аппетита, обедал. Nэин вручив старцу свою рукопись и тихо, шепотом, что – то ему поясняла. Истафий со знанием дела проводил ревизию содержимого заплечных мешков. То одобрительно кивал, то негодующи, качал головой.

День перевалил через свою половину, пришло время, уходить. Проводить их вышли все братья. Распрощавшись со всеми и отдельно, персонально с Йилерва. Прощание с ним затянулось. Nэин с ним, отойдя в сторону от всех, долго разговаривали. Говорили тихо, почти шепотом, но при этом Nэин сильно жестикулировала.

Он и Истафий отделившись от всех остальных, стояли в ожидании Nэин. Истафий вручил ему один из заплечных мешков, нагруженных всем необходимым и сам взял два других мешка, один свой и еще тот, что, по-видимому, предназначался Nэин.

Адуи заметил, как Йилерва кивнул в сторону его и что – то настойчиво забубнил Nэин. Складывалось впечатление, что он предупреждал ее и говорил о нём совсем не лесные слова. Почему так подумал и почувствовал он, не знал, как он не старался, он ни единого слова, не мог расслышать, но четкое ощущение, что Йилерва говорит о нем, и отнюдь не добрые слова.  Опять появился зуд в зубах, горло пересохло, от неожиданно навалившейся нестерпимой жажды. Мир, как и там, в подземелье, стал терять цвета, заменяя все на оттенки красного. И в этот раз добавилось то, что в тех местах, где у стоящих сейчас на поляне, у избы людей были сердца, мерцали алые огонечки, в такт биения сердца.

Nэин обернувшись, взглянула на него и тут же наваждение, как рукой сняло, все пришло в норму.

Попрощавшись, наконец, со старцем, она не оборачиваясь, двинулась в том направлении, откуда они несколько дней назад вышли на поляну с избушкой. Как только Адуи и Истафий нагнали ее, она спросила Адуи:

– Помнишь, куда меч спрятал?

Он утвердительно кивнул.

_________________

________________________

___________________

Теперь во главе их маленького отряда шел, не ведающий усталости, шагающий как заведенный механизм, Истафий. Он еще любезно нес помимо своего заплечного мешка и закопченного, медного котелка, заплечный мешок, предназначенный для Nэин.

День выдался жарким, душным. Воздух был наполнен влагой, как в бане, от испаряющейся влаги, недавно пролившихся дождей.

Nэин шла следом за схимником, сняв свой плащ и перекинув его через плечо. Шла размеренным шагом, своею мягкой походкой, погрузившись в размышления, казалось, она полностью отделилась от этого мира и где – то сейчас далеко, а тело само по себе брело вслед за Истафием.

Они были в пути второй день, схимник вел их, какими – то зигзагами, крюками, обходя, что – то там неведомое Адуи, но потенциально опасное для них, вел среди их троих, ведомым только ему одному путем.

Эта местность, по коей сейчас пролегал их путь, удивляла и поражала своими деревьями, здесь они росли аномальных размеров. Они были гигантские. Деревья были так высоки и широки, что поневоле ощущал себя муравьем в этих зарослях. Стволы были настолько широкие, что понадобилось не менее двадцати человек, чтобы обхватить ствол такого дерева. Кроны подобно большим шатрам простирались над землей.

Взобравшись на очередной каменистый, обнаженный холм, остановились на поросшей, горько пахнущей стародубом вершине. Холм был примечателен тем, что был густо усеян разнообразными по формам валунами, встречались валуны наслаивающиеся друг на друга подобно стопе блинов.

В низине меж каменистых сопок и холмов, с редко растущими, деревьями-великанами, густой пеленой лежал туман. И это было странным, туман средь жаркого солнечного дня.

– Может, это дым, – предположил Адуи, пиная, сбрасывал небольшие камешки, что были у его ног, вниз по склону.

– Или все же туман?

– Или третье?

Высказались все поочередно.

Здесь на вершине дул беспрестанно ветер, отгоняя назойливых мушек и комаров, пригибая к земле травы и скромные полевые цветы, шелестя листвой гигантских деревьев. Парой Адуи чудилось, что в ветре доносился, шепот чьей – то тихой беседы.

Туман расползался, заполняя низину, готовый подобно закипевшему молоку в котле вершин, уплыть через края, затопить всю округу.

Обходить этот туман – это значит: карабкаться по скалистым вершинам хребтов и сопок, отдаляться от тропы. А туман грозит своей скрытной таинственностью. Что там притаилось в пелене тумана? Грозит и тем, что в тумане, можно заплутать, сбиться с пути.

Переглянувшись, решили, ни смотря не на что, идти сквозь туман. Да и Истафий упорно склонялся к пути через туман. Туман манил своей загадкой, влёк, завораживал сизыми тайнами.

Спускались с холма в укрытую пеленой низину. А туман становился все гуще. Налетел бешеный порыв ветра, в отчаянной попытке остановить их. Ударив в грудь в последнем неистовом порыве, ветер, замерев, опал и утих. И не дуновения, мертвенный покой.

Туман коснулся их ног, подобно зверю, что насторожено принюхивается к чужакам.

Вошли в туман, как окунулись в мир иной. Глухая тишина, крадущая звуки их шагов.

Тишина изредка нарушалась, невесь откуда доносящихся шелестом, шепота так словно кто – то перешептывается, обсуждая непрошеных гостей. Кажется в глубинах, окутанного туманом пространства, порой мелькали изменчивые тени.

Видимый сквозь дымку, с размытыми туманом чертами, Истафий шел, мотая головой шепча себе под нос усердно молитвы. Периодически, испуганно озираться.

– Истафий? – вопросительно обратилась к нему Nэин, положив руку на его плечо.

Истафий подпрыгнул на месте и отпрянул в сторону. Обернулся к ней, прижимая руку к сердцу:

– А..э.. извини, я это… хм. Это. Это э… боюсь, сие не туман, – Истафий неопределенно махнул рукой, – Отнюдь не туман.

В его темно – карих глазах поселился расширяющий зрачки, страх:

– Я думал, что это всего лишь суеверные россказни, сказки, но все сходится. Боюсь, что это Спириты.

– Спириты? – нахмурился Адуи.

Конвульсивно кивнув, Истафий зловеще зашептал: – Души не сумевшие или не захотевшие покинуть пределы сферы. Скопившиеся и обратившиеся в полуживую материю.

– Бред! – отмахнулся Адуи.

– Не дай Боже, еще увидите, что это не бред. Ни какой не бре… – что – то незримое, не дав закончить слово, хватило Истафия и отшвырнуло назад, куда – то в туман. Туманная пелена сокрыла его. Адуи кинулся следом. Но сколько не искал, не рыскал, не крутился и ни звал его, не нашел, не увидел его и не отозвался он. Словно и не было его. Растерянно хлопая глазами, уставился на Nэин. И еще в большей растерянности и страхе, уселся прямо на землю, глядя на то, как Nэин растворялась перед ним, в туманном воздухе. Еще мгновение и она исчезла полностью.

Хотелось закричать от навалившегося страха и удушающего одиночества, он сдержался, закусив в губу до крови. Поднявшись, пошел в обратном направлении к холму, из этого проклятого тумана. Но толи он спутал направление, толи, что – то с этим туманно не то. Адуи шел, шел, потом уже бежал, но выйти не удавалось. Кругом туман непроглядный и затерявшиеся в нем деревья. Адуи решил идти, все время прямо, не сворачивая. Шел он так пока ни начал валится с ног, а выйти так и не получилось. Рухнув, у уходящего в туман, необхватной ширины дерева с шершавой, зелено – серебряной корой. Уткнулся лицом во влажную траву.

Сколько он так шел? По ощущениям не менее десяти часов. Уже давно должно было стемнеть, но нет, по – прежнему туман был наполнен серебряным светом дня. Приподнявшись Адуи увидел недалеко от себя серую тень. Выглядело это так, как бы туман, сгустился в форме человеческой, худощавой фигуры. Вслед за первой фигурой, стали появляться из тумана еще и еще фигуры этих существ.

Адуи вскочил на ноги, прижался спиной к стволу дерева. К единственному, что сейчас здесь было крепкое, плотное, материальное, не зыбкое. Удобнее перехватил меч, что был при нем, вот только есть ли смысл рубить туман.

Шелест голосов, что все время доносился из тумана, стал отчетливей. Они обсуждали его и, что – то там еще. Кто – то из них обратился к нему: – «У тебя за плечами притаилась война. Ты несешь смерть в черный край, терзаемый жаждой своей. Иди без колебаний, неси свой страшный груз. Ибо так угодно Великим. Война несущая, великое изменение. Мы знаем, мы слышали, мы подслушали».

– Это вы со мной? Кто вы? Духи? – не узнавая свой голос, спросил Адуи.

Донесся еще чей – то голос, не многим отличающийся от первого: – Что есть духи, дух – «Разумное начало вселенной. Сокровенна природа духа… Дух нелегко анализировать на вашем языке. Для вас это – ничего, потому что дух не есть, что – то такое, что можно пощупать; но для нас это нечто. Усвойте: ничто – это небытие, небытия же нет».8

Фигуры начали рассеиваться в тумане, а голоса остались, летящие со всех сторон: – «Ум есть, гласное свойство духа, но тот и другой смешиваются в общем принципе таким образом, что для вас это одно и тоже»8.

Где – то совсем рядом раздалось: – «Союз духа и материи нужен, что бы оразумить материю».8

По кругу неслись фразы, так словно эти существа стремились выплеснуть на Адуи все то, что в них накопилось, поделиться мыслями:

– «То, что не имеет ни начала ни конца; неведомо; все, что неведомо, бесконечно»8

– «Определение неполно. Бедность языка людей, коий недостаточен для определения вещей, стоящих выше понимания»8.

– «В аксиоме, кою вы применяете в своих науках: «нет следствия без причины». Ищите причину всего того, что не есть дело человеческое, и ваш разум ответит вам»8.

– «По делу узнаете Мастера. Так вот! Посмотрите на дела и узрите Мастера»8.

Вдруг в тумане вырисовалось скуластое лицо, величиной в человеческий рост. Уставившись на Адуи бельмами тумановых глаз. Губы сложились в улыбку, больше напоминающую брезгливый оскал: – «Предположи пределы, что будет, тогда за ними? Это смущает твой рассудок, я прекрасно знаю это, и все же твой разум говорит тебе, что иначе оно не может быть. Тоже самое и с бесконечным во всех вещах; и не на малой площади купола, сможешь ты это понять», – сказало и растаяло.

И снова вроде просто туман. Адуи мотнул головой:

– Бред. Это, что же я уже рехнулся в этом тумане? Или этот туман давно рехнулся?

Зло и скверно выругавшись, плюнул, выплевывая бессильную злобу и тоскливое отчаянье. Задумчиво почесал свою жидкую бороденку. Сняв заплечный мешок, присел на траву. Развязав, вынул узелок с сухарями, что заботливо дали им в дорогу схимники. Снял с пояса фляжку с водой.

Пока он хрустел сухарями, запивая их сырой водой, на него продолжал литься поток фраз из тумана, но все это в основном, как говорится: – «в одно ухо влетало, в другое вылетало». Иногда все же он прислушивался, пытаясь вникнуть в суть сказанного:

– «В природном состоянии у человека меньше потребностей, то он и не имеет всех тех треволнений, какие создает себе в состоянии более продвинутом; что думать о мнении тех, кто рассматривает это состояние, как состояние самого совершенного блаженство на земле: – это счастье свиньи; есть люди, кои и не понимают иного. Это быть счастливым на звериный лад. Дети так же более счастливы, чем взрослые».8

– Война, война идет, грядет война. Война, что всем нужна. «Когда твой дом грозит рухнуть, ты ломаешь его, чтобы построить из него более прочный и более удобный; но пока он не построен, не восстановлен, в том жилище царят беспорядок и неразбериха»8.

Адуи перекусив, забросил заплечный мешок за спину, двинулся дальше, все в том же направлении, что и до этого. Шел и не надеялся выйти, шел потому, что так было легче отвлечься от беспрестанного потока измышлений обрушиваемых на него из тумана. Запнулся, будто кто за ногу схватил, рухнул на землю. И прямо перед лицом, врытый в землю могильный камень. На камне была высечена надпись.

Из тумана донеслось: – «Откуда возникает желание увековечить память о себе, надгробными сооружениями?»

– Ну и откуда? – выкрикнул Адуи.

Ответа не последовало. Он взглянул на надгробие и прочел: «Последнее деяние гордыни». Кажется, это и был ответ.

А из тумана вновь послышалось: – «Думаешь ли ты, что мрамор спасет от забвения того, кто был бесполезен при жизни?» 8

– «Могила – это свидание всех людей; там безжалостно кончаются все человеческие различия. Тщетно богач желает увековечить память о себе пышным надгробием: время разрушает их, как и его тело; так желает природа. Память о хороших и дурных делах его переживет могилу; пышность же похорон не отмоет его от нечистот и не поднимет его ни на ступень по лестнице духовной иерархии»8.

Адуи от всех этих замогильных разговоров и надгробий, передернуло. И он, вскочив, побежал, что есть духу, проскальзывая на сырой траве. А речи из тумана не отступали. Так словно это были его мысли, от которых, как ни беги, сбежать не возможно.

– «… свобода действия существует, как только появляется воля к совершению действия».

– «На начальном этапе жизни человека свобода практически сводится  к нулю; она развивается и меняет свою направленность вместе со способностями человека»8.

– «… иди вперед еще с этой жизни, если есть время исправить свои ошибки. Когда совесть делает упрек и указывает на какое – то несовершенство, всегда можно исправиться»8.

Адуи резко остановился, прекратив свой бег, поняв щетность этого. Выйти из тумана не получалось, убежать от голосов тем более.

_________________

________________________

____________________

Адуи уже почти смирился со своим положением. Брел в тумане, беседуя с ним. Этот диалог длился уже не первый час. И сейчас этот диалог уже скатился к тому, что теперь он просто задавал уже столь же туманные, как туман вокруг его, вопросы и получал столь же туманные ответы.

Сейчас он больше всего напоминал себе своего бывшего преподавателя философии, что любил частенько вот так вот поразмышлять, побеседовать о чем – то этаком. Вот только у преподавателя точно не было таких собеседников.

– Абсолютная пустота, существует ли  она где – либо, хотя бы где – то в космическом пространстве?

– «Нет пустоты нет ни в чем; то, что пусто для тебя заполнено такой материей, коя ускользает от твоих органов чувств и от твоих инструментов»8.

В сотый раз он задал мучащий его вопрос, авось проговорятся: – Где Nэин и Истафий?

Но вновь в сотый раз в ответ было таинственное молчание.

– Тьфуты проклядь! – негодовал Адуи, – Проклятый туман ну, что это такое, на то, что поистине  интересно не отвечают, а на всяческую белиберду готовы разглагольствовать.

Озяб до крупной дрожи, одежда, напитав влаги растворенной в тумане, отсырела и уже не грела. Вздохнул, вдыхая прохладный клок пелены сырой.

Наткнулся на выплывший из тумана, поросший мхом валун. Окинув его задумчивым взглядом, присел на него. Зажмурил глаза. И не открывая глаз, уложил на колени меч. Поставив локти на плашмя лежащий меч, обхватил ладонями голову. Сидел, зажмурившись, прячась в слепой темноте от непроглядной, белесой пелены.

Зашептал:

– Я, не в нигде,

Я в пустоте,

Я во вневременной

И пространственной среде,

В туманной вате…

– Что ты там бормочешь? Чьи это стихи?

– Мои! – зло ответил Адуи, надоедливым голосам. Вскинулся – голос, то Nэин. Тумана уже не было. Был привычный мир, с далекой синью горизонтов. Он сидел на валуне, на том самом холме, с которого начался спуск в туманную низину. Nэин стояла рядом и дующий теплый ветерок, шаловливо перебирая развивал ее волосы, трепал полы плаща.

Адуи заозирался, его взгляд зацепился за камешки у склона. Те самые камешки, точно те самые камешки, что он, туманную вечность назад, спихивал ногой вниз со склона. Не сводя с камешков глаз, громко хмыкнул, потерев висок.

– Да я тоже заметила, – прокомментировала Nэин.

Он нахмурился, стал еще сильнее растирать виски.

– Там в тумане ты исчезла … и … – он замялся.

Nэин стояла спиной к нему, обхватив руками, себя за плечи:

– Там был пространственно – временные искривления. Я отстранилась и вышла.

В высоте над ними кружил, раскинув крылья коршун, пронзая высь тоскливым криком.

– Я отстранилась и вышла.

Адуи поднялся и обойдя, заглянул Nэин в лицо. Она была бледна и выглядела измученной, черты ее лица заострились, как высеченные из камня. Невидящим взором смотрела перед собой. Стояла неподвижно, даже не моргая, напоминая статую или покинутое, остолбеневшее тело. Но при этом она разговаривала с ним как, ни в чем небывало и речь ее была нормальной, привычной.

– И – и – и, протяжно и сипло выдавил из себя он, в продолжение их разговора.

– И потом вытянула тебя.

– Ты меня вытянула?! – отступив, глянул в низину, – А.. э. Сколько уже так …э. Сколько прошло времени?

– Не более четверти часа, с того времени как мы спустились в туман. Ну а по сути происходящего, это время еще не наступило, – ответила она.

– Не может быть. Но я точно пробыл там не меньше суток по времени, – замотал головой Адуи. И задумчиво добавил:

– Вот только ночь там не наступала.

Адуи подошел к тем самым камешкам, среди них, как он помнил, был один приметный, почти шарообразной формы, с зелеными вкраплениями. Он хотел убедиться, что ему они не мерещатся. Подняв камешек, покрутив его, подбросил вверх, поймал.

– Nэин, там… Там в тумане были тени и голоса. В основном они несли этакое философское, – он неопределенно махнул рукой. – Я и сам там уж начал заговариваться. Вначале они говорили, что – то там обо мне и о войне. И еще сказали о подслушанном ими, замысле «Великих».

С Nэин в момент слетело оцепенение, она круто развернулась к Адуи, вонзив сталь своих серых глаз. Адуи даже попятился, от такой резкой перемены в Nэин. Эта перемена была столь разительна, столь пугающая.

Nэин пристально вглядывалась в него, как вглядываются в текст ища, сокрытое между строк. Адуи под ее взглядом передернул плечами, распрямился, сжав кулаки; не зная, что и ожидать метнул взгляд к валуну где, оставил меч. Дико соображая: – как же это так? Что же это? В чем дело? Что такого случилось?

Nэин так же резко отвернулась, пнула камешки из – под ног вниз по склону. И потом снова просмотрела на него, но уже с мягкой улыбкой. Как маску сняла, миг и перед ним прежняя Nэин. И чтобы убедится, что теперь снова все нормально, спросил: – А Истафий?

– Скоро будет.

Рядом с Адуи появилось сначала марево, потом обратившееся в туманное облачко. Что будто зацепившись за травы холма, не хотело подниматься в небеса, не желало лететь гонимое ветром в даль. Облачко приняло форму коленопреклоненного человека. Налетел сильный порыв ветра и все же унес облако. Оставив на том месте громко, с надрывом молящегося Истафия.

Почесав в своей реденькой бороде, Адуи решил для себя постараться уж более ни чему не удивляться и отринуть прочь сомнения. И как – то весело и легко стало на душе. Развеселившись, заговорщически подмигнув Nэин, подкрался за спину к истерически молящемуся, зажмурив глаза, Истафию. И с пугающим возгласом схватил коленопреклоненного схимника за плечи. Взвизгнув, Истафий пополз, со страху на четвереньках: – Господи помилуй! Господи спаси мя! Господи помилуй!

Так и полз пока ни уткнулся в ноги Nэин. И только потом поднял глаза. Обрадовано вскочил: – Слава тебе Господи!

Адуи и Истафий настолько были измотаны блужданьями в тумане, что наотрез отказались продолжать сегодня путь. Хоть и высоко еще было солнце, чуть ли не хором выдвинули ультиматум Nэин: – Ты хоть режь по живому, а в путь не поднимемся.

На том и порешили; найти местечко поудобней, там и остановится до утра.

___________________

____________________________

__________________

День сменялся ночью, ночь сменялась днем . Они шли стаптывая сапоги, по Тайной тропе.

Блестя на солнце, несла свои воды, небольшая река, берущая начало в северных рубежах. Река манила своей прохладой.

Привычно отмеряя километры многодневного пути, трое путников вышли на поляну у реки, решив здесь, остановиться на берегу, на привал.

Стянув сильно отросшие волосы в хвост на затылке, лентой ткани позаимствованной от разодранной о корягу рясы, Адуи взяв медный котелок, подошел к воде. Отломив у склонившегося над водой куста ветвь, привычными движениями стал бить ветвью по водной глади. В водах водились сгустки слизеобразных рыб, что кишмя кишели в большей части рек и водоемов. Эти существа окутывали, попавшие в воду, листья, семена, мертвые или беззащитные тела,  поглощали их. И прежде, чем набрать воды или искупаться, приходилось палкой или еще чем подходящим, бить по воде, распугивать этих тварей.

Густой лес рос по обе стороны реки. Лес был непривычный, многоуровневый: деревья великаны, нормальные, привычной величены деревья, кусты и кустарнички.

Истафий соорудив таган, развел костер. Со знанием дела взялся за приготовление обеда. Он конечно же как и все схимники был вегетарианец так, что ни только мяса не было, но и мясным духом не веяло от варева, приготовляемого Истафием. Но плюсом было то, что схимник был искусным поваром, знающим толк в приправах, коих он прихватил с собой в немалом ассортименте.

Nэин отказывалась охотиться и запретила Адуи, сославшись на то, что пока нет в этом нужды и они сейчас со схимником и следует уважать обычаи других, если это не наносит вреда никому.

На огне уже закипало ароматное варево. Истафий нетопырем кружил над костром, периодически помешивая, парящее содержимое котелка. Адуи прилег в тени кустов, блаженствовал, растянувшись на траве, вслушиваясь в шум вод реки, в щебет играющих в листве птиц. Наблюдал из-под полуприкрытых век за Nэин, сидящей чуть поодаль, на берегу, у самой воды. Задумчиво склонившись, веточкой вычерчивала что – то на намытом рекой песке. Но порой Nэин вскидывалась, с тревогой вглядываясь в обступивший их лес. По-видимому, что – то беспокоило ее, Адуи не спрашивал что не так, но тоже старался держаться настороже. Хотя схимник их заверил, что эти места безопасны  и, что здесь ни разу ничего опасного не замечалось, никем из ранее проходивших по тропе. Мол, безмятежность да и только и как в подтверждение этому, вот так же спокойно и легко плыли по полотну небес белые, белее – белого облака.

Истафий закончив колдовать над варевом, обжигаясь стал снимать котелок с огня, намереваясь созывать всех на трапезу. Как тут Nэин, словно ужаленная подскочила и не распрямляясь во весь рост кинулась, клонясь, прижимаясь  к земле, к густым зарослям, что стояли шелестящей стеной, окружающей залитую солнечным светом, поляну у реки.

Адуи вскочил, хватая меч. На прежним месте, где миг назад лежал он, неведомым цветком расцвел маленький дротик с цветастым опереньем.

– Проклятье! Истафий нападенье!

Nэин бежала ускоряясь с каждым шагом, врываясь в заросли она уже двигалась далеко сверх человеческих возможностей.

Адуи метался то влево, то вправо, кувыркался все, как учили, когда – то в Красной Академии. Направлялся вслед за Nэин. он еще успел заметить, как Истафий схватив горящую головню из костра, бросился на промелькнувшую средь кустов тень. Но тут-же на груди схимника зацвело оранжево – желтое оперенье дротика. Адуи кувыркнулся, вжался в травянистый ковер, наблюдая, как ноги схимника подогнулись и он пал, исчезая в высоких цветах, густо растущих на берегу.

Адуи вскочив, ринулся снова, ориентируясь на шум и крики боя. Из густой поросли вылетел кто – то в зеленом с белыми волосами и рухнул у ног Адуи. Перескочив его, вломился с треском в кустарники. Промелькнула стремительная тень, там же вскрикнув, повис на кустах еще один в зеленом. Недалеко от себя, заметил еще одного, так же в зеленом, с накинутым на голову капюшоне, в руках у него была трубка. Заметив Адуи, человек в зеленом приставил трубку ко рту и направил ее на него. Резкий выдох. Адуи метнулся со всей стремительностью, на какую только был способен, в сторону. Боковым зрением уловил, как рядом с ним промелькнул опереньем дротик. Перескочив через корягу, крутанулся с разворота, метнув меч в нападавшего. Результат превзошел ожидания, меч, срубив кисти рук, снял с плеч голову, что упала за спину, в капюшон.

Адуи чуть обомлел, замерев на месте, удивляясь самому себе. И еще, он снова убил. Жаркие иглы вонзились в мозг, онемение прокатилось по телу, потемнело в глазах, сделалось не по себе. Преодолевая себя, бросился подбирать меч. Выдернув окровавленное орудие, застрявшее в корневище куста, привстал и тут почувствовал меж лопаток укол леденящего жала. В угасающем сознании еще успела пронестись отчаянная мысль: – Попали!

Мир перед глазами стал рваться и опадать кусками и вот все исчезло.

_____________________

___________________________

_______________________

Вместе с сознанием пришла и боль. Болело все: разбитая губа, помятые бока, стянутые веревками ноги и руки. Голову раскалывало пронзительной болью, перед глазами плыли цветные круги. Эти круги были единственным, что мог он видеть здесь, где безраздельно властвовала непроглядная темнота. Попытался приподняться и сесть, резкая боль пронзила от макушки до пят. Не сдержавшись, вскрикнул, уткнувшись лицом в земляной пол.

– Это ты Адуи? – раздался сиплый голос Истафия.

Скрипя зубами, превозмогая боль Адуи, приподнявшись, все же сел:

– Я. Где это мы?

– Я не знаю. Очнулся здесь, вокруг темень и я связан по рукам и ногам. Ох, грешная душа моя, я уж умирая от ужаса, полагал, что я тут один, – шурша где – то в темноте, ответил Истафий.

– А Nэин?

– Может тоже где – то здесь. Но я надеюсь, что она в лучшем положении.

– Как ты думаешь, где мы?

– Не ведаю, но на загробный мир не похоже.

– А кто из живущих под Верхним Куполом, ведает какой он этот загробный мир.

В ответ Истафий возмущенно, негодующе фыркнул.

Адуи, ко всему прочему, мучила жажда и, не желая себя мучить еще более, он умолк. Истафий тоже не горел желанием общения. Глухая тишина наполнила темноту. Эта немая тишина поднимала из глубин памяти пугающие воспоминания детства о его заточении в беспросветном пространстве. По привычке мотнул головой, глухо вскрикнул и зашипел от боли. Было такое ощущение, что ему по голове слева и справа, враз ударили молотами.

– Похоронили заживо, что – ли, проклятые? – в голосе Истафия прозвучали нервные нотки.

Видимо теряет самообладание; сделал вывод Адуи. И попытался его успокоить:

– Воздух не спёртый здесь есть вентиляция, а в могилах этого не сооружают.

И снова повисла тишина. Неопределенность, неизвестность давила, нависала и душила, хуже, чем веревки пут и полная темнота. Адуи закричал, что есть сил, разрывая в клочья тишину, в отчаянной попытке разрушить неопределенность, желая встревожить, разозлить своих тюремщиков, если они есть; закричал первое пришедшее на ум:

– N – э – и – н!

_________________

________________________

_________________

Чистая, тонкая мелодия сплеталась с голосом, возносилась к сводам высокого зала:

– О, это просто иллюзия.

Тобою созданная иллюзия.

Ты просто выдумал меня,

Сотканную из тьмы и света,

В одеяния мрака одетую,

Туманом тайн окутанную .

Странницу для этого мира странную.

С мудрым, пламенным взором,

Не считающую вздором;

Верности и чести понятия.

И ты хотел бы в мои объятия,

Но я лишь иллюзия твоя,

Тобою выдуманная.

Звонко плакала гитара в руках Верховода. Его руки не были руками музыканта; ладонь была широкая, а пальцы короткие, но все, же это не мешало ему быть искусным музыкантом. Ниов Артев Старший Хранитель, войдя в зал, не посмел прервать песню Верховода.

Верховод Нави, двадцати пятилетний правитель, как и основная масса Ситхов имел традиционно длинные волосы, окрашенные в серовато – белый цвет. Венец, усыпанный изумрудами, украшал его голову. В зелено с черным одеяниях, он восседал на высоком табурете у окна и пел, играя на гитаре.

Окончив песню Верховод, щуря близорукие глаза, взглянул на Старшего Хранителя Ниова:

– Что там у Вас?

Ниов спохватившись, поклонился, приложив крест – накрест руки к груди, как полагалось у Ситхов:

– В Бонорской роще у реки, были обнаружены и схвачены Незаконные Проникновенцы. Один в рясе, вроде тех схимников, что бродят  порой в дальних пределах и еще второй ни весь кто. Но м – м.., – неуверенно закончил доклад Ниов.

– Что? – со сталью в голосе, резанув взглядом, спросил Верховод. – Ты, что теперь будешь докладывать мне о каждой стычке?!

– Это были Лесные Тени, элитный заслонный отряд.  Там завязался бой, в ходе боя погиб один из воинов, и ..и..

– Да, что там такое, что не можешь толком доложить, – Верховод Нави, глядя на Старшего Хранителя, подивился  его сегодняшней бледности и отставил гитару в сторону.

– Что – то странное творилось там сегодня, многие воины из этого заслонного отряда в ходе этого столкновения с нарушителями Третьего предела, были выведены из боя. Нет, повреждений серьезных не получили, кроме одного. Грубо говоря, их просто технично, так, простите, «вырубили». Я еще раз извиняюсь. Но по – другому и не скажешь. Расшвыряли, раскидали по кустам, отобрали оружие. Могли бы поубивать почти всех, но не убили. Погиб один, ему отрубили голову и кисти рук. И еще мой брат, командующий  заслонным отрядом, исчез, пропал без вести, – при последних словах у Старшего Хранителя заходили желваки.

– Заслонный отряд, он, что бежал с поля боя? Как они могли потерять своего командира?

– Нет, – мотнул головой Старший Хранитель Ниов. – Как я говорил уже, что – то странное там творилось. Несколько воинов говорят, что вроде бы там было не двое, а трое. Один говорят, что это третий: была девушка. Другие говорят, что это был вообще здоровяк, не малого роста. Третьи говорят о том, что не было ни кого третьего, а все сотворили те двое, что уже схвачены и доставлены в острог. Но есть и такие, что клянутся, уверяя, что видели там черного призрака и именно он расправлялся, так лихо с воинами и потом пожрал командира. Бред в общем полнейший.

– Вот как, – Верховод, скрестив руки на груди, отвернулся к окну. – Двое, трое пусть их хоть бы дюжина была, как они, вот так запросто чуть было не расправились с, – его голос возвысился:– ЛЕСНЫМИ ТЕНЯМИ – одними из лучших воинов. И ваш брат, офицер из Круга Приближения. Как сие возможно? Откуда вся эта мистика, кою ты тут выплетаешь? – Верховод резко развернулся.

Старший хранитель молчал, не сводя глаз с Верховода. Но не решался смотреть в глаза, смотрел на его руки; белые изнеженные руки.

– Пошлите отряд на поиски офицера!

– Отряд был уже послан. Пока нет известий. И боюсь, что не будет. Более суток прошло, притом, что место происшествия в трех часах пешего марша.

– Так! Считаешь варвары, что – то удумали?

– Велика сия вероятность.

– Выдвинуть туда Восточный Легион. Пусть разведают, что там к чему и прочешут каждый куст. И ты отправься туда. Я передаю командование Восточным Легионом тебе.

– Слушаюсь, – выдохнул старший хранитель, вытянувшись как струна. И тут же преломившись  в поклоне, спросил: – Разрешите исполнять!

Верховод рукой отмахнулся от него, дозволяя тем самым уйти и приступить к исполнению приказа.

Старший Хранитель развернулся и вышел, стараясь не стучать каблуками, этого не терпел Верховод – не выносил его утонченный слух.

Он шел гулкими, сводчатыми коридорами, расписанными узорами, сплетающимися из переплетений фантастических цветов и их стебельков, ветвей увешанных плодами и затерявшихся средь всего этого красочных птиц. Удалившись от кабинета Верховода, позволил теперь себе, шагать все громче и громче стуча каблуками, твердым и широким шагом. Шел, набираясь решимости, сердце, сжимая, тревожило случившееся с братом, но он теперь командующий Восточным легионом. Наконец он волен вырваться из под удушливых и принижающих сводов дворца. Он без лишних промедлений отправится в Бонорскую рощу, а там может действительно, варвары перешли границу, и будет новая война и он будет избавлен от возвращения к служению во дворце. А если нет, то пусть его пожрет этот проклятый «черный призрак», только не возвращение в прежнее. О какой же он был глупец, вернее слепец, когда шел в буквальном и переносном смысле, по головам, выбиваясь, выслуживаясь. Торил себе путь в Круг Приближения. А как он начинал! Молодой воин; воин – Лесная тень. Герой Сотой войны. Славно громил и гнал варваров. Тогда – то он и начал свою блестящую карьеру боевого офицера. А потом, потом.… Потом он стал служить чина ради, выслуживался. И вот он в Кругу Приближения. Высокий чин. Из дворца не вылазит, все при его высочестве. И вот, вот! С ним случилось то, чего он еще год назад страшился, опасался как худшего, а ныне рад.

Жизнь он свою строил по стандартному шаблону. Утопив на самое дно души свои мечты и порывы. Забыл себя, встраиваясь в колею стандартов; это стремление и строение успешной карьеры, погоня за богатством и положением. И он соответствовал. Успешный старт, герой, привечаемый при дворе Его величества Верховода, (тогда он еще служил у отца Нави).

В отрочестве он, мечтал стать путешественником или разведчиком, но все  отошло, вернее он сам задвинул куда подальше, а он мог бы, исполнить мечты, и близок был, но подобные стремления считаются сумасбродством, когда есть возможность выбиться и он выбился. Выгодный брак с той, к коей не тянулось сердце, но через нее стали ближе высокие посты.

Чем больше богатств, чем выше пост, тем более не свободным становился он, все более зависим от собственного положения и у всего того, что этому сопутствует.

Заложник положения и статуса.

Нет уж пускай все катится в гнилую яму, к былому он более не вернется, пускай ему уже не мало лет, и казалось бы поздно все менять.

____________________

____________________________

______________________

Алис Артев очнулся, от того, что кто – то прикоснулся к его лицу и, обхватив ладонями, плотно сжал. В один миг рассеялся морок затеняющий рассудок, он вспомнил все предшествующее этому события. Его Заслонный отряд шел по периметру Третьего предела, в сектор где в последнее время участились случаи появления варваров, учиняющих разбой и грабежи.

В Бонорской роще на берегу реки, отряд Лесных теней наткнулся на странную компанию. Разведка доложила, что их только трое и ни каких засад. И он принял решение на захват троицы, дабы разобраться, кто такие и, что к чему. Все как обычно, все как должно, простая операция; захватить троицу, каких – то там путников остановившихся на привал. Это им – то Лесным теням – да раз плюнуть. При всем притом, еще имея духовые трубки и дротики, смазанные сильным транквилизатором, искусно получаемого химиками стольного града Ситхов – Вегетабеля.

Он дал отмашку на захват, и тут случилось, что – то странное. Нечто вступило с ними в бой. Он помнил как, что – то внесло сумятицу средь его воинов. Еще помнил, как промелькнула тень и, что – то сбило его, а потом небо опрокинулось на него. И все.

И теперь вот это прикосновение к его лицу. Алис испуганно открыл глаза и потонул в двух озерах серой стали.

Обхватив его лицо ладонями нежных, но чувствовалось, сильных рук, на него в упор, неотрывно смотрела девушка. На ее, как выточенное из мрамора лицо, ниспадали пряди волос, одна прядка на удивление была белее искрящегося на солнце снега.

Он сидел под деревом, опираясь спиной на ствол. Как он тут оказался, понять никак не мог.

Алис не глазами; душой почувствовал, как что – то незримое, труднообъяснимое изменилось в ее взгляде. И еле уловимое, не видимое глазом потянулось к нему через ее взгляд. Он хотел отстраниться, заслонится от взгляда. Но его воля была ничто по сравнению с ее ВОЛЕЙ. Не мог, не было ни сил, ни воли, чтобы поднять руку, не отвести взгляд, не даже опустить веки. Не было воли ни в чем перед ней.

Она прикоснулась к его разуму. Алис попытался закрыться, не впустить дальше. Замыкался, зацикливал свои мысли по кругу, выстраивал мысленно стены, но все напрасно, разметав всю его защиту, прорвалась, считывая, пролистывая содержание составляющее разум его, его знания, умения, все то, что он есть и чем он был. Читала как распахнутую книгу.

Девушка стала зыбкой, не четкой как отражение в воде. И вдруг Алис действительно отразился в ней, как в водоеме, в него вглядывалось чуждым взором его же отражение.  И вот уже перед ним, его копия. То, кто было девушкой, а теперь, обернувшись его двойником, отпустив его, встало или встала, или же встал, и стал переодевать свой чернее – черного плащ на его собственный, зеленый, позаимствованный, по – видимому, пока он был без сознания. Еще так же позаимствовал его сулицу. На груди двойника, рядом с каким – то не известным медальоном, висел его офицерский жетон. А это позор для офицера – потерять свой жетон.

Сложив свой черный плащ в заплечный мешок двойник, взглянул на него долгим, задумчивым взглядом, а потом, негодуя, покачал головой.

Этот его двойник заметил Алис, был чуть ниже его самого и поуже в плечах, но этого все-таки так сразу и не заметишь. Он никак не мог прийти в себя, от всего случившегося и до того оробел пред этим существом, что даже не мог сообразить, что и сказать.

Вокруг царствовал, густой туман и было, что – то в этом тумане …

Алис подтянув ногу, нащупал в голенище сапога потаенный нож, что прятал он на всякий случай. Незаметно вытянул его и, цепляясь за шершавый ствол дерева, поднялся на ноги. Тая нож, качнулся в сторону двойника.

Но, что это? Двойник натуральным образом, растаял в тумане, как и не было его. И брошенная для смертоносного удара рука с ножом, зло, свистя, рассекла лишь туманный воздух. Очумело заозирался. Туман, туман, в тумане промелькивали призрачные тени, слышался шелест шепота. В траве у ног, заметил свой вещмешок с продуктовым пайком. – Ну, хоть это  осталось.

_________________

_______________________

____________

Высланный отряд на поиски офицера, о пропажи которого, доложили вернувшиеся с плененными, воины Заслонного отряда, возглавил молодой начинающий военную карьеру, офицер Нижнего Круга. Их выслали сразу же, как только вернувшиеся доложили о происшествии, к месту, где все случилось. Не то, что солдатам отряда, но и самому командующему поисковым отрядом, ничего толком не объяснили, просто старший офицер, ткнув на карту, приказал обыскать все там, и во что бы то ни стало, разыскать потерявшегося там офицера Круга приближения.

Столь скоропалительно высланный, отряд состоял из двадцати воинов, что только месяц назад были приняты в Лесные тени, все они были малоопытны и большая часть из этих ребят, ни разу еще не участвовала  ни в одном, даже не значительном, бою. В общем, боевой опыт бывалых вояк, прошедших через жерло войны, ни кому не серебрил виски.

Не ведая, с чем им предстоит столкнуться, поэтому к заданному месту поначалу продвигались; максимально скрытно, со всеми предосторожностями, как по зазубренным во время обучения инструкциям. Но, все-же забывшись, загудели разговорами, зазвенели смешками. Подбираясь к месту назначения, командующий офицер цыкнул на солдат, восстанавливая тишину.

Во мгле сумерек, выйдя к поляне, у реки той, что была в обозначенном квадрате на карте, остановились средь поломанных, видимо в ходе стычки, кустов, офицер, командующий поисковым отрядом, замер в изумлении; объект их поиска: – офицер Круга приближения, спокойно стоял на берегу реки и никуда не спешил.

– Что это такое? Странно! – беззвучно, одними губами, прошептал молодой командир отряда.

Разослав четыре двойки воинов, чтобы они разведали  вокруг поляны и близь ее, нет ли засады или еще какого либо подвоха, остальным воинам приказал рассредоточиться, и затаится до прихода разведки.

Вернувшиеся одна за другой, все двойки разведчиков, доложили, что ни чего подозрительного не было замечено! И этот разыскиваемый ими офицер стоит на берегу и развлекается тем, что бросает камешки в воду.

Да Фаадед его побери, что это он тут делает?! Почему не возвращается? Он, что заблудился, – мучился вопросами молодой офицер. А ответ на эти вопросы, стоял у воды посреди лесной поляны.

И молодой, малоопытный офицер не придумал ничего более, как просто выйти к этому потерявшемуся офицеру. Раздвинув ветви кустарников, вышел на открытое пространство. Хоть в свет сумерек обманчив, но он сразу узнал старшего офицера из Круга приближения, не единожды встречал его. Да и жетон офицерский, сразу заметил на груди, такие вещи индивидуальны, именные. Жетон материальное олицетворение  офицерской чести. Утрата жетона равноценна потери офицерской чести.

Потерянный, а ныне найденный, офицер, при приближении молодого командира и его отряда начал пятиться от них. А потом он, показав им не приличный жест, развернувшись, бросился наутек.

Молодой офицер просто обомлел. Экая нелепость. Он, что рехнулся тут. Командир и воины отряда недоуменно переглянулись.

А тем временем офицер Круга приближения, скрылся в зарослях.

Молодой командир, пожав плечами, потоптался на месте, зло, плюнув, кинулся следом за убегающим.   Вскоре уже весь отряд мчался по лесу, не разбирая  дороги, преследуя убегающего.

Споткнувшись о корягу молодой командир выхватил духовую трубу и скомандовал бегущим войнам, использовать духовые трубки с дротиками смазанными транквилизатором. Но всякий раз, когда дистанция между преследователями и преследуемым сокращалась до расстояния, когда бы выпушенный дротик, мог бы достигнуть цели, убегающий ловко уходил, петляя меж деревьев.

Лес заметно поредел. Впереди маячил плешиной лысой головы холм.

Они бежали, вспугивая птиц, что тревожно вскрикивая, уносились ввысь крон деревьев. Бежали, перескакивая часто встречающиеся валуны. Бежали, проскальзывая на сырой траве. Один из воинов отряда неудачно заскочив на широкий валун, скользнул на мху, нелепо взмахнув руками, повалился на большой муравейник.

Забравшись на холм убегающий, замедлил свой бег до шага и часто оглядывался назад.  Молодой командир, собрав все силы, в яростном порыве опередив, на много своих солдат, заскочил на верхушку холма, преодолев крутой, каменистый склон.

И вот между убегающим и догоняющим  расстояние сократилось до десяти шагов. Командир отряда вскинул духовую трубку. Словно  почувствовав, убегающий оглянулся и тут же кувырнулся, уходя от стремительно летящего дротика, с ярким оперением. (Яркое оперение помогало определить, куда угодил дротик). Без задержек вскочив на ноги, убегающий помчался по склону в туманную низину.

Рассекая грудью внезапный, упругий порыв ветра командир, прикрикнув на своих подчиненных, помчался вслед за преследуемым, вниз по склону. И даже сильные, отчаянные и тревожные порывы ветра, не остановили их. За убегающим, все они вскочили в туман, скопившийся в низине.

Туман неожиданно оказался на много гуще, чем казался. Они вбегали в туман, как в мир иной. И как попавший в мир иной, не имели обратного пути. Убегающий офицер, мелькнув в тумане, растворился. Именно буквально растворился, а не скрылся в пелене тумана. А поглощенный туманом, отряд рассеялся, затерялся во мгле.

____________________

__________________________

____________________

Постовые и патрули на дорогах и тропах, пропускали, не смея останавливать, идущего в одиночку, офицера Круга приближения. Многие в нем узнавали брата Старшего Хранителя. Висевший у него на груди, золотой с аквамаринами, именной жетон офицера, служил пропуском куда угодно, хоть во дворец, при желании обладателя.

У постовых возникали сомнения и подозрения; почему он один, но останавливать и спрашивать у него что-либо ни кто не смел. Не смели вставать на пути  у приближенного к сильным мира сего.

Сумерки меркли, обращаясь в ночь. Теплая шалунья ночь, ластилась нежным ветерком. В этом уголке мира властвовала природа, буйствуя красками, благоухая ароматами цветения. В этих западных лесах создали свое государство Ситхи – народ, что строил свою жизнь в гармонии с природой.  И природа щедро делилась с ними своими тайнами, одаривала своими дарами, но и так, же заставляла жить их по своим исконным законам. Еще этот край выделяло из всех остальных земель внутрисферного мира то, что здесь произрастали гигантские деревья. И вероятней всего эта аномалия в растительном мире была дело рук самих Ситхов, знающих немало секретов матушки природы.

В основном поселения Ситхов были не велики, но встречались и густонаселенные города. Самым многолюдным и значимым и по – своему величественным городом был, город Вегетабель – столица Ситхов.

Чаще всего свои жилища Ситхи вырубали в стволах своих огромных деревьев, как жуки древогрызы. Вырезали жилые помещения, порой по несколько этажей в стволах и эти удивительные деревья, с жилищами Ситхов, не гибли от этого, продолжая свою жизнь, каждую весну шумя молодой листвой, а осенью печально роняли листья золотыми слезами на землю.

Столица резко выделялась из прочих поселений своей, не свойственной Ситхам – защищенностью, ее огораживали: заполненный водой, глубокий ров, высокий, земляной вал и удивительные стены. Стены представляли собой: густую, непроглядную поросль колючих, высоких кустов, увитых и сплетенных вьющимися растениями, покрытыми ядоисточающими шипами. Внутри по периметру, на небольшом расстоянии росли огромные, пирамидальные тополя служившие растущими смотровыми и защитными башнями. Внутри стен города, выдолбленных в стволах деревьев, жилищ почти не было, основная масса строений: великолепнейших и изящных домов и дворцов и, конечно же, в том числе ослепительный в своем великолепии, и грандиозный в своем величии центральный дворец Его величества, – все это было построено из резных, украшенных узорами, деревянных блоков. Блоки пропитывали, известным только мастерам – зодчим ситхов, раствором, что предотвращал древесные блоки от гниения и от порчи паразитами и, так же придавал прочность. Блоки вместе с пропиткой порой пропитывали красителями, и это придавало блокам, пастельных тонов, оттенки. Блоки скреплялись при строительстве, подобным смоле, раствором, что застывая, становился подобным янтарю, приобретая тот же цвет, тоже мягкое внутреннее свечение и тёплость, ту-же полупрозрачность. От того в строениях Ситхов была обманчивая, визуальная легкость, невесомость. Освещенные солнцем, такие строения наполнялись мягким светом, через стены.

Но больше всего впервые пришедших в этот край могли восхитить, так это их сады и цветники. Садам и цветникам Ситхов завидовала сама красота.

И еще одно, кроме прочег,о отличало всех Ситхов независимо от места жительства, социального положения, возраста и пола от всех иных, это то, что они имели чуть серовато- белые волосы. Были они таковы не от рождения, а добивались этого тем, что исходя из своих традиций, омывали волосы соком корня Сихилиолотоса, окрашивая им свои волосы.

____________________

__________________________

____________________

Темнота с наступлением ночи растеклась по миру. На башнях и вратах зажигались масляные фонари. Мерцали по округе тусклыми огоньками миллионы светлячков. Разверзлись центральные врата, с резными на створах гербами Ситхов – «Лилиями», выпуская в ночь тысячу воинов Восточного легиона.

Половина воинов были верхом на серых, как дым лошадях, половина пешие. Все они были одеты в зеленые с капюшоном куртки, кроме офицеров, офицеры были одеты в плащи. Так же были они все в черных брюках, в высоких сапогах. Тускло мерцали, в свете, мечущихся на ветру факелов, у воинов в руках сулицы.

Излюбленное оружие Ситхов – Сулица – короткое копье, около метра. Сулица состояла из тяжелого наконечника, делящегося на перо (острие, длинное четырехгранное довольно широкое лезвие, пригодное для колющих ударов) и тулею (трубку), куда вставлялось легкое и прочное древко. На заднюю часть древка надевается оковка.

Выходящие из врат не заметили, как метнулся, скрываясь в тени стен, офицер.

Таясь в тени, этот офицер прокрался к Малым входным воротам. Постучал. Стук в затихающем к ночи городе, раздался неожиданно громко. Приоткрылось маленькое окошко в массивной, прочной, невысокой двери , замаскированной от посторонних глаз, завесой вьющихся растений:

– Кто там? Пароль?

Подобных небольших дверец в стенах города было четыре, на все стороны света, подле башен. Охрана требовала пароль, у всяк-входящего и выходящего, что менялся каждую седмицу. И этими ходами дозволено было проходить не каждому, а определенному кругу людей и еще меньшему количеству был известен пароль.

Стучащий, отводя взор от окошечка в сторону и коробя голос до сиплого хрипа, ответил:

– Алис Артев, офицер Круга приближения. Пароль: – «Семицветная орхидея».

Дверца распахнулась, без какого – либо лязга и скрипа, воин с сулицей в руках, отступил в сторону, пропуская офицера.

– Что – то Вы один? И припозднились? – полюбопытствовал опрометчивый охранник.

В ответ офицер одарил его столь уничтожающим взглядом, сразу разъясняющим, кто есть кто, что охранник сотворил такую гримасу, что видимо, по его мнению, должна была выражать глубокое раскаянье, признание своей ошибки и извинение. И виновато, трусливо втянув шею, пожал плечами.

Офицер фыркнув, как норовистый мерин, ушел в ночные улицы города.

Тихо ступая по вымощенным улицам, проулкам. Вывернул из не освещенного проулка, наткнулся на полнотелого коротышку, да такого толстого, что офицерский плащ на нем не застегивался.

– Алис, ты ли это? Откуда ты? А мы уж тут тебя потеряли. Сам Верховод, встревожен. Не одну сотню воинов отправил на твои поиски. Твой брат лично возглавил поиск, – выпалил пискляво толстячок, всплеснув руками.

Офицер отшатнувшись, отпятился обратно в проулок.

– Алис, да, чтой – то ты? Нужно немедленно сообщить в штаб офицеров. А то поиск идет. А ты тут уже, – расшумелся толстячок. Идя за пятившимся в темный переулок Алисом: – Где ты был? Что с тобой случилось?

Уйдя от света уличных фонарей в тень не освещенного переулка. Офицер, прекратив, пятится, встал как вкопанный.

Толстячок, что – то еще тараторил, уже ругаясь, выходя из себя и нервничая, за неадекватное поведение Алиса. Когда, так называемый «Алис», медленно поднес к своим устам палец, как в жесте призывающим к молчанию. И тут же, толстячок непроизвольно смолк, не в силах ни сказать, ни вскрикнуть, ни даже захрипеть, так все внутри сжало, сдавило. Как рыба на берегу, хватая воздух, толстячок привалился к стене.

Подойдя к толстячку, офицер неспешно опустил руку. И тут же все опустило толстячка, стало легко и так спокойно, сладостная усталость разлилась по телу. Нежная нега окутала, баюкая. Сладко зевнув, толстячок не в силах противостоять накатившей истоме, съехал по стене и прилег у стены, подтянув колени к животу, подложив руки по голову, заснул, поддавшись навалившемуся убаюкивающему состоянию, крепким, праведным сном.

Чуть потоптавшись подле него, офицер, выйдя из переулка, продолжил свой путь, устремляясь к центру города.

– Офицер! – раздался плаксивый детский голос, из тени кряжистых, деревянных колон.

Послышалось хныканье, да такое, от которого у любой матери заныло бы сердце. Офицер остановился, всматриваясь во мрак тени. Где – то рядом густо застрекотали цикады. Из темноты на свет фонарей, что рассеивали мрак ночи, мягким, зеленоватым светом, вышла девчушка.

Девочка была небольшого ростика, на вид ей было лет пять, не больше. С большими, заплаканными глазами, со светлыми кудряшками волос, она была сама невинность и детская непосредственность.

Офицер вопросительно кивнул ребенку (мол, я слушаю), впившись изучающим взглядом.

– Дядя офицер, помогите мне позалуста, – залепетало дитя, тихо всхлипывая и немного картавя.

Офицер, все так же молча, разглядывал девочку, ничего не отвечая на просьбу. Девочка, хлопая длинными ресницами, постреливала глазками на дядю – офицера. Затихла цикада. Офицер глянул в направлении центра города, где возвышался дворец Его Величества Верховода.

Девочка расплакалась:

– Дядя офицер, я боюсь, помогите мне, – послышалось сквозь хныканье.

– А, что маленькая девочка делает посреди улицы, в такой поздний час? – неожиданно тонким голосом, спросил офицер.

Хлюпая носом, сквозь рыдания девочка ответила: – Я .. я потерялась. И теперь не знаю куда идти. Я боюсь, – крупные слезы, поблескивая в свете фонарей, густо текли по ее щекам,– Я поругалась с братиком и обиделась на него, убежала из сада, где мы играли. Долго бежала и теперь не знаю куда идти. А теперь так темно, – она снова расплакалась так, что стало невозможным разобрать слов. Офицер ждал. Немного успокоившись, жалобно попросила, теребя подол платьица: –   Вы проводите меня домой?

– Т – а – к, – протянул офицер, – и добавил смилостивившись: – Где ты живешь?

– Там, недалеко от городских ворот. Наш дом, такой сиреневый, с высокой, превысокой крышей, – девочка привстала на цыпочках и потянула свою ручонку вверх, как бы показывая и выражая, насколько высока крыша, – Крыша, она такая заостренная и с башенками. А на башенках флюгера. И рядом с домом есть еще постоялый двор с белой лилией на вывеске.

– Ага, понятно, – кивнул офицер.

– Я к маме хочу, – снова расплакалась девочка. И немного прервавшись в своих рыданиях, еще раз прося, спросила: – Вы меня уведете домой, к маме?

Офицер кивнул. Девочка улыбнулась, прекратив плакать. Повернувшись прошла пару шагов, вниз по улице, обернулась. Офицер не двинулся с места. Малышка непонимающе уставилась на него, готовая вот – вот снова расплакаться.

– Скажи у тебя, наверное, отец или старший брат, офицер, – доверительно спросил дядя офицер.

– Нет, – мотнула головой девочка, качнув при этом кудряшками.

– Мой папа торговец. Он уехал в другой город сегодня, за товаром. А братик у меня один и он еще не вырос, чтобы быть офицером, – доверчиво прощебетала девчушка. Но тут же закусила нижнюю губу и, на миг, что – то далеко не детское, чуждое мелькнуло в ее глазах и исчезло.

– А как ты узнала, что я офицер, откуда малышке знать, как выглядят офицеры? – все выспрашивал офицер, не двигаясь с места.

– А, ну, просто знаю.

Девочка доверчиво улыбнулась, но улыбка получилась неестественной, фальшивой. Офицер сразу вцепился в нее взглядом, не упуская нечего.

– Дяденька, пожалуйста, помогите. Я домой хочу, – взмолилась девочка, и снова, но уже так горько заплакала, что отказать мог, только человек с каменным сердцем.

Девочка сотрясалась от холода ночной улицы, плакала, закрыв лицо ладошками. Безутешное дитя с ангельской внешностью. Но офицер, был глух к рыданиям ребенка, лишь пронзал ее холодным, внимательным взглядом, словно чувствуя, какой – то излом, ненормальность и все искал визуальное подтверждение подозрениям.

– Заманиваешь, прячась под невинной личиной, – медленно, с расстановкой, тихо проговорил офицер, чуть громче, чем шелестел ветер в листве высочайших крон, деревьев-великанов.

Девочка, видимо не услышав, продолжала плакать и канючить: – Домой хочу, к маме.

– Bhoi – d’ho – s⁹, – еще тише добавил офицер, едва слышно.

И хотя произнесено это было тихо – тихо, но было это, как неистовый удар морской волны в бурю, о скалы. И этот грохочущий, шипящий удар, переменил все в эпизоде с малышкой.

Девчушка отняла ладошки от лица, глаза ее, зло блестели. И милое личико исказилось в хищную гримасу.

Истинное имя, как тайный код к сути.

Офицер, весело улыбаясь, сложил руки на груди, поглядывая на «девочку».

– Примерзская тварь! – проскрежетала сухим низким голосом «малышка». Искажаясь и припадая к мостовой, обращаясь в черного уродливого пса. Расширяясь он  раздался в огромного зверя, выше человеческого роста.

Пес гулко – гортанно зарычал, скаля зубы, роняя из пасти на булыжники мостовой черной пеной, слюну.

Офицер, выхватив из чехла, висящего за спиной, на ремне, сулицу, отскочив назад, на два шага,  спешно шепча, что – то невнятное, крутнувшись вокруг собственной оси, высекая искры, очертил лезвием сулицы вокруг себя. Отделив себя окружностью черты, встал в центре, расправив плечи, поставил пред собой, лезвием вниз сулицу, возложив руки, затянутые черной кожей перчаток, на древко.

Жуткий монстр, клацнув зубами, бросился на него. Это был стремительный, смертоносный бросок, черная масса неслась на офицера, готовая уничтожить его. В полуметре от горла офицера; куда метил зверь, он, смявшись с визгом, рухнул на мостовую. Столкнувшись с чем – то незримым, но невероятно прочным. Злобно взвыв, зверь вскочил, ударил когтистой лапой по невидимому препятствию, но безрезультатно. Монстр начал метаться в бессильной злобе, рыча драл когтистой лапой окаменевший воздух, что стал не преодолимым, для него.

Офицер стоял неподвижно, полу – прикрыв глаза, нисколько не реагируя на кружащего вокруг зверя. Монстр фыркал, тыкался мордой в очерченный круг, ставшим не видимой стеной, ограждающей офицера.

В начале улицы показался прохожий, завидев в свете фонарей чудовище по среди городской улицы, даже потеряв голос со страху, опрометью бросился на утек.

Сквозь рычанье зверя, изводящегося от своей бессильной против офицера, злобы, слышалось с бульканьем и клокотанием взбешенная ругань и угрозы.

Вдалеке начала улицы, снова замелькали тени и фигуры: это вышагивал ночной городской патруль, поблескивая, отражающими свет уличных фонарей сулицами и жетонами.

Презрительно фыркнув, зверь, опалив офицера огнем бешеных, пышущих злобой глаз, распался в черный стелящийся по мостовой дым, что струясь, истек во мрак теней.

Офицер встрепенувшись, проводив взглядом черный дым, легко и не слышимо скользнул в очередной проулок, покидая злосчастное место, продолжая свой путь к центру города.

____________________

________________________

__________________

На седьмом этаже, большая, с высокими сводами потолка, с высокими, узкими, но частыми стрельчатыми окнами, заставленными книгами и заваленная свитками, комната, что была дворцовой библиотекой, заливалась мягким светом, десятка восковых свечей. В самовлюбленном одиночестве, за основательным, в резных узорах, столом, красного дерева, на стуле – троне с очень высокой, устремленной к самым потолочным сводам, спинкой, восседал со свитком в руках, беловолосый Верховод Нави. Самовлюбленная, склонная к самолюбованию личность, даже в любви, себя он любил более объекта своего внимания. Любовался собой во всех проявлениях своей любви. Был утончён, изощрен, взыскателен, не в совсем утончённой форме, его внешность не соответствовала желаемой им. Но он холил и то, что есть. Черты лица его, были не столь изысканы, как ему хотелось бы, но все, же были приятны и правильны.

Был он невысокого роста и это порой, смущало его и мешало ему, но он тщательно скрывал это и даже, случалось, шутил по поводу своего невеликого роста.

Страдая близорукостью он, почти уткнулся носом в свиток, увлекшись чтением. Оторвавшись от свитка Верховод, мечтательно и как – то картинно возвел серо – голубые очи к потолку. Вдруг в окна библиотеки, застекленных толстым, зеленоватым стеклом, ударил нежданный, не весь откуда взявшийся, безумный порыв ветра, такой неимоверной силы, что настежь  распахнул окна. От неожиданности Верховод приосел, вжимаясь в спинку стула.

Порыв ветра, потушил все свечи и растворил дверь библиотеки, пронесся по коридору и утих, как и не бывало.

Нави вслушивался в окружающее, не решаясь встать и осмотреться. Удивляло то, что за окном не было причин для такого порыва ветра, лишь тихая ночь. Кругом властвовали тишина и покой, хранимые дворцовой стражей.

Верховод поднялся и вышел из – за стола. В комнате, прогнав свет, установила власть – пугающая темнота. Наощупь вышел в коридор, там тоже, была кромешная тьма. Все фонари вдоль коридора, на лестнице и даже этажах были потушены.

Вся северная часть дворца погрузилась во мрак. В глубине коридора, послышались шаркающие шаги.

– В чем дело? Что происходит? – возмущенно повысил голос Верховод.

– Право слово, ни как сего не уразумею! Какой – то невероятный сквозняк, – раздался надтреснутый, старческий голос.

Верховод сразу узнал по голосу старого слугу, с очень старомодным именем – Степан. Степан его вернейший слуга, служивший еще его деду Верховоду Йилотану.

– Я сейчас, сейчас высеку огонь,– зашелестел торопливо старичок.

Снизу раздался грохот топота сапог  по лестнице, засияли блики факелов на стенах. Громогласные голоса с эхом покатились по этажам, выделялся, перекрывая прочие голоса, голос капитана стражи. В этом гомоне, искаженном эхом, мало, что можно было разобрать, но из обрывков фраз, слышалась и чувствовалась тревога за Его Величество.

Стражники где – то там, на лестнице, столкнулись со слугой Степаном. По коридору покатился гвалт голосов. Хмурясь и кривя губы от недостойного его уха шума, разобрал, что капитан говорит о нем и хочет убедиться в том, что с Его Величеством Верховодом все в порядке. И слуга, как мог, перекрикивал бас капитана, успокаивая его тревогу и убеждая капитана, что он только, что говорил с Верховодом и с ним все хорошо.

Верховод Нави, махнув рукой, вернулся в библиотеку, закрыв за собой дверь. Глаза уже попривыкли к темноте, и он уже смог ориентироваться в обстановке. Нащупав в ящике стола огниво, не сразу, но зажег свечу. Сквозняк из распахнутых окон, хищно стремился потушить трепетное пламя.

В дверь постучали.

– Ваше Величество, Верховод Нави с Вами все в порядке? –  прогромыхал из – за двери капитан стражи.

– Все в порядке. Можете идти, – мерно процедил, чуть повысив тон Верховод.

Шум за дверьми стих.

Подойдя к окну, Верховод окинул хозяйским взором уснувший город, глубоко вздохнул, наполнив легкие ночной прохладой, и одно за другим закрыл распахнутые окна.  Наконец пламя свечи перестало метаться от гуляющих сквозняков. Обжигаясь слезами горячего воска, зажег от горящей свечи еще пару свечей. Библиотека озарилась золотистым светом. Оторвав взгляд от самоотверженного танца пламени свечи, Верховод отступил на пару шагов от неожиданности, увидев, что кто – то стоит у стеллажа, с книгами религиозного содержания.

Изумленно глядя на неожиданного, ночного гостя, явившегося из самой тьмы, не нашелся, что сказать. Мысли метались в поисках ответа: откуда и как мог попасть сюда незаметно, офицер и, что ему тут надо?

Далеко от офицерской выправки он стоял, чуть сутулясь ,и без толики какого – либо почтения, изучающее, пристально разглядывал – Его Величество.

Оправившись от неожиданности и приглядевшись, узнал в незваном визитере, того самого офицера, что недавно был удостоен чести быть введенным в Круг Приближения, того самого брата Старшего Хранителя Ниова Артева, что потерялся при пока не выясненных до конца обстоятельствах.

С окаменевшем лицом, нервно  в гневе, сметя рукой со стола свитки, что лежали там пирамидкой, Верховод, почти шипя, выдавил: – Будьте добры, объясниться!

В ответ офицер лишь медленно закрыл глаза и чуть мотнул головой, так же медленно открыл их, цвет его глаз сменился с темно – карих на сталь серых.

Верховод едва сдержался, чтобы ни зажмурив глаза и не потрясти головой, прогоняя наваждение. Он был Верховод по праву рождения и должен был соответствовать и поэтому не позволял себе проявления всякого рода слабостей.

Но дальше стало еще хуже. Черты лица офицера, подернулись маревом и они потекли. Верховод коротко, нервно дернулся, но сохранил маску величественного спокойствия и превосходства. Стоял напряженно прямо. Не веря своим глазам. Спала пелена и муть с лица, черты отвердели, приобрели четкость. Вычертилось довольно красивое, с тонкими чертами, бледное лицо, молодой женщины. Волосы потемнели и только одна прядь, ниспадающая на лицо, осталась по-прежнему белой.

Перед Верховодом теперь стояла девушка в офицерском плаще.

Их взгляды их глаза скрестились, подобно клинкам в беззвучной дуэли. Верховод, не желая уступить, заглянул ей прямо в глаза. Стало зябко от холода ее бездонных, северных озер, серых глаз. Сколько длился этот поединок, Верховод затруднился бы сказать, потеряв чувство времени.

Свечи вдруг громко затрещали, язычки пламени яростно вспыхнули и узкими мечами взметнулись к потолку. Вздрогнув Нави, отступил и отвел взгляд. И больше не нашел в себе сил снова посмотреть ей в глаза.  А в голове колоколом звенела мысль, разбивая все другие: – проникшая сюда вместе с ветром и тьмой, она не человек.

Пламя свечей опало. Одна из свечей даже погасла, остальные самоотверженно таяли мягким светом, рассеивая темноту. И как – то уж неожиданно офицер, обратившийся в девушку, или же наоборот, девушка в офицера и потом обратно,  подобралась, вытянувшись пред ним. И приложив к груди ладонями руки крест – накрест, слегка поклонилась ему. Все, как и полагалось по правилам порядка, требуемое приветствие Верховода.

– Ваше Верховодство! – тихо и сухо произнесла девушка, положенные слова приветствия.

Опомнившись Нави, мысленно устыдил себя, за то, что растерялся и позабылся на миг, что он Верховод, владыка всего здешнего. И строго взглянул на свою визави.

– Извиняюсь, за сей поздний визит, – как – то не однозначно произнесла девушка, как точно бы в этой фразе был второй, более значимый смысл. И уже по – иному добавила: – Меня к этому вынудили. И раз уж я здесь, то у нас будет разговор.

Верховод отошел за стол, отделив себя от ночной визитерши, массивом стола. Так было спокойней. Он непривычно, сильно нервничал, хотя ему вполне удавалось скрыть это, за слегка наигранном изображении снисходительного любопытства и за показным презрением. А истинно он был сбит столку и почему – то никак не мог собраться с мыслями и совладать с собой. И от этого отчаянно хватался, как утопающий за соломинку, за свой привычный образ и манеру поведения. Не зная с кем или чем он столкнулся, подавил соблазнительное желание, крикнуть стражу. Щурясь, глядя чуть выше головы девушки, произнес: – Мы не знакомы, может вы, все же  представитесь? – мысленно поморщился из – за того, что в его голосе присутствовала дрожь.

Девушка, стянула с себя офицерский жетон, взвесив его на ладони, подбросила и вновь поймала. В ее глазах танцевали язычки пламени свеч, но сталь ее глаз обжигала холодом.

– Ну, если Вам это, что – то даст, то многие меня называют, – и, выдержав небольшую паузу, договорила: – Nэин.

– Nэин, – эхом повторил Нави, и присовокупил, чуть помедлив: – это не Ваше имя.

Nэин кивнула, вроде как бы и соглашаясь с ним, но еще и добавила: – Мне много давали имен.

И хотя представившаяся, как «Nэин», сейчас ничего не предпринимала этакого сверхъестественного и говорила в этот момент просто, как обычный человек, но Верховод был, внутренне натянут, как струна его любимой гитары.

Повисла, ощетинившись штыками, немая пауза. Нави никак не мог решить, что ему предпринять, как себя повести, какие слова выбрать.

Nэин молчала, почтительно передав инициативу Верховоду, но пауза затягивалась и она продолжила, сразу переходя к делу. Положив на стол, жетон на витой цепочке, скинула плащ, бросив на рядом стоящий стул, произнесла: – У Вас в плену, двое моих людей.

Верховод после этих слов, сразу испытал нечто схожее с прозрением: – так, вот оно, что! Вот она причина, что сейчас в облике девушки предстала пред ним, причина мистики, тех самых событий, произошедших в последнее время.  Все стало ясно и в тоже время, окончательно спуталось, покрылось пологом вопросов, на которые могла ответить только она, стоящая напротив его. Безжалостно задавил в себе эмоции, дабы ни одна не отразилась на его лице. И старательно контролируя голос, медленно и с расстановкой, парировал: – А, что с моими воинами? Выказав тем самым себе и всякому, он тут еще Верховод.

Nэин наклонив голову набок, с любопытством взглянула на него, приподняв одну бровь:

– С какими именно воинами? – проговорила Nэин, с издёвкой в интонации.

– Ты выбран людьми и власть твоя от них, они поставили тебя и тебе подобных над собой. И над многими власть твоя земная и над мужчинами и над женщинами, и над их детьми. Сколько воинов во власти твоей, что и есть власть твоя.

– Много, много воинов у тебя, и с каждым, что – то происходит. И столько сотворяется ими и с ними, и в них.

Лицо Верховода стало пасмурным: – она с ним играет и поучает. Но гневаться и проявлять неудовольствие не спешил. Интуитивно ощущал, что стоит за декорацией «девушки». Четко понимая, это не подданный его, и смутно ощущал, что и не человек. Посему осторожничал.

Как бы невзначай бросил взгляд на резное изображение на колонне. Изображение утонченной, прекрасной, подобной изящному цветку – Геоны – духу цветения, жизни, разума, вдохновения, силы и радости.

Ситхи веровали в Природу, в силы ее и ее духов. Самые почитаемые, могущественные духи были – Геона и Фаадэд. Фаадэд – дух увядания, смерти, сводящая все в гниение и прах, что бы возобновить умершее в новую жизнь.

Глядя на Геону, мысленно воззвал к ней: – О Геона,  защити и помоги, огради силой своей не увядающей.

Назвавшаяся Nэин, точно бы услышав мысленную молитву его, подошла к колонне, положила ладонь на рельефную резьбу изображения Геоны, как бы невзначай, без какого либо умысла оперлась о колонну. Верховода взяла оторопь, глядя на то, как из под ее руки ломаными змейками поползли трещины по лакированному изображению Геоны. Глядя на то, как стал темнеть и осыпаться лак, как стало темнеть, сереть  дерево – обращаясь в гниль, в трухлявое, изъеденное временем многих, многих веков дерево.

Nэин убрала руку, чуть отошла и изображение Геоны посеревшее и отрухлявевшее, в тот же миг осыпалось прахом, но колонна осталась стоять не разрушенной тленом, выглядела так словно с нее просто начисто стесали изображение Геоны и всех ветвей и цветов, что увивали колонну.

Какое страшное прикосновение! На подгибающихся ногах Нави, повалился на стул и вжался в высокую спинку. Взрывной волной ворвалось одно соображение: – На такое способны, лишь духи сопричастные Фаа'дэд. Иль же сама Неизбежная Фаадэд.

Nеин присела на стул стоящий перед столом.  И положила руку, ладонью вниз на разделяющий их стол. Верховод покосился на ее руку. Она же, как будто ничего не случилось, продолжила:

– Что касаемо ТЕХ воинов, то ничего жизни вредящего с ними не случилось и не происходит. И пусть Вас это не беспокоит и не отвлекает, я выведу их прямо, к вратам этого города. А сейчас я намерена поговорить с Вами о другом, раз уж обстоятельства привели меня сюда.

– О тех двоих, что были захвачены, моими людьми? – несвойственной ему манере, поспешил предположить Верховод.

– Нет, об этом позже.

____________________

_________________________

___________________

Степан, мучаясь болью в спине, никак не мог уснуть. Да и какое – то беспокойство одолело его. Тревога пташкой трепещет в груди. Хоть вставай и отвар, из Аяганде успокаивающий пей.

– Охо – хо – хо. Неладно, что – то, а что не пойму. Но чувствую, – просипел Степан в темноту комнаты. Отбросив одеяло, поднялся, охая и ахая с кровати, прикладывая руку к больной пояснице. Нащупал ногами мягкие ботинки, что всегда ставил, дисциплинировано и педантично в одно и то же место, все те долгие годы, что он жил в этой комнате дворца.

Он был стар, очень стар. Долга была его жизнь и много, в ней чего было и в тоже время мало, в основном вся его жизнь прошла во дворце, в служении Верховодам.

Еще год назад он был вполне бодр, что было удивительно для его возраста. Этакий неунывающий, энергичный – и вроде не старик. Старость его никак не брала. Помнил Степан слова из глубокой древности: «Старости нет, есть только усталость».

И он устал, устал жить. Взор потух, дряхлость и слабость поселились в его теле. Он знал, уже понял, что его скоро не станет. Фаадэд пришлет к нему своего слугу  – Коричневого. Духа смерти, чтобы он завершил его путь. И привыкает к близости смерти своей, приучает себя. Встанет порой в сторонку, в оживленный, наполненный хлопотами полдень и смотрит, как суетятся люди по своим делам и представляет, что его уже нет, а вот она жизнь уже без него на земле продолжается. Люди все так же живут, занимаются своими делами, спешат куда – то и ничего не изменилось на земле без него, живут, как жили. И больно и обидно, но таково мироустройство. А потом боль, она быстро отпускает, усталость берет свое: – «Сколько же топтать землю, пора и стать ею».

Шаркая ногами по паркету из мореной древесины, добрался до окна. Глянул ввысь небесную, сквозь привычные текучие разводы Верхнего купола. В разрывах рваных туч, тускло мерцали, столь любимые им звезды.  Накинув на плечи длиннополую ливрею, чуть помявшись у двери, теребя дверную ручку, вышел в коридор, обеспокоенный и гонимый тревогой и предчувствием чего – то недоброго. Вернее уверенностью, что с его возлюбленным более родного сына, господином его, Верховодом Нави, что – то неладное происходит.

Может и блажь старческая, а покою не дает, гонит.

Стараясь, как можно меньше шуметь, прошел по тускло-освещенному коридору, стены которого увиты переплетённостями узоров. Пройдя мимо косящейся на него дворцовой стражи, поднялся по лестнице на три этажа, снова по коридору, теперь уже украшенного и раскрашенного стаями невероятно цветастых, вычурных птиц. По коридору на лево и снова по лестнице в верх и опять, вдоль по коридору, на этот раз уже разукрашенному золотыми и багряными, осенними листьями, выстилающими стены и потолок. Так добрался до дверей библиотеки.

Верховод Нави часто проводил вечера в библиотеке, задерживаясь там до глубокой ночи. Обычно покидая ее лишь к трем часам ночи, иначе, времени называемому: – «Полночь души». Вот и сегодня, как было известно Степану, Верховод был намерен побыть в библиотеке допоздна.

Бесшумно и почти не дыша, подкрался к двери, томимый беспокойством за любимого более родного Нави. Почему он так обеспокоился за него, Степан объяснить никак не мог бы, как бы  не пытай. Просто тревога, беспокойство и напряжение были  в самом воздухе и Степан, вдыхая его, ощущал в полной мере, так, что сердце сдавливало.

Он хорошо еще помнил, того замкнутого, застенчивого мальчишку, каким пятнадцать лет назад, был Нави, рано оставшийся без отца. С тех пор он, если уж не отца, то деда заменял, в общем – то практически осиротевшему мальчишке. Мать Нави никогда особо не занималась своим сыном. Считавшей, что с нее достаточно и того, что она произвела его на свет. Жила она жизнью «стрекозы», не заботясь особо ни о чем, увлеченная лишь своими пустыми хлопотами, в беззаботном прожигании жизни, не обременяя и не связывая себя обязанностями.

Так и жили, как родные, малой государь да старый слуга, пока Нави не исполнилось двадцати лет. С этой – то даты Нави и стал отдаляться, устанавливая между ними лишь взаимоотношения слуги и его господина, и не более. Это было обидно и больно для Степана, но он прекрасно понимал, что так и должно быть, а не иначе. Все правильно. Кровь – то у них разная, у Нави господская, а у него холуйская. Вот и запрятал свою любовь и привязанность вглубь, на самое дно немолодого сердца, и старался держаться и вести себя, как должно в соответствии при Верховоде, как его верноподданный слуга.  Соблюдая все условности иерархии, ничего лишнего, никаких вольностей, да вот только тяжело себя ломать, обманывать.

Подобравшись к двери, услышал беседу за дверью. Беззвучно скользнул к замочной скважине, закусив губу, терзаемый совестью за подобный, недостойный и хулиганский поступок. Верховод бледный и взволнованный сидел за столом у окна, напротив дверей, перед ним вполоборота сидела девушка в черном. Было видно, что Верховод на удивление был чрезвычайно поглощен и увлечён беседой с незнакомкой, впервые за долгий период, без его привычно – снисходительного тона, так точно бы эта неизвестная и незнакомая Степану девушка, олицетворяла для Нави интереснейшего, понимающего, умного собеседника, способного по достоинству оценить его эрудированность, способности суждения, а где аргументировано иль рассудительно оспорить его утверждения, мысли. И еще, что поражало, ее он ставил выше себя, и даже заискивал перед ней, заметно было, что он очень старался понравиться ей, доказать свою достойность.

В то время, как Нави все больше распалялся, увлекаясь беседой, девушка держалась степенно, вставляла свои фразы, как точные штришки гениального художника, вырисовывая картину.

Нави, продуманно, поставлено, театрально жестикулировал, играл взглядом. Девушка, напротив, в разговоре была сдержана в жестах и в игре глаз, и выражений лица, и, что – то небрежно рисовала на лежащем, на столе под рукой листе, столь дорогой, отбеленной бумаги.

Из того, что доносилось до ушей Степана, было в основном мало различимый шелест беседы. Но все же некоторые слова можно было разобрать. Нави говорил с ней: о себе, о своей жизни, вернее это она говорила о Нави. Говорила так точно бы от рождения и до сей поры всегда была рядом с ним и знала о нем абсолютно все, даже помыслы его были ей во многом известны. Степан видел, насколько Нави был шокирован этим и растерян. Девушка же добившись каких – то ей ведомых целей и, что – то доказав Нави, резко сменила тему разговора.

Потом они еще о многом говорили.

Из того, что все же расслышал, можно было понять, что разговор был о недостойнейших мира этого, бешеных псах – о племенах варваров и  об их территории «Темной стороне». Много слов было сказано и о столице варваров – отвратительном городе – Сатаноле. И по – иному даже в мыслях Степан не мог отозваться:  о варварских племенах и об их городах. И к чему, на ночь, глядя они, удумали беседовать об этом. Так же они обсуждали группировки варваров и их лидеров, говорили о защите Сатанола и о путях, ведших в этот город.

Обсуждали культуру и религию варваров, что она  собой представляет, высказывали собственные мнения о ней.

Говорили о какой – то «Великой войне».

Коротко затронули иные края внутрисферного мира, их население и правителей.

Говорили о «Дыхании смерти» – что царствует, как говорят преданья, за пределами купола, во Внешнем мире.

Углублялись в историю мира.

В итоге разговор зашел в такие дебри, что Степан, если и расслышал бы все слова, то всеравно толком ничего не понял.

От долгого нахождения в одном положении, тело Степана затекло, скрежеща зубами сдерживая стон, поднялся распрямляясь. Едва снося боль. Прислонился к двери, вслушиваясь в разговор Нави и неизвестной, ночной гостьи. Степан ясно мог мысленно восстановить ее образ пред собой, столь незабываемый и почему – то кажущийся такой знакомой. Ее образ просто стоял пред глазами отчетливый, ясный. Кто же она? Она не была, так уж очень красива, но завораживала.

Степан, прикрыв глаза, обратился в слух, прислушиваясь к разговору за дверью. Было стыдно и неприятно в его – то возрасте. Уважаемый старец, а чем занимается, но обеспокоенность и любопытство брали свое: – откуда она тут появилась, да так, что он первый слуга Верховода, об этом, ни сном, ни духом. Он точно знает, что в полночь, перед тем, как он отправился спать, он видел Нави, и он был один и о ночных визитерах ни речи, ни намеков каких либо не было.

В коридоре послышались осторожные шаги, Степан бесшумным па отпрянул от двери и сгорая от стыда, сделал вид, что намеривается постучать и войти. Оглянувшись через плечо. В коридор заглянул Коридорный, совершая ночной обход, он всегда ходил осторожно, стараясь не стучать каблуками, дабы не раздражать Верховода. Убедившись, что все нормально, махнул рукой Степану, отправился дальше. Старый слуга, выждав пока Коридорный, неспешно поднимется по лестнице, снова прильнул к двери. За это время в библиотеке произошло, что – то немыслимое, почему – то Нави неуверенным голосом, назвал девушку – «Фаадэд». У Степана даже сердце перестало биться. Фаадед – высший дух царства Природы.

Забыв о больной спине Степан, молниеносно приник к скважине. Они там все так же сидели и Степан, не видел и не слышал, чтобы девушка отрицала или соглашалась с тем, как ее назвал Нави. Он, что – то тихо проговорил, та, что он назвал Фаадэд, еще тише ответила. Да и Степан, не слушал, впиваясь подглядывающим глазом в сидящую у стола девушку.  А голову ледяной иглой буравила одна мысль: – неужели сама Фаадэд. И чем больше он смотрел на нее, тем больше ему становилось не по себе, а в груди точно змея поселилась, свивающаяся в клубок.

И тут она медленно повернула голову к двери и посмотрела на скважину так, точно она знала, что там Степан. Старый слуга обмер, ее взгляд был страшен, глаза ее не имели зрачков, они были полностью полировано – серебристые, зеркальные. И эти страшные глаза заглянули ему в душу. А потом она, так отчаянно – весело  подмигнула ему, но это показалось столь зловещим. Степан в ужасе отскочил от двери, сел прямо на пол и, перебирая руками и ногами подобно огромному сенокосецу, отполз метров на пять. Как завороженный, минут десять, глядел на дверь.

Неспешно поднялся и, больше не смея подходить к двери, убрался восвояси.

___________________

________________________

___________________

– N – э – и – н! N – э – и – й – х – х, – хрипом оборвался пронзительный крик, в непроглядной тьме. Нет лучшей стражи, чем тьма если даже, где – то рядом есть открытая дверь, во мраке не сыщешь. Адуи забился в надрывном кашле, уткнувшись головой в свои колени. И вдруг резко умолк. И стало, так тихо-тихо, и от этого казалось, что тьма стала густой и удушающей. Истафия от непроглядной тьмы и абсолютной неизвестности, стало мутить, возникло ощущение, что желудок сворачивался в клубок и пытался, выпрыгнуть через глотку.

– Адуи, ты там живой? – глухо и измученно спросил Истафий.

– Живой, – сдавленно выдавил Адуи. – Вот только нас кажется, никто не слышит.

Время шло, а вокруг ничего не менялось, все было по – прежнему мучительно. Адуи устав проклинать все на свете, давно утих. Сколько они тут находились было неизвестно: – сутки; двое; трое, как понять. Мучили голод и жажда, но вскорости жажда заглушила все. Ни о чем больше и думать не мог, мечтая только о глотке воды.

Адуи впал в забытье, и пригрезилось ему, что он, разбегаясь по росистой траве, бросился в кристально чистые, прохладные воды. Но оказался в море огня, в бешеном пламени. Адуи захрипел, сгорая в яростном огне.

В непроглядную реальность вернул его Истафий. Услышав пугающий, чуть ли не предсмертный хрип, он, собрав остатки сил, пополз на звук. Натолкнувшись на хрипящего, растолкал его, беспрестанно шепча: – Не смей умирать тут, не смей бросать меня одного, не смей.

Истафий приученный к воздержанию и постоянным постам, более столько сносил лишения.

Вырванный, не очень деликатными толчками из адского пламени Адуи сипло дыша, опираясь на Истафия, попытался приподняться и сесть, но ничего не вышло. Опав, ткнулся в пыль, нервно рассмеялся, выдыхая из себя жизненные силы. Ему вспомнился Йилерва. Пред глазами четко предстала картина прошлого, как Старший Схимник закричал с горечью и отчаянной мольбой в голосе, в след уходящей Nэин. И она возвратилась.

Истафию совсем поплохело от сумасшедшего хохота Адуи.

Адуи утихнув на мгновение, и набрав полные легкие воздуха, истошно завопил:

– N – э – и – н! – зачем он кричал, он не понимал, просто пытался, зовя ту, кто многое для него значит, выплеснуть наружу все, то отчаянье сдавившее его.

– N – э… – крик оборвался.

В их мир мрака, ворвался свет, ослепляющий до боли. Прошло время, прежде чем Адуи смог, еще плохо видящими, слезящимися глазами увидеть в дверном проеме, залитым светом, почему – то находящимся на высоте двух с половиной метров, два силуэта. И один силуэт был столь знаком, что сердце екнуло и бешено застучало.

Силуэты замерли на пороге, по всей видимости, оценивая ситуацию и обстановку. В дверной проем стало видно еще двоих, они принесли лестницу, спустили ее от двери на пол узилища, спустились сами. Nэин и пришедший с ней спускаться вниз не спешили.

Те двое, что спустились по лестнице, были словно отражение друг друга, одинаково одетые и на лицо схожие, так же оба были беловолосые. Вынув ножи из ножен, с брезгливыми выражениями лиц подступили к ним, лежащим на полу. У Адуи, вроде бы вернувшегося к жизни и воспрянувшего духом, после появления Nэин, при виде этих двоих молодчиков, мороз пошел по коже. Поморгав слезящимися глазами, глянул на Nэин, она стояла с лицом, не выражающим ни- каких эмоций, и смотрела куда – то поверх их, задумчивым взором. В груди Адуи, предательски похолодело: – а вдруг эти молодцы их сейчас, как овец безвольных зарежут.

Почти не глядя, эти двое рассекли путы, стягивающие руки и ноги, затаивших дыхание, пленников.

Избавление от веревок, не принесло Адуи ни какого облегчения, ни рук, ни ног он не чувствовал. Ноги отнялись, руки висели плетьми. В голове загудело, в глазах потемнело и на мир, смотрел, как бы через серо – черную пелену с цветными, яркими вкраплениями. Он видел, как Nэин и тот, кто был рядом  с ней, преспокойно развернулись и удалились.

Адуи захотелось сказать, что – либо или точнее выругаться крепким словцом, но во рту все так пересохло и язык, просто присох, да и губы, настолько истрескались, что ничего не смог сказать.

Ну, а два молодца, одинаковых с лица, без надрыва подняли Адуи и Истафия, перекинули их через плечи, поднялись с ними по лестнице. Пелена пред глазами Адуи, сгустилась, и он провалился в ватный мрак, практически не воспринимая внешний мир.

___________________

_______________________

__________________

Когда Адуи вырвался из тяжелых, лихорадочных снов, условия его плена радикально изменились. Он оказался в просторной, круглой, светлой комнате с очень высоким, сводчатым потолком. Комната была наполнена медово – древесным ароматом. Рядом на соседнем ложе с просветленным ликом, как на иконах в их храмах, мирно спал Истафий.

Вспомнив о своей былой беспомощности, когда не мог пошевелить ни рукой, ни ногой, решительно попытался приподняться и сесть. Все получилось даже с большей легкостью, чем ожидал. Вот только перед глазами все поплыло, и комната пошла кругом все, убыстряя свою круговерть. Зажмурившись, откинулся обратно на подушку. Из – за двери послышался девичий смех и щебетание болтовни. По – видимому молодые девушки, подружки расшумелись за дверью. Да и к тому же дверь была, неплотно закрыта и все было прекрасно слышно:

– Что там с этими, – один из голосов снизился до заговорщического.

В той же интонации ответил второй голос: – Да почти так же. А этот, что помоложе, ТАКОЕ говорит в бреду лихорадки, что кровь в жилах стынет.

– Жуть!

– А слышала, что во дворце творится?!

– Ой – ой – ой.

– А, Верховод – то …!

– Ой, что и будет?

– Такое невероятное творится.

– Да ты с языком – то поосторожней. Тайну держат. Смотри.

– Да, что я? Я только тебе.

– А слух – то ходит.… Ой – ой.

– О таком я только в пророчествах читала, да в Скрижалях.

– Чудеса. Да только жутко мне от этого. О Великая Геона, дай цветения отложи на дальний срок увядание.

– Что сотворяется, что творится!

– Говорят, что та неизвестная, пред которой сам Верховод, чуть ли ни, как мальчонка лебезит. Действительно ни, что иное, как ВОПЛОЩЕНИЕ ВЕЛИКОГО И НЕИЗБЕЖНОГО ДУХА ПРИРОДЫ – Фаадэд.

– Ой – ой. Сама Фаадэд! Что же будет?

– Ай – яй, кто – то идет. Ну, я побежала. Вечером поболтаем.

– Да, до вечера. Ну, а я пойду к этим.

В комнату вошла симпатичная, беловласая девушка, Адуи чуть приоткрыв глаза, из под ресниц разглядывал ее. В обтягивающих лосинах, в высоких, ядовито – зеленых сапогах и в удлиненной курточке, с уставленным колбочками подносом, она, порхая подобно весенней бабочке, обошла вокруг кроватей. Подойдя, поставила на стоящую у изголовья кровати тумбочку, поднос. Порхнула к нему и как – то робко, со страхам, глянула на него. Взяв колбочку с грязно – зеленой жидкостью, склонилась над ним. Он открыл глаза, опалив девушку, зажженным проходящей лихорадкой, горящим взором. Девушка, испуганно и сдавленно вскрикнув, отскочила, чуть не расплескав зелье из колбочки.

– Что это, Вы так пугаетесь? – тихо спросил Адуи, улыбнувшись девушке.

– А, ну э…, – замялась девушка, прижимая колбочку к груди.

Повисло неловкое молчание.

– Вот, – девушка протянула колбочку, Адуи.

– Что это? – морщась, спросил он, рассматривая содержимое колбы.

– Лекарство.

– Да, а на вид и не скажешь, – совсем скривился Адуи.

– И на вкус тоже, – насмелившись, в ответ пошутила девушка, но вдруг потупившись, пролепетала: – Но это действительно лекарство и очень хорошее.

Тяжело вздохнув Адуи, приподнялся и сел и только сейчас заметил, что он гол, такой, как мать родила. Судорожно схватив одеяло, натянул его до подбородка. Девушка, сдержав улыбку, постаралась сделать вид, что ничего не заметила. Адуи взяв колбочку, решительно, разом влил в себя мерзкое содержимое. Выпучив глаза, с трудом удержался, чтобы все выпитое, не вылетело обратно.

– Ну, вот скоро Вы совсем окрепните, – прошелестела девушка, подойдя с такой же колбочкой к Истафию, приподняв его, влила понемногу лекарство.

Кротко взглянув на Адуи, девушка, так же кротко пролепетала: – Вы теперь в сознании и я Вам сейчас, вместо питательного взвара принесу покушать. Повар приготовил прекрасное рагу. И Вашу одежду, пожалуй, тоже сейчас принесу.

Потекли дни странного плена. Адуи и Истафий пошли на поправку. И им дозволялось почти беспрепятственно передвигаться по придворцовой территории и по первым двум этажам дворца,  да и то не везде. Строго запрещалось подниматься выше разрешенного и не дозволялось бывать в подвальных помещениях, ну туда ни Адуи, ни Истафия не тянуло. Стылая, сырая тьма подземелий, холодили душу, пугали подвалы своей  замкнутостью пространства.

Покидать дозволенную территорию, выходить в город не позволяла бдительная стража. А так гуляй, любуйся красотой удивительного дворца и садом. И если дворец, потрясал своей красотой и искусством зодчих, создавшим его, то сад, потрясал своей красотой и гармонией, пронимал до слез – нежностью, утонченностью, изящностью неведомых цветов, замысловатостью кустов, стройностью и силой деревьев. Все растения были прекрасны, светились красотой, ухоженностью, все они восхищали и завораживали, делились своей жизненной силой.

В саду и проводил Адуи в основном все дни, в тени и благоухании. Истафий, в свою очередь, предпочитал отлеживать бока на перине. Жили они в той же круглой комнате, где их выхаживала пугливая и смешливая девушка.

К удивлению и раздражению Адуи, все обитатели дворца и придворцовых строений, встречающиеся им, старательно избегали столкновения и общения с ними, кроме стражи, да девушки, что приносила им еду и прибиралась в комнате. И то она старательно отводила глаза и отмалчивалась на все расспросы.  Порой доходило до того, что служанки, кухарки в ужасе разбегались, завидя их. Это начинало сводить с ума.

Им в первый день, как они оба пришли в сознание, объявили, что они отныне – «гости дорогие», принесли извинения за все случившееся и вежливо попросили не покидать дворцовых пределов и не нарушать законов Вегетабеля. Объявив им это, высокий чин раскланялся и удалился. Больше разговоров с ними не было, всякий старательно их избегал, точно бы они были прокаженными. Даже Nэин ни разу не зашла к ним, они вообще не видели ее. У Адуи даже появилась мысль – уж не привиделась она ему там, в остроге, но тогда кто же или, что же повлияло так на Ситхов, что они так радикально изменили условия плена и так «мило» назвали это гостеприимством. Решил для себя, занять выжидательную позицию, ничего лучшего выдумать не мог.

В атмосфере, царящей во дворце чувствовалась: тревожность, взволнованность, напряжение, как будто произошло нечто, из ряда вон выходящее, что – то чрезвычайное, таинственное и пугающее. Подозревал, что причина всему этому Nэин, и их чураются здесь, до такой степени, скорее всего, далеко не из – за их культурной и религиозной розни, а по – большей части из – за того, что вытворяла Nэин.

Войдя в сад, Адуи остановился у бело – розового облака – цветущего куста. Глубоко вздохнув, ароматный воздух, выдохнул – выдыхая все тревоги и печали, побрел вглубь сада. Пара переливчато – голубых бабочек увязалась за ним и все порхала рядом. На этот раз он забрался в отдаленный уголок сада, где ему бывать еще не приходилось. Здесь было все, как – то не так, как во всем остальном саде. Он словно оказался в другом саду, даже более того, в другом мире.  Перед ним открылась поляна, четко треугольной формы. И глядя на эту поляну, складывалось впечатление, что эта треугольная форма поляны, творение не рук человека, а все те растения, что наполняют весь остальной сад, сами отступили и сторонятся этого треугольника. Даже ветви растущих у поляны деревьев и кустов не нависали над поляной, сторонясь пространства над ней. Треугольник с виду был равносторонним и длина стороны, была примерно шагов тридцать.

Адуи был заворожен, представшим перед ним зрелищем. Поляна, была поросшая однотипной, редко растушей травой, внешне схожей со степной ковылью. И от каждой этой травинки исходили короткие молнии. От этого тенистый сад здесь озарялся оранжево – голубым светом. В центре треугольника был черный, абсолютно черный, не дающий блеска от постоянных маленьких молний, сверкающих вокруг, наоборот, втягивающий в себя свет, шар. Был он в половину роста Адуи. Шар абсолютного мрака.

Адуи не давая себе отчета, не задумываясь о возможной опасности, шагнул на четко определенную территорию треугольной поляны. Ступив на поляну, направился к ее центру, к шару. Мини – молнии не причиняли ему никакого вреда, напротив, даже сторонились его, подобно живым существам, вспугнутым внезапным вторжением. Приблизился к шару. На вид он был похож на плотный сгусток мрака, если конечно можно себе такое представить, но по – иному сейчас он бы не смог его описать.

Шар гипнотически действовал на него, помимо своей воли, потянулся к нему. Как только вот рука должна была коснуться шара, в тот же миг, Адуи оказался во мраке. Всюду вокруг него было черным – черно. Он был во мраке, а под ногами у него была бездна мрака. И только впереди, в отдаленности мягко светился, совсем при этом, не рассеивая темноты, гигантский цветок. Он весь светился от лепестков до листьев цветоножки так, точно был нарисован талантливым художником чудными красками полными света и цвета. Цветок был похож на оранжевую лилию-переросток. У цветка не было стебля, рос он, если он рос, из чаши, образуемой большими, сочно – зелеными листьями и из основания цветка отходило по кругу, двенадцать усиков, довольно длинных и толщиной с обычную веревку. Усики постоянно подрагивали, то скручивались, то вновь раскручивались.

Адуи судорожно сглотнув, жалобно скрипнул: – Ну вот, я опять во тьме.

Но тут был не только мрак, тут был еще цветок.

Посмотрел себе под ноги, в бездонный мрак. Море мрака, навело его на мысль о том, что он когда – то читал сказания, рассказывающие о далеком древнем мессии, что мог ходить по воде. Пожав плечами и подобно мессии, что бродил по водной глади, шагнул вперед. К великому, своему облегчению, он не рухнул в бездну, нога прочно стояла, чувствуя твердую опору. Запоздало, присел на корточки, намереваясь коснуться того, что было ему опорой (полом). И о ужас, рука не нашла никакой опоры, проваливаясь в пустоту.

Лихорадочно щупал вокруг и под подошвами ног, но ничего не нащупывал. Ничего не было.

– Да как же это может быть?! На чем же я стою?

Резко распрямился встав. И объятый ужасом, не решался ни ступить, ни приподнять ноги. Стоял подобно прилипшей к повидлу мухе. Проклиная себя за безрассудство и неосмотрительность, простоял так, по ощущениям с четверть часа, устав от этого плюнул и решив, что хуже уже не будет, шагнул вперед.

Он ступал на темную пустоту, и она служила ему надежной опорой, в нарушение всякого здравого смысла. Приблизился к оранжевому цветку. Один из усиков основания цветка потянулся, подобно живому существу, к нему. Подставил ему свою ладонь. Раздался мелодичный, тонкий перезвон, словно зазвонили сотни малюсеньких, золотых колокольчиков. Вспугнутый этой неожиданностью хотел было дело отдернуть руку, но усик в одно мгновение обвил его запястье, надежно удерживая. От усика исходило тепло.

В перезвоне послышался высокий, звенящий голосок, в такт перезвону:

– А, вот странник поневоле.

Сын не своего отца.

Что заполучил в наследство

Алую жажду,

Да мало – милосердную судьбу.

Исполнителем Воли ведомый

На войну,

Новый мир, получить в награду.

Голосок затих. И вдруг обрушился оглушающий звон, подобно огромному колоколу, что ударил в набат. Невыносимо яркий свет, ударил по глазам, затопив все вокруг. На миг потерялся, а когда оправился от свето – шумового шока, то уже оказалось, что он лежит, раскинувшись на мягком ковре распустившихся цветов, уставившийся на ослепляющий солнца диск.

Сел, поджав под себя ноги, оглянулся по сторонам. Ни цветка, ни темного шара, ни треугольной поляны – не было, сидел он в незнакомой ему части сада, посреди большой клумбы, сплошь покрытой фиалками. Рядом с клумбой, росли высокие кусты Ронера, на его ветвях, из завязей наливались мелкие, плоды. Среди ветвей кустов и над клумбой порхало огромное количество малых, красно – сиреневых птах.

Отрешенно созерцая птичью суету, все шептал слова, пропетые цветком, стараясь запомнить их.

Солнце покатилось на закат. Поднявшись, побрел по дорожке, просыпанной белым песком, размышляя над спетыми словами, и примеряя каждое на себя и соизмеряя их.

Войдя в отведенную им комнату, завалился на постель, не раздеваясь и не снимая обуви. Уткнулся в подушку словно стремясь, возвратится в ту «пустую темноту», где был оранжевый цветок. И вроде бы даже послышался мелодичный перезвон и темнота подступила. Но эта темнота была лишь темнотою забытья сна, без сновидений.

Просыпался он тяжело, не сразу возвращаясь в реальность. Тело затекло настолько, что он едва – едва оторвал лицо от подушки и повернулся на спину. Разлепил глаза, в окна вливался радостный свет, полуденного солнца. Сипло присвистнул: – Надо же!

– Ну, наконец – то! С добрым утром! Вернее с днем. А я уже забоялся, не умер ли ты тут, – радостно прогромыхал Истафий, сидя на соседней кровати.

Почесав бороду Адуи, сел на кровати, поморщился, глядя на свою помятую одежду и на то, что он еще и в сапогах.

– Не доброе, – ответил Истафию, осипшим голосом, глянув на него из под тяжелых, опушенных век.

– Что?

– Утро. Утро не доброе.

– А – а. Ну поправ-де сказать, и выглядишь ты тоже, как – то неважно.

Адуи вяло кивнул.

– Пойду, умоюсь.

Шаркая ногами, уплелся. Умывшись, приведя в порядок прическу и бороду, переодевшись, почувствовал себя, наконец – то проснувшимся. Вернувшись в комнату к Истафию, заметил весьма аппетитный натюрморт из овощей и фруктов на широком блюде. Взял томат. И тут он, заметил как на мгновение в глазах Истафия, промелькнули испуг и неприязненная тревожность. Итафий тут же отвернулся от Адуи, что с жадностью хищника терзал и поглощал сочную плоть плода.

Сначала встав, потом снова сев, Истафий все же заговорил с Адуи: – Вчера Nэин заходила.

Адуи вопросительно – требовательно уставился на Схимника.

– Она предупредила меня, что бы я тебя, вчера не беспокоил. Да и особо не удивлялся твоему состоянию и поведению. Грешным делом я подумал, что ты был пьян вчера.

Адуи мотнул головой.

– Извини.

– Что еще она говорила? Случаем, не объяснила, почему нас тут все чуждаются?

– Нет, не объяснила. А, что с тобой было вчера? – Nэин мне не стала говорить, но вид у нее был, самый загадочный.

– Понимаешь Истафий, я и сам тебе сейчас не смогу объяснить, что было, потом может быть. Да и откуда и что известно Nэин, сам бы хотел знать.

Истафий рукой произвел неопределенный жест, по-видимому, по его мнению, выражающий: – «Ну не хочешь, не говори».

В руках Истафий крутил листок бумаги, с каким – то замысловатым рисунком.

– Ты давай, давай рассказывай, что еще говорила Nэин. Что же это мне каждое слово из тебя вытягивать, – проговорил Адуи, сев напротив Истафия.

– Ну, э… – Схимник заерзал: – Я не могу рассказать тебе всего. Извини, но так просила Nэин.

– Вот как, – Адуи собственная слюна показалась желчью так, что скулы свело.

– Аха. Да чуть главного не позабыл, послезавтра отправляемся в путь.

– Наконец – то, – вздохнул Адуи, а у самого змейка обиды, пустила яд в сердце на Nэин. Почему – то все черное, что накопилось у него за время мучительного плена в темном остроге, все то, что скопилось в дни жизни, здесь полных отчуждения и трусливой неприязни к ним, все выплеснулось на образ Nэин, заслонив пеленой горькой обиды. Это было, как – то по-детски и в общем – то глупо, но последней каплей было ее – Nэин, недоверие к нему.– «Почему? Почему Истафию доверяет больше, чем ему? Да и вообще, зачем он увязался за ней?»

Адуи сидел, переплетя и сомкнув пальцы рук в замок, стиснув так, что костяшки побелели, терзаемый обидой: – «Он так относился к Nэин, что и умереть за нее готов. Готов взойти на эшафот. Она для него, если не все, то многое. Там в остроге, средь мрака, боли и отчаянья, было такое, что он  даже молился ей, более истово, чем Великому Дуару». И сейчас ее это пренебрежительное отношение к нему коробило его и сильно ранило.

Небеса в разводах энергии купола, подёрнулись сиреневой вуалью сумерек.

Адуи брел, сцепив руки за спиной, понуро повесив голову, глядя только себе под ноги. Проходя мимо розария, заслышав звенящие девичьи голоса, прислушался. Подкрался поближе, таясь в тени.

Девушки обрезали кусты роз, что наполняли вечерний воздух благоуханием. Эти две девушки напоминали Адуи малых птах, что все суетились средь ветвей кустарников и щебетали меж собой:

– Пойми Агьлех, я просто не могу работать в саду когда, там бродит ЭТОТ приспешник Фаадэд. Так и берет меня оторопь в саду, того и гляди, как выйдет из тени деревьев. Жуть. Боюсь я, Агьлех, боюсь, вон уже руки трястись начали. Ой, Агьлех, я один раз чуть столкнулась с ним. Только мельком встретилась с ним взглядом и, о жуть, так у меня внутри всё сжалось и похолодело, сама не своя стала, одеревенела, еще бы немного и прахом пала, – голос захлебнулся в волнении и испуге от воспоминаний о пережитом.

– Ну и, – отозвалась вторая девушка, та самая Агьлех, заинтересованная рассказом подруги.

– «Ну и», «ну и», как видишь, не распалась прахом. Аша конюх уберег, удернул, увел. Да вот, только холод внутри меня так и остался, точно сердце мне выстудил. Холодно мне и тревожно. Солнышко днем не греет, сад совсем не радует.

В ответ ей Агьлех издала вздох до наигранности полный сочувствия, соболезнования.

– А мне повариха тетя Лола рассказывала, что она видела ИХ обоих и ЭТОТ, что все время бродит по саду, показался ей симпатичным. Она говорит, что: – «он, такой молоденький, высокий и волосы черные, черные и вьются…»

Громко, гневно фыркнув, первая девушка прервала вторую (как их пронумеровал Адуи):

– Молод, да красив – потому, как нечисть-он. Такие не стареют, и вечность носят беду по миру. А в глаза ему заглядывала, эта твоя тетя Лола?

Ответить ей, Агьлех не успела, раздвинув кусты роз, заметила стоящего у дерева, совсем рядом, того самого пресловутого, бедунесущего, приспешника Фаадэд.

Ужас охватил их обеих. Такого оглушительного, взвинчивающего до предела визга, Адуи еще не слышал. Две дурёхи визжа, приподняв подола длинных юбок, умчались прочь.

Адуи зло плюнул: – До чего глупый народ, чего только не выдумывают.

Подойдя к большим корзинам, стоящих рядом с розами, что оставили тут убегающие в панике девушки, одна из корзин была наполнена лепестками красных роз. По – видимому, для варенья из роз, какое Адуи здесь довелось попробовать.

Зачерпнув горсть лепестков, метнул ввысь. Алым снегом лепестки легли на землю, плечи и голову Адуи. Сумерки замешали в цвет небес фиолетового, и округа потемнела. В небосводе, где – то там, за пеленой, замерцали едва заметные первые звезды. Снова побрел вдоль сада, вдруг до него донеслась еле – еле слышимая, но манящая, завораживающая, цепляющая сердце и душу, мелодия. Адуи поспешил на пленительные звуки музыки. Музыка стала отчетливей и еще более прекрасной. Крадучись, боясь спугнуть, кого бы, то ни было, он уже привык, что почти все, как только увидят его, в лучшем случае, утыкались глазами в землю, поспешно завершали свои дела, удалялись подальше, ну, а в худшем случае, с визгом убегали от него.

Адуи подкрался к густым кустам сирени, из–за, которых доносилась мелодия. Осторожно раздвигая ветви, пробрался сквозь заросли, вышел к высокой с частой колоннадой, из невероятно белой древесины, беседке. В ней были двое. Один был молодой, худощавый мужчина в мерцающем, даже в сумерках, венце, а в той, что была с ним рядом, Адуи узнал Nэин. И именно Nэин, сидя на низкой скамеечке с золото – струнной гитарой играла, ту удивительную мелодию, что привела сюда Адуи.

Музыка затихла, у Адуи чуть сердце не остановилось, когда Nэин прекратила играть эту свою пленительно – чудесную мелодию и как будто, что – то великое и прекрасное умерло. С трудом сдержал себя, что бы не выйти из своего укрытия средь ветвей кустов, чтобы просить повторить на бис.

Адуи видел, что тот, что был в венце, рядом с ней, был потрясен еще более его, сыгранной Nэин необычайной мелодией.

Сидевший напротив Nэин, недвижимый, как скульптура. Пристально вглядываясь ни в глаза, ни в лицо, а на руки ее. Руки великого виртуоза. Уж он – то музыкант, что не выпускает из рук гитары, всю свою жизнь понимает, кокой великий, неповторимый талант пред ним и руки мастера музыки.

И была тишина, Nэин молчала и не играла и эта тишина давила, и даже убивала, и хотелось только одного, чтоб она, чтоб только она, нарушила ее.

И вот раздался золотой звон струн, и потекла мелодия, разливаясь и возносясь ввысь за пределы купола. Nэин запела, голос ее был чистый, чистый, глубокий, что так легко, крылато плыл над садом. Слова песни были незнакомы, непонятны и даже причудливы, Nэин пела на другом, неведомом для Адуи языке. Но Адуи чувствовал и понимал в ее песне всю красоту природы, тайну мирозданья, палитру жизни. В этой песне он зацветал цветком и опадал золотым, осенним листом. Уносился звенящим потоком ручья вдаль и засыпал грозным, бездонным болотом. Блистал на солнце прозрачной росой и застывал серой глыбой льда. Эта песня и музыка заставляли возноситься ввысь вихрем ветра и опадать тихо хлопьями нежного снега. Взрываться искрами костра и серебриться лунной дорожкой на глади озёрной. С этой песней можно было объять необъятное, быть всюду разом.

Nэин, умолкла и музыка стихла. Только сейчас Адуи заметил, что он почти не дышал, пока она пела. Потерянный и ошеломленный, стоял, не сводя с нее глаз.

Темнело все больше, вечер превращался в ночь. Вдруг Nэин взглянула в его сторону так, точно знала, что он там стоит, и стоял все это время. Адуи даже потупился, хотя всерьез сомневался, что она могла его заметить и видеть. Так же тихо и осторожно, как и подкрался, выбрался из зарослей сирени. В глубокой задумчивости побрел через сад. Со стороны он был похож на неприкаянного призрака, бесконечно уставшего от созерцания, но неучастия в жизни земной, и обреченного на это, навеки.

Незаметно для себя, вышел к мощеной дорожке, ведущей к дверям его временного жилища. Тихо войдя и заметив, что Истафий уже спит безмятежным сном, стараясь шуметь еще меньше, пробрался до своей кровати. На тумбочке, слезно догорал огарыш свечи, его внимание привлек, лежащий рядом, лист бумаги. Это был тот самый рисунок, что сегодня поутру во время их разговора, вертел в руках схимник. Адуи приподнявшись, взял листок и нечаянно уронил с тумбочки кувшинчик с водой. Звон разлетающегося вдребезги кувшинчика, показался в затихшей на ночь комнате, оглушительно громким. И неудивительно, что Истафий вскочил, как ошпаренный.

– Проклятие, – ругнулся Адуи.

– Что это? – встревожился Истафий.

– Извини, что разбудил, –  замялся Адуи с листком в руках.

– Что случилось? – сев в постели, позевывая, спросил Истафий.

– Кувшинчик разбил.

– М – м, – кивнул Схимник, взгляд его упал на рисунок в руках Адуи: – А это, – он кивнул на рисунок: – Кажется, Nэин обронила.

На листке был изображен замысловатый графический рисунок, где тысячи мелких штрихов сплетались в изящного, стройного, почему – то крылатого воина, стоящего у утопающего в цветах куста. Сложность и замысловатость техники выполнения рисунка заставляли пристально вглядываться в рисунок. Чувствовалась неоднозначность рисунка в буквальном смысле.

Адуи присел на кровати, внимательно изучая изображение. Подобно Истафию крутя его и так и эдак. И вдруг сверкнуло яркой вспышкой озарение, повернув рисунок набок, заметил в штрихах сплетения символов и букв, что при верной расшифровке и сочетании слаживались в слова.

Вдохновленный внезапным открытием, в приливе азарта попросил, вернее даже потребовал, что бы Истафий раздобыл ему перо бумагу и новую свечу.

Без всякого энтузиазма Схимник вышел на поиск бумаги, чернил, пера и свечи. Вернулся он нескоро, красный как спелый помидор и настолько злой, что «искры сыпались из глаз».

– Что случилось? – на миг оторвался от рисунка Адуи.

– Да, психи они тут все. Прости меня Господь.

Но все, что просил Адуи, принес. Вглядываясь до рези и слез в мелкие штришки, выписывал дешифрованное. Понял, что перед ним, пиктокриптография – рисунчатая тайнопись, по – видимому, выполненная Nэин. в былые времена, довелось изучать разные способы тайнописи и даже сам пытался зашифровывать различные тексты. В годы его учебы было модно средь курсантов переписываться зашифрованными посланиями, даже о пустяках.

Прокорпев не один час над дешифровкой рисунка, наконец, смог прочесть результат.

С давних времен на этих землях, когда о сфере ни речей, ни помыслов не имелось. Тогда, когда мир только прошел всего лишь пятую меру миротворения. Тогда был явлен в мир этот, на эти земли Народ. Народ, что был сотворен для иного, для изначально лучшего мира, но был оставлен в этом мире. Эти создания, эти существа, сотворенные для тонкого мира, – ментальные, тонкие сущности. Что были безжалостно обернуты земной, человеческой плотью. И даны им были эти земли. Благословенные, святые земли. И был и есть тот народ с небывалой, наполненной иным светом, широкой, но здесь несчастной душой. Тоскующей по тому не данному. Оттого беды все этого народа. Народа с душами выше и мудрее этого мира. С душами, не находящими места себе, с рвущимися неведомо куда. И крылаты души их источаемые тоской о не данном, неведомом. От того и надлом, беда и величие сего народа. И не быть им понятыми другими народами, потому, как ИНЫЕ они.

____________________

__________________________

____________________

Начался новый день, но его начала никто практически не заметил. Рассвета, как такового не было, серая мгла застила небо. Плотный дождь стоял стеной. Ненастье правило бал.

– «И этот день был днем их отбытия», – мысленно негодовал Адуи.

В дверь постучали. Дождавшись позволения войти, вошли, две девушки. Пряча глаза девушки, внесли два кожаных заплечных мешка и две зеленые куртки, такие, какие носили местные войны, только без принятых здесь вышивок различных листьев. Сложив все у кровати Адуи, девушки поспешили покинуть их комнату. Истафий понимая, что внесенное предназначено для них, со знанием дела стал изучать содержимое заплечных мешков. Были в них холщовые мешочки с травами неизвестными Адуи, так же был небольшой мешочек с солью, и несколько мешочков с различными крупами, большой мешочек с сухарями, мешочек с тонкими, длинными, солеными полосами сушеного вяленого мяса и такой же мешочек с мясной мукой (из молотого сушеного мяса). Истафий морщась, переложил все мешочки с мясом и мясной мукой в один из заплечных мешков кой по – видимому он определил для Адуи. Адуи не возражал, он знал, что Схимник убежденный вегетарианец. Свершив манипуляции с содержимым заплечных мешков, продолжил изучать уложенное в мешок. Там еще обнаружилось сменное белье, нож и ложка, и небольшой медный, котелок.

Оделись и снарядились в дорогу, сели на кровати, ожидая, когда они отправятся в путь, терзаемые нетерпением и волнением. Все здесь уже опостылело, начиная с этой уже ненавистной комнаты и странного гостеприимства Ситхов, и заканчивая скукой безделья и бездействия.

Послышался гул многих шагов, по длинному, сводчатому коридору. Дверь распахнулась так, точно в нее тараном ударили, вошли двое, встали по обе стороны от дверного проема, вытянулись, руки по швам. Оба в темно зеленых плащах, с короткими  мечами на ремнях через плечо. Адуи и Схимник вскочили.

– Это Старшие офицеры из Круга Приближения, Лесные тени, – пошептал Истафий на ухо Адуи, косясь на вошедших.

– Откуда знаешь? – почти не разжимая рта, тихо спросил Адуи.

– А вот! А ты думал, что я тут все это время, только бока себе отлеживал.

Вошли еще шестеро в зеленых плащах и выстроились живым коридором, от входа к ним. В контраст парадно вошедшим офицерам, вошла Nэин, спокойно и буднично. Добродушно осведомилась об их самочувствии, но Адуи и Истафий отшатнулись от нее. Уж слишком неожиданным и пугающим оказался взгляд Nэин, вернее отсутствие его, как такового в привычном понимании. Ее глаза, были серо – зеркальными, не имея никаких зрачков, как будто под веками Nэин, были кусочки зеркала, в которых отражалось окружающее.

– Н – нормально, – выдавил Адуи из себя, в ответ Nэин.

Она же видимо из – за реакции Схимника и его, на ее глаза, поморщилась так, словно у нее резко заболела голова или же зубы. Потерев переносицу, еле слышно проговорила:

– Хорошо. Пора в путь.

Резко развернувшись так, что взвились полы ее непременного черного плаща, вышла, стремительно удаляясь по коридору. Грохоча каблуками, быстро вышли, следуя за ней офицеры. Но один из офицеров остался. Не так уж, чтобы решительно посмотрев на Истафия и Тоиракси, жестом пригласил их следователь за ним. Плохо соображая, что происходит, они переглянулись меж собой и, приняв немое приглашение, закинув за плечи вещмешки, двинулись за беловласым офицером.

Выведя из дворца, их повели по широкой, вымощенной белым камнем дороге. Раскинувшиеся над ними богатой листвой деревья-великаны едва прикрывали их от упругих струй проливного дождя, обрушивающихся с небес. К удивлению зеленые куртки, подаренные им, не пропускали влаги, толи таким удивительным образом они были сотканы, толи были чем – то пропитаны. И по этому, в эту до дрожи неуютную погоду, Адуи чувствовал себя вполне сносно. И о запасе продуктов тоже не беспокоился, в заплечных мешках из толстой, выделанной кожи они серьезно не пострадают.

Пройдя через огромные, массивные, изукрашенные тонкой резьбой врата, подобные зеву гигантского зверя.

За вратами их ожидал большой конный отряд с заводными лошадьми, возглавляемый пожилым, но еще крепким, плечистым Старшим Офицером и рядом с ним была Nэин.

Адуи насчитал пятьдесят всадников. Невольно залюбовался Nэин, она была красива и грациозна, застегнутый, промокший плащ плотно прилегал к телу, четко вырисовывая ее силуэт, дождь струился по ее бледному лицу, капли дождя задерживались на ее длинных ресницах. Под ней, тонконогий, вороной жеребец, потряхивая гривой, пританцовывал, горячась, поднимая подкованными копытами массу брызг. Красоту мгновения разрушил негодующий возглас Истафия:

– О, огненная гиена! Я ездить верхом не умею. И боюсь этих длинноногих тварей!

Только сейчас Адуи заметил, что к ним, с длинными, белыми волосами мальчик подвел и теперь держал под уздцы двух пегих лошадей. Скинув заплечный мешок он приторочил его к седлу. Лошадь испуганно косилась на него и всхрапывала, и фыркала. Как только, положил руку ей на холку, лошадь, заржав начала брыкаться, будто дикий зверь спугнул ее. Мальчик, вцепившись обеими руками в повод, повис на нем, едва удерживая лошадь. Адуи, схватившись за узду, отстранил в сторону мальчишку, подальше от копыт уже встающей на дыбы лошади.

Этого следовало ожидать, на протяжении всей его жизни лошади не любили и боялись его, впрочем, как и другие домашние животные.

И всякий раз, когда поездка верхом была неизбежна, ему приходилось успокаивать и усмирять испуганное животное. Всадники переглядывались меж собой, глядя на реакцию лошади, но ничего не говорили и не спешили на помощь Адуи.

Лошадь вставала на дыбы, рвала повод, но Адуи все же удалось приструнить, утихомирить ее. Косясь лиловым глазом и вздрагивая, все же позволила себя погладить. Дальнейшее было дело техники. Перекинув повод, легко вскочил в седло. Лошадь,  все еще пофыркивая, вела себя уже довольно смирно.

Истафий побелев как мел, всячески открещивался от подведенной к нему лошади. Мальчик, приведший лошадей, был испуган и растерян, смотрел широко распахнутыми глазами на всех и на то, как лошади шарахаются от людей.

После того, как лошадь под Адуи, смирилась со своей участью, все внимание переключилось на Схимника. Истафий отскакивал, отмахивался, отворачивался от животного, как от чумы. Адуи не выдержал:

– Истафий, ну довольно уже! Давай влезай в седло, и поехали. Ты всех тут задерживаешь.

Нервно дернувшись, Схимник посмотрел на Адуи, как на демона у врат ада.

– О, Господи за, что наказываешь? – простонал он.

Трясущимися руками, забрал у мальчика повод. И лихо, шепча молитву о спасении, неуклюже забрался в седло. Сев, вцепился в луку седла так, что костяшки пальцев побелели.

Nэин, обведя взглядом всех всадников, кивнула пожилому офицеру, тот коротко поклонившись в ответ, взмахом руки подал знак всем всадникам выдвигаться в путь. Цокая копытами по залитой дождем, мощеной дороге, отряд поскакал прочь из Вегетабеля.

___________________

_________________________

___________________

– Господи! Господи, за что такие кары? Я больше не могу, я просто умру верхом на этом звере. У меня уже все болит, я не могу ходить уже, – стенал Истафий, на привале, второго дня пути, у разжигаемого Адуи костра. Промоченные дождями сучья сильно чадили. Все эти два дня они рысью продвигались к границе территории Ситхов и началу территории варваров. Насколько Адуи было известно, граница пролегала по реке Шалым, а перед рекой стеной тянулся горный хребет. Глазами поискал Nэин, не нашел в сгущающейся темноте. Nэин все это время путешествия, держалась особняком, единственно с кем общалась – это со старцем офицером. Украдкой наблюдая за ней, видел, что ее что–то тяготит, беспокоит, сумрачным было ее лицо. Но подходить с вопросами не хотел, быть навязчивым не очень – то приятно, он сам в свое время увязался за ней, – она его не звала. Порой ему начинало казаться, что тогда в Готере, не сослали его в рудники «милостью» Управителя, – а казнили. И теперь мечется призраком его не упокоенная душа, бродит по чужим землям. Гонимая ветрами, неведомо куда и зачем. Он шел за Nэин. Но куда и зачем? И кто она Nэин?

_____________________

___________________________

____________________

Поднялось жаркое солнце на гору небосвода, прогревая и высушивая раскисшую от обильных дождей – тропу, по коей нитью бус выстроился конный отряд, пробираясь средь дебрей лесов. Эти места были уже малообитаемые, и если здесь и проживают малые группы Ситхов, то обнаружить их без их желания на то, было практически невозможно. В плане скрытности и маскировки они были непревзойденные мастера.

Воздух был влажен и горяч, полный испарений Адуи разморился, задремывая, покачивался в седле. Он и Истафий, ехали в середине растянувшегося в линию отряда. Nэин ехала немного впереди их, на два всадника вперед. Выехали на залитую солнцем поляну. Впереди показалась развилка, тропа расходилась надвое: одна продолжала уводить вглубь лесных дебрей, под своды густых крон, другая тропа отворачивала влево, куда – то за каменистые холмы.

Вывернувшись из строя, к Nэин подъехал старец-офицер, указывая на отворачивающую влево тропу, что – то тихо сказал так, чтобы не слышали другие.

Nэин, что – то коротко ответила кивнув. Офицер громогласно, далеко нестарческим голосом, приказал отряду остановиться. Потом они оба отделившись от общего строя, остановились у развилки, спешившись, долго о чем–то шептались все кивая на отходящую влево тропу. Адуи тоже спешился и, топчась у своей лошади, поглядывал на них. Nэин  и офицер, закончив разговор, и решив что – то подозвали к себе шестерых всадников. И вот Nэин и пожилой командир, вскочив в седла, прихватив с собой пятерых конных, помчались галопом по тропе, что сворачивала к холмам. Тот, кого они оставили (шестой), оставленный ими за старшего, прокричал так, чтобы услышали все:

– Следуем по тропе, уходящей вправо, до «Черного утеса».

Укоротившаяся вереница всадников, двинулась дальше в просеку средь густых зарослей. Монотонность продвижения отряда убаюкала Адуи, заснув, чуть было ни выпал из седла. Угроза того, что он может упасть и свернуть себе, вот так вот глупо, шею, заставила его бороться со сном. Отряд въехал на небольшую поляну, вытянутую вдоль тропы. В мареве испарений впереди виделся по правую сторону, крутой, каменистый, непреодолимый для лошадей холм, у самого его подножья пролегала тропа, притесняемая с левой стороны непроходимыми зарослями, густо проросшего шипами, туго сплетающегося ветвями меж собой, боярышника.

Лошадь под Адуи, всхрапнула и предприняла попытку попятиться назад.  Дав ей пятками в бока, заставил двигаться вперед. Воюя со строптивой лошадью, упустил момент, когда начался кошмар.

В диком ужасе, кричали люди, ржали лошади. Все смешалось. Строй сбился в панике и неразберихе, топча друг друга. А впереди, в коридоре меж стеной густого боярышника и крутого бока, каменистого холма, творилось жуткое. Множество серо – зеленых жгутов, высоко вырывались из – под земли и подобно сверлам насквозь пронзали тела лошадей и людей. Адуи, видел, как совсем близко от него, вырвавшееся из – под дерна нечто, похожее на веревку, заканчивающуюся небольшой пастью, с множеством – множеством мелких, острых зубов, способных прогрызть все, что угодно, толи растение, толи животное, а может и насекомое, вгрызлось в живот оседланной лошади, прогрызлось и чуть вбок вышло уже через бедро, задыхающегося от крика и боли седока. Кошмарная мерзость, пронзившая лошадь и человека, вытянувшись на метра два, над еще сидящим верхом воине, перегнувшись снова впилось в тело человека, быстро прогрызаясь через его живот. Воин кричал, хватал руками, пытаясь удержать хищную тварь. Но это нечто неумолимо пронзало его и лошадь. Словно иголка с ниткой, прошивая их вновь и вновь, пришивая к земле.

Среди всадников, были те кто пытался рубить вырывающиеся из недр земли «жгуты», но они на удивление были прочны, ни с первого, ни со второго раза перерубить их не получалось, а третий раз ударить, кажется, никому не удавалось, их пронзало, пришивая к земле.

Сбившись кучей, паникующей толпой, уцелевшие отступили назад к небольшой поляне. А в губительном коридоре меж шипами, поросшем кустарником и холмом, пронзаемые вновь и вновь демоническими порождениями, погибали воины и их верные скакуны.

Мучительно кричали, страшно погибающие люди, обезумев, ржали лошади, но никто из отступивших и уцелевших не решался, не хотел приближаться к «пришитым».

Адуи соскочил с лошади и ухватив ее под уздцы, пытаясь успокоить ополоумевшее от страха и запаха крови животное. Испуг,  шок и непонимание как такое могло произойти, исказило лица и расширило глаза сумевших уцелеть, что сейчас успокаивая и усмиряя своих лошадей, смотрели на оставшихся там.

Протолкнувшись средь сбившихся в кучу людей и их верных четвероногих друзей – помощников, потирая ягодицу, подошел к Адуи, Истафий.

– С тобой все в порядки, цел? – спросил Адуи, окинув взором схимника.

– Да вот, отшиб, – просипел Истафий, все, также потирая левую ягодицу: – Сохрани меня Господь, оборони, – добавил схимник, одной рукой потирая ушиб, а другой, осеняя себя мелким, частым крестным знамением, где – то в районе живота.

Адуи цокнул языком.

– А где твоя лошадь? – заметив ее отсутствие, спросил Адуи.

Схимник сморщился при упоминании о его лошади, так точно ему сейчас отбили и вторую ягодицу:

– Ай, холера ее забери! Унеслась куда – то. Теперь ее и леший не найдет.

Адуи снова прицокнул языком. Он никак не мог заставить себя снова взглянуть туда…. Туда, где справила свой безобразный бал, кровавая смерть и поэтому всматривался в побледневшее с поддергивающейся щекой лицо Истафия, а он, напротив не сводил глаз с того места. И в его глазах Адуи заметил не только страх, отвращение и жалость к погибшим, но и внимательность, цепкость научно – изучающего взгляда.

– Ты, что это?

– Это Зеротус. Жуткая и опасная тварь, но по счастью, очень редкая, – проговорил негромко, только для Адуи, схимник.

– Зеротус, – прошипел со свистом, подобно змее Адуи.

– Да. Да именно. Идет спор, что же это: животное; растение или насекомое. Я же считаю, что это – насекомо – растение. И оно не глупее паука, расставляет свои ловушки, затаившись, ждет своих жертв.

Схимник, почесав затылок, взъерошил свою шевелюру.

– Большим червем с отростками по всему телу, размером со среднюю змею, переползает с места на место. Найдя удобное для себя место, зарывается в землю, пускает корни. И там разрастается до размера большой, винной бочки. А потом выпускает к поверхности почвы, свои жгутообразные жалочелюсти. И этих жгутообразных жалочелюстей отрастает множество, разной длины. И еще способных при нападении резко вытягиваться. Разрастаются они примерно площадью до двадцати квадратных метров. И эти жалочелюсти находятся под дерном, у самой поверхности, выжидая жертву. Изловив жертву, прогрызя и «пришив» ее к земле, начинает пожирать, вот этими самыми жалочелюстями. Когда он там, под землей, разрастается до размера бочки, он становится совсем неповоротливым и передвигается с большим трудом, вся прыть его, в его жалочелюстях. Он там неглубоко, всего в полуметре от поверхности. Глубже они не зарываются.

Адуи с интересом пригляделся к схимнику, что последнее время просто удивлял его.

– Значит, говоришь, редкое насекомо – растение.

– Да, – с глубоким кивком ответил Истафий.

– Получается, бедолагам сейчас погибшим, повезло оригинальную и редкую смерть сыскали.

– Выходит, что так, – невесело согласился схимник.

– Ты говорил не как схимник, не языком духовного лица. И откуда ты все это узнал?

– Я не всегда был схимником.

Адуи заметив, что рядом стоящие воины стали прислушиваться к их разговору, отвел подальше от воинов и еще дальше от Зеротуса, Истафия, внимательно слушая его. Схимник продолжил:

– Я был помощником профессора. Во многих научных экспедициях сопровождал его, – усмехнувшись, добавил: – Слава Богу, верхом на лошадях он не ездил, – (обмахнул себя крестным знамением) – Был период, когда он занимался изучением Зеротуса. Тогда мы чуть раз сто не погибли. Кстати этот профессор в Красной Академии преподавал. Припоминаю, тебя раза – два в Академии видел я. Тогда тебе на вид лет пятнадцать было.

Адуи, от удивления, собственной слюной поперхнулся. А Истафий, довольный эффектом, произведенным им и его рассказом, на молодого Адуи, с самодовольным выражением лица, продолжил: – И чем больше я вникал, в те годы в науку, тем больше начинал верить в Бога и укрепляться в вере своей. Многого не могут объяснить ученые, как бы они не бились. Велики чудеса твои, Господи.

Прокашлявшись Адуи, сказал:

– А я, полагал, что ученость и знание наоборот отдаляют от веры в Бога, заставляют усомниться в святых писаниях. Прийдет время и ученые, смогут объяснить все, и без всяких чудес.

– Нет, придет время и ученые смогут доказать существование Бога во всей его красе и могуществе.

Адуи не стал спорить, сменив направление разговора на более насущную тему: – И, что же посоветуешь знающий, как быть с этим Зеротусом?

– «Знающий», громко сказано. Могу рассказать, что тогда, чтобы  лучше изучить Зеротуса, мы, обнаружив его, отравили его.

– Отравили?

– Да поливали почву вокруг его, пока все не пропиталось, смесью воды и ядов. После того, как мы убедились, что Зеротус погиб. Кстати, сделали это мы к грехам моим, совсем, негуманным образом. Загнали на поляну, где был обнаружен Зеротус, мальчишку полонянина, купленного у варваров в пограничье. Ну, вот после того, как мы убедились, что чудовище мертво, взялись за лопаты, выкопали его. Профессор потом долго изучал его: замерял, вскрывал, кромсал на куски.

– Так понятно. Да вот только, никаких ядов у нас под рукою нет.

А тем временем, оставшиеся в живых всадники, отвели в лес у поляны, лошадей, привязав их к стволам деревьев, приставив к ним часовым, самого молодого, еще совсем мальчишку, в не по росту длинной куртке, воина. Собрались в круг, что – то громко обсуждая.

Подойдя поближе к столпившимся воинам, Адуи понял из порой переходящего в ругань разговора, что назначенный офицером за «старшего», погиб и они теперь решают, кому из них теперь командовать и, что делать им дальше, что предпринять в какую сторону «кидаться», объезжать опасное место.

Адуи, точно, кто – то в спину толкнул его, (но в его голову уже пришла идея), он решительно ворвался в круг Ситхов, остановившись в центре отпрянувших,  кто на шаг, кто на два, от него стоящих кругом воинов. Медленно обвел их тяжелым, исподлобья, взглядом. Он прекрасно понимал, уже уяснил, что все они относятся к нему с опаской, пугливой осторожностью и отчужденностью и, как к нечто тому, что заведомо всегда устрашающему их, нависающему над ними и в тоже время неизбежному. Как к приспешнику злого бога, имеющему волю и власть над ними и вольного сотворить с ними все, что вздумается, а им остается лишь неизбежно почитать его, в ожидании участи своей. Он сейчас пугал их и нарушал привычный ход вещей, своим зримым присутствием среди них.

Адуи заговорил твердо и громко так, чтобы его услышал каждый:

– Обходить по холму мы рискуем, помимо большого крюка в обратную сторону, при переходе холма карабкаясь по каменистым склонам, переломать лошадям ноги, а себе свернуть шеи. А если искать путь через густые дебри зарослей, то придется пробраться сквозь заросли. Что тоже не лучший вариант. И не дело воинов бегать от опасностей, уходить, оставив смерти друзе и сослуживцев неотомщенными. Путь нам преградил Зеротус – опасная, хищная тварь, сгубившая воинов отряда. Но убившее воинов, оно само живое и смертное.

Видимо он говорил и вел себя достаточно убедительно, его выслушали со вниманием и сейчас ждали, что он скажет им дальше. И Адуи, окинув по кругу всех взглядом и немного переведя дух, заговорил, делясь своей идеей.

___________________________

__________________

Выслушав Адуи, все воины согласились с ним, а кто не согласился, тот, по всей видимости, промолчал и виду не подал.

До густой темноты ночи, все были заняты тем, что натаскивали сухой хворост и увязывали его в нетугие фашины, гибкими ветвями молодого тальника.

Когда на поляне скопилась огромная куча хвороста, у тропы разожгли костер и по команде Адуи, воины, разделившись на пять небольших отрядов, выхватывали из кучи хвороста фашины и, зажигая их от костра, мчались к опасной зоне, где днем погибали их: сослуживцы, друзья, сородичи. Не доезжая до смертоносного места, с размаху, что есть сил, швыряли пылающие, сыплющие дождем искр, фашины. Швыряли туда, где притаилось чудовище, тут же разворачивались по малой дуге, мчались в обратную сторону.

Адуи, видел в отблеске огня, как к последнему из первых, молодому войну, вдогонку выстрелила, прорывая дерн, жгутообразное-жалочелюсти. Парню невероятно повезло, каких – то пару сантиметров не дотянулась до него смерть.

Хворост взял второй отряд и Адуи встревоженный, только что увиденным, предупредил, чтобы они не рисковали и не подъезжали слишком близко.

Один за другим уносясь, всадники бросали фашины,  вскорости поляна озарилась светом огромного костра. От жара широкого и высокого пламени вспыхивали близь растущие кусты и деревья, раскалялись камни крутого холма. Только сырость от недавних обильных дождей не позволяла начаться пожару в густом лесу. А они все кидали и кидали хворост,  в огромный костер, площадью не, как ни меньше пятнадцати квадратных метров. Жар странной битвы разгорался все сильней, вместе с жаром кострища.

_____________________

________________

Рассветало, часть воинов  снова отправилась за хворостом. На поляне росла и прирастала куча заготавливаемого хвороста. Четверо человек готовили пищу. Часть воинов отдыхали, им было велено отдыхать, так как их выбрали для предстоящей, рискованной работы. Несколько воинов продолжали подкидывать хворост в костер – гигант.

– Он, этот Зеротус, точно неповоротлив и не уберется куда подальше, пока ему в буквальном смысле не стало жарко? – спросил у усталого и невыспавшегося Истафия, Адуи, отирая выступивший пот со лба.

– Да я уверен. Представь себе, огромную тушу – бочку, с тонкими, мягкими стенками и с кашеобразными, до слез невыносимо вонючим нутром, вот, что там под землей представляет собой Зеротус. Куда ему такому уползти.

– Ну, что ж представить это можно. А вот любопытно, как этот увалень при всем этом размножается?

Схимник мягко улыбнувшись, ответил: – Ну и вопросы, интересуют вас «сын мой»! Но я отвечу, так как ведомо мне. Он гермафродит, ну, в общем он, где – нибудь в стороне, в безопасном месте, у камня или подле ствола дерева, выпускает небольшой цветочек, такой:серо – белый, покрытый скверно пахнущей слизью, так, что ни одной жутко голодной твари не вздумается отобедать им. Отцветая, цветок превращается в нечто напоминающее орех, что, вызрев, лопается. А внутри этого орешка клубочек червячков, будущих гигантов Зеротусов, что расползутся повсюду.

___________________

______________

Так и жгли, пока земля дымясь не обратилась в пепел. А потом был отдан приказ прекратить подбрасывать хворост.

Адуи, когда уже угасал их огромный костер, отправился к этому опасному месту пружинящей, осторожной походкой, готовый к стремительному нападению. По шаящим углям бродили рыжие сполохи. Все было выжжено, мертво. Адуи зло и победоносно плюнул, угли возмущенно зашипели. Развернувшись, он велел нарубить кольев, длиною метр с половиной, в осиннике, что рощицей – шатром виделся рядом у крутого холма.

Выждав, когда все прогорит, вооружившись, кто чем, взялись рыть еще горячее, дымящееся пепелище, ближе к центру, по совету Истафия. Вскорости в почти полуметровой по глубине, вырытой ямы, земля под ногами копающих содрогнулась. Это полупропеченным боком содрогнулся гигант Зеротус. Несколько Ситхов, из выбранных для этой работы, выскочив из ямы, бросились стремглав, унося ноги подальше от чудовища.

Обескураженный, обожженный Зеротус, не спешил атаковать нарушителей его покоя. Порыв обуглившуюся землю, выскочила одна жгутообразная жалочелюсть. Выглядела она уже не серо – зеленой, а серо – черной, двигалась она хаотично, утыкаясь куда попало, бестолково. По-видимому, устроенная Зеротусу огненная геенна, возымела толк, те жалочелюсти, что сумели уцелеть теперь не представляли столь серьезной опасности.

– Вбивайте колья! – рявкнул Адуи.

Ситхи, похватав, заранее приготовленные колья и булыжники начали, остервенело вбивать булыжниками колья в утробу Зеротуса. Колья легко входили в плоть чудовища. Из пробитых ран неслась нестерпимая вонь: гнили, разложения и чего – то кислого, прогорклого. От зловония мутило, перехватывало дыхание, щипало глаза. Люди затыкали носы, жмурили глаза, но продолжали всаживать колья один за другим. Зеротус, содрогался и утробно гудел. Выскочила, дрыгаясь пара жалочелюстей. И вот, когда почти все колья были вбиты в необъятное тело Зеротуса, он прекратил выпускать ставшие бестолковыми жалочелюсти, содрогаться и гудеть. И теперь испустив дух, только несносно вонял.

Убедившись, что Зеротус действительно мертв, Ситхи засыпали, яму обратно. Заровняв, выложили на измученной земле, булыжниками, только Ситхам понятный символ: в кругу перекрестье линий.

Помянув погибших, усевшись в круг у пепелища, кислым, мало – градусным, шипучим вином из лесных ягод, Ситхи отправились седлать лошадей. Оседлав лошадей, затянув подпруги, войны, как в ожидании чего – то, мялись в нерешительности. Подведя к Адуи и Истафию их лошадей, (лошадь Истафия, обнаружили еще вчера, когда собирали хворост). Все эти беловласые мужчины, с суровыми лицами, смотрели сейчас на него, негласно избрав Адуи, за старшего, они ждали его команды. Адуи кивнул головой, давая согласие на непроизнесенное в слух. Вскочив в седло, громко, но не крича проговорил:  – Едем к «Черному утесу». Кто знает дорогу к утесу?

Откликнулось двенадцать или тринадцать воинов. Адуи выбрал одного постарше, в надежде, что он будет осторожней, зрелым людям несвойственна горячность молодости, и приказал: – Возьмешь еще себе одного в пару, поедите впереди, мы все остальные следом, на удалении. И смотрите в оба, если будет что–то подозрительное, отсылай второго назад с предупреждением.

Сложив крест-накрест, ладонями к себе руки, воин коротко поклонился Адуи, четко развернувшись, отойдя хлопнул по плечу, зеленоглазого с рваным шрамом на левой щеке парня. Оба вскочили на своих лошадей.

Поднялся порывом, как разбуженный, ветер, трепля листву, волосы и гривы, склоняя высокие травы. Адуи выждав, когда двое высланных им вперед, отъедут метров на пятьсот, дал отмашку трогаться вперед.

Часа через три едва заметная и порой совсем не различимая в поросли лесной, тропа резко завернула за густую, стоящую особняком заросль, кудрявой черемухи. За этой склоняющейся под порывами ветра черемухой, черной массой нависал утес. По всей видимости, это и есть так называемый – «Черный утес». В светлой, крупнозернистой горной породе густо усеянной, частыми грядами, поблескивали на щеке утеса, черные кристаллы мориона.

Остановились под утесом, разбив лагерь, стали ожидать возвращения Nэин и Старшего, старца офицера.

_____________________

___________________________

_____________________

Зеленоватая, блеклая, светлая полоса рассвета прорезала темноту на горизонте с восточной стороны. Сырой, пахнущий дождем ветер, пронзал сонный лагерь у утеса, что был особенно торжественен и мрачен в рассветный час. Это был рассвет уже шестого дня, как они встали лагерем у «Черного утеса».

Адуи поднялся до ветру, все тело сотрясало, от холода, зубы выбивали ритмичную дробь. Вдруг в утреней тишине донесся крик встревоженной птицы.  Насторожился, тревожное ожидание зацарапало коготками душу.

Часовой, что стоял неподалеку, в своей зеленой, расшитой листочками куртке, почти сливался с густой порослью леса, он, напряженно прислушиваясь, безотрывно глядел на выворачивающую из–за кустов черемухи, тропу. Адуи, затаив дыхание, напряг слух и вскоре средь звуков просыпающегося леса различил, какое–то капризное ржание лошади и мерный гул топота, рысью скачущих лошадей. Гул нарастал и вот из–за поворота показались всадники. В голове отряда, замедляя бег скакуна, подъезжал воин Ситха, его белые волосы трепал, холодный ветер. Следом за ним в появившемся, постоянно припадающем к гриве скакуна, Адуи узнал того самого ихнего  солидного возраста, Старшего офицера. За ним следом появился в поле зрения, вообще привязанный к лошади в полулежащем, полусидящем положении, неподающий признаков жизни, еще один  воин Ситха, из тех, что там, на развилке отправился вместе с Nэин. За ними скакал еще один воин, выглядел он намного лучше двух предыдущих, он бравурно помахал рукой часовому. Следом объявилась на тропе, выезжая из–за кустов, Nэин, Адуи до рези в глазах вглядывался в нее, он видел, как она через силу прямилась в седле, удерживала себя гордостью или еще какой причиной, что бы не склониться, уткнувшись в гриву коня. Замыкали вереницу всадников еще двое воинов, они выглядели изможденными, безумно уставшими и совсем не старались скрыть это, единственно, что они старались делать, это держаться в седле и не падать с коней.

Весь лагерь проснулся и встрепенулся. Все обитатели временного пристанища вышли встречать прибывших. Четверка Ситхов сразу подскочили к израненному, а может уже умершему воину, привязанному от падений на спину лошади. Осторожно отвязав и сняв его с лошади, понесли в центр временного лагеря, к большой палатке. Туда же двое воинов повели поддерживая старца офицера под руки, он еле передвигал ноги, все держался за левое плечо, и постоянно оглядывался на Nэин при этом беспрерывно неслышимо шептал, напоминая рыбу на суше.

Следом с коня тяжело спрыгнула Nэин, движения ее были устало – замедленные, вялые. Ступив шаг, она начала падать, не держась на ногах. Адуи кинулся к ней, но его опередил, тот самый воин из прибывшего отряда, что все еще бодрился и старался держаться молодцом, он подхватил и удержал ее на ногах. Nэин, кивнув и что–то шепнув, отстранилась от него и не позволила больше помогать себе. Адуи пошел к ней, находу заглянув ей в глаза и, сердце сжалось, сталь ее серых глаз обратилась в серый пепел, глаза угасли. Что–то случилось с ней, со всеми ими, теми, что тогда на развилке свернули в левую сторону. Хотел спросить, что с ней случилось, но она, устало отмахнувшись, нетвердой походкой, ушла в ту палатку, в какую внесли раненого. У Адуи, на душе, сделалось нехорошо.

____________________

Была пасмурная, глухая ночь, небо плотно заволокло тучами, было душно и тихо, так бывает обычно перед грозой. Адуи, не спалось, одолевало беспокойство, тревожило состояние Nэин, она была не похожа сама на себя. И это пугало. Он привык к тому, что Nэин, чуть ли ни само воплощение: уверенности, силы, ловкости, спокойствия и даже невредимости, а тут точно, что – то сломалось в ней, надломив и его.

Устав ворочаться без сна, мучимый тревожными мыслями, поднялся со своей лежанки, тихонько прокрался мимо спящих, стараясь не тревожить ничей сон. Выходя из основного лагеря, удалился от света костров. Незримый в темноте, прошмыгнул мимо часовых, стараясь не шуметь, вспоминая все уроки в Красной Академии по скрытному передвижению, прошел в глубь лесных зарослей, окружающих поляну у утеса. Шел пока не наткнулся на завалившуюся, поддавшуюся тлену, березу. Перескочив через ствол березы, присел на него, не совсем понимая себя и спрашивая у себя самого: – «Какого … , он вообще пришел средь ночи сюда?» Его точно тянуло именно сюда, звало и манило.

Вдруг, он не столько заметил, сколько почувствовал, что кто – то неподалеку прошел мимо его. И через несколько минут, немного впереди его, к небольшому, открытому месту, где не росли ни кусты, ни деревья, ни даже трава, стала сползаться и слетаться масса светящихся в темноте насекомых. Некоторые из них святились зеленоватым светом, еще были те, что беспрерывно порхали и кружились, они святились красноватыми огоньками, а те, что светили ярче и сильнее всех, способные малость рассеять темноту, давая свет, светились бело – голубыми огоньками. Вскорости их стало столько, что они смогли осветить собой эту небольшую, лесную полянку настолько, что стало возможным различить, что и кто находится на том месте. Там была большая плоская глыба, плашмя вросшая в землю. И в центре этой каменной площадки стояла Nэин.

Адуи был в изумлении, в этом причудливом свете танцующего множества огоньков, Nэин выглядела просто фантастически. Повернувшись к нему, она жестом руки позвала его к себе. Сердце в груди Адуи гулко забилось. Поднявшись он приблизился к ней, тоже оказавшись в окружении множества, то ярко светящихся, то тускло мерцающих огоньков. Nэин заговорила и голос ее был иной: низкий, сипяще – свистящий и очень тихий, но он различал каждое слово. Казалось, что ее гортанный сиплый, шепот раздается у него в голове:

– Начнется война и это не может, не тяготить сердце. Но нам всем предстоит пройти через это. Это неизбежно. Тебе Адуи придется познать, кто ты есть на самом деле, чья сущность в тебе. Ибо ты сын своего отца и, это в твоем предназначении.

Адуи нахмурился не понимая, что происходит, на миг ему показалось, что это все сон, ему снится вся эта сцена. Он хотел переспросить, Nэин, – о чём это она? Но горло сжал резкий спазм, а челюсти свело судорогой, и еще в зубах возник нестерпимый зуд. И тут же его охватили видения, такие какие бывали в детстве в кошмарных снах. Он видел и, это было до дрожи во всем теле: как из разорванной зубами артерии на шее, хлестала пенящаяся, ярко алая кровь, заливая алым все вокруг, окрашивая все в красные тона. Одно видение сменялось другим, видел как: молодой, очень красивый мужчина, в танце целовал темноволосую, ему под стать женщину, в длинном белом платье. Они танцевали и казалось, женщина была полностью во власти мужчины, кружилась в легких па танца. И вот мужчина, все еще кружась в танце, навис над ней и укусил ее, вонзая белые острые зубы в ее длинную, изящную шею. Алая – алая кровь, вырываясь из раны, заливала белое платье, превращая его в алое. Алое, потемнев до багрового, закружило кровавым вихрем. И вот уже одно видение сменилось другим. Молодые, юные, голые тела девушек и парней, бледно – белые, обескровленные в темной комнате. И вот уже, видны бокалы полные еще горячей, еще живой человеческой кровью. Тут же рассеченные, без единой кровинки детские тела. Но вот картины кровавого мира стали темнеть, погружая Адуи во тьму, словно разлитая вокруг – повсюду кровь, остыв, свернулась и потемнела.

Очнулся он, когда давно уже расцвело и, свет был непривычно ярким, все вокруг искрилось. Все было освещено иным, новым светом. Весь мир вдруг стал иной: полный сильных запахов, все пахло в сотню раз сильнее прежнего, и был мир полон звуков, даже таких, каких он раньше не смог бы расслышать; как разбивается с хлюпающим звоном, падающая с лепестка цветка, росинка; как садиться на камень муха; как где – то далеко фыркают пасущиеся лошади.

Адуи бил сильнейший озноб. Он лежал посреди каменной площадки, где ночью встретился с Nэин. Сотрясаясь всем телом, попытался встать, опираясь на руку, бросил беглый взгляд на свою руку и ошалело вскочил на ноги. Взглянул на вторую руку и обомлел, кожа рук была очень бледна, пальцы стали тоньше и длинней. Судорожно сглотнул, осмотрел себя, расстегнулся вроде бы все, как и прежде, вот только, кожа бледна, никакого намека на его прежний загар, а какая – то болезненная бледность.

Двинулся обратно в лагерь, ориентируясь на звуки просыпающихся и готовящихся в дорогу воинов отряда. На удивление он слышал их прекрасно, несмотря на расстояние, слишком большое для человеческого уха. Ошеломлённый, сбитый столку своим необычным состоянием, он был точно в лихорадке, с измененным мировосприятием, но в тоже время, он ощущал легкость и силу в теле.

Слух его не обманул, зрение подтвердило, воины Ситхи действительно готовились в дорогу, сворачивая лагерь. Подошел к костру, у которого, позёвывая, готовил на огне сильно пахнущую приправами перловую кашу, схимник. Все еще сотрясаемый ознобом, подсел к костру, протянув к жару огня руки.

– Доброе утро! – не глядя, поприветствовал Истафий.

– А.., ну да, – чуть качнув головой Адуи.

– Извини за любопытство, но где ты был?  – Истафий, наконец, оторвал глаза от своего варева: – Ох тыж, святые небеса, обитель Господа моего! Что с тобой? Ты здоров?

______________

___________________

Истафий, через тонкие струйки дыма костра, вглядываясь в, уже ставшего родным человеком, для него, в общем – то «зеленого» юнца по сравнению с ним, черноволосого Адуи, с кем, так странно, незаурядно свела судьба, вернее Nэин.

И сейчас Истафий, с испугом смотрел на Адуи, не узнавая его. Он был очень бледен, так словно его кровь заменили на молоко, черты лица заострились, да и все линии его тела стали четче, резкими, угловатыми. Изменились и глаза его, в них появился лихорадочный блеск, взгляд стал цепким, внимательным, как у охотящегося хищного зверя. И вытянутые к огню руки, тоже стали иными, утонченными, с длинными утонченными пальцами, с крепкими, длинными, идеальными ногтями – руки аристократа.

Это был Адуи и не Адуи. Истафий даже растерялся на мгновение.

– Ох тыж, святые небеса, обитель Господа моего! Что с тобой? Ты здоров?

Но вместо ответа на вопросы, Адуи глухо спросил: – Где Nэин, не знаешь?

– Н – е – т, – протянул схимник, внимательно разглядывая изменившегося Адуи.

– Есть будешь?

Адуи, отрицательно мотнул головой. Еще немного посидев у костра, поднялся и направился туда, где в центре, еще стояла неубранная, большая палатка.

___________________

_________________________

Стражник заметно занервничал, даже начал переступать с ноги на ногу, видимо от того, что не знал, как ему быть. Судя по – всему этому широкоплечему, приземистому воину конного полка Ситхов, было велено, никого не пускать внутрь, под своды палатки, но, как встать на пути у приспешника Фаадэд. Адуи не упуская момента, пока страж прибывал в растерянности, уверенной рукой отстранил его с дороги и вошел в палатку. Внутри было прохладно и тускло, плотная ткань, пропускала мало света. Внутреннее пространство палатки разделяло пополам, расшитым огромными синими цветами, занавесом. В первой половине палатки никого не было. Отодвинув занавес, вошел во вторую половину, там, на ложе, застланном серой шкурой Медвера, в черных одеждах и в обуви лежала Nэин. Ее бледное, с тонкими чертами лицо, в полумраке, казалось совсем белым. Лицо было непривычно спокойным, умиротворенным, напряженная морщинка между ее бровей разгладилась. Она была тиха и неподвижна. Наверное, Nэин спала, но, сколько Адуи ни приглядывался, не мог заметить ее дыхания. Неприятный холодок заструился вдоль позвоночника, а в голову, наоборот, вонзились сотни раскаленных игл. В сердце вцепились беспокойство и страх за Nэин. она казалась мертвой, каким – то красивым, беломраморным изваянием, какие он видел в некрополе Готера.

Прочь гоня пугающие мысли, не желая им верить, припав на одно колено, коснулся плеча Nэин. Но она, никак не отреагировала. Уже  нервно трясущейся рукой он коснулся ее лица, но толи от того, что он напридумывал себе невесть что, толи просто с перепугу, а может так и есть, кожа лица показалась ему мертвенно – прохладной. Сердце екнуло. Отдернул руку. – «Что же это? Быть того не может! Что же с ней?» – отчаянные мысли пронзали мозг.

Чуть мотнув головой, ухватился за лацкан ворота ее плаща, намереваясь, что есть силы, встряхнуть Nэин. И вдруг, она открыла глаза, вонзив в его строгий взгляд, серых глаз, с забавляющимся прищуром.

– В чем дело Адуи? – спросила Nэин, у склонившегося над ней.

– Уф – с.  Как ты меня напугала! – проговорил Адуи, со вздохом облегчения.

Nэин вопросительно приподняла левую бровь. Адуи встав и отойдя в сторону, махнул рукой. Nэин в продолжение немой беседы, приподнимаясь и садясь, пожала плечами.

Какое – то время они просто молчали.

– Чего ради ты, меня потревожил? – уже усталым голосом, спросила Nэин. И  вновь между ее бровей, залегла морщинка напряжения.

– Я хотел спросить тебя, что ночью случилось со мной, что ты сделала со мной?

Nэин тяжело вздохнув, поднялась на ноги:

– Давай выйдем, прогуляемся, – пригласила она.

И на выходе, стоящему там, на страже, испугано смотрящему на них воину, Nэин не глядя, кинула:

– Начинайте убирать палатку.

Пройдя до блестяще черной стены, нависающего над ними утеса, под слепящим, утренним солнцем светящего сквозь разводы Верхнего купола, Адуи остановился и, сложа руки на груди, взглянул на нее вопросительно – требовательным взглядом, ожидая ответа от нее. Nэин ответила так, как и не было паузы в начатом разговоре:

– Собственно говоря, ничего я и не сделала.

Адуи нахмурился:

– Нет…. Но со мной, что-то не то. Изменилось мое восприятие мира, ощущения, виденье, все по – иному и я иной. Это я и не я.

– Это все было в тебе. И теперь пробудилось. Ты становишься тем, кем ты рожден.

– И кто же я?

– В скором времени поймешь, да ты и так, наверное, уже догадываешься, кто ты. Чей сын. А вот с кем ты, решать тебе. Это свобода выбора. Я не намерена убеждать и принуждать тебя.

– Чей сын? Что ты этим хочешь сказать?

Мягко улыбнувшись, Nэин ответила: – Ответ на этот вопрос в Готере.

На этом она окончила разговор, не дав Адуи выплеснуть на нее поток его нескончаемых вопросов. А еще через минуту он почувствовал себя почти как и прежде, как до этой ночи.

__________________

___________________________

Выступив в путь в полдень того дня, через четверо суток добрались до вершин Великого Борного хребта. За ним, за хребтом несла свои воды полноводная река Шалым. Там – то перед трудно проходимыми вершинами, они и расстались с воинами Ситхами. Не то, чтобы Ситхи оставляли их,  потому, как закончилась их территория, нет и не потому, что впереди были не преодолимые для лошадей каменистые кручины, нет. Nэин, велела им возвращаться.

Ситхи оставили им три заплечных мешка  с продуктами и с необходимыми вещами. И еще одну сумку с веревками и инструментами.

Коротко попрощавшись со старцем офицером, Nэин повелела Ситхам уходить. Воины, возглавляемые престарелыми офицером, отъехав метров на сто, остановились и, развернувшись, стояли и наблюдали, как в свете лучей полуденного солнца, уже скрываясь за каменные уступы вершин, уходила земное воплощение их божества – грозной, устрашающей, но прекрасной, влекущей, завораживающей и неотвратимой, потому, как увядания и смерти никому не избежать. Она неотъемлемая часть мироздания. Жизнь дает смерть, смерть дает новую жизнь.

Никто из живущих, предела своего не ведает, лишь Фаадэд. А славную смерть, заслужить еще надо. Жизнь зайдет в тупик, коли не будет конца, и перехода дарованного Фаадэд.

____________________

_____________________________

Срубить и связать плот, используя предоставленные им веревки и инструменты, удалось довольно быстро, благодаря Истафию, имеющему опыт в подобном деле.

Уже стемнелось, когда они спустили плот на воды Шалыма. Переправлялись уже ночью, что укрывала их своей темнотой от случайных недобрых глаз. Лунная дорожка серебрилась на ряби волн. Плотом правила Nэин так, как темнота ночи не была для нее проблемой. Вот он  берег, начало территории варваров – панков – Темная сторона.

Отпустили плот и, уносимый водами Ишима, был он подобен сожжению за собой мостов, при наступлении. Истафий заметно нервничал, Адуи все чаше замечал, как он, шелестя, шепчет молитвы, подобно шороху сухой соломы. Вода в ночной темноте была подобна дёгтю. Сырой холод пробирал до содроганий и частой зубной дроби. До утра было еще часа три, не дожидаясь, когда рассветет, двинулись в путь.

Это была чужая, враждебная земля для всех их, даже для Nэин, а может в особенности для Nэин. Истафий не раз бывал на Темной стороне, хаживал по тайной тропе – Тропе Веры и, он всякий раз возвращался из опасных путешествий по этой страшной земле, но это почему – то не успокаивало его. Может  потому, что он знает, что может им тут угрожать.

Шли, поспешали, не допуская промедлений, не останавливались даже на то, что бы просто поесть. Перекусывали на ходу сухарями, что еще остались из запасов, взятых в Вегетабеле и, запивали водой. Но и это скудное питание казалось вкусным для усталых, измученных, голодных людей. И остается держать темп – темп. И не валится с ног. Куда они спешили, да и вообще куда и, зачем они шли Адуи не знал, и спрашивать не хотел, знал, что ответ не будет тем, каким он бы хотел его слышать. Да и было ему уже все ровно куда? И зачем? И какой во всем этом смысл. Он шел за Nэин. Nэин его смысл. А сейчас шаг еще шаг, следом за схимником и Nэин, сквозь уже растворяющуюся,  в свете будущего дня, темноту.

Когда поднявшееся из – за горы солнце прорезало утренними яркими лучами, умытую росой округу, они шли по холмистому редколесью, Nэин толкнула Истафия так, что он слетел в овраг, поросший ивняком, вдоль которого они все, трое, шли. И тут же в след за схимником, ухватив Адуи за ворот, Nэин швырнула его туда  же и сама спрыгнула следом. Шикнула на обоих, призывая умолкнуть и не возмущаться. Они оба непонимающе уставились на нее. Она, чуть приподнявшись, осторожно выглянула из их случайного укрытия, многозначительно кивнула, в ту сторону, куда они еще минуту назад направлялись. Адуи вслед за Nэин, осторожно выглянул из оврага.  На расстоянии немногим меньшем, чем четверть километра, из – за невысокого, пологого холма объявились один за другим, десяток всадников, окруженные семеркой, отнюдь не ласковых, чудовищно безобразных мутопсов. Были эти звери, высотой в холке около метра. С  треугольными мордами, с вытянутыми пастями, заполненными частыми, длинными, до бритвенного состояния острыми зубами. Покрыты они редкой, длинной, жесткой, рыжей шерстью. Резво бежали за лошадьми, рвя дерн сильными, когтистыми лапами.

Всадники выглядели ничуть не добродушней своих мутопсов. Адуи уже издали разглядел, что проблем с оружием они не имели, вооружены они были, как говориться – «до зубов» Белым оружием10. Были у них рогатины и блистающие на солнце широкими лезвиями бердыши, и на поясах висели шестоперы. У одного он высмотрел лук. Люди и их звери были единой стаей, что рыщет по округе в поисках добычи.

Вдруг псы один за другим стали задирать носы, втягивая, нюхая воздух. Адуи тут же метнул взгляд на тонкие ветви кустов. – «Проклятие, они с подветренной стороны, Мутопсы их обязательно учуют». Сполз обратно, вглубь оврага, удобней перехватил сулицу. Ладонь легла ему на плечо, вроде легкая и хрупкая, но в ней ощущалась сила. Это Nэин, по – видимому, таким образом призывала его к спокойствию. Привалившись спиной к пологой стене их убежища – оврага, она взглянула на небо через нависающую над ними листву.  И едва уловимо засвистела, водя рукой, как  дирижируя незримым небесным оркестром. В тот же миг сорвался порыв ветра в противоположном направлении, чем прежде до этого дул ветер. Ветер радикально изменил направление.

Адуи снова выглянул из оврага, сердце екнуло, всадники и их звери были уже близко не более двадцати метров. Мутопсы скулили, повизгивая, вероятно они все же почуяли добычу. И наверняка еще не бросились на них, лишь только потому, что были сбиты столку резкой сменой ветра. Притаившись Адуи, оценивающе разглядывал разношерстную ватагу всадников. Среди них был и мальчик, лет одиннадцати, и старец с лицом изборожденном морщинами и шрамами. Одеты они были все кто во что горазд. Был среди них один, весь в грубых доспехах. Были некоторые,  одетые в одежды из кожи с приклепанными металлическими пластинами. Были одетые в вообще дикие, аляповатые наряды из разноцветного тряпья. На двух были нацеплены комбинированные наряды, из грубо выделанной кожи и меха. А один, что был во главе всего этого сброда, был в черных одеждах обшитых и увешанных мелкими, разнообразными костями.

Ни в годы детства, ни вообще, когда либо, Адуи ни чего доброго и хорошего не слышал о племенах варваров, живущих на северо–западе. И сейчас, когда он видел их на таком малом расстоянии, мысли о встречи с ними были отнюдь нерадужные. Сейчас они их тут скорей всего обнаружат и, тогда.… Как вдруг, небо разом над ними потемнело, откуда ни возьмись, над ними тяжело нависла темно – синяя туча и тут же хлынул дождь, да такой, что стало не видать ничего. Забили с сотрясающим землю громом молнии и все всё рядом. И вот ослепительный столб молнии ударил во всадников. Рёв. И снова ослепительный свет, и ревущий оглушающий грохот так, что земля содрогнулась, уходя из-под ног. После временной слепоты и глухоты, вызванными близким ударом разряда молнии, потрясенный Адуи, приходя в себя, осознал, что его за ворот сквозь кусты волокут куда – то прочь от прежнего места. Перекрикивая грохот раскатов грома и шум безумного дождя, Адуи проревел, волокушей его за ворот Nэин: – Я сам! Сам!

Пробираясь по оврагу сквозь кусты, скрылись в пелене дождя.

________________

________________________

_______________

Серебряной горошиной выкатилась на склон Верхнего купола луна такая яркая, что казалось, она сама светится изнутри. Вся округа была озарена ее серебром. Еще была особенность, добавляющая фантастическую сказочность в лунном свете  этой местности, где они остановились на отдых и ночлег, это обилие всюду здесь выступающей из почвы соли. Соль покрывала землю белым ковром. Блистали кристаллы соли по берегу небольшого соленого озерца.

И было кругом белым – бело, светлым – светло, да так, что можно было читать.

Ночь выдалась не только лунной, но и холодной, зябкой. Тянул с севера студеный ветерок. Неспокойной бабочкой пылал костерок. С оглушительно громким, бьющим по нервам треском, разрывая тишину ночи, Адуи ломал хворост, поддерживая огонь. Рядом с костерком, подставив спину его теплу, дремал Истафий. Nэин, тоже прилегла отдохнуть, но она не спала. Как уже приметил Адуи, она вообще практически последнее время не спит. Вот и сейчас она лежала, закинув руки под голову, глядя ввысь небесную сквозь пелену Верхнего купола. В эти дни Nэин напоминала встревоженного зверя, на которого объявили охоту, настороженным, цепким взглядом часто и подолгу вглядывалась в округу. Что было причиной такого поведения, какова та страшная правда, Nэин посвящать их не спешила, отмалчивалась на любые их расспросы. Может у нее есть на это причины, а может просто не хотела пугать раньше времени.

Адуи жалел Nэин. Хотя она сама сила и стойкость, будто стержень в ней стальной, что виден в ее серых глазах. И был он в сравнении с ней, слепым котенком. А жалел, сердце сжималось и маялось, глядя на то, что происходит с ней. И хотелось хоть, как-то заслонить ее от того пока незримого, что тревожит ее и не дает покоя, что практически изводит ее.

– Почему ты не спишь? – тихо и мягко спросил Адуи.

Ответом была уже привычная тишина.

– Nэин, – выдохнул он с тяжелым вздохом.

Nэин поднялась и присела поближе к костру, переломив сухую ветвь, бросила в огонь. В ее глазах, невероятно ярко отражалось танцующее пламя костра.

– Что ты знаешь о, – Nэин не сводя глаз с Адуи, ткнула пальцем в верх: – Сфере? И что тебе известно об ее образовании?

– Ну, все то, что написано в учебнике «Мироустройства» для Красной Академии. Ну и так кое-что читал, – с неуверенностью в голосе ответил он.

Nэин кивнула:

– Ученым вашим мало что известно о природе Сферы и практически ничего о истинной, полной истории происхождения Сферы. А это твое «кое-что читал», – это дневник, тот, что был у тебя?

Адуи кивнул, копируя манеру Nэин.

– Эх, я так и не дочитал его. Жаль, что потерял.

Достался он ему нелегко. Он с риском для себя и своего сотоварища, выкрал его из архивного отдела Главной Библиотеки Готера. Где он и хорошо ему знакомый старшекурсник Бозя Норин, были приставлены для помощи к архивариусу. Там-то, когда они перекладывали папки с архивами на новые стеллажи и, убирали старые полусгнившие полки стеллажей. Перекладывая очередную стопу папок, нечаянно обронил ее, из рухнувших и разлетевшихся папок, вылетало их содержимое: множество ветхих исписанных листов, тетради, блокноты, книги. Тут же Адуи получил от разгневанного подобным безобразием и неосторожностью с ценными ветхими бумагами, архивариуса, такую затрещину, что вмиг оказался на полу, а из глаз, как говорится «полетели искры». Получив в довесок еще и сильный удар ногой в живот от неутихающего, разъяренного архивариуса, Адуи еще, какое – то время вынужденно провел на полу.  Тогда-то

корчась на полу, блуждая взглядом, заметил на одной из папок, как гром средь ясного неба – когда он осознал прочитанное на обложке папки: имя, фамилия отца и номер дела. Под  ливнем ругани архивариуса, соскребаясь, стал подниматься с пола, и незаметно выхватил из папки с отцовским именем первое попавшееся. Это была та самая тетрадь-дневник. Скрытно сунул ее себе под рубашку.

Но так до сих пор не смог понять, почему этот дневник был в деле отца. Не успев все прочесть, потерял.

– И что же тебе стало известно из дневника?

– Была, какая – то болезнь. Смертельная эпидемия. Пандемия.

– Да, умерло огромное количество людей. За короткое время множество смертей. Тяжелых, мучительных смертей. А, что такое смерть? Никто из людей при жизни не знает, что такое смерть! И, что происходит, когда погибает так много людей в одном месте, за короткий период.

– Да, тогда, когда случилась беда, древние ученые, той погибшей цивилизации, сумели создать эту сферу. Исходя из написанного в дневнике, то ученые древнего мира и теперь уже внешнего, создав сферу, отгородились от территории заражения, вымирающей от неизлечимой болезни, – понижал голос Адуи, что бы ни тревожить Истафия.

– Те ученые, они были на этой, зараженной территории и, остались здесь, внутри сферы. И у них не получилось создать купол, то есть сферу, – внесла коррективы Nэин.

– Что, как не получилось? Тогда, что же у нас над головой?

– Был просчет и ошибки в технологии. Создать задуманный ими Купол, не получилось, у них вообще ничего не получилось. Лишь только разряды и импульсы, из построенных установок. И все, больше ничего у них не вышло. А вот разряды и импульсы вызвали, никем не предвиденное. Разряды и импульсы  вызвали аномалии и изменения. Помимо того, что разрядами было уничтожено во внутреннем пространстве, большое количество достижений той цивилизации, все электроприборы и оборудование, – глядя на то, как совсем не понимающе на нее стал смотреть Адуи, Nэин не стала более вдаваться в подробности и техническую терминологию: – Эти разряды и импульсы, изданные из установок, выставленных по периметру, определившему нынешнюю величину территории внутрисферного пространства. Вызвали изменения во многом и во многих. Импульс изменил и материализовал в этом мире, различную энергию, в том числе высвобожденную смертями многих людей, энергию; добро и зло, равнодушие и проклятие, боль и самопожертвование все,  испытываемое на острие эмоций. Большую часть энергии импульс вобрал в себя, преобразовывая, выставил по выходам из установок, в экран сферы. Так образовалось то, что окружает нас. Что потом по прошествии десятка лет от «Ночи становления», защитило внутренний мир сферы от гибельной войны, что привела к полному уничтожению практически всего живого, во «Внешнем мире». Защитило и защищает до этих пор, от губительного излучения, что царствует за пределами сферы.

– Значит, жизни нет там, за пределами сферы?!

– Нет. Погибли. Загубили сами себя. Там дыхание смерти. Мир внутри сферы  – ковчег, сохранивший жизнь. Запертый в сферу ад, прошедший через чистилище и обратившийся в Эдем, – Колыбель новой жизни.

Из последнего произнесенного Nэин, Адуи практически ничего не понял: о каком «ковчеге», и «чистилище», и «Эдеме», – говорила она. Он заметил, как Nэин стала отключаться и выходить из разговора, углубляться в себя, погружаясь в свои размышления. И, чтобы возвратить ее в их беседу, чтобы не дать ей замкнуться в своих размышлениях, Адуи спешно спросил:

– Ты сказала, что большую часть энергии импульс преобразовал в защитный сферический экран, а что сталось с остальной измененной, материализованной энергией?

– Что? А ну да, ну да. Было расчленение и выделение энергии. Энергия была различного рода и можно сказать качества. Высвобожденный негатив, вырвавшийся к тому моменту, так же был преобразован импульсом, поглотив часть разряда, стал осязаем и в какой – то степени материален, но материя была иная, не свойственная земному миру. Она была спонтанна и неразумна. Пока не вобрало ненавидящее сердце в себя весь этот преобразованный негатив, все то черное, что бесцельно металось по краю. И  этот человек с воспаленным разумом, растворился в этой энергии, злобе, ожесточенности, – дав разум и форму.

Nэин умолкла, повисла тяжелым пологом тишина. Адуи несмело нарушил молчание, шепнув почти не слышно, одними губами, но Nэин его поняла:

– Где этот человек?

– Он уже не человек, – выдохнула Nэин. – И он уже где-то здесь, рядом.

Адуи невольно оглянулся.

– А, что же он? И что он может? На, что способен?

– Он существо дышащее злобой, имеющее сверхсилы, изменяющее свое обличие, способное на то, на что способна черная ненависть, расчетливая злоба, сила живущая в злодеянии, ради злодеяния и власти над всем, что еще живо. Во имя царствия Belsebul.

Но порой разум «Поглощенного», выходит на поверхность «моря зла», и тогда нам неведомы становятся намеренья его.

– А кто Ты? – шепнул Адуи.

Она долго-долго всматривалась в него, и что-то решив для себя, отрицательно покачала головой. Потом также, как и в начале их разговора, взяв сухую ветвь из кучки хвороста, переломив ее, бросила в огонь и, вернувшись на место, снова легла, будто и не было сейчас никакого разговора.

Адуи мысленно обругал сам себя, за свой последний вопрос. – Не надо было спрашивать. Хотя именно этот вопрос, все время мучает его. И ни как он не может найти на него ответ, и ни как не отпускает его ощущение того, что он уже знает ответ, но принять его не может, пока она сама не подтвердит это.

_____________________

Задремывая, клевал носом, периодически проваливаясь в сон, что рисовал ему фантастические картинки. Силой воли вырывал себя из этого манящего мира сновидений. Спать хотелось неимоверно, даже стылый ветер, от холода которого уже заледенели руки, став непослушными, не мог взбодрить засыпающего Адуи, скорее наоборот хотелось свернуться калачиком, укрывшись курткой, у небольшого костерка (не разводимого сильней из экономии хвороста, которого и так вероятно, не хватит до утра), и спать, спать. А  до рассвета еще так далеко, особенно для поминутно засыпающего человека, и просидеть еще час с лишним – трудная, мучительная задача. Но иного не дано, так они условились дежурить: в три смены, и сейчас был его черед. Истафий, уже отдежурив свое, спал, вторым заступил он, до первых отсветов рассвета. С рассветом наступал черед Nэин, до полного восхода солнца и вдобавок готовка утреней трапезы. Так они условились еще с вечера. И хотя Адуи видел, что Nэин не спала, стойко пытался отдежурить свою смену, не отступая от договоренности.

Подняв взор от трепетного, жадно пожирающего тонкий хворост, костерка, вдруг заметил силуэт высокого человека, приближающегося к ним, спускаясь с невысокого холма. Адуи подумалось, что может он, заснул и ему это, только привиделось во сне, но нет, он не спал и кто – то беззвучно скользя, приближается к ним.

– Кто-то идет! – поднял тревогу Адуи.

– Да, что там еще стряслось? – сквозь сон проворчал схимник.

Nэин же поднявшись, села напряженно прямя спину, не оглядываясь по сторонам и не спрашивая, что произошло, смотря лишь строго в одну точку перед собой.

Неизвестный приближался. Вот он все ближе и ближе. И Адуи от него по всем своим внутренним ощущениям, не ожидал ничего хорошего. От двигающегося к ним незнакомца, отчетливо смердело бедой.

Благодаря яркой луне, Адуи смог прекрасно рассмотреть приближающегося. Именно «приближающегося», по – иному и не скажешь, он шел, не издавая совершенно ни единого звука. И он не столько шагал по направлению к ним, сколько просто плыл, скользя над самой землей, он делал короткий шаг, а проскальзывал больше чем на метр. Был он высок и худощав, в золотистом, стелящемся по земле шлейфом плаще. Когда он подплыл еще ближе, можно было разглядеть его резкие точно вырубленные черты лица. Его длинные, вьющиеся волосы свободно ниспадали на плечи, аккуратно подстриженная борода обрамляла и подчеркивала резкие черты скул.

– Все это не есть хорошо, – донеслось до слуха Адуи, со стороны  Nэин.

Истафий, взяв сулицу, сел так, что бы в один миг было удобней и сподручно вскочить и, ринуться в бой, если возникнет такая необходимость.

Незнакомец, не обращая  абсолютно никакого внимания ни на Адуи, ни на схимника подойдя, остановился перед Nэин.

Оба спутника Nэин, видели, как она с вызовом и, куражась, взглянула на подошедшего. Адуи вознамерился спросить незваного гостя, что ему надобно, но натолкнувшись на предупреждающий взгляд Nэин, остановился. Но потом все же встал между Nэин и пришедшим. Истафий тоже поднялся, выставив сулицу на показ. Кривая усмешка изломала черты лица незнакомца. Адуи не успел и звука издать, как один только резкий взгляд незнакомца и сильнейший толкающий удар, ткнул его так, точно стенобитный таран ударил его, подкинув, отбросило метра на три. Рухнув, Адуи свернулся калачиком никак не в силах продохнуть. Было ощущение, что в груди у него яма до самого позвоночника. Алая пелена застила глаза, темнея с каждой секундой, погружая в темно – багровый мир.  В ушах гудело и он ничего не слышал из того, что происходило вокруг, только видел. Сквозь багрянец, различил: бросившего сулицу и севшего обратно, притихшего Истафия. Nэин, так же продолжала сидеть и смотреть снизу вверх на пришедшего, (что с такой легкостью расправился с ним), и только по шевелению губ, понял, что он беседует с ней.

Адуи заскрипел зубами от бессильной злобы и боли, терзающей его. Как вдруг, что-то будто лопнуло, и огонь заструился по всему телу, сильная судорога извела и, скрутив, стянула его. Когда судорога отпустила, боль в груди ослабла. С хрипом вдохнув, гортанно рыча, поднялся и встал. Чуть пригибаясь, двинулся вперед. Челюсти сильно зудело и их ломило. Рявкнув он бросился на незнакомца. Пришедший незнакомец отреагировал моментально, поведя бровью, выбросил навстречу ему руку. Тут же он натолкнулся на незримую, непреодолимую преграду и снова ударило, еще сильней и отбросило еще дальше. Пролетев немалое расстояние, он еще пропахал своим телом небольшую борозду. Приподнялся удивленный тем, что вообще смог шевелится и быть в сознании после полученного удара и еще более тем, что он почти не ощущал боли.

Все было по-прежнему в багровых тонах, а вот гул в ушах прошел и он различил с хрипом голос:

– Силен звереныш! Хотя, он еще не проявленный.

Адуи понял, что «зверенышем» назвали его. Из попытки, что-либо возразить из его гортани вырвалось лишь звероподобное, бурлящее клокотание. Притихший, сидящий поблизости Истафий, взглянув на него, вскочил и, не сводя расширенных от ужаса охватившего его, глаз, часто-часто закрестился и что-то там шепча, попятился от него. Глядя на это, Адуи даже растерявшись, обвел себя взглядом, не понимая в чем дело. И вроде бы все было как обычно, разве, что жилы на руках заметно вздулись. Громкий, издевательский смех, царапнул по нервам, Адуи вскинулся. Бравируя своим превосходством, куражась, незваный гость, рисуясь, прошел туда – сюда. Блеснув белыми зубами в злой улыбке, презрительно скривился, глядя на Истафия, спешно читающего, монотонным гудением молитвы, рявкнул на него:

– А ну прекрати!

Истафий, даже подпрыгнул, дернувшись всем телом и ссутулившись, еще быстрее затараторил молитвы и, еще истовее зачастил, налаживая на себя крестное знамение.

Фыркнув, незваный гость засмеялся:

– Какая мерзость.

Адуи ринулся вперед, кипя от ярости. Но Nэин велела в приказном порядке не допускающим неисполнения – успокоиться и сесть и, Адуи под тяжестью и, силой ее взгляда не посмел ослушаться.

Высокий незнакомец в золотистом плаще развернулся к Nэин и продолжил прерванный разговор, в манере и с интонацией искусителя:

– Если ты от Его и Его сила, и слава в тебе, то сделай ну хотя бы, вот эти камни,-(один из камней, что были у ног высокого незнакомца, как выстреленный из катапульты, со свистом полетел в лицо Адуи. И только благодаря проснувшейся звериной реакции он успел увернуться, и булыжник не размозжил ему лицо. И снова только взгляд Nэин, удержал его ярость) -к примеру, Готерскими хлебами. Готерский хлеб, ох, как хорош.

Смерив его взглядом, Nэин ответила:

– Что же мне теперь прихоти твои исполнять в доказательства, – и изобразила на лице точное подобие улыбки, той, что была на лице собеседника, – А если ты бы мир попросил раскрасить в розовый цвет, что же мне пришлось бы все обратить в розовое, только ради того, чтобы тебе, это послужило доказательством. А доказывать, я не намерена никому и ничего.

Тихим, усталым голосом добавила, в довесок:

– Я то, кто я есть, а кем вы все меня считаете и кем называете, это ваше, и ваши заблуждения.

«Пришедший» остановился, замерев как вкопанный, налет улыбки слетел с уст, холодом блеснули глаза.

Все вокруг потемнело. Смешался верх и низ, и стороны света. Вокруг их разверзлась бездна, все они, четверо, остались на небольшом островке посреди темной бездны. И этот островок, разрушаясь с краев, осыпался в бездну, с каждой минутой становясь все меньше.

Колкий мороз сковал все внутри него, когда Адуи заглянул в бездну разверзшуюся вокруг них. Опасливо попятился к центру островка.

Подобно грохоту и завыванию разыгравшейся бури, раздался голос «пришедшего», обращенный  к Nэин:

– Если ты есть то, кто ты есть, спасись от бездны!

Но она, сохраняя абсолютное спокойствие и индифферентность, не пыталась предпринять какие – либо действия. Толи ее это все нисколько не страшило, толи она просто смирилась, потому, как не могла, что – либо изменить, или еще что? Понять было невозможно, что творилось сейчас в душе ее.

– Nэин! – взвизгнул сдавленно Истафий.

Но она точно не услышала крика отчаяния.

От бездны веяло страхом и веяло невыносимым смрадом смерти. Островок уже осыпался до пяточка. «Пришедшего», их незваного гостя, сейчас здесь не было, но чувствовался его пристальный взгляд.

Какая жуткая западня. Адуи с силой зажал своей ладонью рот и нос, от нестерпимого смрада и, чтобы сдержать отчаянный крик. Еще немного и они потеряют опору под ногами, и их поглотит кошмарная бездна. Неужели Дуар допустил, или Бог неохристиан, существование такого кошмара в мироздании, где даже не хватает духовных сил, чтобы безысходно рыдать, созерцая эту бездну. Положение становилось критическим. Ужас заставлял трепетать каждую клеточку организма.

И вдруг на островке объявился из ниоткуда, опять «пришедший», запрокинув голову заливисто,  оглушительно захохотал. Адуи от этого затрясло. Маленький островок перестал осыпаться.

– Macte!3, – сквозь смех выдохнул «пришедший». – Ты дорогого стоишь! – сделал вывод он, – «Хозяин», не ошибся.

И присев на корточки он заглянул в глаза Nэин. Прошептал:

– Посмотри.

Смрад пропал, уносимый теплым, свежим, ласкающимся ветерком. Мрак бездны, стал рассеиваться. Бездна превратилась в море ярких мерцаний, всевозможных цветов. И из этой феерии света и цвета, стали выплывать картины и образы, как яркие предутренние, светлые сны. Это были виды земель внутрисферного мира; прекрасные места, многолюдные города. Адуи видел узнавая: замки Готера, Бозейские степи, бурные воды Идора. Образы выплывали, окутывая округу, застилая цветными, туманными шторами.

Проплывали многие царства внутрисферного мира, в красоте и славе своей. И сказал «пришедший», Nэин:

– Все это, даруется тебе, и твоя будет сила над всем, если ты поклонишься мне и станешь на нашу сторону.

Поднявшись и не взглянув на «пришедшего», Nэин ответила:

– Отойди от меня.

Незваный гость, «пришедший», дернулся как от пощечины. Подскочив, крутнулся вокруг своей оси от гнева, его плащ взметнулся золотым сполохом. Вонзил ненавидящий взор в Nэин.

Все видения вокруг исчезли, все вернулось к прежнему виду, они все снова были на той же просоленной земле.

И Адуи четко осознал, что шутки кончены и сейчас случится либо безжалостное убийство, и скорей всего это, их троих. Или же будет страшная битва двух изначально противостоящих сил. И, кажется, все же  перевес сил не на их стороне, по крайней мере, не на этой проклятой земле. Вот еще вопрос, кто стоит за Nэин и кто за «пришедшим», незваным гостем, какая сила за кем?

И как же обидно: ощущать себя пешкой в игре, быть бессильным, неспособным повлиять и оказать какое либо значимое влияние. Хотя может он, ошибочно принижает свое значение.

Истафий, в этот момент уже прибывал в невменяемом, полуобморочном состоянии, от страха.

Адуи, видел как в глазах «пришедшего», в буквальном смысле разгорелось белое пламя, так, что глаза его стали ослепительно сияющими огнями. Вдобавок их незваный гость оказался крылатым. Из под плаща, невесть откуда вышли широко распростершиеся, огромные, белые, орлиные крылья. Точно отмахиваясь от чего – то, он резко махнул рукой. Чудовищной силой Nэин, отбросило в сторону. У Адуи просто все оборвалось внутри, видя такое. Готовый яростно, очертя голову, бросится на врага, замер, видя, как Nэин поднялась, а вместе с ней за ее спиной поднялся, плотно скапливаясь – абсолютно черный туман. Облако черноты мгновенно разрасталось все больше и больше. Лунный свет отразился, блеснув в заполнившихся серебристой сталью глазах Nэин.

«Пришедший» взмахнув крыльями, вскинул руки перед собой. Вокруг его ладоней засиял голубоватый ореол. Из раскрытых ладоней выстрелило множество голубых светящихся нитей, что с треском устремились в сторону Nэин. В тоже время черный туман выплыл струями из-за ее плеч, темным потоком стремительно хлынул в атакующего. С шипением, подобному тому, как раскаленная сталь, опушенная в холодные, темные воды, мрачный поток столкнулся с нитями голубого света.

Сошлись две силы в отчаянном, открытом противостоянии, в великом напряжении. Сколько уже длилась схватка, было неведомо, толи миг, толи вечность, само время испуганно, покинуло место сие.

На застывшем в напряжении лице Nэин выступили темные капли кровавого пота.

Поднялся, сбивающий с ног порывами, ураганный ветер. С потемневшего неба тут и там спускались хоботы смерчей. Всюду, стелясь по земле, ползли змеями молнии.

Черный поток, стал пересиливать, сначала по-немногу, так, что это казалось иллюзорным наваждением, навиваемым надеждой, что Nэин одолеет, выстоит. А потом в одно мгновение, черный поток, как голодный удав, поглотил крылатого «гостя», образовав вокруг него плотное темное облако. Как по мановению руки, утихло неистовство стихий. Небо побледнело, прорезала светом заря восток. И черное облако, опало и рассеялось, как туман в полдень, как страшный сон по утру. Облако исчезло, исчез и сам «пришедший».

Nэин, покачнулась и как подрубленное деревце, пала на землю. Адуи, бросился к ней, а Истафий, шарахнулся в сторону от него.

___________________

________________________

__________________

Клов, именуемый, так не с рождения, а с принятия сана. Ныне величаемый – Кловом Паладином Нового Камелота, воином нэохристовым. Он давно позабыл, как когда – то нарекла его родная мать, не помнил он и матери своей. Память лишь цепко держала воспоминание, о том, как много лет тому назад, в четвертую весну жизни, его тайными тропами – «Дорогой веры», привели в Новый Камелот, отдав в учение воинам-монахам. Тогда нарекли его воины-монахи Нового Камелота – Полош, так и звался все годы учебы и послушания, забывая: родное имя, истинное происхождение, становясь до мозга костей – истовым нэохристианином, воином Боговым, защитником веры. Он и его братья по вере Паладины, обратив взоры на хоругвь с ликом Святого Посланника Арея, в молитве. Их было всего десять воинов Паладинов, под его командованием. На вершине лысого холма с выжженной жарким солнцем травой. Вдали от их обители и крепости – Нового Камелота. И их окружали «бешеные собаки», «порождения скверны», «демоническая сила» – разъездной отряд варваров, выстроившись в кольцо у подножия холма. Эта осада, длилась уже не один час, они требовали, чтобы Паладины, сложив оружие, сдались,  у варваров уже кончалось терпение, они жаждали крови. Но никто из воинов Паладинов и не намеревался бежать сдаваться, сохраняя гордое спокойствие, помолившись они были готовы принять неравный бой с превосходящим численностью врагом. Вскочив в седла своих лошадей, они построились в небольшое, плотное кольцо на вершине.

Клов, был уверен в своих братьях по вере и службе, каждый из них, дорого отдаст свою жизнь. Хорошо обученные, с детских лет постоянно тренируемые, мастера владения разными видами оружия и верховой езды, большинство из них уже не единожды бывали в боях, крепкие духом, готовые погибнуть за веру, все они орудия в руках Господа, карающая сила Его. И они заставят это отродье дьявола, пожалеть, что они повстречали их сегодня на пути.

Горяча своих коней варвары, подняли ор, выкрикивая свой боевой клич, от которого у всех жителей территорий граничащих с территорией панков, стыла кровь в жилах.

– Хой! – неслось оглушительно и зло.

– Господь с нами! – в ответ выкрикнула кованная малая рать воинов нэохристиан. Тускло поблескивали на них запыленные доспехи. Именно наличие прочных и удобных доспехов, изготовленных лучшими оружейниками во всем внутрисферном мире, давало еще один большой плюс в пользу того, что они имеют шанс одолеть варваров. У склона холма раздалась команда от широкоплечего воина в шлеме с прикрепленными двумя, лисьими хвостами. Оскалившись обнаженными клинками, ватага воинов-варваров, двинулась неумолимо, неспешно в атаку, как хищник к загнанной в угол жертве. Вот только жертва была выбрана не совсем удачно, пусть и малочисленная, но десяток облаченных в метал доспехов, воинов, посвятивших себя битвам и молитвам.

Паладины, ощетинились рогатинами, невозмутимо закрывшись панцирями шиитов, ожидая надвигающегося врага.

И только безбрежное, вечное небо в разводах непреодолимого пузыря сферы, безмятежно, в сиянии яркого солнца, взирало на то, как не могут люди быть все едиными. И  не может человек жить в одиночестве. Всегда находят причины, интересы, верования по которым люди разъединяются и, что порой становится причиной антагонизма, причиной войн и расхождения, разделения. Всегда находились и находятся причины, по которым расходятся и объединяются с другими.

Вот и здесь, в мире, плененном сферой, люди когда – то единые, граждане одного государства, почти все они были одной расы, одной нации. Но раскололись, разъединились, и происходило это порой даже, по смешным причинам и интересам. Потом спустя многие годы это ушло в глубь, в корни, становясь почитаемыми традициями предков. Все это въедалось в кровь, да так, что за это можно и убить. И разошлись, и выбрали себе вождей, и раскроили когда – то единые земли на свои территории, и айда враждовать, устанавливать сферы влияния, и изничтожать, неспособных отстаивать своё место под солнцем.

И вот ветер стал разносить с прохладой своей: звон и лязг метала, крики ярости и боли, топот и ржание лошадей.

Жаждущие крови, разнообразные клинки варваров, не успели коснуться Паладин, как варвары уже понесли свои первые потери. Отсутствие того, что было бы достойно звания доспехов и надежных, прочных щитов, сыграло еще в первые секунды боя роковую роль для троих воинов-панков. Поверженные они пали, скатываясь по склону холма.

Напирающий на Клова, воин на холеном, тонконогом скакуне сумел отвести своим широким палашом, метившее ему в грудь острие рогатины. Вмиг отреагировав, Клов, окантовкой своего круглого щита, с силой ударил по морде его скакуна, целя в нос. Мотая мордой, глухо заржав, обезумевший от боли, скакун встал на дыбы, опрокидываясь назад под уклон. Уличив момент, пока спереди он в недосягаемости, прикрытый рухнувшим скакуном, что катясь и брыкаясь по склону, калечил своего седока, Клов вонзил с размаху свою рогатину в бедро варвару-панку, на вид еще мальчишке, что оказался сбоку от него. Тут же Клов, почувствовал как вскользь с лязгом о доспех, по плечу ударил вражеский клинок. С металлическим шепотом вышел, блеснув на солнце меч, вынутый из ножен Кловом.

Паладины старались держать строй, но под натиском их строй-кольцо, рушился. Льдом застыло небо в глазах у выпавшего из седла, сраженного Паладина.

Конь под Кловом, стал заваливаться. На  шее коня, из глубокой раны, пузырясь, хлестала ярко – алая кровь. Проклиная себя Клов, стремительно вынув ноги из стремян, отбросив щит в лицо напирающего на него всадника варвара, соскочил с коня. Избегая того, чтобы его верный, но уже умирающий конь, не придавил его. Оказавшись на земле, вскакивая Клов размахнувшись по широкой дуге, подрубил ноги лошади, под панком-варваром. Тот в этот момент занес меч над одним из Паладинов, но провалившись на подрубленном коне, упал на землю, и был добит вонзенным в затылок, мечом Клова.

Клов, отпрянул в сторону, уходя от бьющих копыт направленного на него коня, тогда седок попытался достать его своим мечом в зазубринах. Схватив свой меч двойным хватом, Клов отвел зазубренный меч и в тот же миг, стремительным движением одной рукой ухватился за рубящую руку уже проносящегося мимо врага, резким движением выдернул его из седла. Воин варвар оказался у его ног, Клов видел его ошарашенный взгляд, глаз с расширенными зрачками. Не теряя ни мгновения, всадил ему в грудь меч, пробив его насквозь.

Он считал, каждого сраженного им врага, четко зная одно: – что прежде чем погибнуть он должен отправить на тот свет, как минимум пятерых, потому как, примерно, так приходилось: – на одного Паладина – пять варваров.

Со звериным криком на него кинулся с алебардой наперевес, уже безлошадный варвар, лицо                   его было перепачкано кровью и пылью, кровь сочилась из раны, пересекавшей повдоль лоб. В последний миг Клов отскочил от жала лезвия, крутнувшись вдоль древка алебарды, заканчивая оборот, со всего размаху снес нападавшему голову. Отрубленная, черноволосая, косматая голова отлетела в сторону, разбрызгивая кровь.

Еще капли крови не успели все пасть на землю, как Клова чудовищным ударом в спину, просто вбило в землю. Страшная боль поселилась в лопатках, он несгибаемой волей своей, заставил себя, превозмогая боль – вздохнуть и выдохнуть. Не сдерживая стона боли, перевернулся на спину. Бог хранил его, повернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как на него несся верхом на взъяренном коне, широкоплечий, в жилетке из грубой кожи –  панк – варвар, целя в него рогатиной. Крича от боли и ярости, мгновенным движением Клов выхватил нож из ножен, закрепленных на бедре, чуть приподнявшись, метнул его в стремительно приближающегося всадника. Нож угодил в глаз, вонзившись глубоко в голову. Выгнувшись назад дугой варвар, обронив рогатину, упал, но зацепившись ногой в стремени, поволокся за уносившимся с поля боя конем.

Скрипя зубами, Клов потянулся к оброненному своему мечу, зловещая тень нависла над ним. Длиннобородый варвар занес над ним широкий топор. Клов резко выдохнул, с тоской понимая, что это конец. Но тут подоспел один из Паладинов – Вальнус, поистине человек богатырской силы, с размаху развалил варвара с топором надвое, от плеча до пояса.

Кривясь от боли в спине, без всякой прыти, Клов поднялся на ноги. И не без радости и гордости заметил, что врагов остался лишь десяток, и этот десяток в спешном порядке покидал поле битвы, отступая, уносились прочь.

Вся вершина холма была густо усеяна трупами людей и лошадей. Иссохшая, растрескавшаяся земля вершины, жадно впитывала пролившуюся кровь.

Опершись о меч, Клов обвел взором своих воинов, живых и мертвых. Один из тех, кому уже больше не жить, был смят и изрублен, не спасли и доспехи, другой еще совсем молодой Паладин, бился в предсмертной агонии. Над еще одним воином-Паладином, склонились двое братьев по вере, он был тяжело ранен, смерть уже свивала над ним венец. Шансов на то, что они смогут довести его еще живым, до Нового Камелота, не было.

Потери были великим горем и большой бедой для немногочисленной братии.

Было еще двое раненых, но их раны не были столь опасны, при должном уходе, для жизни. Остальные воины были взвинчены, измотаны битвой, но серьезно не пострадавшие. И еще были на вершине десятки убитых и раненых врагов. Таков итог битвы.

Раненых варваров, Паладины добивали с молитвой о низвержении душ этих варваров панков в ад, без жалости и укоров совести, для Паладинов они были порождения зла те, кто погряз безвозвратно в мерзости.

Собрав  отвоеванные трофеи и  поймав, каких смогли, трофейных лошадей, погрузили все обретенные богатства на них. Погибших Паладинов, завернули в их же плащи, погрузили, привязав на лошадей для их последнего пути.  Пути на погост Нового Камелота у Высшей часовни. Когда солнце уже лежало на горбах западных холмов, отряд Паладинов двинулся на север к их городу-крепости. Не преодолели и ста метров, как Вильнус выкрикнул:

– Вижу, трое на юго-восток.

Клов  вывернул из цепи отряда, всматриваясь в указанном направлении. На фоне склона высокого холма, двигались, направляясь к ним, три темных точки. И когда Клов смотрел вдаль на идущих, душу и сердце неожиданно охватила, скребущая коготками, щемящая, светлая тоска. Так точно на миг показалась из-за облачной дали то, нечто прекрасное, истинно-светлое, тот смысл и радость, что так жаждет душа, неспособная смирится с земным, показалось на миг краткий и сокрылось, а печаль осталась и мечта, и тяга. Печаль посеребрила душу. И тут же волной накатило волнение, сердце то было готово выпрыгнуть из груди, то замирая, падало. Тревожная радость и ожидание расплескались в душе, так словно его ожидала радостная, решающая, долгожданная встреча. Вдруг, показалось, что тихий голос, невесть откуда, позвал его по тому,  давно забытому, его имени, но он узнал его. Бешено заколотилось сердце. Что же это?

Отряд остановился, ожидая командира. Но Клов не спешил, необъяснимо почему, но ему стало неимоверно важно: дождаться и встретится с теми тремя, что шли сейчас сюда. Зачем ему это надо и почему не ведал, вот только стало, это жизненно необходимо так, как дышать.

____________________

__________________________

__________________

Ветер гнул редкие пучки ковыли к земле. На соленом озере поднялась частая рябь. Давно перевалило за полдень, Nэин все не приходила в сознание. Ее тело выглядело безжизненным, но Адуи не спешил с выводами. Он  никак не мог поверить, что она погибла, даже мысли такой старательно до себя не допускал. Не  отходил от нее ни на шаг, сидел, сутулившись как старый коршун, рядом, держал за прохладную, бледную руку. Время шло, он не знал, что предпринять, что делать, как быть, медленно, но верно наползало, вязкой слизью, отчаянье. Он уже ненавидел это проклятое место. И еще его очень раздражал Истафий, их проводник по «Тропе Веры», что сейчас держался на отдалении от них и настороженно косился на него. Не  сдержавшись Адуи рявкнул:

– Да в чем дело схимник? Что ты так смотришь на меня?

Истафий дернулся и настороженно замер. Поползла долгая, напряженная, безмолвная минутная пауза. Видимо решив, что Адуи не намеривается на него нападать, схимник заговорил:

– А ты бы видел, во что ты превращаешься, жуть! Ты чудовище!

Адуи, даже растерялся от, такого.

– О чем ты?

– О том, что ты монстр, зубастое чудовище! Оборотень!

– В своем ли ты уме?

– Я то, да уж и не знаю, в здравом уме я, али нет. Ты бы видел себя!

– Я не понимаю, о чем ты?

– Может я действительно рехнулся, но вчера, когда все это началось, с тобой случилась пугающая метаморфоза: рот твой обратился в клыкастую пасть, в глазах зрачки стали горизонтальными красными линиями, и лицо все, как-то, извело в хищную гримасу.

– А сейчас? – как-то по-детски, спросил Адуи.

– Сейчас ты нормальный. Разве, что бледней чем обычно и дерганый, какой-то.

Адуи провел ладонью по лицу, тяжело вдохнув.

– Послушай, я не знаю, что со мной было вчера, – широко разведя руки, добавил: – Но думаю я тебя не съем, так что хватит так на меня смотреть. Ты лучше посоветуй, что дальше делать, Nэин не приходит в себя. Я боюсь, что она умирает.

– Да, что ты такое говоришь! Nэин не умрет! Она  не может уметь, Господь этого не допустит!

– Да где был твой «Господь» вчера, раз допустил такое?

– С нами! С нами был Господь, потому и одолели, демона того. В Господе сила,  – Истафий молитвенно сложил руки на груди.

– «Одолели»! – вскочил Адуи: – Как же, одолели. Nэин, одолела, в ней сила! А кто она неведомо, и откуда сила ее. Да и кто он твой бог?! Я не верю в Бога твоего!

На этот раз уже вскочил Истафий.

– Да, что ты такое несешь?! Видать, точно, бес в тебя вселился, – взревел схимник.

– Довольно, хватит вам уже! Мертвого подымите, – раздался тихий голос.

– Nэин! – враз воскликнули, Адуи и Истафий, поворачиваясь к ней.

Прийдя в себя, она лежала, глядя на них из – под полуопущенных ресниц. Адуи опустившись на одно колено, склонившись над ней, спросил:

– Как ты?

Nэин, неопределенно мотнула головой, попытавшись приподняться, но почти тут же рухнула обратно. К разочарованию, Адуи понял, что не все так хорошо, как они обрадовались.

Слабым, померкшим голосом Nэин, спросила:

– Сколько я так лежала?

– Ну, сейчас середина дня, что-то около, четырнадцати часов прошло, как…. – Адуи недоговорил.

– Нужно идти, а то можем не успеть, – совсем уже неслышно проговорила Nэин, предпринимая новую попытку подняться. Адуи хотел помочь, но она не позволила.

– Куда можем не успеть? – спросил Истафий, прислушиваясь к тихой речи Nэин.

– Увидишь. Веди, – выдохнула Nэин, поднимаясь на ноги, неустояв, припала на колено, опершись рукой о землю, склонилась к земле, тяжело дыша.

Она была совсем без сил. Ей было очень тяжело. Казалось, что ей едва хватало сил удерживать душу свою в теле, что бы ни отдать ее царству небесному.

Адуи, не слушая протесты Nэин, помог ей встать на ноги. И на все отказы от его помощи, напомнил:

– Ты же сама сказала, что нужно спешить.

Его в очередной раз удивляла ее одежда, его одеяния поле вчерашней битвы были грязны и изорваны, а на ее одежде, ни пятнышка, ни пылинки, так точно грязь земная и пыль не смела к ней прильнуть.

Он слышал, как Nэин, опираясь на его плечо, зло скрипнула зубами. Так они и отправились в путь, Истафий впереди, Адуи и Nэин следом.

С каждой пройденной сотней метров, шаг Nэин становился тверже. Она опять обретала свою силу.

– Nэин, – ей на ухо шепнул Адуи.

– Да?

– Ну, э. Истафий сказал мне, что я вчера обратился в монстра, во время битвы.

– Да, но не в монстра.

– «Не в монстра», а в кого? Что со мной было?

Но тут резко остановившийся Истафий, сдавленно выпалил:

– Там впереди, всадники!

________________

_______________________

________________

Поднявшийся еще вчера ветер все не утихал, игриво трепал гривы коней и хоругвь с Пресветлым ликом Арея. Клов спешился, ожидая троих путников. Они были уже близко. Одного путника он узнал – это был схимник из юго-восточной обители. Имени его он не помнил, помнил, что он бывал в Новом Камелоте раз или два. А вот двое, что были с ним, были неожиданными гостями. Но раз они были со схимником, значит, путь держали  в Новый Камелот. Просто так в этих землях, полных опасностей и зла, не гуляют.

К спутнице схимника сама душа потянулась и сердце, что так тревожно ждало чего-то. А вот молодой, лет восемнадцати парень, наоборот отталкивал и не из-за внешности, он был даже красив, что-то на другом уровне, что-то внутри его было неприятным, отталкивающим, как ночной, бредовый кошмар. Противен он был нэохристианской душе. Налетел сильный, упругий порыв, как последний вздох ветра, пронесся и тут же опал. Ветер утих, устанавливая торжественный покой.

__________________

______________________

_________________

Впереди, поднимая  уносимые ветром клубы пыли с пересохшей земли, неспешно продвигалась вереница всадников, закованных в доспехи. Каждый  всадник на поводу вел за собой, кто по две, а кто по три, чем – то нагруженных, лошади. Но это было не все, главным и пугающим было то, что недалеко от них, на небольшом холме лежало немалое число трупов людей и лошадей.

У Адуи и Истафия возникло желание ретироваться, пока было еще не слишком поздно, но Nэин приказала идти туда, к ним. Схимник на заплетающихся ногах, подчиняясь приказу, пошел туда, как на собственную казнь, с той же охотой, но как только он разглядел, развивающийся над войнами хоругвь, с возгласом: – Паладины! – радостно бросился вперед, только успевай, догоняй. С возгласом схимника беспокойный ветер, разом зарывшись в траву, утих.

Первым их встречал высокий, плечистый в доспехах, достойных короля, воин. Сняв свой шлем он, поприветствовал подошедшего схимника и чуть поклонился ему. Адуи остановился рядом с Nэин, на небольшом отдалении от Истафия и воина.

Схимник и воин громко пожелали друг-другу: здоровья, спасения и царства небесного, а потом заговорили уже тише. Истафий говорил очень тихо, постоянно оглядываясь на Nэин. Из всех слов Адуи различил нечеткое, что-то вроде: – мессия. После сказанного схимником, взгляд воина, полностью обратился на Nэин и стал внимательным и взволнованным.

И тут невесть откуда, из небесной выси, на плечо Nэин, опустился белый голубь. Истафия и воина, как подкинуло. Зашептались: – Знамение, знамение!

Оба, как по команде, перекрестились. Взгляды их наполнились благоговением. Они не сразу решились подойти к Nэин и Адуи.

– Позволь представить тебе, верного поборника веры нэохристианской, командира разъездного отряда – Паладина Клова, – представил воина схимник.

Паладин Клов, склонился в поклоне. Nэин, сняв с плеча голубя, отпустила его в небо. Голубь, покружив над ней, взмыл ввысь, растворившись в вечерней мгле.

Потрясенный этой невероятной встречей Клов, развернувшись к своим воинам, желая сделать им объявление о том кого, они повстречали в этих забытых Богом землях, но Nэин остановила его. Жестом пригласив его следовать за ней, тихо заговорила:

– Нет, не надо. Не стоит сейчас кричать обо мне во всеуслышание. Поверь, придет время и тому, кому следует знать, узнает и услышит обо мне. И Клов …, – дальше, что говорила она, Адуи не расслышал, слишком далеко они отошли от них.

Воины-Паладины с любопытством смотрели на своего командира и девушку, но вмешиваться не смели.

О чем беседовала Nэин с Кловом, Адуи не мог даже предполагать, но когда они снова возвратились к ним, заметил, что командир Клов, стал подобен мягкой глине в руках Nэин и смотрел на нее, подобно верному псу. Это разозлило Адуи так, что больше трех часов, он провел в полном молчании.

Все трое они присоединились к отряду Паладинов, им выдели лошадей так, что верхом, да с хорошо вооруженной охраной путь стал легче и можно сказать веселей, правда Адуи всерьез опасался, что у его лошади, что до смерти боялась его, от страха подкосятся ноги и она рухнет вмести с ним и так, всякий раз как он ее понукал у нее подгибались ноги.

____________________

_________________________

__________________

Скелетом погибшей цивилизации, раскинулись по долине в чаше холмов, вросшие в землю, развалины древнего города.

Кто были они – люди, ушедшие в забытые глубины веков, жители этого города – никто уже не скажет. Остались эти немые свидетели их существования, еще до конца не разрушенные временем: фундаменты, железобетонные плиты обрушившихся стен и полу – разрушившиеся каркасы былых, многоэтажных домов.

Конный отряд, петляя меж убитых временем и запустеньем строений, пробирался через погибший город ушедшей цивилизации.

Ехавший рядом с Адуи, рыжий, почти огненный Паладин, с длиной бородой, видимо от скуки затеял с ним разговор:

– Эту местность называют – «Долина молчания».

– Почему «молчания»?

– Это уже никто тебе не скажет, не помнят. Наши передки так называли это место, и мы так называем, а почему – это вопрос?

– А на погосте, вы очень разговорчивы? Звучат ли там голоса? – прервав свое задумчивое молчание, присоединилась к их разговору Nэин.

– На погосте, только скверные варвары болтают и балагурят. Погост – царство скорбной тишины, – пробасил рыжий.

– Здесь, что древнее кладбище? – спросил Адуи у Nэин, старательно несмотря в ее сторону.

– Это погибший город, что стал единой могилой для сотен тысяч людей, погибших здесь за короткий срок, – ответила она.

– Откуда вам это известно? Кто вы? – спросил рыжий Паладин, с интересом рассматривая Nэин.

Адуи, чуть усмехнулся, он – то уже знал, каков будет ответ; – ничего конкретного, только – имя и то, судя по всему не ее настоящее.

– Мне много, что известно. А  называть ты меня можешь – Nэин, – проговорила она Паладину,  при этом задорно стрельнув  взглядом с улыбкой на Адуи так, точно бы она прочла его мысли и в исполнение, произнесла все им предположенное.

_______________

Лето близилось к своему золото – рыжему финалу, к осени, световой день становился неумолимо короче.

Солнце уже давно закатилось за даль горизонта. Вечер добавил во все краски черного. Темнело. И от того останки города, стали выглядеть еще мертвее и зловещи.

Средь развалин протекала небольшая, извилистая речка, вдоль берега густо рос высокий кустарник. Отряд свернул к речке. Лошади целый день были без капли воды, требовалось напоить скакунов, как бы не хотелось побыстрей убраться из этого места, что на многие века пропиталось горем, болью, холодом смерти и черным отчаяньем.

Недобрые слухи ходят о этой долине. Говорят, что здесь бесследно пропадают люди, но иногда их все-же находят – мертвыми.

Пока поили лошадей, совсем стемнело. Пробираться через развалины, где встречаются провалы, в темноте было бы неразумно, и Клов принял решение об остановке на ночлеге, здесь у реки.

Распределив свой малочисленный отряд: кого приглядывать за лошадьми, кого готовить ужин, кого в караул, Клов отправился к раненым, что были расположены у поросшей мхом и плесенью стены. Здесь двое легко раненых ухаживали за израненным – умирающим. Присев на вросший в землю обломок ушедшей цивилизации, Клов спросил:

– Ну, как вы ребята?

– Да мы – то нечего, а вот он, – один из раненых воинов с забинтованной рукой на перевязи, кивнул на лежащего и тяжело стонущего воина. – Ему совсем худо.

Клов со вздохом кивнул.

Вдруг, рядом в тени, куда недотягивался свет от костра, сгустилась тень, вырисовывая силуэт человека. Силуэт шагнул к ним и к свету костра. Двое раненых с любопытством разглядывали вышедшую к ним, из тени Nэин. Она остановилась перед воином с ссадиной на голове и рубленой раной на бедре:

– Позволишь взглянуть, на раны?

– Странное любопытство, для девушки. Вы, что лекарь?

– Так кое-что знаю, кое-что умею.

– Хорошо, думаю, хуже вы мне не сделаете. Рана у меня не опасна, не глубока. Скоро заживет.

Клов принес факел, подсветить. Nэин, накрыла ладонью рану:

– В рану попала грязь, уже начинается нагноение.

Раненый воин, судорожно взглотнул, такой диагноз ничего доброго не сулил, все это может закончиться гангреной, а это смерть или калека на всю оставшуюся жизнь.

Сняв повязку Nэин, предупредила: – Будет очень больно.

– Не бойтесь, я ни малое дитя, не расплачусь.

Клов со знанием дела, подобрал и коротко обломил ветку, подал ее раненому. Воин хмыкнул, но все, же закусил ветку.

Nэин провела ладонью над раной, воин глухо взвыл, впиваясь зубами в деревянный кляп. Из раны потекла струйка смеси крови и гноя. Когда из раны с кровью вышла грязь и гной, она снова провела ладонью над сочащейся кровью раной, кровь моментально остановилась. С сырым потрескиванием, рана плотно затворилась. Жутко было смотреть на то, как разрубленная плоть, сама собой сходится. Воин снова взвыл от боли. Рана стала алой полосой. Опухоль стала спадать, прямо на глазах. Nэин вынула из кармана небольшой мешочек, взяв из него щепотку коричневого порошка, посыпала им полоску раны. Наложила повязку.

Воин, выплюнув кляп, тяжело дыша, медленно откинулся назад на спину, закрыв глаза. Дыхание его выровнялось, стало тихим и размеренным.

– Что с ним? – спросил второй раненый.

– Просто спит. Завтра ему будет намного легче, – ответила ему Nэин. И так же, не оборачиваясь к нему, добавила с улыбкой: – Будем лечить, или так будешь жить?

Воин с рукой, висящей на перевязи, взглянул на нее, потом перевел взгляд на воина, что только – что лечили и с наигранным спокойствием, ответил:

– Да чего лечить, это же был просто перелом, уже все срастается.

– Ну, не нуждались бы вы в моей помощи, я бы сюда не подошла. Ну, а если вы не желаете, то можно все оставить так, как  есть, но.., – Nэин сделала паузу. В этот момент Клов, так посмотрел на раненого брата по вере, что выказал в этом взгляде все свое презрение к явным проявлениям слабости и трусости, а таких пороков в Паладине замечаться не должно, тем более перед той, что сегодня явилась им. Выдержав краткую паузу, она продолжила: – Дело в том, что кость не просто сломана, а раздроблена и естественно срастается неверно, в дальнейшем рука будет практически недееспособна и будет приносить физические страдания.

– А откуда знаете, вы даже не смотрели? – недоверчиво и удивленно, спросил воин.

– Ну почему не смотрела, я же смотрю на тебя, – толи, шутя, толи всерьез ответила Nэин.

Раненый воин какое – то время молчал, смотря в сторону костра, порой, то покачивая, то кивая головой, на губах у него застыло подобие улыбки.  Еще раз, мотнув головой, спросил:

– А, как вы, это одним прикосновением, рану открыли? И как это у вас, так лечить одними руками, получается? – забыв про солидность воина-Паладина и сдержанность и о присутствии командира, с детской непосредственностью ударился в расспросы раненый воин.

Клов, даже прицыкнул на него. Nэин лишь улыбнулась в ответ. Присев положила ладонь на пострадавшую руку, висящую на перевязи.

– Ой, а-а-а, кость, ой, сама там, внутри шевелится, ай, я чувствую, – через боль, выпучив глаза и побледнев, выпалил воин.

Утихая воин, погрузился в сон, Nэин поднявшись, отошла от него и направилась к костру, что развели Истафий и Адуи.

– А ему вы, разве не поможете? – спросил Клов, указывая на тяжелораненого воина, чьи уже становящиеся все тише стоны, разносились над печальной долиной.

Обернувшись, она, отрицательно покачав головой, сказала: – Его путь завершен.

Она отвернулась и в тот же миг, умирающий воин, с тихим свистом засипел, чуть приподнявшись, дернулся и затих, затих навечно.

Клов бросил взгляд в спину уходящей Nэин, потом снова на умершего, поднял  руку, чтобы перекрестится, да не стал, не смог, в отчаянии махнул рукой.

___________________

_________________________

В центре лагеря, горел яркой бабочкой, средь развалин, костер. Было тихо, удивительно тихо для обитаемого лагеря путников, и в округе ничто не нарушало заупокойной тишины. Только дежурный воин, обходя дозором лагерь и подкладывая хворост в костер, упорно демонстрировал присутствие жизни здесь. Паладин упорно боролся с одолевающим его желанием, ну хоть чуток, поспать, но сколько бы он ни тер глаза, сколько бы ни ходил вокруг лагеря, спать хотелось все больше и больше, просто с ног валился. Веки отяжелели, в голове туманилось, даже кажется, на ходу он на краткий миг выпадал из реальности в мир Морфея. Присел у костра, дабы подбросить в огонь хвороста и, не заметно для себя, все же уснул.

Теперь спали все, словно опоенные маковым отваром. И никто не видел, как полупрозрачные, зыбкие как дымка, выходили из-за развалин, образы людей. Никто не поднял тревоги, когда призраки окружили их плотным кольцом.

Они смотрели, туманными глазами на людей с холодной ненавистью, как смерть на жизнь, как жизнь на смерть, как гниение на цветение, как цветение на гниль, как ушедшие на пришедших.

И тут, средь спящих, кто-то встрепенулся и поднялся. Стоящие кольцом, призраки, чуть отпрянули назад, расширяя кольцо.

Адуи проснулся от того, что ему показалось точно, кто-то склонившись над ним, позвал его по имени. Сонно потянувшись и продрав со сна глаза, тут же вскочил, как ошпаренный. Вокруг стояли прозрачные, как дымка люди, в странных, туманных одеждах.

Потянуло, прелым запахом могил. Адуи заозирался по сторонам, все в лагере мирно спали в том числе и часовой. Бросился будить первого ближайшего к нему, но Паладин спал непробудно. Адуи даже сгоряча пнул его, но он продолжал, как, нивчем не бывало спокойно посапывать, разве, что перевернулся на другой бок.

Страх мурашками пробрался под кожу, сдавил горло. Схватил сулицу, хотя догадывался, что это оружие ему не поможет против окруживших их призраков. Спешно попытался разбудить еще пару спящих, но попытки были тщетны. Все это походило на кошмарный сон, от которого он ни как не мог проснуться. Стараясь не смотреть в пустые мертвые глаза незваных гостей, лихорадочно соображал: – как же ему быть, что предпринять.

Кинулся к тому месту, где была Nэин. Как же он обрадовался, когда коснувшись ее плеча, в свете почти прогоревшего костра, заметил, как дрогнув ресницами, она медленно открыла глаза. Не теряя ни секунды, он выпалил:

– Нас окружили призраки, и все наши спят непробудным сном.

Nэин неспешно поднялась, тряхнула головой сгоняя остатки сна.

– Вот же … хм…, – потерла ладонью лицо, – много же во мне человеческого, подействовало. Эти слова могли бы удивить Адуи и вызвать ряд вопросов, если бы не окружающие их обстоятельства.

– Как давно они здесь? Кого – нибудь забрали? – спросила Nэин, взглянув на Адуи.

– Я не знаю, как давно они здесь. Я проснулся, а они здесь.

– «Проснулся», – при этом левая бровь Nэин приподнялась, изломавшись углом.

– Э – э, ну да! А, что ты имела в виду говоря «забрали»?

– Если бы видел, понял.

Круг призраков, монотонно загудел. И в их гуле, слышалась мелодия – стылой тоски, подобной зимней вьюге на кладбище, поющей средь голых, мерзлых ветвей деревьев над могилами.

Из окружности призраков, струйками тумана, чуть светящегося в темноте ночи, потянулись пять линий, вычерчивая над крепко спящим лагерем людей – пентаграмму.

Nэин, встав в центре висящей над ними пентаграммы так, чтобы ее видели все полупрозрачные ночные гости. Спокойно, негромко произнесла, но тоном, каким только говорят те, за кем и у кого не малая сила:

– Оставьте, их.

Пентаграмма стала медленно рассеиваться. Призраки беззвучно начали расходиться, уходя за развалины, теряясь в темноте.

Пройдя к умирающему, мерцающему углями костру, Nэин набросила на угли хворост и присела у снова весело засиявшего костра. Адуи с опаской косясь на удаляющихся с ничем призраков, то же подошел к костру, радостно ощущая его живительное тепло.

Один из призраков не спешил покидать их, напротив он двинулся к ним. Шаг его был плавен, шел он некасаясь земли, шагал плывя над ней. Наверно эта имитация походки без видимой на то нужды, была все лишь проявлением реверсии былой жизни земной.

Он был подобен, отражению в воде, что отразившись, отделилось и само отправилось бродить по земле. Полупрозрачный, зыбкий. От него веяло, тем самым запахом и холодом, какой бывает только в склепах. Выглядел он, как «отражение» молодого мужчины.

Подойдя к ним, сторонясь костра, точно бы он был ему неприятен. Присел рядом с Nэин, пристально глядя на нее своими прозрачными, неживыми глазами. Nэин кивнула ему, как кивают старым знакомым при встречи, он кивнул ей в ответ.

– Ты вновь пришла, – неожиданно звонким, певучим голосом, произнес призрак.

Nэин искоса глянула на него.

– Ты к ним пришла? – спрашивая, он кивнул, на спящих Паладинов.

Она утвердительно кивнула в ответ, и добавила: – И к другим.

– «К другим» … –  повторил призрак, при этом начав чуть покачиваться вперед-назад, назад -вперед, так порой люди покачиваются, толи, успокаивая себя, толи, так лучше думается, толи еще зачем,  когда нервно размышляют или просто нервничают, волнуются. Но призрак, навряд ли может нервничать – решил Адуи, искоса поглядывая на него, давя в себе страх и трусливую неприязнь к представителю, видимо существующей потусторонней жизни.

Вея  холодом, призрак, своими мертвыми глазами рассматривая спящих Паладин, продолжил:

– Ты пришла помочь им, и спасти их.

Nэин на эти слава, как – то неопределенно повела плечами.

– А нас, ты не спасла, – с застарелой обидой и тоской проговорил, призрак, начав раскачиваться еще сильнее.

Nэин вскинулась, вонзив в призрака сталь взгляда серых глаз:

– То был ваш выбор. Свободу выбора, никто еще не отменял!

Призрак замер, как закаменел, не сводя мертвых, прозрачных глаз с Nэин.

– Да. О да! Да, конечно. Если бы было возможно, в то время возвратиться, тогда если бы не все, то многое было бы по-иному, – со смесью интонаций в голосе, сначала быстро и с замедлением к финалу, проговорил призрак. Его интонация была схожа с коктейлем, чувствовалась смесь: застарелого страха, оправдания, неутихающей горечи случившейся беды, жалобы и обиды, изжоги несправедливости и раскаянье, жгучее раскаянье – испепеляющее, и еще была злость. – Если бы раскаянье давало шанс исправить, хоть что-то. Если бы можно было исправить, – прошипел призрак, пряча глаза. Это  было чисто человеческое движение, из жизни людей, из того прошлого, о котором он сейчас сожалел, а иначе зачем ему сейчас прятать глаза, призраки не могут ронять слезы, даже от раскаянья, сделал вывод для себя Адуи.

– Прошлое не исправить, будущим правят, – ответила Nэин, на все его слова раскаянья.

Адуи внимательно слушал их беседу, вцепляясь в каждое слово, стараясь вникнуть и понять суть их разговора и знакомства. Он уже ничему не удивлялся, он видел, что прежнее его представление о мире, мироздании и материях, в том числе тонкого мира, до встречи с Nэин, были весьма ограничены, и даже отчасти не верны. С него словно сняли шоры.

Призрак, отстранившись еще дальше от живого пламени костра, резко сменил тему их разговора:

– Ты помнишь Марию?

Адуи, тут же вспомнил, что так «Мария» – был подписан тот дневник девушки, из ушедшей эры.

– Я помню все, ничего и никогда не забываю, даже если бы мне этого очень хотелось.

– Жаль, что не забываешь, – усмехнулся призрак и уже серьезно добавил: – Мария она теперь тут с нами.

Nэин, кивнула и горечь искривила линию ее губ.

Адуи с оглушительным и намеренным хрустом разломил длинную хворостину, спугнув повисшую тишину. Подбросил в костер. Пламя встрепенулось, встрепенулась и Nэин, отрешившись от тяжелых мыслей. Окинула полупрозрачного знакомца с головы до ног.

– Почему вы являетесь в таком вот обличии, вы как я понимаю, не привязаны к образу?

– Да, не привязаны. Я могу быть хоть серебристой дымкой, хоть белым голубем, иль жутким монстром обернуться, а этот образ привычней, родней, все же мы были такими. А хочешь, я обернусь тобой?

– Нет, не получится, ты будешь лишь бледной тенью моей.

– Хм. Ну да,  ну да.

На призрака, как волной накатила печаль и может, показалось, а может так было действительно, он стал тускней и прозрачней.

Nэин поднялась и направилась к тому месту, где она устраивалась на ночлег и, не оборачиваясь, бросила через плечо призраку:

– Сними наваждение сна с людей, – и приостановившись, добавила, все так же не оборачиваясь: – При удачном исходе дел моих, вы все будите, отпущены для перехода. Вам будет предоставлен свободный переход, сможете даже, возвратится к прежним материям, если таково возникнет желание.

– Осанна! – вскочил призрак.

Nэин никак не отреагировала на его возглас. Призрак же шепнув в сторону: – Баюн, идем, – и обернувшись сизым облаком, взмыл и растворяясь в черных красках ночной глубины.

– Какой, такой «переход», ты ему пообещала, что он так возликовал? – спросил у Nэин Адуи, не надеясь на ее ответ, спросил он так, чтобы озвучить эти слова, как заметку, зарубку в памяти – о услышанном, что существуют «переходы» и, что смерти нет! Поднес руку к огню, язычок пламени лизнул ладонь жгучей болью. С шумом, резко, сквозь зубы, втянув в себя воздух, отдернул руку. Он обжегся, руку жгло, а Адуи улыбался – значит все это наяву, он не спит – это не сновидение.

Ответа от Nэин он, конечно, как и ожидалось, не получил. Порой спрашивать Nэин было равнозначно тому, что бы вопрошать у небес, жаждешь услышать ответ, а небеса безмолвствуют, но оставляют шанс найти ответ самому.

От его шипения вздрогнув, очнулся от сна, заснувший у костра часовой. Взглянув на сбитого с толку часового произнес: – Нехорошо спать на посту.

Паладин виновато, взглянул на Адуи, но просить, что б его проступок не выдавали командиру, не стал, хотя за такой проступок его может ожидать очень суровое наказание.

______________________

________________________________

_________________

Вереница конного отряда, втянулась на узкую дорогу, пролегающую средь часто вкопанных под углом примерно 450 колов, что широкой полосой окружали, древний уже начинающий местами осыпаться, высокий, широкий забор. Перед забором, за ощетинившейся кольями полосой был еще глубокий ров. Дорога средь колов делала зигзаг, предусмотренный для замедления и затруднения атак, штурмующих врагов.

Над забором через каждые двадцать метров возвышались вышки – башенки, в бойницах мелькали часовые, виднелись баллисты.

Возглавляемый Паладином Кловом, конный отряд, остановился перед рвом. Из башни у врат, что была массивней и выше всех других, в широкую бойницу выглянул, весь окутанный в броню воин, окинув взором через щели стальных глазниц шлема, всех стоящих внизу у рва, крикнул:

– Кого Господь к нам послал?

– Верных воинов Его, брат, и гостей угодных Господу нашему, – отозвался Клов.

Высунулся еще один воин, приветственно взмахнул рукой:

– Здравствуй Клов! – скрылся в глубинах башни.

Раздался приглушенный звон и скрежет внутри башен, стоящих по обе стороны врат. Преграждающий вход во врата, стоящий вертикально, деревянный, скрепленный металлическими полосами и скобами мост, плавно опустился к ногам прибывших, открывая путь через ров. Этот ров до половины наполняла ярко – оранжевая жижа и в ней извиваясь, копошилось множество безобразных, вызывающих омерзение, зубастых червей.

Гремя копытами по мосту, въехали за высокие бетонные стены. Перед ними растелилась петляющая дорога, выложенная из квадратных, серых плит. По обе стороны дороги, в пределах обширной территории, огражденной бетоном, тянулись гряды и поля с овощами и зерновыми культурами. И среди полей и грядок виднелись оборонительные сооружения. Но по сторонам Адуи  не смотрел, взор его был устремлен вперед, туда, где завораживая своей суровой красотой, стремился в небеса, нависая над долиной, на скале стоял город-крепость. Казалось, вся эта скала с крепостью просто выросла из недр земли, столь неожидан  и неестественен был этот горный массив. Почти отвесными стенами вздымалась скала над равниной округи. Стены крепости казались продолжением скал. Стены, присоединяясь, срастались с вершиной скалы, имеющей резко уходящий, в заоблачную высь пик.

Город – крепость стоял на огромном уступе скалы и испещрял скалу. Был он подобен каменному, гигантскому наросту на теле скалы. И что – то над стенами города  – крепости ослепительно сияло в солнечных лучах.

Дорога поднимаясь повела их ввысь к вратам. Эта дорога была, может, не совсем удобной для мирного передвижения, по большей части устройство ее помогало в защите от осаждающих врагов. Дорога несколько раз извивалась зигзагами, и участками круто забирала вверх. Шириной она была всего чуть больше четырех метров, слева и справа круто обрывалась, представляя собой узкую полосу, забирающуюся все выше и выше, у врат это была уже достаточная высота, чтобы упавшему разбиться вдребезги. В  таких условиях сложно разместить атакующую армию, штурмовать крепость. И по такой дороге, просто невозможно подвести и разогнать таран.

Взирая на все это, Адуи теперь понимал, почему Новый Камелот – стоящий как кость в горле у варварской империи – «Темной стороны», остается невзятым и непокоренным. Не одно полчище воинов-варваров обломало зубы о непокорный город – крепость.

__________________

__________________

От группы женщин в длинных одеждах, в платках с одинаковым рисунком, в виде синего креста в черном ромбе, на головах, так, чтобы рисунок находился на макушке, отделилась одна женщина, выбежав навстречу прибывшему отряду. Остальные женщины, изредка поглядывая на прибывших, продолжали пропалывать гряду с капустой. Выбежавшая женщина, с нескрываемой тревогой, всматривалась в лица вернувшихся воинов. И вскрикнув задавленно, она, прижав руки к груди, забыв поприветствовать приехавших, спросила у Клова, упавшим голосом:

– А где же, мой сыночек Алеш?

В ответ Клов, лишь молча, опустил голову. Женщина, вскрикнув подобно раненой птице, заплакала. Слезы горя потекли по морщинистому лицу.

Смерть была здесь частым гостем. Они рождались, жили и умирали в противостоянии с безжалостным врагом, со злом, царствующим на «Темной стороне». Это была их жизнь, они защищают свою веру и обитель. Враг неизменно стремился их изничтожить. Все мужчины тут были воинами, почти всем им постоянно приходилось участвовать в сражениях, и никто не исключал того, что кто – то из них может погибнуть в очередной битве. Но это все не отменяет горе матери, потерявшей сына.

Отряд, объехав женщину, продолжил путь, въехав на возведенную поднимающуюся к вратам дорогу. На окованных вратах, красовался все тот же символ – крест в ромбе.

Кто – то тенью мелькнул в прорези бойницы башни у ворот. Стоя под стенами Нового Камелота, Адуи ощущал до замирания сердца, давящую мощь и несокрушимость величественных стен крепости. Левая створка врат приоткрылась ровно на столько, чтобы мог проехать только один всадник. Вереницей, один за другим, они въехали в коридор, где все стены и потолок были испещрены темными, зловещими глазницами небольших бойниц, откуда в случае, если все же враг ворвется, полетят пущенные: стрелы, болты и дротики, изничтожая зажатых в узком коридоре нападающих. В конце коридора поднялась вверх решетка, выпуская их из мрачного коридора. И вот они оказались в легендарном городе – крепости  Новом Камелоте.

Доводилось Адуи не раз слышать сказки о несокрушимом, непокоренном Новом Камелоте и его рыцарях и, когда он слушал эти сказы, никогда не верил, что этот город – крепость и его Паладины существуют. «Светлый город на «Темной стороне»»: – как говорит о нем Истафий, вот только интонация у него при этих словах была странная, когда он произносил эти слова, это была далеко не предполагаемая гордость, а как показалась, может это только казалось, но произносил это Истафий так, точно ему неприятны эти слова, как гнилая ягода на зубах.

Разом окунулись в звуки и запахи города, что за время путешествия уже стали непривычны. Пред ними раскинулась широкая площадь. С одной ее стороны были видны торговые лавки, в противоположной стороне звенела кузня. Рядом с кузней была тренировочная площадка, на которой, не щадя сил, упражнялись молодые воины под руководством седовласого, припадающего на левую ногу воина. В руках у него был гибкий прут, которым он порой хлестко бил своих учеников за огрехи в выполнении боевых приемов и упражнений.

Решетка, запирая, за их спинами с лязгом опустилась. Адуи нервно передернул плечами, накатило ощущение, что вокруг него очертили магический круг, что тут же начал угнетающе давить на него. Воздух раскалился, стал обжигающе горячим. Тело стало разрывать болью. Глаза залило ярким светом – ослепительной, невыносимой  белизны. Мир стал раскачиваясь уплывать. Покачнувшись в седле, стал заваливаться, теряя сознание.

Оказавшаяся рядом Nэин подхватила его, удержав в седле. Адуи почувствовал прикосновение ее рук к своему лицу. Какое – то время она удерживала руки на его висках. От этого, дурное наваждение и тяжелое состояние отступило. Придя в себя, вдохнув уже прохладный, сладкий воздух.

– Что же это? – сипло и тихо спросил Адуи, опираясь о плечо Nэин.

– Энергетика здесь оказалась сильная, намоленное место, святой город, а ты иной, чуждый.

– И что же, мне убраться и держаться отсюда подальше? – обернувшись на решетку, спросил Адуи.

– Не надо скоропалительных решений и мер. С тобой здесь все нормально будет, пока я здесь.

– Что же, только на тебя надеяться и уповать?

– Отчего ж, ты волен выбирать, я тебя не неволю.

К ним подъехал поближе Клов:

– Что – то случилось?

Адуи отпрянул от Nэин и распрямил спину.

– Все хорошо. Удивителен город ваш, вы нам его покажете, – самым беспечным тоном на какой -лишь был он способен, ответил Адуи.

Бровь Nэин изогнулась ломаной дугой от слов Адуи. Хотя все выражение ее лица, как показалось Адуи, говорило: – «А, кто бы сомневался».

Клов, чуть поклонившись, кивнул:

– Почту за честь.

Только сейчас Адуи заметил, что они стояли у решетки уже только всего  вчетвером. Остальных же членов отряда Паладинов, в том числе и тел погибших уже нигде не было видно.

– Позвольте, я пока кратко расскажу о Новом Камелоте, а потом когда вы передохнете с дороги я вам все покажу, – проговорил Клов. В его слове «потом» крылось, что – то еще какое – то недоверие.

– Вот эта площадь у врат называется – «Предел». Город состоит из пяти Нефов, построен уровнями, Центральный верхний. Вот, – Клов, махнул вперед туда, где круто вверх забирала узкая лестница, уходя к возвышающейся над всем городом, блистающей на солнце и отражающей окружающее, покрытой зеркалами, башне. – Это впереди лестница – «Восхождения», что ведет к главному святилищу – «Зеркальной башне». Таково устроение города, если кратко. А сейчас прошу за мной, – Клов пришпорил коня, правя к воротам, по левую сторону.

_____________________

___________________________

__________________

Шел третий день их пребывания в Камелоте, Адуи провел все это время в отведенной ему комнате, куда ему приносили все необходимое. Nэин он больше не видел, Истафий, поселенный в соседнюю комнату, все время где-то пропадал, даже по ночам.

Непривычным и чуждым был этот город для восприятия Адуи. Чуждым во всех отношениях для него: и в архитектуре, и в обстановке и в самой атмосфере, пропитавшей город.

Комната, в которой он располагался, находилась на третьем этаже, приземистого дома. От безделья и скуки, часами смотрел в  узкое окно, на тесные улицы, где с трудом могла протиснуться одна телега. Ряды домов стояли вплотную, срастаясь друг с другом. Все дома выглядели приземистыми, даже можно сказать, коренастыми и были лишенными всякой вычурности. Все близлежащие дома, видимые в окно, выглядели, как испуганные котята на сильном ветру, что жмутся  друг к другу и к земле. И все вокруг было выбелено или выкрашено в небесно – голубой цвет. Все здесь было светлым настолько, что уставали глаза. Лишь чернелся ромб эмблемы, что была выписана со всей аккуратностью здесь повсюду: на дверях, над окнами, внутри помещений и на мебели. Черный ромб, как мимоходом пояснил ему Истафий, означает – «земную юдоль и черное тело».

Весь этот город и все его строения были неприятно чуждыми. Неприятными потому, что Адуи чувствовал всюду здесь ядовитый свет. И еще чуждыми потому, как он был мистически влюблен в архитектуру родного города Готера.

Устремленные   ввысь замки, соборы в честь Великого Дуара,  жилые дома, торговые ряды, городские башни – все украшалось своеобразным, непонятным чужакам, сумрачным декором. В строениях города, царствовала каркасная система архитектуры – стрельчатые арки, опирающиеся на столбы; боковые распоры крестовых сводов, выложенных на нервюрах, передающие аркбутанами на контрфорсы. Все это позволило строителям Готера создать небывалые по высоте и обширности строения с огромными окнами с двухцветными красно – белыми витражами.

Здания тянулись к энергетическим, цветным разводам «Верхнего купола» – ажурными башнями, стрельчатыми окнами и порталами, изогнутыми статуями, сложным орнаментом. Его город остро вздымался над землей.

Постучались в дверь, спугнув видения воспоминаний родного города. В низкие двери, склонившись, вошел Истафий. Адуи, взглянув на вошедшего, вернулся к изучению вида из окна. Умиротворенность, благодать и благоговенье, витающее в городе, нарушил испуганный плач младенца и рыдания женщины. Из дома напротив выкатились двое в белых балахонах с эмблемами из ромба и креста, на спинах и спереди на груди. Вернее у одного эмблема была на большом выпуклом животе. Накинутые глубокие капюшоны скрывали их лица. В руках у одного из них, того, что был постройней, был шевелящийся сам по себе сверток, они оба почти безуспешно пытались отбиться от рыдающей женщины, что цеплялась за их, не давая уйти.

Женщина припав, крепко обхватила ноги того, что держал в руках сверток, так, что он не мог сдвинуться с места. Она, рыдая, умоляла:

– Отдайте! Верните мне его! Умоляю, не забирайте его! Не забирайте его у меня!

Эти ее, пронзительные  крики, стаей отчаянных птиц рвались ввысь.

Адуи, прижавшись к стене так, чтобы его не заметили, с тревогой наблюдал за происходящим, не понимая, что же это творится. Происходящее настолько не вписывалось в атмосферу благочестия этого города, и было неприятно, как грязное пятно на белом платье невесты.

Схимник лишь мельком взглянул на происходящее и, тут же отойдя от окна, сел за небольшой круглый стол с чашей, на которой горкой были выложены свежие овощи. То, что происходило там за окном, нисколько его не встревожило, весь его вид говорил о том, что все в порядке вещей, так и должно быть.

– Побойся Бога грешница! – прогудел толстяк, отдирая и оттаскивая, женщину от ног напарника.

Крик женщины лишился всего человеческого, это был уже рев разъяренной, раненой хищницы. Завернувший в эту улочку, случайный прохожий шарахнулся обратно.

Женщина извернувшись, укусила толстяка за палец. Ее черные, вьющиеся  волосы выбившись из под платка, рассыпались по плечам. Вырвавшись, она снова бросилась к тому, что держал в руках столь желанный для нее сверток.

Покрывальце свертка развернулось и Адуи, с высоты третьего этажа, смог разглядеть – захлебывающегося плачем ребенка. Ребенок был еще мал, но было в нем что-то ненормальное, хотя Адуи за свой, еще недолгий жизненный путь мало видел детей такого возраста, но он точно знал, что у нормальных младенцев, не должно быть столь вытянутой головы, с такою мощной, квадратной челюстью. Высунувшаяся из-под покрывальца рука была намного длинней, чем это должно быть, с большой, длиннопалой ладонью. Женщина потянулась к своему уродливому, но судя по всему любимому дитю.

– Да, что же это такое творится?! – дернулся Адуи, высовываясь в окно.

– Не вздумай вмешиваться, – хрустя огурцом, предупредил Истафий.

Толстяк, уже нисколько не церемонясь, повалил женщину на землю, заворачивая ей руки за спину, при этом, не забывая наставлять ее на путь праведный. Из всех его с хрипом и сипением наставлений, Адуи расслышал что-то там, что – «сотворены мы по образу и подобию божьему и надо блюсти образ его. Кайся грешница, что принесла, такое дитя».

– Зачем они отбирают у нее этого ребенка? Кто они? – не оборачиваясь, спросил у схимника Адуи.

– Это инквизиторы …,– хруст огурца – Ребенок – мутант. Знаешь, тут на «Темной стороне», мутанты намного чаще рождаются. Намного.

– И, что они убьют его?

– Ну, что ты. Господь наш милосердный и мы должны быть милосердны. Милосердие – важная добродетель. Ребенка отдадут «Приходящим».

– «Приходящие». А это еще кто? – Адуи обернулся к Истафию.

– А, это я и сам толком не знаю.

– А откуда знаешь, что отдают «Приходящим»?

– Знаю и все тут. Я вообще не должен был говорить тебе о «Приходящих». И ты не вздумай о «Приходящих» спрашивать. Это их – Истафий кивнул на окно – … тайны, и они их строго берегут.

– Но видать, не так уж строго, раз ты проведал.

– Тихо ты, все т-с-с. Ни слова об этом. Тебя может и спасет Nэин, а меня, как минимум, больше никогда не выпустят отсюда.

Адуи кивнул, повернулся снова к тому, что творили Инквизиторы. Тот, что был с ребенком на руках, уже укутав его плотно покрывальцем, понес его вверх по улице. Толстяк же поднял беспрестанно визжащую, то рыдающую женщину с земли и отволок ее обратно к двери дома. Затолкнув ее в дом, захлопнул за ней дверь, оперся на дверь, подперев ее. В ходе, по сути своей не равной борьбы, капюшон слетел с его головы, открыв раскрасневшееся от усилий бородатое, широкое лицо.

Вот так вот, на глазах мать лишилась, может даже единственного своего дитя. А ребенок родных.

Приглушенные, безутешные рыдания все еще доносились из-за двери. Она билась о дверь, разбивая руки в кровь.

Адуи прислонился спиной к стене у окна. Черной волной накатили тяжелые, мучительные воспоминания детства, что давно стали глубокой, гнойной, на его душе, раной, разрушающей его жизнь.  Со скулящим стоном Адуи сполз по стене на пол, обхватив руками голову.

– Э – эй парень, чего там опять с тобой? Тебе, что плохо? – Истафий отбросил недоеденный огурец, обратно в чашу. Подойдя, тронул за плечо, уставившегося невидящим взором в выскобленный добела пол, Адуи. Он не шелохнулся. Истафий отпрянул, присев заглянул в лицо. Его бледное лицо, напоминало лицо беломраморной статуи и казалась сейчас столь же неживым.

Истафий наверно впервые столь пристально вгляделся в лицо, в глаза этого человека, что был его спутником столько дней их пути сюда. И было что-то в нем, в его чертах едва уловимое чуждое, но завораживающее и в тоже время даже пугающее. Но вот что, понять не удавалось, но оно было, что-то нечеловеческое. Такое, что не вяжется с нормальной, привычной реальностью, как студеный сквозняк в уютной комнате. Глаза его были, две темные, колючие бездны.  Истафий почти вплотную приблизился лицом к лицу. Догадка была где-то близко, она витала рядом, еще маленько и он ухватит ее за хвост. Вот-вот он поймет, что с ним нетак с этим парнем, что назвался Адуи, и почему и зачем он нужен Nэин.

– Где сейчас Nэин не знаешь? – неожиданно спросил Адуи.

От неожиданности Истафий, бросился от него, да так, что опрокинулся на спину.

– Сдурел! Ох. У тебя с головой, вообще, все в порядке?! – кряхтя, поднимаясь, спросил угрюмо схимник.

Адуи усмехнулся: – Нет и уже давно.

– Ну-ну, оно и видно, – ворчал схимник.

– Ты не ответил на вопрос.

Адуи поднявшись, присел на кровать.

– Какой? – нервно дернувшись, с явным неудовольствием в голосе, спросил Истафий.

– О Nэин, – терпеливо напомнил Адуи.

– Не знаю я где она, но надо полагать, исходя из всего, она скорей всего сейчас встречается с Патриархом.

– «Патриарх»  – это, что главный здесь? А исходя из чего именно, ты, так решил?

– Хм, как будто ты не понял, кем сочли, за кого приняли Nэин, и почему лидер схимы дал сопроводительное письмо. Да и этот Клов…

– Из твоих слов, можно подумать, что ты не считаешь Nэин, святой посланницей?

Адуи не сводил внимательного взгляда со схимника, что своими полунамеками наводил на недоверие и богохульные для неохристиан, мысли, и если Адуи ни как не являлся неохритианином и ему простительно считать Nэин кем угодно, то, как смел он – схимник. Почему он противился тому, что приняла его схима.

– А ты, внимательно присмотрись к ней. К тому, кто она есть.

– Что ты хочешь этим сказать? – чуть нахмурился Адуи, почувствовав недоброе в речах Истафия.

– Ничего. Забудь.

В дверь неуверенно и тихо постучали. Адуи и Истафий переглянулись. Адуи поднялся на ноги с кровати:

– Это не Nэин, она так не стучится.

– Да, войдите,  – повысил голос он.

Тихо отворив дверь, в комнату вскользнул и встал у стены паренек лет двенадцати, одетый в серую тунику.

Адуи окинув его взором, вопросительно приподнял бровь.

– ТАМ, – мальчик, от волнения дал петуха. Густо покраснев, замявшись, замолчал.

– Ну! – нетерпеливо рыкнул Истафий.

Мальчик вздрогнул, покраснев еще больше.

– Вас там, зовут, – поспешно выпалил он.

– Кто? Где? – уже с брезгливым неудовольствием спросил Адуи.

Мальчик вскинулся, блеснув глазами, ухватился за ручку двери:

– Идемте, я покажу!

Пройдя по узкому, беленому коридору они, на четыре пролета, гранитной лестницы спустились вниз. Перед дверью, обитой листами метала, стояла емкость с белым песком, рядом стоял шкафчик, внутри него оказались выложенные поленницей факелы, тут же стоял закрытый крышкой бидон. Мальчик, взяв три факела, окунул их в бидон и раздал каждому по факелу. Зажгли их от лампадки, висящей у двери.

Вслед за мальчиком вошли, отперев дверь в темный коридор. Ведомые мальчиком они петляли по лабиринту низких, узких, даже порой тесных коридоров. Эхо множило звук их шагов.

Истафий, замыкающий это шествие, был внимательным и сосредоточенным, левой рукой он все время вел вдоль по стенам. Выглядело это все так, точно он запоминает каждый шаг и его счет, старательно запоминает все повороты.

– Ты, я вижу, знаешь эти коридоры подземелья, лучше, чем свои пять пальцев? – спросил с похвалой у мальчика Истафий, кривя губы в добродушной улыбке.

Мальчишка обернулся, несмело улыбнувшись, в ответ пожал плечами.

– Да, что ты скромничаешь! Это же ведь так, – подзадорил мальчишку Истафий.

И мальчик не устоял:

– Да, я тут все прекрасно изучил. Я хожу в подмастерьях у Мастера Крота. Я даже был один раз в «Дальних путях»… – и тут мальчик остановился и замолк, точно запнулся. Обернулся: – Ой, что же это я. Нельзя об этом говорить, особенно чужакам – и снова покраснел, да так, что это стало заметно даже в неясном свете пламени факелов. Промямлил: – Извините.

Развернувшись, он спешно зашагал по извилистым коридорам, горящим факелом отгоняя на время тьму, что вечно царствует здесь. Он шагал так быстро, точно спешил покинуть, уйти как можно дальше и быстрее от места, где он допустил оплошность.

Адуи видел, как по лицу Истафия прокатилась злость и недовольство, усилием воли он искривил губы в подобии улыбки, и елейным голосом сказал:

– Да, что ты, что ты юноша это же между нами. А ты наверное знаешь, кто мы и с кем пришли. Мне просто любопытно. Значит у вас тут, есть, как ты там назвал, э-э «Дальние пути»?

Парень, втянул голову в плечи.

– Ну, что ты молчишь? Нехорошо молчать, когда с тобой взрослые и уважаемые люди разговаривают, – упорствовал Истафий.

Схимник, явно, что – то выпытывал, не постеснялся намеком примазаться к славе Nэин.

– Да, постой ты, куда так спешишь? Я с тобой разговариваю.

Парень, явно не знал уже, как себя вести. Понимал, что эти двое, не просто обыкновенные люди, каких только слухов о них не ходило и таким, он просто не решался сказать – «нет», но и рассказывать, болтать о том, что хранится в тайне, никак не мог:

– Мы должны идти. Вас ждут, – приостановившись, еле слышно проговорил он.

– Нет. Постой, – настаивал схимник.

Даже Адуи, не понравился тон Истафия. Мальчик остановился, испуганно повернувшись к ним. Заметно повеяло холодком. Адуи поежился. Тьма вокруг их сгустилась, потянулась к ним бархатными удушливыми щупальцами. Истафий просто впился взглядом в широко распахнутые от страха глаза мальчишки.

У Адуи застучало в висках. И казалось, что нечто невидимое, пышущее злобой, вцепилось ему в горло и стало душить. Опираясь о стену, чтобы не упасть, жадно глотал воздух, но воздуха не хватало. Стало темнеть в глазах. Тряхнул головой, стараясь прогнать наваждение и дурноту. Стало немого легче:

– Пошлите лучше быстрее отсюда, –  хрипло проговорил, положив руку на плечо Истафию.

Схимник, зло сбросил руку Адуи с плеча, но тут же обернулся, взгляд его наполнился удивлением и стал недоумевающим.

Мальчик, пошатнувшись, рухнул на пол.

– О-у, – просипел Адуи и, пошатываясь, подойдя, склонился над мальчиком: – Тебе что тоже стало хреново тут?

Взяв мальчика за плечи, несильно тряхнул его. Парнишка приподнявшись, болезненно застонав, непонимающе, что происходит, закрутил головой.

– Что с тобой, – спросил Адуи, помогая мальчику встать.

– Я не знаю. Что – то голова сильно заболела.

– Давай, если можешь, выводи нас отсюда, горе – провожатый, – снова в брюзгливой манере, высказался Истафий, подавая мальчику оброненный им факел.

– Да, да идемте.

Мальчик, неуверенным шагами, опираясь о стену рукой, побрел дальше по этим давящим коридорам.

Адуи, бросил тяжелый, испытывающий взгляд на схимника, на что тот непонимающе – вопросительно взметнул вверх бровями.

Они шли еще какое-то время, сворачивая то влево, то вправо, пока не уткнулись в цельнометаллическую дверь, с парой замочных скважин.

Их юный провожатый вынул из-за пазухи связку ключей. Поскрежетав ключами в замочных скважинах, открыл дверь в комнату,  близнеца той комнаты, в которой они были перед тем, как войти в коридоры подземелья. Бросив факелы в емкость с песком, поднялись по лестнице. Адуи посчитав по привычке, заметил, что спускались они на четыре пролета, по десять ступеней, а поднялись по подобной лестнице, но на шесть пролетов. Наконец мальчик объявил о том, что пришли, распахнув перед ними двухстворчатые двери.

И в этот миг Истафий в очередной раз удивил Адуи. Порывисто обняв мальчишку, приподняв его, отрывая от пола:

– Благослови тебя Господь! И не держи зла на старого ворчуна.

Адуи, пораженный внезапным прорывом сентиментальности схимника, даже оступился на ровном полу, чуть не упав. Показалось, что почти неуловимым движением схимник переложил в свой карман нечто напоминающее ключи.

Отпустив ошеломленного юнца, Истафий вошел в залу, куда их привели. Адуи тоже вошел вслед за ним в взметающийся стенами и потолками ввысь, зал. Двери тут же сомкнулись за его спиной,  точно незримая стража затворила их.

Аскетически обставленный зал, так же, как и все тут видимые ими до этого помещения, был безупречно бел: отполированный до зеркального блеска пол, цвета кости, матовые, кажущиеся теплыми, белоснежными, матовые стены. В центре зала стоял исполинской длины стол, по бокам тянулись скамьи, во главе стоял трон.

В зал вели помимо той, по какой они вошли двери, еще три двери,  на противоположной стороне от этой. Эти три двери располагались друг от друга на расстоянии метра.

Через огромные окна, разгоревшийся на западе закат, тревожным багрянцем заливал зал.

В зале, почти сливаясь со стенами, одетый в белый балахон с накинутым на голову, глубоким капюшоном, кто-то стоял, повернувшись к ним спиной.

Гулким эхом вознеслись их шаги к сводам потолка зала. Адуи и Истафий нерешительно замялись – незная, как себя повести, посреди зала, давящего своей пустотой и торжественностью. Стоящий к ним спиной, никак не реагировал на их присутствие.

– Я что-то не пойму, зачем мальчишка нас сюда привел. Может он ошибся? – сипло прошептал Истафий на ухо Адуи.

В ответ Адуи, лишь пожал плечами.

Пауза нелепо затягивалась. Адуи громко кашлянул, привлекая внимание  к себе. Никакой реакции не последовало.

– Может, он глух? – предположил схимник, кивая в сторону стоящего к ним спиной.

– Эй, извините, не знаю как  к вам подобает обращаться. Тот мальчик, что привел нас сюда, сказал, что нас здесь ждут, – слова, неожиданно громко и объемно прокатились по залу.

И вновь в зал возвратилась тишина. Не понимая, что происходит и, что предпринять, Адуи переминаясь с ноги на ногу, ощутил всю нелепость своего нынешнего положения.

Но тут колючим холодом окотило их, от ледяного взгляда, внезапно обернувшегося к ним, того неизвестного стоящего в этом зале. Одновременно с его разворотом лицом к ним, враз распахнулись все двери в зале.

В зал вошли, толи воины, толи монахи, но вернее всего и то и другое, все они были облачены в длиннополые кольчуги с капюшонами, видом своим напоминающие рясы монахов. Все они были вооружены, короткими клинками, имеющими немалое сходство с распятием. У клинков была неоправданно длинная перекладина гарды.

Истафий, сипло, подобно сильному порыву ветра в высокой ковыли, выдохнул и в сипении послышалось: – Инквизиция.

– Что? Кто? – переспросил Адуи. Но тут заговорил тот, что был в белых одеждах.

– Схимник Истафий, Святая Инквизиция имеет к вам ряд вопросов, мы просим Вас по доброй воле и со смирением пред волей  Господа, пройти с нами, дабы дать ответы на возникшие вопросы, – голос звучал жестко, но обращение было деликатное и дипломатическое. Хотя было сразу ясно, что эта вежливая просьба не терпит никакого возражения.

Адуи осознал, что это арест. – Его друга арестовывают. Стало холодно и неприятно на душе. Паническая нерешительность спеленала его, он не мог решить, как ему быть.

Истафий побледнел, в своей бледности сравнялся с белизной стен, лицо исказило страхом и обидой. Затрясся всем телом, точно оказавшись не в белоснежном зале, а посреди ледяной пустыни. Ноги начали предательски подкашиваться.

Вошедший десяток воинов – инквизиторов, позвякивая кольчугами, приблизился к ним. Адуи из чехла, закрепленного на ремнях за спиной, выхватил сулицу, с которой и не думал расставаться.

Истафий отступил на шаг назад, и Адуи не видел, как он чуть пригнувшись к полу замер подобный дикому зверю, готовому к броску, лицо стало, чуждой для схимника злой хищной маской.

– Молодой человек, мы вам советуем отойти в сторону, вы здесь третья сторона и вам лучше не вмешиваться, – обратился к Адуи, инквизитор.

У Адуи, его желание вступать в конфронтацию подмывало, как морскими волнами замок из песка, всерьез хотелось, уступить пока, вежливо просят. Но он все же решительно, горделиво и заносчиво вскинув голову, заступил дорогу одному из воинов – инквизиторов. Инквизиторы действовали так, будто им постоянно отдавали четкие команды, но слышно ничего не было. И снова как по команде воины – инквизиторы решительно и единым порывом набросились на них. Десять против двух таково было соотношение сил в этой схватке. С лязгом Адуи скрестил оружие с одним из ближайших к нему инквизиторов, скрывающим лицо под глубоким металлическим капюшоном кольчуги. Истафий, неимеющий при себе оружия, кроме ножа, отступал в угол зала, куда его, самым незастенчивым образом загоняли ощетинившиеся крестообразными клинками инквизиторы. Схимник, загнанный в ловушку, выбросил перед собой обе руки, будто пытаясь, заслонится от ослепительного света. И в это мгновение случилось нечто невероятное (Адуи к этому мгновению подсечкой опрокинув противника,  бросился на выручку схимнику, заметил, как сверкнули глаза его), всех окруживших Истафия, отбросило, раскидав по сторонам. Они разлетелись, как сбитые шаром кегли.

Мистической силой, расчистив себе дорогу, схимник бросился к дверям.  Распахнув двери, Истафий замер. За дверьми, заложив руки за спину, стояла Nэин. Выглядело это так, будто она, зная наперед, ждала, стоя там, именно появленья убегающего Истафия.

Схимник оторопело обмер. Адуи, бросился к двери, но кто – то навалившись со спины, повалил его, вдавливая в пол, в этот отполированный до зеркального состояния где он видел свое перекошено – расплющенное отражение и отражение придавливающего его инквизитора. Попытался вывернуться, освободится, но единственное чего добился, того что стало видно, что происходит в дверях.

Истафий, покрутив руками точно слепляя невидимый, снежный ком. И  этот незримый ком, он швырнул в стоящую на его пути Nэин, по крайней мере так это выглядело. Тут же в ответ Nэин, чуть отклонившись, подхватила то невидимое простым смертным, что метнул в нее схимник, и крутнувшись вокруг своей оси, зашвырнула это нечто дальше. С эхом прокатился по залу грохот. И судя по той, огромной в рост взрослого человека, образовавшейся в стене пробоине, сила удара была весьма велика. Nэин с обманчивой легкостью сумела это отразить, но

страшно подумать, что было бы, если б на ее месте в этот момент был, кто-либо другой, то смело бы, изничтожило.

Истафий, выглядел сейчас изможденным. Его руки тряслись, губы дрожали, по лицу текли струйки пота. Неуверенным шагом, он пятился от Nэин.

– Не устал? – издевкой спросила Nэин.

Кое – кто из воинов – инквизиторов, тех, кого разбросал Истафий, стали пошатываясь, подниматься на ноги.

Nэин, отмеряя короткими, неторопливыми шагами, секунды жизни, неумолимо как и сам ход жизни, вошла в зал. Отступая, пятясь от нее, Истафий споткнулся об оброненный инквизиторами клинок. Нелепо взмахнув руками, все же сумел удержать равновесие. Остановившись, опустил голову, смотря в пол перед собой:

– Нет, не надо. Прости меня, – виновато выдавил он.

Nэин остановилась, скользя по нему взглядом.

Лежа на полу и смотря на все снизу вверх, Адуи видел, как на, казалось бы, выражающем  раскаянье лице схимника, блестящего от пота, появился оскал. Клинок, лежащий у ног Истафия, взмыл в воздух и пущенной стрелой, рассекая со  змеиным шипением воздух, понесся, целя острием в грудь Nэин. Блик стали черкнул серебром, между схимником и ею. Адуи даже не успел вскрикнуть, в испуге. Nэин вихрем  крутнулась, взметнулись полы ее черного плаща, и вот уже она обернулась к ним, держа в руке клинок. Истафий, взвизгнув, бросился, что есть сил наутек. Инквизиторы кинулись за ним следом.

– Нет, назад! – скорее рыкнула, чем выкрикнула Nэин, инквизиторам. Они, тут же остановившись, замерли на своих местах, Nэин выбросила левую руку, открытой ладонью вперед, направляя ее убегающему в спину.

Адуи обмер, он уже видел подобное, когда Nэин охотилась в лесу на рогатика. Она сейчас остановит сердце схимника. Ее ладонь начала сжиматься в кулак.

Вырываясь Адуи, прохрипел Nэин: – Нет, не надо!

Nэин, бросила лихорадочно – горящий взгляд на Адуи, и отпустила руку, не сжимая в кулак, но вместе с этим движением, немного недобежавший до дверей Истафий, прижав ладонь к груди, медленно пал на пол.

Адуи почти высвободившись, замер,  не веря своим глазам, глядя на то, что произошло. Зажмурившись, прекратил борьбу и сразу был снова «вплюснут» в пол. В такт учащено бьющегося сердца к нему подошла Nэин.

– Отпусти его,  – раздалось над ним.

Точно гору сдвинули с него, свободно, полной грудью вдохнул горький воздух. Не поднимаясь, снизу вверх поднял глаза на возвышающуюся над ним Nэин, медленно перевел взгляд на распластавшегося Истафия.

– А ты бы как поступил, если бы он тебя попытался уничтожить? – спросила Nэин.

Приподнявшись и сев, Адуи пожал плечами, не сводя, все так же взгляда с одиноко лежащего, бездыханного Истафия:

– Он мертв?

– Еще нет.

– Ты его не убила?

– Тебе решать, жить ему сейчас или умереть.

– Почему мне?

– Я, свое решение приняла, ты вмешался. Теперь решай сам. Только знай, как предатель, он будет передан в руки инквизиции. А туда к ним лучше не попадать, – заявила Nэин так, точно этих самых инквизиторов вовсе не одного не было поблизости. – Его будут судить, и вероятней всего, казнят. Так ты хочешь, что бы он, сейчас, здесь выжил?

– Истафий предатель? – глухо спросил Адуи.

– Сомнений нет. Так, что ты скажешь?

Адуи, долго молчал, под пристальным, изучающим взглядом Nэин и тяжелыми, даже злыми взглядами инквизиторов.

В зал стала вползать тьма предстоящей ночи, заря заката уже отгорела и потухла.

– Пусть он живет, – тихо произнес Адуи. – Даже если его казнят, это будешь не ты, не от твоих рук он умрет.

Nэин, медленно кивнула. Отмахнулась от подошедшего к ней, инквизитора в белых одеждах и, усмехнувшись, какой-то своей мысли, подошла к закатившему глаза, посиневшему Истафию. Присев на корточки, приложила свою ладонь ему на грудь. Схимник, захрипев, судорожно дернулся. Nэин, брезгливо тряхнув рукой, отошла в сторону от лежащего. Все присутствующие в зале инквизиторы насторожились. Воскреснувший схимник осторожно приподнялся, озираясь по сторонам, лицо его было растерянно и печально. Увидев Nэин, бросился к ее ногам:

– Прости Великая! Я отслужу, верным псом земным буду при тебе. Прости! Каюсь! Молю тебя.

Отодрав цепляющегося схимника от своих ног, отстранила его от себя: – Я тебя прощаю, – выдержав краткую паузу, добавила: – Теперь, ответь перед земным судом.

Кивнув инквизитору в белом, повелела: – Уводите его.

__________________

____________________________

____________________

Лепесток пламени свечи, ласкался к ладони, чуть обжигая, но Адуи не чувствовал горячего дыхания. Было ему горько и гадко, и холодно в душе, Nэин глядясь в густую синеву ночи, как нанося разметку по линиям судеб, рассказывала о многих сокрытых преступлениях и злодеяниях – о предательстве схимника.

С самого первого мгновения их знакомства, он вел подлую игру. Их знакомство и изъявление желания сопровождать, быть проводником, было проявлением его предательской деятельности.

Руководствовался он приказаниями своего властителя, Хозяина Сатанола, как удалось выяснить, изначально стремился  Истафий, выяснить, выведать, как можно больше о подземных путях Нового Камелота – о так называемых «Дальних путях». Знание о них, означало бы для Сатанола, победу над Новым Камелотом. Эти пути для города Паладинов, были подобны кровеносной системе в организме человека, столь же жизненно важными. По этим путям враг может подобраться к самому сердцу Нового Камелота.

Но когда Истафий, стал понимать кто такая Nэин, первоначальной задачей для него стало, всевозможное способствование ее гибели.

Когда он предпринял попытку, в подземельях схимы зарубить Nэин, – это была разведка, выяснение кто она и на что способна. Случай с туманом, а вернее со спиритами, отнюдь был не случайность,  а первая попытка остановить Nэин. Далее все шло по нарастающей.

Нужно отдать должное хитрости Истафия, всякий раз он действовал чужими руками, подвергал себя риску и страданиям вместе со всеми, так, что было трудно его заподозрить. Рассказывая Nэин, не вдавалась в подробности и мелкие детали того, как и какие Истафий предпринимал попытки, как плел паутину зла, только кратко говорила, где и когда, и то не все, а Адуи уже сам вспоминал теперь все, что тогда должно было встревожить, но увы не встревожило. Даже тот ночной, «незваный гость», был не случаен и не такой уж  не незваный, а призванный Истафием. И как заметила Nэин, судя по тем приемам «силы» кои использовал Истафий, пытаясь сбежать, когда его разоблачили и пытались арестовать инквизиторы, тот «гость» был тем, кто дал ему эту «силу» и вероятно был его учителем.

– Схимник нэохристианин – предатель: – нонсенс, но это факт, доказанный. Человек, отрекшийся от земных страстей. Тот, кто как подразумевается, посвящает себя служению высшему, молится о спасении всех. Именно так поставляют они себя, все эти схимники нэохристиане.

– Может кто – то из них и думает так о себе, но в массе своей это трусы, убежавшие от реалий, от трудностей сосуществования с обществом, им проще убежать в свой мирок, чем изменять этот мир.

_________________

_______________________

_________________

Когда Адуи, поднялся с постели ближе к полудню, тут же ему в комнату принесли обжигающе – горячий, травяной отвар и большое блюдо с горкой пирожков, и внесли воду в медном тазике, для умывания.

Комнату заливало солнечным светом, неприязненно жмурясь, чем – то походя на пожмуривающегося ленивого кота, что пригрелся по весне, на солнцепеке.

Раздался, вежливый, подчеркнуто деликатный, стук в дверь, и тут же, не дожидаясь позволения войти, отринув хороший тон, ногой распахнули дверь. Разрушая утреннюю идиллию и покой, в комнату, грохоча каблуками, вошли Nэин и двое воинов, со свертками в руках, следом за ними в пространство комнаты вступил тот самый мальчик, что был их провожатым, когда Истафия заманили в расставленную для него инквизиторами, ловушку.

Nэин, села за стол, напротив Адуи, остальные вошедшие выстроились у нее за спиной. Откинувшись на спинку стула, постукивая пальцами по столу, Nэин не произносила ни слова, только прищурившись, чего-то ожидая, смотрела на него. У Адуи кусок в горле застрял. Подавившись, закашлялся, густо покраснев. Потеряв всякий аппетит и интерес к своему завтраку, через покашливание спросил:

– Что? Да, в чем дело?

– Позавтракал?

– Пожалуй, что да.

– Что – то тон у тебя недовольный, а я кажется, тебе тут не мешала?

– Ну да!

– А что? Сижу тут, в сторонке, молчу.

– Ладно, чем обязан визиту столь высокой гости?

– Собирайся, облачайся, мы уходим.

– А, что мне собираться? Как говорится: – «Нам собраться, только подпоясаться».

– Вот и подпоясывайся.

Nэин, кивнула двум закутанным металлом доспехов, воинам, стоящим за ее спиной. Воины с проворством и с присущей только лучшей прислуге расторопностью, развернули, на столе, перед Адуи, принесенные ими свертки.

В свертках были: у одного пара мечей в ножнах и пара длинных ножа. Один меч резко отличался от остального оружия, от рукояти и до кончика ножен, он был украшен причудливым, серебряным узором, схожим с зимними узорами на стекле окон. Этот меч, воин, вытянув на половину из ножен, с поклоном положил на стол перед Nэин. И на лезвии этого меча была вида серебреная чеканка, узором протянувшаяся вдоль, по центру клинка. Второй меч, что попроще, без каких-либо украшений и уже не со столь низким поклоном, воин положил перед Адуи. Также он, напоминая услужливого гарсона, накрывающего на стол, разложил перед ними два ножа в ножнах из телячьей кожи. У второго воина в свертке оказался легкий доспех – толстой кожи, длинный жилет, с плеч до пол с приклепанными разного размерными пластинами. И были в свертке браслеты – наручи, левый наруч был щитовой – с большой, до локтя пластиной. На эту пластину  в случае чего в бою можно было принять удар, прикрыться, отвести отточенную сталь клинка. Так же к доспеху прилагался еще широкий, пояс с закрепленными на нем, тремя метательными ножами и стеганый подоспешник.

– Одевай, – кивнула на доспех Nэин.

– Зачем мне доспех? Мы, что на битву идем?

– Дорога у нас длинная, и как ты уже убедился, не всегда безопасная, так что пригодится.

– Почему ты не одела доспехи?

– Мне они будут только мешать.

Дождавшись, когда Адуи обрядится в обновки, Nэин, взяв со стола предназначенные для нее меч и нож, объявила:

– Все, можно выступать.

___________________

_______________________

___________________

Адуи, снова шел по тесным коридорам подземелья, пугающих своей запутанностью и сырой, пахнущей плесенью тьмой. Малым отрядом они продвигались по туннелям глубоко под земным покровом.

Их маленький отряд, уверенным шагом вел, тот самый мальчик уже знакомый проводник. И было удивительно, не то, что их проводнику было всего двенадцать лет, и на вид он, был щуплым и болезненным, удивительно было то, что он шел шагов на пять впереди их без факела и ничем другим не освещая себе путь, точно ослепляющая тьма, не скрывала от его глаз пространство тоннелей, и он прекрасно все видел. Следующей за ним шла Nэин, она тоже обходилась без факела. Адуи же и еще два воина шли за ними, освещая себе путь пропитанными маслом, чадящими факелами. Одному из воинов помимо всего остального груза приходилось еще нести и небольшую вязанку факелов.

Плечи путников отягощали заплечные мешки с продуктами и бурдюки с водой. Здесь не было ни звезд, ни солнца, так что было сложно определить, что сейчас день или ночь и сколько времени они уже провели путешествуя под землей. Воздух был спертым и тяжелым, тяжело было дышать, усталость быстрее обычного навалилась на плечи, цеплялась за ноги, лишая шаги бодрости.

Шли молча, только эхо разносило шепот их шагов. Адуи привычно не ведал, куда именно они идут, привычно шел вместе с Nэин, вслед за ней. Она была его путеводной звездой.

Адуи, в начале их пути, пытался расспрашивать двух одинаково хмурых воинов, шедших рядом, об этих подземных путях, но они сначала отмалчивались, а потом присоветовали – не спрашивать, потому как это тайны Нового Камелота и о них не болтают, даже среди своих. На том все разговоры и окончились.

Древние, шершавые, плесневелые стены, то раздавались в стороны, то сужались до того, что между ними едва – едва с трудом, можно было протиснуться.

Спустившись на пару пролетов лестницы, вышли в коридор с идеально выровненными, ровными, прямыми стенами, и через каждый метр на стенах на высоте полутора метров были нарисованы одинаковые знаки. Этот коридор вывел их, в высокий и широкий, так, что света факелов не хватало, чтобы увидеть потолок и стены, туннель. На полу примерно  по центру его, параллельно друг – другу пролегали две пары стальных линий. Эти линии уходили, куда – то далеко во тьму. Что это и зачем было построено, сейчас уже неизвестно и непонятно, это останется очередной тайной древних, которую, может и не суждено разгадать никому и никогда.

Здесь и решили остановиться на краткий привал. Перекусили взятым с собой, заранее запеченным, картофелем.

– Как тебя зовут? Ты уже второй раз ведешь меня по подземельям, а я и имени твоего не знаю, – обратился к мальчишке Адуи.

Поспешно проглотив, не разжевывая кусок картофеля мальчик, выпалил: – Асырка, Асыркой – звать меня.

– Ты молодец Асырка. А между нами ты не боишься ходить по подземелью?

– Н – е – е, чего тут бояться. Здесь бояться практически нечего, нужно бояться того, что там наверху, – глубокомысленно ответил мальчик, но вероятней всего, это были не его мысли, он просто за кем – то из взрослых это повторил.

Они снова двинулись в путь. Если кто сможет представить себе многочасовой путь, когда видно только небольшой участок вокруг себя и то все однообразно и уныло. Когда  воздух тяжел и затхл. И где – то капает и журчат проникающие в туннели грунтовые воды. Порой доносился низкий гул. Кто сможет все это представить, тот поймет, сколь уныло было настроение Адуи. Только сейчас он ощутил, что не хватает и, как ему сейчас не хватает, того ощущения легкого дуновения ветерка на лице, свежего, ласкающего, коего привычно не замечают, и только оказавшись в подобном месте, понимаешь, как он прекрасен и как по нему можно заскучать.

Снова вошли в узкий и невысокий, уходящий вправо коридор. И опять запетляли по переплетению коридоров, то и дело, сворачивая то влево, то вправо. На поворотах Асырка вел себя уверено, без сомнения поворачивая, а вот Адуи никак не заражала уверенность парня, тревожная мысль подобно назойливой мухе, донимала его: – что если мальчик, ошибется, все эти повороты тут одинаковы, он заблудится, и их заведет. Вообще странно, почему Nэин, все это задумала? Почему, двенадцатилетний паренек – ученик мастера Крота, а не сам мастер, выбран ею в проводники. Да и двое воинов сопровождающих их, оптимизмом не страдали и с недоверием поглядывали на проводника.

Асырка, в очередной раз оглянулся, сверкнув глазами. Всякий раз глаза Асырки, бликовали зелено – желтыми огоньками и Адуи уже убедился, что это ему не кажется, глаза мальчика в темноте напоминали, глаза кошки.

Шли пока были силы, пока ноги не стали заплетаться, пока не начали спотыкаться, порой даже на ровном месте. Их проводник заметно порастратил мальчишеский азарт, живость и проворство. Но не по детски, стойко и мужественно преодолевал усталость.

Решено было остановиться на длительный отдых. Местом отдыха выбрали небольшой, круглый зал. В зал вели три пути, тот коридор, через который они пришли и еще два коридора, уходящие друг от друга в противоположные стороны.

Поев, путники стали устраиваться для сна и отдыха: кто сел, опершись о стены, кто лег на каменный пол, подстелив свои плащи. Для экономии запасов факелов потушили огонь, погрузившись в кромешную тьму. Свет покинул их, но осталась тьма  – тяжелая, холодная, с неживым воздухом.

Адуи тяжело вздохнул, в мыслях сказав самому себе: – Как слепой котенок. Куда иду? Зачем?

Тьма жила своей, пугающей, враждебной для Адуи жизнью. Она давила, наступала, брала за самое горло. И некуда бежать, здесь ее царство, здесь ее законы, ее – тьмы.

Загнанный глубоко в подсознание страх, родом из раннего детства, стал выползать на благодатную почву, созданную темнотой и замкнутым пространством. Страх вползал, распуская холодные, липкие щупальца. Разум опутывало грязной паутиной, лишая рассудка, выгоняя на грань безумия. Раскаленные сотни мелких иголочек понеслись по венам к голове, опаляя огнем затылок. Тяжело дыша, Адуи вдавился спиной в стену. Хотелось позвать Nэин, услышать ее голос. Но, что он ей скажет? Когда он на грани безумия, от навалившейся жути. И только оставшаяся толика приличия, достоинства и гордости не позволяла биться в истерике, требуя света и открытого пространства. Ритм сердца сбился, учащаясь и с каждым ударом вбрасывая в мир багрового. Все вокруг заполнилось темно – багровым, стало невыносимо тяжело дышать, горло сдавило, на грудь давил неподъемный груз. Он просто стал задыхаться, уже не в силах позвать на помощь. Голову сдавило в тисках боли. И вдруг  случилось так, точно в голове что – то лопнуло, дышать стало легко и свободно, боль опала.  Мир прояснился, в красных тонах, Адуи различил обстановку и пространство зала, тьмы уже не существовало. Ярко  мерцающей, красной, кровеносной сеткой проявились три человеческих силуэта, лежащих на полу. Один небольшой и два взрослых. Промелькнула  мысль: – Почему три?  На смену буре негативных чувств и ощущений, пришло неодолимое чувство, толи жажды, толи голода. Это было всепоглощающее чувство, страстное желание удовлетворить эту потребность. Мерцание красных сеток, человеческих силуэтов, завораживало, гипнотизировало, манило. Тихонечко, неслышно приподнялся  и только сейчас заметил исходящее от его самого черное сияние. Именно «черное сияние», по-иному  и не скажешь, если, конечно можно себе представить черное сияние, но кто бы это видел, по-другому, наверное, и не мог сказать. Черный мог сиять. Но он, не мог на это долго отвлекаться. Жажда  нарастала неимоверно. Это было похоже на перевернутую пирамиду, что вершиной основалась на нем и каждое мгновение на перевернутое основание, накидывалися кирпичики, выстраивая ряд, за рядом. А красное мерцание сводило окончательно с ума. Манило, манило, манило. Судорожно сглотнул. Во рту было абсолютно сухо и это вызывало болезненное ощущение, чуть поморщился. Неслышно приблизился к одному из манящих мерцаний, там, где сетка кровеносной системы вырисовывала шею, ярко – красное сияние манило сильней всего. Черное сияние, исходящее от его самого, стало окутывать лежащий, мерцающий, сетчатый  силуэт.

Воровато обернувшись, прислушался: раздавалось мерное посапывание, где-то в отдаленности капала вода. Снова повернулся к одному из силуэтов. Одномоментный приступ острой боли, пронзил нижнею часть лица, он тут же боль ушла. Мерцающее красным застило глаза. Припал к нему, зубы с невероятной легкостью пронзили плоть. Полился, блаженный, невероятно приятный, вкуснейший поток. Пил и пил, пока жажда ни утихла. Откинулся назад. Невыносимое блаженство охватило его. Эйфория плескалась, брызгая искрами счастья. Слепящий поток радости, подхватил его и понес под гулкий ритм сердца. Издали доносилась до сознания песня матери, шепот отца. Сейчас он был рад и счастлив, он был всесилен и смел. Весь мир был у его ног, и он был у ног мира.

Но вот, все затихло, застыло, опало. Он снова вернулся в зал подземелья, все было сумрачно, но вполне различимо. Снова смог видеть людей почти нормально, как и прежде. Кровеносная система их не мерцала, она была теперь едва различима, чуть розоватым просвечивала сквозь кожу. Но вот у Nэин, он этого не видел. Было лишь видно, как ее кожа слабо светилась изнутри. И еще у того, убитого им, тоже не мерцало красным, теперь он превратился в серый неприглядный силуэт.

Повеяло промозглым сквозняком по душе. И ей озябшей, стало страшно неуютно в мире. Содрогнулся от обрушившегося на него омерзения к самому себе. В голове ни как не укладывалось то, что он только, что сотворил. Это безумие.

Что с ним случилось? Во, что он превратился?

Едва сдержал рвотный рефлекс. Тело онемело. Ватной спиной прислонился к стене, сполз на пол. Его начала бить крупная дрожь.

Почувствовал пристальный взгляд на себе. Не сразу сумел заставить себя поднять глаза. Вскинув глаза на Nэин, обжегся о ее испепеляющий взгляд. Съежившись, потупился.

Это кошмар, кошмар наяву, почему он сейчас ни как не может очнуться от него. Проснуться и, что бы ничего этого не было.

–Я … ххкхм … я н-н-а-вер-н-нн-но с-о-шш-шол с у-ума хх-кх я у-б-б…,– заикаясь и хрипя, тихо выдавил из себя Адуи. Но Nэин, перебила его, также тихо, но настойчиво: – Нет, об этом лучше молчи. Я не покрываю тебя и тем более не поощряю и не подталкиваю к подобному, но у тебя будет возможность расплатится за грехи свои и за этот тоже, еще при жизни и скоро.

Может Адуи и был бы удивлен словами Nэин, удивлен до глубины души, если бы не был так потрясен и подавлен сотворенным им же самим. Он даже не смог понять до конца сказанное сейчас ей.

Время шло, Адуи погружался в сумрак подавленности. Проснулся Асырка и как маленький зверек, подскочив, насторожился, почувствовав, что – то неладное. Nэин, поднялась на ноги и для разминки, прохаживалась туда сюда по залу, при этом старательно отводя глаза в сторону. Проснулся и один из воинов, тихо бубня, поругивал свою жизнь за то, что она вечно куда – то заносит его, и еще недобрыми словами поминал подземелье. Nэин, зажгла факел, и подала его проснувшемуся воину. Слепящей бабочкой, засияло пламя факела, взяв их в свою сферу не яркого, теплого света. Вот только второй воин, не поднялся и как бы ни играл на его волосах и на побледневшей коже, теплым отсветом живой огонь факела, а т лежащего, будто крепкого спящего воина, веяло дыханием могилы. Еще не веря своим ощущениям и предчувствию воин, будя своего товарища позвал его по имени. Но он не отозвался. Воин толкнул его в плечо, лежащий от толчка перекатился на спину, всеобщему взору открылось его пугающе – белое лицо, застывшее маской.

– Проклятие, он мертв! – вскрикнул тугим басом воин, вглядываясь в мертвое лицо.

Асырка, тихонько пискнув, бросился наутек в ближайшую, темную глазницу коридора, но мгновенно среагировавшая Nэин, схватила его, приподняв от пола, отчего он смешно (если бы кому в этот момент, теперь хотелось смеяться) задрыгал в воздухе ногами.

Воин, склонился над сослуживцем, пытаясь определить причину, отчего тот отдал богу душу. И как – то неопределенно покосившись на Адуи, прошептал, так точно опасался выдать звуком голоса себя еще живого, незримому, где – то притаившемуся убийце – монстру: – Ему шею прокусили и обескровили, – сглотнув, продавив комок в горле, добавил: – Я был рядом, но ничего не слышал. Что же  дрянь, это могла вытворить? Но ответа не было. А Адуи, еще больше сжался и ссутулился. Благо полумрак его скрывал и маскировал.

Как непечально, но нужно было продолжать путь, уложив труп у стены, накрыв его плащом и потребовав от Асурки, чтобы он точно запомнил место, дабы потом могли забрать погибшего, они двинулись дальше, позабыв поесть, да и ни до еды было всем.

Адуи, плелся позади всех, не зажигая факела, темноты для него теперь не было, вот только жизнь стала темной.

Асырка, был не столь теперь уверен и расторопен, настороженно вслушивался в каждый шорох. Сегодня он уже не забегал вперед, а шел все время рядом с Nэин, не решаясь отойти от нее ни на шаг.

_________________

_________________________

____________________

На одном из привалов расположились на долговременный отдых для сна. Пока Асырка и уцелевший воин, на сэкономленных, за счет погибшего, факелах пытались приготовить горячую пищу, Адуи подошел к сидящей в стороне Nэин, присев рядом тихо, почти на ухо спросил: – Кто теперь я? Что со мной?

Не поворачиваясь к нему, еще тише, чем прошептал он Nэин, ответила: – Ты сын своего отца. И этим все объясняется.

– Что? А причем тут мой отец? Он, что такой же был, какой я теперь? Я жажду крови человеческой, и не образно, а буквально. И разве ты знаешь, что – то о моем отце?

– Не совсем ты такой, как он. Ты еще можешь выбирать.

– Выбирать? А т…, – но тут к ним подошел Асырка, и Адуи пришлось замолчать, оборвав себя на полуслове. Мальчик протянул им две небольшие, глубокие, глиняные чашечки с горячей мутной жижей, но пахло вполне аппетитно, вот только Адуи есть совершенно не хотелось, тошно было.

Устроились для сна, а через несколько часов двинулись дальше, поговорить с Nэин у Адуи, так больше и не вышло. Асырка крутился все время рядом, а заводить разговор при нем на столь щекотливую тему, неосмотрительно.  Когда  у него и так почва под ногами зыбка, а случайный свидетель такого разговора, может потопить его.

Так и проходили дни и ночи на поверхности, а здесь время. И это время отмеряли они переходами и привалами на отдых. Шли несколько часов, потом краткий отдых и обед, потом снова шли, пока усталость не одолевала их, и тогда делали длительный привал для еды и сна, а потом все заново, сначала.

Адуи, никак не удавалось завести с Nэин разговор, начатый, но так и незаконченный. Слова Nэин не давали покоя Адуи. Всякий раз ему мешали своим близким присутствием их спутники. Да и сама Nэин, старательно избегала разговоров с ним, подозревал Адуи.

Показалось, что воздух заметно посвежел, и стало чуть легче дышать. Вдруг Асырка, идущий впереди обернувшись, что-то оживленно зашептал Nэин, при этом тыкая рукой куда-то вперед. И вскоре взору Адуи, в уже привычном сумраке открылась узкая лестница, круто уходящая вверх.

__________________

_________________________

__________________

Когда они, поднявшись,  вышли на долгожданную поверхность, то их встретила там вместо ожидаемого после темноты подземелья яркого света, темная, густая синева ночи без звезд, где плотные тучи затянули небо саваном.

Сопровождавший их воин и мальчик проводник, практически в один голос велели никуда в сторону не отходить и строго держаться у входа в подземелье, объявив, что тут всюду вокруг расставлено бесчисленное количество смертельных ловушек.

Nэин видимо не желавшая проверять на себе, есть ли там притаившаяся опасность, присела на ствол поваленного, поврежденного молнией и временем, лежащего возле входа в подземелье дерево.

Воин, имени которого Адуи так и не потрудился узнать, и Асырка тихо переговариваясь меж собой, как по заученному ритуалу, зажгли четыре, еще оставшихся факела и взяв по паре, причудливо размахивая ими, пошли кружась и прискакивая по кругу. Огненный танец удивлял своей замысловатостью и рубленными движениями, это походило на то, что они писали руны на черном полотне ночи.

Адуи, рассматривая окружающие их лес, страшился метаморфозы с ним случившейся, он видел во тьме, но, что если он теперь уже никогда не увидит свет, тот самый свет и цвет дня и его удел вечный сумрак. Но еще больше он боялся смотреть на людей, страшась увидеть вновь ярко – красное их мерцание, сводящее его с ума.

Вдруг он различил средь стволов деревьев, несколько приближающихся  к ним, фигур похожих на человеческие и еще мелькали три или четыре довольно крупные фигуры животных. Указал Nэин на идущих. Заметил их и Асырка, остановив свой танец. Глядя на него, остановился и воин, но идущих из леса, скрываемых темнотой, он еще не видел, крутил головой по сторонам, пытаясь определить с какой стороны они подойдут.

На притоптанную Асыркой и воином траву у входа в подземелье, вышло четверо в длинных до пят накидках со скрывающими голову капюшонами, и столько же неизвестных для Адуи животных, зарыскали вокруг по периметру вытоптанной поляны.

Отмахнувшись от воина, Асырка подошел к пришедшим. Адуи, удивленно и по новому, взглянул на мальчика, вступившего в переговоры от их имени, с четверкой пришедших. Тут внимание Адуи привлек один и зверей, пришедших из леса вместе с четверкой людей в балахонах, стоя в четырех шагах, переминаясь с лапы на лапу, зверь смотрел на него человеческими глазами. Адуи, даже зажмурив глаза, тряхнул головой, но ему это не показалось, у зверя действительно были человеческие глаза. Присмотревшись внимательно к животному, Адуи обомлел, очень уж много человеческого было в этом существе. Морда, а скорее лицо было похоже на людское, только более плоское и вытянутое. Хотя множество частых, острых зубов и пара длинных клыков в пасти ощерившегося зверя, отгоняли мысль о человекоподобии. Но такие мысли возникали, уж очень он походил на уродливого человека: с жилистым телом, с чрезмерно длинными руками, отчего-то вставшего на четвереньки и решившего, что так ему будет удобней передвигаться.

Да и четверка людей под плащами-накидками уже не казались, при внимательном взгляде, нормальными людьми.

Когда утихло гудение тихого разговора, Асырка обернулся к Nэин:

– Идемте. Они просят следовать за ними.

Nэин, спокойно и безропотно, поднялась на ноги и отправилась за ними. Адуи не спешил, с беспокойством поглядывая на их новых провожатых и на зверей с человеческими глазами, что так внимательно и строго наблюдают за ними, то прижимаясь к земле, то втягивая ноздрями стылый, ночной воздух.

Нагнав Nэин, стараясь как можно тише так, чтобы никто кроме Nэин не услышал его, спросил: – Кто все эти существа?

Послышалось недовольное шипение, и утробный рык со стороны зверей. Nэин, не ответила вслух, но брошенный ею взгляд говорил недвусмысленно, о том, чтобы он воздержался от подобных вопросов сейчас.

Вытянувшись в линию друг за другом, осторожно раздвигая ветви, они шли через ночной лес. Четверка человекоподобных зверей, плавно и чуть припадая к земле, подобно видению скользили по обоим бокам и в заключении шествия.

Словно встревоженные ночными визитерами, трепетали листвой осины. Один из четверки идущих впереди, оторвавшись от основной группы вперед, скинул с себя плащ перебросив, его через плечо. Адуи вздрогнул, рассмотрев его, быть может, он думал, что никто его на отдалении и в темноте не сможет рассмотреть, у него были очень длинные, непропорционально длинные ноги, а тело наоборот, было небольшое и сильно сгорбленное, небольшая голова на широкой шее, была вытянута назад большой шишкой.

Мутант, взрослый мутант. Адуи никогда до сего дня, не видел взрослого мутанта. В Готере царил строгий закон, вошедший в традиции и норму, впитавшийся в кровь – убивать народившегося мутанта сразу, как только замечено и установлено его отклонение от нормы. Ибо человек совершенен и прекрасен, и любое отклонение – нарушение красоты и гармонии, разрушение идеала.

Адуи поравнялся с Nэин: – Это мут…!

Nэин не дала ему договорить, шикнув на него. Со стороны зверей, донеслось недовольное рычание.

– Советую не употреблять это слово здесь. Общепринятая норма, здесь болезненная тема и ее лучше не касаться, – тихо произнесла она.

Адуи, понимающе кивнул, и далее спросил лишь одно, при этом кивнув на пришельцев из леса: – Все?

Nэин, утвердительно кивнула в ответ.

___________________

_______________________

__________________

Над горою величественно восходило солнце, но темнота ночи не спешила покинуть этот ограниченный мир, прячась под густыми кронами.

Сбивая холодную росу, вышли туда, где густая растительность леса резко обрывалась и открывалась взору широкая поляна, на которой в призрачном свете раннего утра виднелись хаотично разбросанные строения.  В основной массе своей, это были убогие хижины, весьма далекие от шедевров зодчества. Некоторые хижины представляли собой, сплетение коряг забитое дерном, кровля была из высушенных полос коры деревьев, сплетенных между собой тонкими прутьями. Были так же видны, холмики землянок и неказистые шалаши.

Слева, на краю поляны Адуи увидел нескольких абсолютно обнаженных мутантов. Их тела были необычными, отличными от привычных форм и параметров, от того кажущимися уродливыми, пугающими. Они, широко раскинув руки, так словно хотели обнять весь мир, под первыми, утренними лучами солнца, медленно кружились вокруг своей оси. Каждый из них тихо насвистывал одну, смутно знакомую мелодию. Их движения были легки и пластичны, ни что не стесняло и не смущало их. В этом едином гармоничном, своеобразном танце кружились свободно особи обоих полов и разных возрастов.

Заглядевшись на все это, Адуи чуть не столкнул с ног остановившегося перед ним Асырку. Вся их процессия: восемь мутантов, воин, Асырка, Nэин и он, остановились у широко раскинувшегося, стоящего посередине странного поселения, шатра, сшитого из различных звериных шкур.

– Шатер «Великого Охотника», – тихо, только для Адуи, объявил Асырка.

Один из сопровождавших их мутантов, разпинывая в широком шаге длинные полы плаща, откинув полог шатра, вошел в полумрак шатра. Тут же выйдя, он распахнул полог шатра, приглашая жестом войти.

Темноту внутри шатра, рассеивал свет, проникающий через круглое отверстие в центре потолка. Рядом со входом, на постеленных шкурах сидела молодая, красивая девушка, в довольно откровенном наряде, одет был самый минимум, дабы соблюсти приличия. Вся ее одежда была сшита из тонко выделанной кожи зверей. Эта девушка была бы прекрасна, если бы, ни ее уродливая, маленькая, иссохшая, правая  рука. С легким налетом улыбки на красивом лице, она курила кальян, выдыхая ароматный дым. Ее зеленые глаза, заволакивал туман дурмана опьянения.

В глубине шатра на мохнатой шкуре, белоснежного Медвера, сидело с глиняной чашей в руке, человекоподобное существо. Это  была на вид особь мужского пола, ростом, примерно, два метра. Его тело казалось, сверх гибким, пластичным, полным сил и энергии, под кожей перекатывались тугие мышцы, выпирали жгутами жилы. Только его тело значительно отличалось от норм человеческого тела, его тело атлета было с более утрированными пропорциями: – талия была по осиному узка, а плечи широки. И на этих плечах, его небольшая голова, казалась уж совсем маленькой. На спине выпирала шишка горба. На его узком, вытянутом лице, практически отсутствовал нос, он был совсем плоским, складывалось впечатление, что он сильно вдавлен и размазан на щеки. Тонкая, изогнутая  линия губ придавало его «лицу» брезгливо – недовольное выражение. Выпирающий валик надбровных дуг нависал над глубоко посажеными, маленькими, блестяще-черными глазами, что, не моргая, пристально и изучая, смотрели на вошедших.

Асырка, с кратким – вежливым и не более, поклоном протянул, не весь, откуда взявшийся у него в руках, свиток тонкой кожи, мутанту, восседающему перед ними. Он жестом полным величия и превосходства, принял свиток, неспеша развернул его.

Было удивительно видеть, как это существо, разумеет грамоту и способно читать.

Видимо дочитав, мутант, представленный им, как «Великий охотник», спросил:

– И кто же, из вас «Посланник»? – его голос был шелестевшим и глухим.

– Если ты – «Великий охотник», то ты сам должен видеть это, – ответила Nэин.

Линию рта Великого охотника, выгнуло в подобие улыбки.

– Мое почтение сударыня, я прошу Вас, присесть по правую руку мою, я готов внимательно выслушать Вас, – вежливо обратился он к Nэин. – Остальных же я прошу, быть моими дорогими гостями. Тсор вас проводит, там вы сможете отведать, запеченного Зейбера, добытого мной этой ночью, и отдохнуть после проделанного вами пути.

И как бы Адуи не хотелось остаться и послушать о чем будут вести свой разговор Nэин с мутантом, что, судя по всему, правит в здешних краях, ему пришлось выйти и следовать за высоченным – метра три, юношей с весьма безобразно – уродливым лицом.

За размышлениями, терзаемый любопытством Адуи, на время позабыл о том, что случилось с ним, о всех чудовищных изменениях, произошедших с ним. – Что же происходит? Зачем Nэин, методично и настойчиво встречается с различными лидерами мира сего? Чего она добивается? И какая тайна стоит за ней? И какова его роль во всем этом? Чего ради Nэин понадобилось помогать ему? Зачем выручила и спасла? Уже понимал, что Nэин оказалась там, на дороге, на пути конвоя уводящего осужденных на каторгу, не случайно. Nэин, вообще кажется никогда не совершает случайных поступков.

Их привели в весьма непривычно построенное жилище. Сооружено оно было, из прутов и тонких прутиков, сплетенных в большую полусферу, как огромная корзина перевернутая вверх дном. Внутри всюду были расстелены серые шкуры, в центре был установлен низкий круглый стол.

– Ласполайтесь сейфас вамь пленесут у.х.лашение, – прокартавил великан Тсор, и вышел согнувшись низко до земли, проходя через низкий вход.

Адуи, опустившись на расстеленные шкуры, лег вытянувшись в полный рост, уставился в плотно плетеный потолок. Болезненная судорога свела на мгновение челюсть, искажая лицо. Адуи, покосился на севшего у круглого стола, воина Нового Камелота, что сопровождал их в подземном путешествии. Смотрел на него и не понимал, кого же он теперь видит: человека, личность равную себе, или же скот, пищу, свою жертву. Не мог разобрать и в себе, кто он сам теперь: – мерзкая тварь, недостойная жизнью своей осквернять этот мир, или высшее существо, для которого люди лишь пища. Ни первое, ни второе, не укладывалось в голове. Ни тем, ни другим он себя не осознавал, все казалось просто дурным сном, от которого он ни как не может проснуться. Но он знал, и с этим не поспоришь, он преступил черту и возврата не будет. И если прислушаться к себе, то положа руку на сердце и предельно честно перед самим собой признаться, то он вполне способен, (он чувствовал в себе этот моральный надлом) он снова может убить человека ради удовлетворения этой мистической жажды.

– О Великий Дуар. Ты в свете и в тени, ты в рождении и в смерти. И я лишь земное дитя твое, – мысленно обратился Адуи к господу своему Дуару.

Великий творец Дуар, во зле и добре наравне, – как значится в текстах духовных книг. – Одной рукой он дарует, другой отнимает. Он выше всех понятий, нет для него ни добродетели, ни злодейства, иными категориями мыслит он. И непостижим он, человеческим, еще слабым разумом. И только потомственные Управители Красного рода, всех ближе к нему из смертных, от того и являются они наместниками Дуара на земле, и власть их, им данная, и она божественна и священна, – размышлял Адуи. – А он, посмел не только в помыслах, но и наяву, поднять руку на управителя Красного рода. Его преступление приравнено еще и к ереси, за такое проклинают и казнят самой изощренной, страшной казнью. Но он был помилован волей Управителя. И  это беспрецедентно, чтобы властелин – Управитель Красного рода, сам лично являлся на суд, что бы  объявить о помиловании преступника и изменении меры наказания.

И сейчас он, не на жестокой каторге, а волей Дуара, а может и еще чьей-то, (допустил и такое, богохульство, в своих размышлениях) он здесь. Великая преступная дерзость увела его и изменила настолько, что… – Адуи, испугался, дерзости мысли к которой он пришел в своих размышлениях, но она уже вонзилась в разум, мгновенно пуская корни и вынимая подтверждения верности и допустимости, своей: – быть, может, он избранный. Он поднялся на ступень, а может по рождению выше на ступень простых смертных. И может то, что он стал для простых смертных пугающе иным, и его отклонение от общепринятых норм физики и морали, лишь должное. Он выше их из иных категорий, как и сам Дуар.

Вошла, а вернее втиснулась низкорослая, но очень полная, а откровенно говоря, чрезвычайно жирная женщина с подносом, принеся им печеного мяса с клубнями картофеля. Тяжело пыхтя, толстуха, поставив поднос на низкий стол, и пожелав приятного аппетита, двинулась тяжело переваливаясь обратно. Смерив брезгливым взглядом толстуху, Адуи приподнявшись, придвинулся к столу. Есть совершенно не хотелось, но чтобы не выдать себя и не вызвать подозрения, отсутствием аппетита после того тяжелого пути по подземельям, присоединился к общей трапезе. И снова шок – пища оказалась безвкусной, и даже неприятной, было похоже на то, что он жует гнилую тряпку. Пережевывая гадостный кусок мяса, взглянул на остальных, едва сдерживаясь, чтобы не выплюнуть мясо. Все с видимым удовольствием поглощали принесенную еду. Обуреваемый сомнениями, подцепил своим ножом, печеный клубень картофеля. Если  мясо было незнакомого ему животного, то уж картофель и его вкус, прекрасно знаком ему и даже нравился, но что-это, вкус оказался ничем не лучше, чем у мяса. Лишь силой воли и под, как ему показалось, подозрительным взглядом Асырки, продолжил поглощать щедро выделенную ему, его спутниками, порцию.

Промучившись еще какое-то время, отодвинулся от стола, сделав вид, что жутко хочет спать. Улегся на шкуру у стены. Сначала притворялся, что спит, а потом незаметно для себя действительно провалился в сон.

____________________

___________________________

___________________

Адуи несло в бесцветном потоке, в бесцветном мире. Поток, кружил и вертел его, неся на невероятной скорости. Не имея точного направления поток, нес его то вверх, то в бок, то вниз, то вертел на месте. Его бросало из стороны в сторону без всякой последовательности и логики в выборе направления.

Вдруг, почувствовал как что-то потянуло его за плечо и в тоже мгновение все вокруг обрело ослепительно яркий алый цвет. Челюсть полоснуло вспышкой боли. Вынырнул из мира хаоса, в мир где все подчинялось ритму биения сердца. Где били барабаны в этом ритме, где звенела капель в этом ритме, где все дышало в этом ритме. И где перед глазами пульсировала красная полоса, все в том же ритме. Вспыхнула, истязая его, необъяснимая, чудовищная жажда и желание припасть к этой струящийся, пульсирующей, красной полосе.

И только слабая искорка здравого рассудка, говорила ему о действительно происходящем, о том, что: Асырка, попытался разбудить его и он вышедший из сна, но движимый еще не логикой разумного сознания, а тем нечто, теперь живущим в нем, набросился на ребенка, что отчаянно сейчас бьется, пытаясь, защитится от него, а он жаждет только одного – его крови. Крови!

И видел, как вновь черное сияние, стало волнами отходить от него, окутывая и усмиряя, успокаивая и убаюкивая, парализуя жертву. Еще несколько ударов сердца отмерили время, и вот уже никакого сопротивления Асырка ему не оказывал. Жертва была в его власти. Но тут в последний момент, что – то схватив его, отшвырнуло прочь от Асырки. Попытался вскочить, но нечто, видящееся ему сейчас, как клок черного дыма, движущееся невероятно быстро так, что казалось, что это он сам движется слишком медленно, как муха в меду, оно прыгнуло на него. Перенесшееся через разделяющее их расстояние, обрушилось на него, вдавив в земляной пол. Все это произошло в краткий, как взмах крылышка малой пташки, миг.

Почувствовал легкое и даже нежное, неожиданно нежное прикосновение к своему лицу, услышал знакомый, очень знакомый голос, но что он говорил, никак не мог понять, не мог разобрать произносимые слова.

Пелена, застилающая взор, спала. И он увидел склонившуюся над ним Nэин. Попытался подняться, но она толкнула его, не позволив встать.

– Да все, я в норме, – уверил он Nэин.

Окинув его строгим взглядом, она отстранилась в сторону. Он остался, пока лежать, не смея взглянуть  в ту сторону, где неподвижно лежал мальчик.

– Что же это со мной?

– Мы уже говорили на эту тему,– в голосе Nэин, чувствовалось недовольство и сдерживаемый гнев.

Не обращая внимания на недовольство  и гнев Nэин, настойчиво продолжил:

– Но мы, тогда не договорили, не завершили начатый разговор.

– Разве?

Поняв, что сегодня разговор на эту тему будет безрезультатен, спросил о том, что сейчас волновало его ничуть не меньше, чем вопросы о себе: – А, что с мальчиком, он жив?

– Да. Я успела. Он сейчас в трансобесознательном состоянии, введенный в это состояние тобой.

– Где? – не понял странного выражения Адуи.

Но Nэин, сделав вид, что не услышала вопроса, продолжала: – И это хорошо, что он без сознания, мне будет, проще избавить его от этого неприятного и опасного для тебя воспоминания.

Поднялся  на ноги, все так же старательно избегая взгляда в сторону мальчика: – То есть, что ты хочешь с ним сделать?

– В отличии от тебя, ничего такого, что могло бы навредить ему и его здоровью, – кинула жестко Nэин.

Адуи, поджав губы, недобрым взглядом сверкнул в  сторону Nэин.

– Если ты так недовольна и то, что происходит со мной тебе так ненавистно, зачем же ты покрываешь меня? Почему ты не покараешь меня, или не отдашь под чей-либо суд, как Истафия?

Взгляд Nэин, на эти его слова, был подобен пощечине, он даже попятился назад на пару шагов.

– Щенок неразумный!

– А что ты хочешь от меня?! Что должен я понять, если ты ничего не говоришь мне?! На большинство вопросов, один ответ,  это – твое молчание!

– Никто в этом мире не получает ответов больше, чем ты. Не мои слова, должны быть определяющие, ты сам все должен определить и выбрать для себя.

– Но я не знаю, что мне делать? Что будет правильным?!

– «Правильным», а что это? И кем это определяется?

Вдруг взгляд Nэин, стал внимательно цепким, точно она что-то заметила в его глазах, что насторожило ее.

Адуи, как марионетка в руках нервного и неумелого кукловода, дернувшись, резко отвернулся. Чувствуя безумную злость на Nэин.

– Не ты сейчас яростно бесишься, а то, что дремало в тебе, до сей поры. И, что сейчас не заполучило свою новую жертву и не удовлетворило свою жажду. Тебе лучше это усмирить, пока не набросился на меня. У тебя еще будет шанс предать меня.

Но Адуи, не слышал уже ее слов, ярость – безрассудная, безотчетная накрыла его с головой. Рассудок гас с каждым вздохом, участившегося его дыхания. И не было больше ничего кроме неудержимого желания убивать, разметать все на куски, обратить все в прах. Мгновенно выхватив нож. Решительно, безжалостно бросился на рядом стоящую Nэин. Острием ножа, бил стремительно и наверняка, но рука с ножом провалилась в пустоту. Nэин там уже не было, необъяснимым образом, она уже стояла за его спиной. Крутнувшись вихрем, одним единым движением, влаживаясь в удар, он целил ей в живот, нанося удар, снизу вверх. Но жаждущий крови нож, снова рассек лишь воздух. Nэин, снова оказалась за его спиной. Адуи, бешено взревел. В голове словно, вспыхнуло, яростное пылая пламя, выжигая слова: – Остановись, я не желаю нанести тебе вред.

Обронив нож, Адуи обхватил голову руками. Nэин, стояла уже перед ним, со спокойным не выражающим, ни обиды ни злости, лицом.

Жгло так сильно, что от боли подкашивались ноги. Не выдержав, повалился на колени, уткнувшись головой в засланный шкурами пол. Nэин, обойдя его по дуге, склонилась над Асыркой. Со стоном Адуи, повалился набок. Теряя сознание, он еще видел и слышал, как Nэин, пробудила мальчика и как тот, как ни в чем небывало, не помня случившегося, что-то по-ребячески весело защебетал в ответ на тихий вопрос Nэин.

___________________

_________________________

__________________

Проснулся от того, что кто – то потрепал его за плечо. Повернувшись с бока на спину, увидел склоненную над ним, с маняще – мягкими, выгоревшими под солнцем волосами, пахнущими цветами, с изменчивыми, серыми глазами, сейчас напоминающими серый туман, таящийся в расселинах, в неизменно черных одеждах, – Nэин.

– Давай просыпайся, завтракай. Пора отправляться в путь.

Адуи, удивленно и непонимающе взглянул на нее. Приподнявшись, закрутил головой, осматриваясь по сторонам. Откровенно не понимая, что происходит и как ему быть, после содеянного.

– А Асырка где? С ним все в порядке? – неуверенным голосом спросил Адуи.

– А разве с ним должно быть, что-то не так? Ну, если, тебя, почему-то, это волнует, то он был в полном порядке, когда отправлялся в обратный путь.

– Но… м-м… А…

– Что? – не поняла Nэин, о чем мямлил Адуи.

– Я нап… э… ну…

– Да в чем дело, говори уж.

– Я набросился на Асырку. И – и  на тебя с ножом набрасывался. Я э…

– О чем ты, может тебе, это приснилось?

По выражению ее лица, Адуи никак не мог понять, в серьез это произнесла Nэин, или же нет. От того и сам, невольно усомнился: – а может, действительно все было сном.  Сомневаясь во всем и не веря  себе, Адуи поднялся, накинув на плечи куртку.

_____________________

____________________________

_____________________

Проходя через лагерь мутантов, был поражен, тем большим их количеством и всем разнообразием уродств и отклонений от норм. Этот до селе неведомый ему мир, пугал и потрясал своей ужасающей непохожестью на привычный мир, в каком он вырос. Раньше он и не подозревал, что существуют такие вполне разумные люди, что внешне больше схожи не с привычной человеческой внешностью, а  схожи скорее со зверьми.

Нищета, в которой приходится жить мутантам, удручала. Мутанты были изгоями для всего прочего мира. Их если не уничтожали впервые дни их жизни, то избавлялись от них, изгоняя прочь, подальше от себя. И кто видел все это, того уже не удивляла их озлобленность на весь мир, что самоуверенно счел себя истиной нормой. И это самообразовавшееся царство мутантов, по крайней мере, настораживало. Хотя о чем это он, – мысленно одернул самого себя Адуи, – сам – то он, теперь хоть внешне вроде бы нормален, такой, как и большинство, но вот внутри-то, что в нем таится, далеко ненормально.

Эти леса – «Живая тайга», по сути дела теперь их страна – страна мутантов. И как между делом сегодня упомянула Nэин – царствует в этом мире мутантов – царица Амрон. Когда Адуи полюбопытствовал: – как же может выглядеть царица мутантов, – то Nэин, вполне серьезно ответила: – «Так, как должна выглядеть царица».

____________________

_________________________

__________________

Они продвигались через лесной массив Живой тайги, уже вдвоем, вернее втроем, просто он ни как не мог воспринять звероподобное существо, бегущее впереди их, подобно путеводной нити, за практически равное, разумное существо. Но таков был их нынешний проводник.

Теперь они определенно направлялись в Готер. Как  обещала, когда-то Nэин, только все это время их путь был далеко несамым прямым и кратким, и несамым простым. Когда-то он увязался за Nэин, дабы попасть в Готер и вот они, наконец-то всего в нескольких днях пути от страны Красного Рода. Но вот он уже не чувствовал столь острого желания возвратиться туда. Нет он не раздумал, ни на каплю, убить ради мести за все причиненные ему страдания, Управителя Красного Рода, но просто Готер будет финалом его путешествия вместе с Nэин, да это будет финалом и жизни его.

Путешествие с Nэин изменило его, он увидел и познал столько и такое, чего бы недавелось испытать и за сто одиннадцать жизней простого обывателя Готера, и даже если бы он все же стал воином Армады Красного Рода, и побывал во многих походах устраиваемых Готером, все ровно ни за что не поведал и за всю жизнь, и половины того, что давелось увидеть и узнать, пройдя весь тот путь, что был пройден рядом с Nэин.

Сегодня осень охладив воздух, ощутимо, властной рукой, вступила в свои права, как-то сразу стало заметно золотое покрывало, наброшенное ею на округу. Охальник – ветер срывал с деревьев их пестрые наряды, бросая путникам под ноги. Небо наполнилось прохладой и синевой.

Лениво-серым выползала, грозящая моросью – туча с северо – запада.

Леса Живой тайги, были местом, далеко негостеприимным, и сгинуть здесь, настоль велика вероятность, что выживали тут только самые сильные или способные, но и они погибали, если забывали об осторожности.

Одной из угроз жизням тех, кто волей судеб оказался в этих лесах, были – Деревья охотники, что представляли собой не то растение, не то животное. Выглядят они, как вполне с виду обычные березки, но они не те милые сердцу деревца, а лишь маскирующиеся под них – хищники, что терпеливо выжидают в засаде своих жертв. Эти существа в отличии от простых деревьев, способны, хоть и медленно, но все же передвигаться. Увы, не осталось в живых, по крайней мере, точно известных очевидцев, кто видел на достаточно близком расстоянии, как и каким образом передвигаются эти Деревья охотники. Но предполагается, что их корни подобны змеям они и переносят ствол с места на место и удерживают его в вертикальном положении. Обычно Дерево- охотник, выбиралось на удобное для себя место, и замирало, лишь кроной шумя на ветру, в ожидании. И как только поблизости оказывалось живое существо Дерево-охотник выстреливало шип, ранее и не заметный на стволе ложного дерева. Выстреливало с такой силой, что он вполне способен пробить  тяжелый доспех. И к тому же еще шип смазываемый соком этого «дерева», вызывающим паралич у всех живых существ. А далее Дерево-охотник подбирается к пораженной шипом жертве и вонзает свои «корни» в ее тело, и  высасывает, вбирает в себя все живые соки.

Отличить это «дерево» от остальных, можно по грубо – кожистой, более яркой по цвету, листве и по коре, что больше похожа на кожу, чем на бересту, увы, эти отличия различимы только при близком рассмотрении.

Но более зловещее, пугающее до жути и таинственное, в этих местах существует такое явление, нареченное в народе, как «Блуждающая тьма». Многие с ней встречались в этих лесах, но не многие смогли потом рассказать об увиденном. Описывают ее, как нечто подобное сгустку черной плазмы, сферической формы, диаметром около двух метров. Никто с уверенностью не сможет утверждать разумна или нет Блуждающая тьма. Сколько сфер Блуждающей тьмы, всего одна или несколько, неведомо. Оправдывая свое название, блуждает темная сфера, по этим лесам, без всякой прослеживающейся логики в выборе направления. Но никто и никогда не видел подобных сфер за пределами Живой тайги.

Человек, находящийся в этих местах серьезно рискует столкнуться с тем, что в любой момент на него из-за кустов или гущи лесной, может беззвучно выплыть Блуждающая тьма. Черная сфера способна моментально ускоряясь, как в броске, преодолевать в один миг расстояния до ста метров и более. Нет, она не поглощает людей, лишь касается. Прикоснется и снова уплывет блуждать. Но после соприкосновения, человек становится, как ниживой и нимертвый. Вроде дышит, ходит, а нет в нем жизни, нет души, ко всему равнодушен, и пуст становится.

Водилась в этих лесах и иная живность, более привычная, встречались как в полнее безобидные, но были хищники не в малом количестве, таких как Медверы. Упоминались, хотя и редко, встречи с Рациоплазмерами.

____________________

_______________________

__________________

Они остановились на привал подле высоченной, упирающейся в небо сосны. Адуи, отправился к ближайшему сухостою, набрать хвороста, по приказной просьбе Nэин, его сопровождал их нынешний проводник – мутант по имени Иван.

Адуи, никак не мог заставить себя относится к звероподобному мутанту, как к равному. Адуи, был удивлен и даже шокирован, когда впервые услышал вполне членораздельную речь Ивана. Ивану было свойственно все, что свойственно обычным людям, разве, что он нисколько не стеснялся своей наготы, для него это было нормальным.

Ивану было двадцать лет. Все эти годы жизни он провел в Живой тайге и никогда не покидал ее пределов. Своих родителей Иван не знал, как ему рассказывали, его полуживым младенцем нашли на вершине горы Йанахла. С тех пор он живет в лагере Великого охотника, часто сопровождает его на охоте. И, как Адуи понял из коротких и редких разговоров с ним, он  за тот краткий период знакомства с Nэин, уже просто боготворит ее.

Пробравшись через высокую, пожухлую траву к сухостою. Высокая  трава скрывала его от окружающего мира. Наломал уже большую охапку хвороста. Иван суетливо кружил подле него. Со стороны, с порывом ветра, донесся чей-то кашель. Адуи насторожился. Кашель повторился. Приблизительно сориентировавшись на звук, сквозь сеть, сплетения коряг сухостоя разглядел что-то, напоминающее не то трухлявый пень, не то поросший лишайником камень.

Иван, припав к земле, спрятался в пожелтевшую траву, едва слышно шепнул:

– Уходим. Уходим отсюда. Скорей.

И уже совсем не по-человечески, сдавленно заскулив, попятился назад. Встревоженный поведением Ивана, Адуи раздумывал, над тем прихватить ли ему хворост или же так скорей уносить ноги. Вдруг заслышал зов. Кто-то звал его по имени. Звал, то жалобно, то нежно, то словно выплевывая зло и грубо имя его, то умоляя, то приказывая.

Адуи, закрутился, оглядываясь по сторонам.

– Что это?

Любопытство одолело осторожность. Уворачиваясь, от то и дело цепляющихся за одежду коряг, двинулся сквозь заросли, на слышимый зов. Там сидел, сгорбленный старец, в грязной, рваной, уже подвергнувшейся тлену, хламиде. Ветхий старик, мерно перебирал в руках потертые деревянные четки.

Остановившись перед ним, Адуи заглянул в бельма глаз старца:

– Ты звал меня?

– Может да, а может, нет, – мягко и глухо ответил старик.

Адуи кругом обошел старца, не понимая, как тут оказался этот дряхлый старик и, что он тут делает.

– Ну чего топчешься, присаживайся, раз уж пришел.

Осмотревшись по сторонам, вдруг все-таки вспомнив об осторожности, неспеша присаживаться, спросил:

– Скажи уважаемый, кто ты? И почему почтенный старец, здесь и совсем один?

– К чему молодой человек спрашивает кто я и, что я тут делаю, разве вам интересно разговаривать о старике, случайно встреченном, лучше спроси, что-нибудь о себе. Думаю это интересней, будет для тебя. Но сначала я хочу тебе сказать: – Memento quod es homo11.

– Что? – удивленно и вопросительно поднял бровь Адуи.

Старец, поднял обрамленное ореолом косматых, седых волос морщинистое лицо, снизу вверх взглянув на него своими неживыми глазами. Было непонятно, толи он улыбался, толи скалился.

– Я говорю: «Помни, что ты человек»», – перевел для Адуи, старец, – Хоть ты и вампир.

– Кто я?! – Адуи призвизгнул даже, так шокировало его последнее слово старца.

В противовес Адуи, голос старца стал еще ниже и глуше:

– Вампир с звериной яростью, ну еще воин. А вот отец у тебя, вампир – эстет, очень красивый и утонченный. Так, что в крови у тебя все это, с рождения. Хе-хе-хе, – противно скрипуче засмеялся старик. И сквозь смех добавил: – В крови у тебя – кровушку чужую пить.

Адуи, отшатнулся от старика, хотелось выкрикнуть ему, что – это бред, что старец не в своем уме, да только запали слова его уже глубоко в душу, найдя подтверждение там.

– Молчишь. Ну, молчи, молчи, чем взвизгивать тут, – стал глухо ворчать старик. – Ну да ничего, ты и такой сгодишься ей. Хм хотя, наверное, такой ты ей и нужен.

– Ты сейчас, это о ком? Кому «ей»? – насторожился Адуи.

Но старик, уже не замечая и не слыша его,  затараторил, при этом раскачиваясь вперед – назад, наращивая темп: – Круг смыкается. Круг смыкается, чтобы раздвинуть круг. Ох, а она уже рядом, совсем близко. Ад обратился в Эдем. И выйдут и заселят мир. Прошло очищение, чтобы заново начать все. Искра ослепительная завершит круг, вспыхнет яростное пламя, будет много, много смерти. Купаться будем в сиянии смерти. Но после зимы приходит весна, сбросим оковы и будет цветение жизни. Ты вписан в игру, – вдруг, узловатым, уже не распрямляющимся, заскорузлым пальцем, ткнул ему в грудь, старик: – Тебе, надо будет сыграть свою роль, до дня свершения. Игра замысла началась и фигуры расставляются. Ты видишь, кто рядом с тобой идет, да нет ты слепец, а я вижу. Вижу, вижу – это … – старик резко оборвал свою речь, вздрогнув всем телом, заозирался по сторонам, чем-то вдруг встревоженный. Резко обмер, тараща глаза, куда-то за спину Адуи.

Адуи, оглянулся и вздрогнул от неожиданности, за спиной у него стояла Nэин, рядом с ней, пряча голову в высокую траву, трясясь всем телом, стоял Иван. Nэин, шикнув на Ивана, отстранив в сторону Адуи, подошла к старику. Под ее брезгливым взглядом, старик съежился, заслонив лицо рукой.

–Корейша, – непонятно, толи, обращаясь, толи, констатируя факт, произнесла Nэин, но в ее голосе отчетливо читалось неудовольствие и даже злость.

Корейша, поднял на нее глаза. Взгляд у него был, как у затравленного зверопсами  зверька. Nэин, повела бровью, губы искривились в подобие улыбки, совершенно неожиданно рявкнула:

– Пошел прочь! И, чтобы я тебя больше не встречала на своем пути и даже не слышала о тебе.

Было заметно, как старец облегченно вздохнул так, словно что-то страшное минуло его. И с резвостью и прытью юноши, заспешил прочь.

– Кто это? – спросил Адуи, глядя в след Корейше.

– Юродивый, – коротко ответила Nэин.

– А чего это так испугался Иван? – спросил Адуи, кивая головой на заметно повеселевшего мутанта.

– Он осознает все то, чем неосознанно владеет Корейша, – бросила через плечо Nэин, направившись обратно на поляну у сосны великана.

– Почему ты его прогнала? – не унимался Адуи, задавая вопросы.

– Ох, сколько вопросов. То, что я его просто прогнала прочь с глаз моих, это для него высшее благо, как вы говорите: «легко отделался». Корейша нарушил нерушимое, перешел грань без права на то. И только прежние заслуги его, уберегают его. Он знает, что его здесь недолжно быть.

___________________

______________________

__________________

Слепая, глухая ночь накрыла их своей шалью. Еще с вечера мрачные, низкие тучи заволокли небо. А сейчас дождь разошелся до ливня. Упругие струи дождя, азартно били в землю. Тяжело было не только идти, но и дышать, так обильно обрушивалась с небес вода. В такую погоду путники, застигнутые ненастьем, мечтают лишь о крыше над головой и о живом огне в очаге. Но они были рады такой погоде, этому ненастью, что разыгралось, раздурилось сегодня настолько, что и старожилы ничего подобного не припомнят. Непогода, случилась настолько вовремя, что можно подумать, что все это грандиозное представление природного театра, по их заказу. Они уже день, как распрощались с Иваном, что проводив их, уже спешил теперь назад, в лагерь Великого охотника. И сейчас эта наполненная разыгравшейся стихией природы, ночь, была их лучшей подругой и помощницей в попытке никем незамеченным пересечь, охраняемую дозорами, границу государства Красного Рода.

Адуи, сердцем почувствовал, что он возвратился в родную страну. Нахлынувшее волнение, наполнило желудок мурашками. Руки мелко затряслись, но это могло быть и от холода. Было волнительно и страшно, этот коктейль и пьянил его, заставлял горячую кровь бежать быстрее, стуча в висках. Страшно было от того, что здесь ему было чего всерьез опасаться, он возвращался в империю, где он объявлен преступником, что в злодействе своем, поднял руку на великого и святого, на неприкосновенного, на несудимого никем, на того, кто поставлен выше всех, на –  Управителя Красного Рода. Рода, к коему и сам Адуи, как и все коренные жители империи Готер, принадлежал. Рода, идущего от странников вышедших из ночи. И были они ликом бледны, темными одеяниями с темнотой ночи сливались, и были на плечах их черные плащи с красным подбоем. И развивался над ними стяг черного бархата с тремя алыми каплями, изображенными на нем. Создана была ими великая империя – Готер. И нет равной ей в величии в этом внутрисферном мире (по крайней мере, именно так записано в мифологии Красного Рода).

Адуи опасался быть узнанным, хотя внешне, нимало изменился с тех времен, как он покинул родину, теперь у него были длинные, слегка вьющиеся волосы, что он теперь обычно собирает в хвост на затылке, и за время странствий  отрастил бородку. И когда вчера он разглядывал свое отражение в зеркале пруда, то на него с глади водной смотрел отнюдь не тот юнец, склонный к максимализму, не мечтатель, с романтическим блеском в глазах, то был молодой мужчина с тенью печати суровости от уже перенесенных им бед и невзгод.

Они шли всю ночь и только в тусклом свете дождливого утра, увидели перед собой, под горой, на которую они вышли, небольшой поселок. Не спеша, они стали спускаться с горы. Nэин, намеривалась посетить этот поселок. На выцветшей, полусгнившей вывеске у дороги, можно было прочесть: «Серебряный».

Адуи, понимал, что рано или поздно ему придется встретиться со своими согражданами, но не хотелось, что бы эта встреча была, такой скорой.

Готер, был густо заселен, за пару часов можно было добраться из одного поселка в другой. Все небольшие поселки Готера, были похожи один на другой, все их различия были весьма незначительны. Так и в этом поселке, как и в большинстве ему подобных селений, были небольшие, выкрашенные в черное, высокие, со стрельчатыми окнами, дома. В центре поселка стояла башня, мрачной глыбой, а над нею на флагштоке, обвис, промокнувший по дожем, черный стяг.

Меся грязный кисель размокшей дороги, вошли на одну из улиц «Серебряного».

Адуи с удивлением и завистью хмыкнул, глядя то на себя, то на Nэин, он был грязен чуть ли не до пояса, а у нее не то, что плащ, но и ботинки были идеально чисты, грязь просто сторонилась ее.

– Надоже!

Донесся печальный скрип. Nэин, насторожившись остановилась,  точно, услышала что-то ею ожидаемое – условный сигнал к действию. Круто повернув, она свернула в проулок. Из подворотни глухо залаял пес.

В конце глухого переулка, за низким, кривым забором, под вывеской – «Старый грешник», стоял  обветшалый постоялый двор. Доносившееся из-за забора, недовольное ржание и фырканье, выдавало присутствие лошадей.

– Зачем нам туда? – окликнул Nэин Адуи.

– Не знаю, как тебе, а мне порядком поднадоело бродить под этим дождем.

– Ну, тогда прекрати его, ведь наверняка, ты на это способна, – не унимался Адуи, нежелавший заходить на постоялый двор.

– Может и способна, а может и неспособна, – отмахнулась от него Nэин, даже не замедлив нисколько шаг.

Из дверей дома выкатился, еле стоящий на ногах мужичек, в штопаной большими заплатками, куртке. Завидев их, этот невысокий мужичок расплылся в хмельной улыбке, широко разведя  руки, стал пританцовывать, прямо там, на крыльце, глухо притопывая по грязным доскам, своими стоптанными, изрядно поношенными, с мягкой подошвой сапогами.

Заградив им вход, он продолжал вытанцовывать, и еще при этом, что-то невнятно напивая. Дождь заметно припустил, поливая округу холодными струями серебра, на кои не скупилась нынешняя осень. Nэин сильно ссутулилась под дождем, недовольно глянув на пьяненького.

– Люди добрые, знайте, радость-то у меня какая, жинка моя, третьего дня сынулю мне народила. Займите на кружку пива, а? – прекратив вытанцовывать, но все так, же преграждая путь, попросил мужичок.

– Жена, говоришь, родила, а ты здесь, – понимающе кивнула Nэин, и мягко добавила: – Ступай-ка ты домой.

– Э нет, люди добрые, мне ведь всего на одну кружечку пива, не пожалейте а? – настаивал мужичок, все так же заграждая вход.

Недовольно поморщившись, Nэин пригрозила: – Посторонись, а то прокляну. Пожалеешь потом, – и как-то совсем неуместно улыбнулась доброй азартной улыбкой, такие улыбки наверно бывают только у детей.

Мужичок, хмыкнул и снова заканючил: – Ну, мне всего одну, пивка!?

Nэин, копируя ухмылочку пьяненького мужичка, похлопала его по плечу и, так, весело проговорила: – Да, что бы тебе пить, да никогда не хмелеть!

После этих слов мужичок, громко икнув, остолбенел. Не рукой, ни ногой, только стоит и часто – часто моргает.

Адуи, даже испугался за пьяницу, от Nэин можно ожидать невесть чего, она запросто может круто обойтись с кем угодно. Но мужичек быстро отошел, замахав руками, как ошпаренный, оглушительно завопил:

– Да, что ты натворила!? Проклятие, проклятие – трезв, как стеклышко! Ну, что же это люди делается. Я, да, я последнее пропил. И-и-и, что же – бжик, и трезв, как новорожденное дитя, – мужичек ухватился за сердце. – Охо-хо-хо, что же это делается.

Видимо окончательно осознав, случившееся с ним, расстроенный мужичишка уселся тут же на низкое крыльцо, на котором только, что вытанцовывал.

Nэин, чуть склонившись над ним, тихо сказала: – А я предупреждала.

Мужичок, грустно так взглянул на нее абсолютно трезвым взглядом.

– И, что это теперь навсегда, – и еще более печально добавил: – Даже если выпью большой жбан водки зараз?

Nэин, утвердительно качнув головой, вошла в дом. Адуи, обогнув печального мужичка, проследовал вслед за ней.

__________________

________________________

__________________

Мрачное помещение постоялого двора, встретило их недружелюбными взглядами малочисленных посетителей, сидевших за длинными столами, расставленными по залу, и сумрачным взглядом хозяина, что вполголоса отчитывал худенькую девочку в запачканном переднике.

Дом постоялого двора, изнутри выглядел ничем не лучше, чем снаружи, все та же неблагополучная заброшенность царствовала здесь вовсю.

Повелев, немедленно убираться девочке прочь, хозяин, медленно окинув недобрым взором Nэин и уже чуть более доброжелательным взглянув на Адуи, спросил:

– Чего хотели?

Nэин, выдержав паузу, подошла к нему и что-то зашептала ему. После чего хозяина, как подменили. Он заметно оживился сбросив с себя леность и недружелюбную озлобленность на всех и вся как грязные одежды с души. Бросился за прогнанной девочкой, велев ей незамедлительно идти на кухню и приготовить самый лучший, как в добрые времена – обед для двоих дорогих гостей. Вытянув за ухо, откуда-то из жаром пышущей кухни, черноглазого паренька, распорядился: – приготовить гостям комнату.

Так хозяин, обратившись практически в эталон вежливости, еще и еще раз интересовался, не желают ли гости еще чего-либо.

После того, как они поднялись в выделенную им комнату на втором этаже, им принесли обед из трех блюд и кувшин плодового вина. Nэин потребовала принести ей самой лучшей бумаги и чернила.

Комната была большой и высокой, с необходимым минимумом мебели: две кровати два стула и стол. И еще у стены стоял большой ящик.

После бессонной, ненастной ночи оказавшись в тепле и утолив голод, Адуи не удержался от соблазна и растянулся, пусть и не на такой уж мягкой постели, как хотелось, погружаясь в мир сновидений, сквозь ватный коридор дремы, сознание еще уцепило картину как Nэин, сдвинув чашки, села за стол, положив перед собой листы бумаги, перо и поставив чернильницу.

Адуи, проснулся от того, что протяжно скрипнула дверь. С поклоном вошел хозяин постоялого двора и доложил:

– Все ваши распоряжения выполнены. Ни желаете ли еще, что-либо?

Nэин отрицательно мотнула головой. Хозяин снова поклонившись, выскользнул за дверь. Адуи поднялся с постели, за окном уже вечерело.

– Я не видел, что бы ты ему платила, чего это он, таким вдруг услужливым стал? – спросил, потягиваясь Адуи.

– У хозяина «Старого грешника», очень много старых грехов, – ответила Nэин, отложив перо и бумагу.

На бумагах, перед ней было нарисовано что-то на подобии географических карт. В мягком, приглушенном свете вечерней поры, сидящая у окна девушка, была божественно прекрасной, и наверное Адуи, не смог бы удержаться, чтобы ни шепнуть нежный комплимент, украдкой коснуться ее мягких волос, если бы всерьез не опасался, что она действительно богиня. И сейчас, может он, так и смотрел на нее, впитывая ее красоту, и очарование момента, и самолюбовался собой в своей любви, такой высокой, если бы она не оттолкнула его строгим, резким, стальным взглядом пронзительных, серых глаз.

– Это тебе.

Она протянула ему исписанный лист бумаги. Приняв его, Адуи изумился, в его руках был, паспорт гражданина Готера, на имя Нед Йывилджод, со всеми необходимыми росписями, начиная от росписи свидетельствовавшей, что этот человек рожден и существует, так же были росписи главы города и министра гражданского ведомства, так же размашистая роспись Старшего стражника. В нижнем левом углу, четко виделся отпечаток герба. Когда-то у него самого был такой же паспорт только, конечно же, на его имя. На суде его паспорт после прочтения приговора и лишения его права гражданина Готера, был уничтожен, прилюдно сожжен.

– Откуда он у тебя?!

– Нарисовала.

– Шутишь?

–Я, что шут тебе тут шутки шутить?! – вспылила Nэин.

Адуи, даже обронил паспорт, от неожиданности.

– Подними, это теперь твой новый паспорт, на всякий случай. Давай собирайся, мы отправляемся.

Оказалось, что пока он спал, Nэин не только каким-то невероятным образом подделала два паспорта и нарисовала точнейшие географические карты всех земель внутрисферного мира, но и заказала провиант на трое суток и пару лошадей. «Любезный» хозяин, все вскорости исполнил в лучшем виде, отдал лучших из имеющихся у него лошадей.

__________________

_________________________

_________________

Гулкий грохот копыт разносился, тревожа, спокойно и даже уныло живущий городок. Верхом они мчались по старой мостовой, очередного городка, встретившегося на их пути. Им уже дважды встречались патрульные разъезды, что останавливали их и дважды благодаря изготовленным Nэин паспортам, их пропускали дальше, без каких-либо хлопот.

Они уже проскочили городок, оставив его позади, отдаляясь к горизонту. Дорога, убегая вперед, пряталась, круто поворачивая за густую поросль боярышника. Завернув неожиданно, они наткнулись на неспешно едущий, небольшой, всего в четверо всадников – патрульный разъезд.

Старший патруля, в темно – красных (червленых) доспехах и в шлеме с забралом, преграждая путь, жестом велел им остановиться. Двое патрульных вскинули самострелы, целя в Адуи и Nэин. Останавливаясь Nэин подняла своего скакуна на дыбы. И как бы Адуи ни хотелось последовать ее примеру и тоже поднять возмущенно и нетерпеливо на дыбы свою лошадь, но она, едва живая от страха, так уж она боялась своего седока, с трудом поддавалась управлению, и Адуи просто не рискнул, опасаясь, как бы не вышло из этого с ним конфуза. А лошадь тем временем, опасливо косясь на него, прядала ушами. Она вела себя так, точно сам голодный, серый волк влез в седло.

– Извиняйте, будьте так добры, предъявите свои документы. Мы дежурный разъездной патруль Готера,– выдвинулся вперед из общей группы патруля, старший.

– В чем дело? Вы, что всех тут останавливаете? – с высокомерными нотками в голосе и в поведении, спросила Nэин, не спеша доставать паспорт.

Это был уже привычный спектакль, что разыгрывали они перед патрулями, останавливающими их. И все бы пошло, как обычно, если бы, цепкий взгляд старшего патруля, из прорези забрала, не впился в лицо Адуи.

Медленно, наслаждаясь моментом и царствуя над ними, старший патруля поднял забрало шлема.

Это катастрофа, мир померк, или вновь стал тускнеть, наполняясь багрянцем. Случилось то, чего опасался Адуи, как только пересек границу Готера. Он встретил, грозящее не только его свободе, но и жизни, прошлое. Прошлое в лице Дежурного по пятому этажу Красной Академии, оказавшегося теперь командиром патрульного разъезда. За те долгие годы учебы, когда Адуи не раз в день, мог посетить пятый этаж, можно себе представить, насколько он мог «намозолить» глаза, служащему все те годы дежурным по этажу Эльгельму. Да и случилось так, что он однажды, попадался Эльгельму, за учиненную шалость. И надо полагать, что он, знает, что Адуи теперь преступник и находится вне закона. И значит, его ни как не должен находиться здесь, на дороге способной довести до Готера. И тут отчет пошел на доли секунд, и эти секунды решали если не все, то многое. Один короткий взгляд Адуи, брошенный Nэин, объяснил ей все. В ответ она коротко кивнула и это словно послужило командой к сотворившемуся с ним. Холодная ярость охватила его, на пару с жутким голодом, по жилам бешено заструился огонь, острая боль обожгла все лицо и тут же отступила.

Эльгельм, хватаясь за рукоять меча, выкрикнул: – Внимание, преступник!

Взамен примерно ожидаемых Адуи, от Nэин действий, она отстранилась чуть в сторону, с приглашающим к действию жестом и словами: – «Сберегший душу свою потеряет ее; а потерявший душу свою ради меня сбережет ее»12

Адуи видел, как отшатнулся удивленный и испуганный Эльгельм, заметивший резкую перемену в нем. Двое из патрулей направили самострелы, Адуи в грудь. А еще один, уже в летах воин, выхватил, холодно блеснувшую саблю.

Адуи, пнул пятками в бока лошади, резко посылая ее вперед. Вскочив с седла, бросился на Эльгельма. Было удивительно, как все вдруг, вокруг стало двигаться, как в воде: медленно и не четко. Даже опадающие листья, замирая в воздухе, медленно-медленно опускались на землю. Замедлив свой полет пущенный с самострела болт, туго прогудел у уха. Выбив Эльгельма из седла, вцепившись в него, повалился с ним на землю.

Адуи, ощущал в себе нахлынувшую невероятную силу и ярость. Восторг и злость бурлили в крови.

Отчаянно борясь Эльгельм, пытался вырваться из – под него. Адуи, сдавил ему горло и если бы ни кольчуга, закрывающая шею, то вырвал бы ему кадык. Навалившееся безумие, жаждало разодрать шею, что бы обжигая, кровь обагрила его руки.  Неведомое до сели чутье, шепнуло о грозящей опасности. Одним мощным движением, подхватив Эльгельма, крутнулся, прикрываясь им, как шитом, в тот же миг болт, глубоко впился в Эльгельма. Отшвырнув уже мертвого Эльгельма, Адуи поймал на себе, полный ужаса взгляд, расширенных от страха глаз стрелка.

Подскочил пожилой вояка, занеся над Адуи саблю. Перехватив руку с саблей у запястья, Адуи почувствовал, как сминается, метал наруча под его пальцами. Старик хрипло закричал. Рывком, потянул на себя за руку старика, отводя саблю в сторону, другой рукой, нанес удар навстречу, метя в незащищенную ничем голову старика. Удар был такой силы, что Адуи просто размозжил череп старика.

Воин, убивший по стечению обстоятельств, Эльгельма, направил своего коня на Адуи, стремясь затоптать, забить его копытами брыкающегося коня. Выдрав саблю из мертвой руки старика, Адуи поднырнул под вставшего на дыбы коня, кувыркнувшись оказался уже сбоку, чуть позади всадника, с разворота, колющим ударом всадил саблю по самую рукоять, пробив как бумажную его кирасу.

Остался только один воин, что трясущимися руками перезаряжал самострел, но холодный, черный, завораживающий взгляд Адуи, остановил его. Парень, просто, испуганно и удивленно, широко распахнутыми глазами, смотрел на него, ничего не предпринимая.

Адуи, увидел, как туманная тьма, исходя от него, стала окутывать парня.

Этот еще совсем молодой воин, выглядел как жертва на заклании, отвращающим и призывающим  к свершению страшного, своим страхом и смирением. Адуи неспешно приближался к нему, подобно хищному зверю, заигрывающему со своей жертвой, загнанной в западню. Лошадь под воином, обезумев от страха, взбрыкнув, сбросила своего седока и бросилась наутек в лес, ломая придорожные кусты. Рухнув на землю, приподнявшись, он просто сел на землю, не предпринимая никакой попытки защититься, спастись, находясь в каком-то ступоре обреченности. Схватив парня, Адуи разодрал ворот его кожаной, с нашитыми металлическими пластинами, куртки. И в безумной жажде с жадностью разгрыз его шею, прокусывая артерию, по которой толчками несся алый поток.

Адуи не видел, как Nэин, с каменным лицом, внимательно и строго смотрела на их, и как, не соответствуя выражению ее лица, по щеке текла слеза.

________________

Когда его оставила пьянящая эйфория, что охватила его, сразу, после боя, холодная трезвость застудила душу. Адуи, не понимал самого себя, еще было хуже то, что и не принимал самого себя.

Что это было, когда он, не испытывая серьезных сложностей, расправился с четырьмя воинами? Демонстрация силы? Но перед кем? Разве, что может быть, перед Nэин.

Все происходило, как вспышка безумия и вот уже смерть царит вокруг его. Искалеченные тела, распростертые на земле. Монстр, подконтрольный лишь только Nэин. Он при ней, как цепной пес, коего она, может спустить на кого ей угодно. Неужто это действительно так? Кто же тогда Nэин? И откуда и почему у нее такие права? Кто и что стоит за ней? А может повернуть коня в сторону и послать его галопом, унестись прочь. Ускакать подальше от нее. И забыть это все, успокоится. Попробовать просто жить.

Нет. Нет, это бы означало предать себя. Нет, я не придам ни себя, ни ее. Что бы ни стало со мной и всем этим миром.

Подняв глаза, поймал на себе взгляд серых глаз. И было в этом взгляде, что – то такое, отчего казалось, что Nэин сейчас читает его мысли, как открытую книгу.

______________

Названый в честь самой страны, самый великий и красивейший город страны, великий и гордый – стольный град Готер. Его высокие с башнями стены, величественно вздымались над позолоченной осенью ковром земли. Вдали город на линии горизонта, виделся огромной, темной, каменной массой. Вблизи, его стены, казались выточенными ветрами, бивнями скал.

Остановив своих лошадей, примерно, в двух километрах от стен Готера.

Адуи, щурясь, смотрел на город, сильный, встречный ветер выбивал слезы из глаз.

– Nэин, э – э – э у тебя есть идеи, как нам попасть туда, – спросил Адуи, не сводя глаз с города.

– Сейчас я поеду туда одна. Ты останешься где-нибудь здесь. Ну, хотя бы, вон у тех кустов, так, что бы никому на глаза не попадался. Когда по времени закрывается на ночь все врата города?

– Сразу, как закатится солнце. Таковы правила Устава города, – спрыгнув с лошади, ответил Адуи.

Он прятал глаза, глядя то по сторонам, то себе под ноги, скрывая свое недовольство. Хотелось быть для нее, кем-то большим, чем просто фишкой в ее игре.

– Когда, солнце начнет клониться к закату, я вернусь, – пообещала Nэин, направляясь к главным городским воротам Готера.

Расседлав лошадей, Адуи завел их за кустарники у оврага, сам скрылся за густой порослью кустов, в овраге, под багряным навесом их крон.

Была прекрасная возможность выспаться вдоволь, да сон никак не шел и лежал он на ковре пожухлой травы и опавших листьев. Лежал и терпел неумолимость времени, что порой летело быстрее сокола, а сейчас тянулось со скоростью самой ленивой улитки.

Разгрызая сухарь, мучимый вынужденным бездельем, созерцал, как парил над землей ворон, как разгонялся, разбрасывая листву, ветер, как щипали пожелтевшую траву кони, но мыслями он был там, на узких улицах, средь торжественных, мрачных домов, украшенных угловатыми узорами и статуями горгулий. Планировал, как ему быть, как только он попадет в город. Куда можно первым делом пойти и к кому обратится. Если в том, чтобы попасть за стены Готера, он рассчитывал на Nэин, то вот дальше ему придется действовать самостоятельно. Nэин, навряд ли согласится помочь ему осуществить то, что он так желает, что давно стало смыслом и целью его существования, она не станет помогать в убийстве Великого Управителя Красного Рода.

Солнце покатилось по склону к закату. Чем ниже опускался диск солнца, тем меньше оставалось покоя в душе. Лишь силой воли, заставлял себя сидеть на месте и не подскакивать, и не заглядывать ее поминутно.

Вот день уступил ночи. Становилось все темней и прохладней. И Адуи шепнул первой проявившейся на небосводе звезде: – Она не пришла, впервые нарушив данное обещание.

Ночь провел, разрываемый тревогой и недобрым предчувствием. И еще мучил холод, разводить костер он опасался, дабы не выдать своего присутствия. Немилосердное воображение, рисовало одно за другим образы, того страшного, что могло бы случится с Nэин.

Когда едва-едва забрезжил неверный свет рассвета, выбрался из своего укрытия, вглядываясь в разделяющее пространство, между им и стенами города Готера. Теперь он один и надо решать, как теперь быть, надо придумать план, как пробраться в город – где он объявлен преступником, и приговорен к пожизненной каторге, и как выведать, что случилось с Nэин. Неспроста она не вернулась, как обещала. Она никогда за все это время, как они знакомы, не нарушала своих обещаний.

И вдруг, заметил в призрачном свете, только – только зарождающего утра, мелькающую тень, человеческую, что старательно таясь средь кустов, прячась за валунами, прижимаясь к высокой ковыли, приближалась к нему. Поначалу обрадовался, может это Nэин, но чем ближе подбиралась к нему и чем больше светлело небо, в преддверии погожего дня, тем яснее становилась фигура человека. Разочаровано понял, что это не Nэин, хоть это была тоже девушка, но точно не Nэин.

Бросился на землю, затаясь в высокой ковыли, надеясь, что он еще остался незамеченным. Сквозь колыхающуюся ковыль, наблюдая за ней.

Встав у высокой поросли кустарников, внимательно осмотрелась по сторонам и уже не таясь, вышла именно на то место, где вчера он расстался с Nэин. И снова закрутила головой по сторонам. Подождав немного, она негромко позвала: – Рацир Адуи Тоиракси.

Сердце Адуи ухнуло, но он даже не шелохнулся, продолжал лежать, замерев в высокой, пахнущей горечью осени ковыли.

– Рацир Адуи Тоиракси, – снова позвала девушка.

Не отзываясь, он лихорадочно соображал, кто эта девушка, откуда она знает его имя?

– Адуи, – уже совсем неуверенно позвала девушка.

И вдруг одна из его лошадей пронзительно громко заржала, выдав свое присутствие. Улыбнувшись, девушка двинулась на звук:

– Рацир Адуи, меня к вам отправила Nэин.

Адуи вздрогнул услышав сказанное, но подниматься не спешил.

– Nэин передала, вот это для вас, – девушка подняла сероватый листок бумаги над головой.

Адуи, понимая, что прятаться дальше уже теперь имеет мало смысла, да и любопытство брало свое, этот листок бумаги был для него, как пламя свечи для мотылька. Поднялся в полный рост, девушка стоящая рядом, ойкнув, отпрыгнув в сторону, не ожидая, что он таился так близко от нее. Испуганно и робко, она протянула ему листок.

– Она, сказала, что вы поймете.

Было еще совсем сумрачно, темнота не спешила покидать округу, но он все же смог различить изображенное на листе. На листке был небрежный на первый взгляд рисунок цветущей ветви кустарника. Пиктография, догадался Адуи. Повертев в руках рисунок, уселся прямо землю, внимательно вглядываясь в него, выискивая буквы, слоги, слова, соединяя их в единый текст. Без сомнений этот рисунок тайнописи, был выполнен в манере Nэин и ее рукою. Вот только откуда ей ведомо, что ему известна такая форма тайнописи. Смысл зашифрованного был таков, чтобы он доверился той девушке, что передаст ему этот листок бумаги и, что она поможет ему проникнуть в город.

– Ты проведешь меня в город? – обратился Адуи, оторвавшись от изображения.

Улыбающаяся, как солнышко, огненно – рыжая, вся в веснушках девушка, в неудачно – черных одеждах, утвердительно кивнула головой.

– Только лошадей придется оставить, – добавила девушка.

Адуи кивнул.

– Тогда нужно спешить, нам еще надо успеть добежать до западной стены, пока еще сумрачно и не поднялось солнце, – протараторила девушка, нервно отбрасывая непослушную прядь волос.

Адуи, поднялся, поправил висящую у него на боку саблю, которую он прихватил с собой, забрав ее у убитого им патруля.

– Ну, тогда вперед, – проговорил Адуи, с жестом подобным тому, с каким уступают дорогу дамам.

Девушка, ответив с шуточной жеманностью реверансом, с легкостью, невесомо побежала, тем же маршрутом и также таясь, как добираясь сюда от города. Адуи, бросился следом, но приостановившись, с запоздалой опаской спросил: – Постой. А Nэин, что не пришла? С ней все в порядке?

– Возникли непредвиденные обстоятельства, но с ней все в порядке. Она ожидает вас, – ответила девушка, не останавливаясь.

Адуи, нагнав ее, спросил еще: – А кто ты? И как тебя зовут?

– Уй, рацир оставьте разговоры, нужно спешить.

– Но…

Девушка ускорилась. Сполохи солнца выплыли из-за холмистого горизонта, в это же мгновение рождения дня,  они вбежали в холодную, длинную тень западной стены. Адуи, заметил, как болезненно поморщилась девушка, оглянувшись на восходящее солнце.

Добежали до башни, выходящей из стены. Девушка, махнув рукой кому – то наверху, резко остановилась. Адуи, тоже остановившись, последовав ее примеру, прижался к стене. Там, рядом была небольшая, в половину человеческого роста, металлическая дверь. Как только девушка, остановилась перед дверью, она тут же распахнулась перед ними, открыв темный зев низкого коридора. Юркнула в дверь, Адуи последовал за ней, дверь тут же сама по себе затворилась за ними. В обхватившей их темноте он, благодаря приобретенным им способностям, смог различить убегающие вниз мелкие ступени. Девушка, тоже с легкостью ориентировалась в темноте. Каким – то удивительным образом она различала все вокруг, не спотыкалась на пошарпаных ступеньках, вовремя низко пригибается под низкими балками перекрытия.

Спустившись, они зашагали по ветвистому коридору, пару раз свернув каждый раз в левые ответвления узкого коридора. Девушка, периодически окликала его, видимо опасаясь, что он может отстать в темноте.

Начался подъем, ступеньки круто уходили вверх, упираясь в потемневшую от времени деревянную дверь. Дверь, так же сама по себе, гостеприимно распахнулась перед ними. Войдя в дверь, оказались в небольшой, очень высокой, проходной, наполненной сырой прохладой, комнате. В противоположной от входа стороне, выход из нее перекрывала частая решетка. Адуи, взглянул вверх, судорожно сглотнул; в выси, потолок представлял собой частые ряды, смотрящих острием вниз, пик. Страшно представить, что будет тут с ними, если, этот жуткий механизм сработает, и пики с этой высоты полетят вниз.

Решетка медленно уплыла вверх, выпуская их из комнаты-ловушки. Вновь оказались в коридоре, но был он уже более просторным по сравнению с предыдущим, и еще он был очень длинным, по обе стороны тянулись строем двери. И еще отчетливо в этом коридоре Адуи ощутил запах свежей крови. Девушка, войдя в коридор, заметно замедлила шаг, точно что-то ожидая. Адуи резко стало не по себе, как будто душу поймал в колючие объятия холодный мрак. Стало неприятно и тревожно. Возникло щекочущее нервы ощущение того, что кто-то сейчас находится за его спиной. Оглянулся, там никого не было. Но через несколько шагов ощущение вернулось. Оглянулся и снова, там не было никого.  Ощущая себя параноиком, пройдя пару шагов, с трудом сдержался, чтобы вновь тут же ни обернуться. Ощущение того, что кто-то за его спиной идет с ним след в след, дышит ему в затылок, усилилось на столько, что не поверить ему стало невозможным. Хотел резко обернуться, но был остановлен сильным, сбивающим с ног, выбивающим из сознания, ударом в затылок. Теряя сознание, успел еще заметить полу черного плаща и свое отражение в отполированном до зеркального состояния носке высокого ботинка, на толстой подошве, с мощными протекторами. Все это отложилось в памяти, как порой запоминаются, западают в сознание картинки – зрительные образы, когда в ночи пролетает молния, на краткий миг, выхватывая из темноты картины окружающего мира.

_______________________

_____________________________

___________________

Адуи очнулся так, словно кто-то втолкнул его из небытия обратно в этот мир. Он лежал, утопая в мягкой перине, на большой, застеленной белоснежным бельем, кровати, в просторной, с высокими потолками комнате, с черными, плотно задернутыми на окнах шторами. По углам комнаты стояли высокие, кованые канделябры с зажженными на них свечами. В комнате было немного мебели, но вся она была роскошной, все представляло из себя, несомненно, произведения искусства.

Приподнялся, в комнате кроме его, никого не было. Ни чего, не понимая-что же с ним приключилось, слабо припоминая события предшествующие этому, дотронулся до затылка, затылок отозвался острой болью, будто гвоздь загнали ему в голову. Морщась от боли, поднялся с кровати и только сейчас заметил, что он абсолютно гол. Вся его одежда, вычищенная и выстиранная, аккуратной стопкой лежала на стуле у кровати, под стулом стояли его начищенные с воском сапоги. А вот оружия и даже небольшого ножа, что он носил в голенище сапога, не оказалось.

Поспешно одевшись, чуть отодвинув штору, посмотрел в окно. Окна, с высоты седьмого этажа, выходили в ночной сад, залитый светом луны и уличных фонарей, тянувшихся вдоль аллей. Глядя на близкие, темнеющие на фоне переливистого сияния Верхнего купола сферы, башни и шпили части дворца, Адуи вздрогнул от догадки, – где он сейчас находится. Бросился к двери, но надежная, вся украшенная узорами дверь, из твердых пород дерева, была заперта. Ритм биения сердца резко ускорившись, перешел в бешеный темп. Мысли ревели подобно горну, играющему тревогу в гарнизоне: – Обманули! Предали! Заманили в ловушку, как наивное дитя! Что же теперь?! Что же делать?

От бессилия яростно пнул дверь. Дверь глухо отозвалась на его бессмысленное, несдержанное  проявление эмоций. Он даже не успел удивиться в выборе помещения его заключения. За  дверью послышалось, как грохотание вбиваемых в крышку гроба гвоздей, как слова смертельного приговора – шаги по коридору и властное распоряжение: – «Откройте».

Адуи, отскочил к кровати и попытался принять спокойное выражение лица и гордую осанку. Погибать, так с достоинством. Но когда распахнулась дверь у него чуть не подкосились ноги. Как он ни готовился, но увидев всех вошедших, вышло так, что оказался полностью не готов к подобной встрече. Вошел сам Управитель Красного Рода, введя под руку  миловидную, кого-то смутно напоминающую, даму. Сразу за ними вошла Nэин. Адуи, поочередно переводил взгляд с одного на другого, едва стоя на ногах и едва сдерживаясь, что бы дико не закричать, от гремучей смеси, закипевшей в душе. Такую компанию, заявившуюся именно так, он никак не ожидал.

Тяжелое молчание и пронзительные взгляды, воздух просто звенел от напряжения.

Великий Управитель Красного Рода – Алукард, высокий статный, с тонкими, красивыми чертами лица, с черными, густыми волосами, холеный, изысканный, подобный драгоценному камню. Он не выглядел на свой возраст, максимум, ему можно было дать, лет тридцать пять, никак небольше. От него просто веяло, как от айсберга холодом, так от него горделивостью, строгостью и абсолютной властью. Адуи, даже оробел под взглядом его черных глаз.

И еще Адуи, удивили полные слез, глаза женщины, пришедшей с Алукардом. Ее губы дрожали от волнения. Вглядывался  в ее лицо, силился понять, почему черты ее лица, кажутся  столь знакомыми.

– Адуи, мальчик мой…! Ты ..т ты не узнаешь меня? – женщина потянулась к нему. Адуи отпрянул от нее, как от прокаженной, не допустив ее даже близко к себе. Женщина сникла и даже может быть разрыдалась, если бы Управитель не опустил свою руку на ее плечо, на женщину это подействовало, как холодный душ, она сразу подобралась, с усилием воли сдержала слезы и рыдания.

Адуи, ничего не понимал в происходящем, с ненавистью поглядывая на всех троих. Но больше всего он сейчас ненавидел Nэин. И если бы у него сейчас была такая возможность, как выбирать, кого первого из них отправить на тот свет, ненавистного Алукарда или прекрасную Nэин, то в эту минуту, это определенно была бы Nэин.

– Посмотри, ты чувствуешь в нем это? – обратился Управитель к женщине с такой манерой и тоном, с каким обычно обсуждают картины на выставке принятого и популярного в бомонде художника или, какой – нибудь экспонат выставки.

Адуи, даже было, чуть ни зарычал. Но тут на первый план вышла Nэин, широким театральным жестом обведя стоящую пару, объявила:

– Адуи, познакомься, если не узнал, твоя мать и твой родной отец.

– Что? – забыв дышать и от того сипло, еле слышно шепнул Адуи.

В тот же миг, точно порвав незримые путы, удерживающие ее, женщина порывисто бросилась к нему. Она все обнимала и целовала его, прося беспрестанно прощения. А Адуи, не отстраняясь, стоял соленым столпом, обескураженный, сбитый столку. Посмотрел в глаза Nэин, пытаясь понять, правда ли сказанное ею, или же злой, жестокий розыгрыш. Встретившись с ней взглядом, не выдержав ее взгляда, отвел глаза. Отстранившись, выпутавшись из объятий женщины, всмотрелся в когда-то родное лицо матери, пытаясь признать в этой женщине самого близкого, некогда человека.

Управитель, стуча каблуками, прошел к окну, сел в кресло. Его серебристо – белый наряд, делал его похожим на лунного призрака, сошедшего к ним, по серебреной дорожке, сотканной из лунных лучей. Бледная кожа, тонкие, длинные пальцы рук, придавали ему еще большее сходство с мистическим существом – лунным гостем. С величественной строгостью, восседая на кресле взирал на происходящее. И чувствовалось в каждом жесте, во всех его чертах – властелин, вершитель судеб.

И если Адуи, еще мог принять то, что эта, сейчас беззвучно рыдающая женщина, его мать, то насчет отца, он уже не верил.

– Это бред. Это просто бред какой-то.

Nэин, легко и беззвучно, тенью, тоже прошла к окну, ко второму креслу стоящему рядом с креслом, на котором восседал Алукард. Теперь они оба, там походили на зрителей, сидящих в театре, наблюдающих за разыгрываемым спектаклем.

– Это не бред, мальчик мой, – стараясь сдерживать обуревающие ее эмоции, взяв его за руку, говорила мать: – Я вижу, ты не узнаешь меня. Это печально, но объяснимо и понятно. Столько лет прошло. Ты был, таким маленьким.

Выкатившаяся слеза робко покатилась по ее щеке. Удивительно, но слезы совершенно не портили ее вид. Намокшие от слез ресницы, делали ее взор еще более выразительными и привлекательными. И именно в этот момент ему вспомнился тот день, когда его разлучили с матерью, она тоже плакала тогда и как же она сейчас напоминает, как похожа на удерживаемый в его памяти образ, что не осталось сомнений, как и не было всех этих лет.

– Мам… – неуверенно и робко, будто заново учась произносить, это слово, произнес Адуи.

Женщина мягко улыбнулась, она хотела обнять вновь обретенного сына, но Адуи, взглянув в сторону Nэин и Управителя, поймав холодный взгляд и всмотревшись в извечную маску горделивости, надменности, властности, застывшую на лице Управителя, дернувшись как от пощечины, отскочил в сторону так, точно его окатили ледяной водой. Озираясь по сторонам, попятился назад, панически ощущая себе загнанным в  ловушку. Тяжело дыша, хватал воздух, казалось, что из комнаты выкачали весь воздух.

Женщина, умоляюще, посмотрела на Алукарда, прося взглядом о помощи и содействии. Управитель поднялся, склонившись, что-то шепнул Nэин, а потом обратился к женщине:

– Енул, вы тут пообщайтесь наедине, мы вас пока на время оставим. Разъясни ему все.

Nэин неспешно поднялась и они оба вышли. Дверь за ними тут же закрылась и Адуи, четко расслышал, как там за ней охрана, щелкнув замками, заняла вновь свои места, ограждая его от внешнего мира.

Тяжелым, убивающим взглядом глядя на нежданно объявившуюся в его жизни мать, Адуи потребовал:

– Если ты действительно моя мать, то объясни, что здесь творится и почему, этот чудовищный человек, вернее монстр в человеческом обличии, был назван тут моим родным отцом.

Женщина, в своем ослепительно – роскошном наряде, присев на край кровати, тяжело вздохнула. Было видно, как сложно ей сейчас говорить с повзрослевшим без нее сыном, о случившемся, о своей вине перед ним, как не хочется рассказывать, но пришло время ее покаяния перед сыном, что сейчас с сомнением смотрит на нее, усомнившись в том, что она его мать, не узнавая и не помня ее.

– Присядь, – предложила она, указывая на кресло, где минуту назад восседал Управитель.

Адуи прошел к креслу, но в памяти всплыл недавний образ Алукарда, смотрящего на него с тем абсолютным чувством превосходства, тем, что свойственен лишь только ему, не сдерживаясь, с яростью пнул кресло, с такой силой, что оно отлетев к стене, развалилось. Женщина вскрикнула от неожиданности и испуга. Она заметно занервничала, опасаясь ярости Адуи, его вспышек гнева.

Адуи и сам был испуган и удивлен изменению собственного характера, раньше он не был столь не сдержан. И тут же, как ни в чем небывало сев во второе кресло, сделал вид, что он весь во внимании и готов выслушать все, что она ему хочет сказать.

Женщина поднялась, пройдясь до двери, вернулась обратно, снова присев на кровать.

– Мальчик мой, выслушай меня. Я надеюсь ты поймешь меня и простишь. Все эти годы я была здесь, во дворце. А Алукард действительно твой отец.

Заметив, как напрягся Адуи, как сжал с силой подлокотник кресла, мать поспешила жестами, взглядом, призвать его, все ж выслушать ее до конца.

Уступая немой просьбе матери, Адуи чуть склонившись, уставился в пол, выбившиеся пряди волос пали на лицо.

– Если бы ты знал сынок, сколько я проклинала себя за то письмо, что я тайно передала тебе, после того, что случилось на приеме выпускников Красной Академии у Управителя. Не надо было мне его писать, особенно то, что я там написала, но я тогда просто хотела, хоть как – то успокоить тебя, дать тебе знать, что я жива, объяснить тебе, что случилось.

Именно в тот день, когда тебя должны были судить, я призналась Алукарду, что ты его сын, я надеялась, что он помилует тебя и простит, но он лишь отменил смертную казнь. Он был, так разгневан на меня за то, что я утаивала правду, – ее голос взволнованно дрожжал.

Она порывалась встать и обнять сына, но опасаясь гневной реакции и несдержанности сына, немало напоминающего отца, только нервно заламывала руки.

– А ты уверена, что именно он мой отец? – почти прорычал Адуи.

– Адуи, не хорошо так говорить о матери! Но принимая во внимание все случившееся, я отвечу. Матери лучше знать, кто отец ее ребенка. Когда я познакомилась с моим будущим мужем, с тем, кого ты считал своим отцом, я была уже на четвертом месяце беременности, он полюбил и пожалел меня, женился на мне, принял тебя, как своего собственного сына.

Адуи исподлобья взглянул на мать.

Женщина горестно и нервно закусила губу, понимая, что она сейчас может окончательно потерять сына, разочаровав его своим рассказом, в светлом образе матери. – Хотя, о чем это она? Своего сына она потеряла уже давно и этот невероятный случай, вновь сведший  их здесь называется – Nэин.

– Адуи, я не хочу оправдываться и умалить свою вину, но действительно, я была тогда, так юнна и наивна, что много не заметила, и о многом не догадывалась, и верила …

Адуи безотрывно смотрел в пол, не желая поднимать взгляд на женщину, что когда – то была его матерью.

– Я тебе писала в том письме, если помнишь, что Управитель имеет, такую блажь – переодеваться в простых горожан или в ремесленников, заезжих торговцев, в воинов гвардии, преобразившись, бродит по городу и… – женщина запнулась, помолчав, все же продолжила: – Он был тогда в образе бродячего музыканта, когда я с ним случайно повстречалась. Солнце уже закатилось, я спешила домой, неся от тетки шитьё, он появился, как из-под земли. Не ведаю, почему его выбор пал на меня. С того вечера, он стал искать встреч со мной. Он выследил где я жила. Периодически устраивал «случайные» встречи. В то время я наивно полагала, что он действительно тот, за кого он себя выдавал, что он бедный, но талантливый музыкант, романтическая личность.

Вскружил голову, заворожил. Влюбилась я в него до безумия. Он был так отличен от всех знакомых мне мужчин, всех тех молодых парней, что были бы не прочь записаться в мои женихи. Но я ничегошеньки не заподозрила, приписывая все его отличия и странности к его исключительности, и незаурядности. Наши тайные встречи стали почти регулярными. Он еще только начинал прощаться, а я уже начинала ждать нового свидания с ним. Но однажды он пропал, исчез на долгий период. Я сходила с ума. Я на дню придумывала сотни оправданий его отсутствию, тому, что он вот так без объяснения исчез. Страшилась и гнала прочь от себя мысль о том, что он забыл меня и, что я больше никогда не увижу его, или  то, что с ним что-то случилось ужасное. Да, именно в таком порядке мы женщины порой больше боимся того, что нас может просто бросить, разлюбить возлюбленный – не пришедший на свиданье, чем того, что он погиб и этим все объясняется.

И как-то в вечерней, осеней мгле, когда я шла по улице, кутаясь в мамину, прохудившуюся от времени шаль, меня кто-то окликнул, я обернулась. Это был он, столь прекрасный, даже в своем рваном, сером, запыленном плаще. Тогда это был самый счастливый момент моей жизни. Я бросилась в его объятия. Всю ночь мы были вместе. Именно в ту ночь я забеременела. Прощаясь на рассвете, он меня спросил: – «Согласна ли ты уйти со мной, раз и навсегда, оставив все?»

Я согласилась, пообещав пойти с ним хоть в «Темную долину» и быть с ним до тех пор, пока кровь не застынет в жилах, погасив жизнь. Он тогда, так порывисто обнял меня и сказав, что услышал и навек запомнил обещанья и клятвы мои. А потом вышел и ушел, не обещая вернуться, не оборачиваясь, скрылся во мгле туманного утра. И снова потянулись дни, недели и уже месяцы – отчаянья, мучений, одиночества. Я бродила в темноте зимних вечеров, в надежде вновь услышать его оклик, вновь повстречать его. Жизнь дома превратилась в кошмар. Я опозорила родных, мать все выпытывала, где я «нагуляла» брюхо, отец просто обзывал «шлюхой», и мои долгие вечерние прогулки не улучшали их мнения обо мне. Я не хотела жить. Тогда-то я повстречала моего будущего мужа, внимательного, заботливого, доброго, он-то и убедил меня, что я должна жить. Жить ради ребенка, что должен родится. Он убедил меня выйти за него замуж, дабы в будущем, никто не смог ткнуть в моего ребенка, что он безотцовщина, для всех он будет его ребенок. Отчаявшись ждать, я согласилась выйти замуж за него. Вскорости родился ты. Несколько лет я прожила в браке, привыкнув к спокойному счастью тихой семейной жизни.

Но случилось так, что муж на службе наткнулся и затронул, такие тайны. Что именно я не ведаю, от того наверное и жива до сего дня. Но суть в том, что никому из простых смертных знать то, что узнал он не полагается, а он еще и не хотел молчать о тех тайнах, неосторожно сболтнул о том. На него донесли. Чем это закончилось, ты видел сам.

В ходе этого дела, что курировал сам Управитель. Алукарду стало известно обо мне… Я не знаю, как это сказать. Да и не знаю я всего. Ну в общем, он вознамерился, забрать меня к себе. Я не стану вдаваться в подробности.  В итоге я оказалась здесь, во дворце.

– И кто же ты здесь у него? Наложница? – бесцветным, безжизненным голосом спросил Адуи.

– Ты излишне негативен по отношению ко мне и своему отцу.

– Я не считаю его своим отцом, это во-первых, а во-вторых тебе не кажется, что именно он испортил, переломал твою жизнь.

Отрицательно покачав головой, мать ответила: – Я так не считаю. Он дал мне больше, чем смог бы дать кто-либо другой в этом мире.

– Это, что же? – сухость тона с каким Адуи задал вопрос, казалось, причинила матери физическую боль.

– Ты все поймешь. Ты сейчас озлоблен и обижен, но я надеюсь, ты нас поймешь, как бы то ни было, мы твои родители.

Вдруг подобно весеннему паводку, хлынули слезы  из глаз матери, сквозь рыдания, Адуи расслышал:

– Прости дорогой, я никак не могу найти нужных слов. Я не знаю, как должно мне себя сейчас вести, я совсем разучилась быть матерью. Прости, я не знаю, какая должна быть мать уже взрослого сына.

Предательский ком встал в горле, злясь за это на себя, и не в силах справится с собой Адуи, порывисто вскочил с кресла. Обуреваемый букетом страстей и чувств, клубящихся и сдавливающих грудь, подойдя к окну, сорвав штору, уставился невидящим взором в ночь, повернувшись спиной к матери.

Мать несколько раз окликнула его по имени, но Адуи не отозвался. Он не мог понять, что творилось у него в душе, но сейчас он не мог, подобно мальчику бросится к матери, как ни в чем небывало, так словно не было всех этих лет, броситься в объятия родительницы, ища заботы и утешения.

Повисла тяжелая пауза тягучая, в которой минуты обращаются в часы. За окном пошел дождь, порыв ветра бросил капли на стекло окна, дождинки слезами покатились по стеклу.

Вдруг, все зажженные свечи в комнате, разом громко затрещав начали, то ярко вспыхивать, то почти угасать. За дверью послышались шаги, шарканье расступающейся охраны. Свечение свечей выровнялось. Дверь отворилась, в комнату вошла Nэин. Войдя, она с интересом глянула на остатки сломанной мебели.

–Енул, вы все рассказали? – в вопросе Nэин, явно слышался подтекст и ударение на слово «все».

Енул нервно, неестественно, утвердительно кивнула в ответ. Nэин сощурив глаза, недоверчиво взглянула на нее. Поднявшись, расправила платье, при этом старательно отводя взгляд от Nэин. Nэин кивнула: – Понятно. Сами расскажите, или же … – ее намек ясно говорил, что она стесняться и подбирать выражения не станет, в лучшем свете не представит.

Енул сплела пальцы, заломила руки, в жесте свойственном эмоциональным дамочкам или актрисам, играющим эмоции. Она молчала, не находя слов, видимо то, что требовала рассказать Nэин, было либо жутким, либо постыдным, либо излишне печальным, настолько, что мать не могла, не решалась рассказать сыну.

– Ну, хорошо ступайте Енул, Алукард ожидает вас в библиотеке, – махнула рукой Nэин.

Женщина медлила.

– Ступайте! – повысила голос Nэин.

Легкая усмешка, коснулась губ Адуи: – всюду она выше высших, – сделал вывод, глядя на девушку в черном, – и  здесь она с легкостью хозяйничает. Что же такое, стоит за ее спиной.

Бросив печальный взгляд на сына, женщина покинула комнату. Проводив ее взглядом, Адуи присел на подоконник, прислонив голову к прохладному стеклу окна.

– Ты, наверное, заметил, что ты несколько отличаешься от тех людей, что тебя окружали, – начала разговор Nэин.

Адуи молчал, не желая разговаривать, все еще чувствуя себя преданным. Хотя понимал, что она поступила так, чтобы покончить скорым путем с затянувшейся драмой – с потерянным родителями сыном, с сиротой, что вовсе не сирота. Она разом решила ряд вопросов и проблем.

Nэин не спешила, ожидая когда он ответит.

– Что ты подразумеваешь под «несколько отличаешься»? Я не мутант! – скривился Адуи, всеже ответив ей.

– Почему ты уверен, что ты не мутант? А подразумеваю я то, что ты вампир, – обыденность и сухость того, как ею было это сказано, совсем не связалось с сутью сказанного.

Адуи даже не сразу понял сказанное. Недоверчиво качал головой, не желая верить ее словам. Он уже давно понимал, что с ним что-то не так, но это было не так страшно. Ну как тоже, что и когда человек чувствует признаки недуга, но еще не знает приговора – страшного неизлечимого диагноза.

И не столь услышал, сколь прочел по губам: – Урожденный вампир, но не проявленный.

– Это значит, меня уже родили таким, – в этот момент Адуи, напоминал дитя, что с детской непосредственностью выпытывает у взрослых, откуда он взялся, в какой капусте его нашли.

Устало сутулясь Nэин, прошлась по комнате.

– Твой отец явный вампир. Ты родился полувампиром, почти человек, обратимым, но твоя мать – приведенный вампир, когда ты был еще крохой, поила тебя своей кровью. Так, что процессы закрепились и стали необратимы.

– Мать вампир?!

– Приведенный, – кивнула Nэин.

– Что это значит?

– То, что она была человеком, но была заражена и мутировала. И если до конца быть честными в этом, то на это она пошла добровольно.

Потерев переносицу, она села в уцелевшее кресло. Повисла пауза. Адуи не знал, хочет ли он услышать и узнать все или пусть Nэин умолкнет, сохранит потаенное, перестанет вытаскивать на свет все, что таилось во тьме.

Соскользнув с подоконника, Адуи дрожащими руками обхватив голову, сел прямо на пол у ног Nэин. Вздрогнул, не ожидая нежного прикосновения руки Nэин, к его плечу.

– Если я правильно понял, я мог все же быть человеком? – спросил Адуи.

– Существовала такая возможность, но действия твоей матери оказали необратимые воздействия.

– Я думал вампиры – это только легенды, вымысел, сказки о наших предках – основателях Готера, – Адуи коснулся лежащей на его плече руки Nэин.

– Пускай люди, как и ты когда-то, и дальше полагают, что все это вымысел, а вот ты должен знать, кто ты есть и каковы твои возможности, и чего тебе следует опасаться.

– Скажи моя мать виновна  в смерти того, кого я все это время считал своим отцом?

– Ее вины в этом нет. Его казнили бы в любом случае, он затронул, узнал такие тайны, о существовании которых ему и подозревать было нельзя и не положено.

– Какие тайны?

Nэин улыбнулась: – В ближайшем будущем ты узнаешь эти тайны, гарантирую и не только ты, это станет достоянием многих.

– Ну, хоть так, в какой-то мере будет отомщена смерть того, кого я считал, да и считаю своим отцом.

Nэин убрала руку с плеча Адуи, ее голос стал более строг:

– Забудь о мести, все это кануло, наступает новое время. Замысел должен исполниться и тебе выпало участвовать в нем. По осуществлению замысла, этого мира не станет. Будь сыном своего отца. И если ты со мной – тебе вершить дела.

– О каком «замысле» ты так часто упоминаешь? – замер в ожидании ответа, надеясь на то, коль уж сегодня Nэин, столько рассказала, то может, расскажет, наконец, о «замысле».

Но она не ответила, сделав вид, что глубоко задумалась и не услышала его вопроса.

– Если, как ты выразилась, я участвую в «замысле», то хоть, что-то я должен об этом знать!

Отвлекшись от своих размышлений, она все же ответила:

– Со временем все узнаешь. А сейчас это знание только навредит тебе. Может статься учинит тебе, это знание, своей преждевременностью судьбу того, кого ты считал отцом своим.

– Значит, в положении слепого котенка я, по-твоему, в большей безопасности, – несдержанно повысил голос Адуи.

Копируя его тон и манеру, Nэин ответила ему: – Скорее зверем тебя зовут – не «котенком», а «слепым» сам не будь, зри в корень сути вещей и не останется ничто непознанным.

Адуи поднялся на ноги, подойдя к кровати, повалился на нее, подобно марионетке, у которой разом отсекли все нити. Не поднимая головы, произнес:

– Мой мир окончательно рухнул. И нет, не вижу смысла, нет цели. И … и я согласен не ведая условий, просто согласен. Моя жизнь в твоем распоряжении. Что я должен делать ради «замысла»?

Nэин вслушивалась в его голос подобно настройщику инструментов, определяя и оценивая на сколько искренне и серьезно произносимое и его внутреннею готовность. Убедившись в серьезности сказанного и в его решении, ответила:

– Сейчас отдыхай, – и немного помолчав, добавила, как обронила: – И готовься к войне, поведешь войско своего отца.

Адуи вскочил: – Что?!

Но ответом ему был лишь лязг замка двери и переступание, бряцанье оружием охраны за дверью.

____________________

________________________

___________________

На утро Адуи, просто ошалел от происходящего. Невероятным сном начался день, все происходило, и вели себя все с ним так, точно был он наследный принц.

Уже почти час он беспрепятственно бродил по пределам дворца. Всякий из редко встречаемых им, кланялся ему и сторонясь спешили скрыться, были и такие, кто завидев его, торопливо сворачивали, или разворачиваясь, избегали встречи с ним. Он мог бы покинуть дворец, но хотелось понять, что твориться и разобраться во всем происходящем. Да и отпечаталось в памяти обещание, им данное Nэин и без ее ведома, и позволения, никуда он теперь уходить не намеревался.

Бродил по паутине коридоров, переходя с этажа на этаж, порой резко менял направление своего движения, но ощущение того, что за ним все время украдкой наблюдают и оценивают, не покидало. И если вспомнить последние события, то так оно, наверное, и было.

Поднявшись на несколько пролетов вверх, оказался в высоком, со стрельчатыми сводами коридоре. Все окна в коридоре были плотно зашторены черными с багровыми узорами, бархатными шторами. В полумраке виделось роскошное убранство коридора. В двери, противоположного конца коридора кто-то вошел. Решительно зашагав по гулкому коридору. У Адуи екнуло в груди, а желудок обратился в булыжник, когда он узнал вошедшего. Это был Алукард Управитель Красного Рода. Адуи сначала замедлил шаг, а потом и вовсе остановился.

Алукард, подойдя к украшенной мелкой, ювелирной резьбой двери, единственной у тянувшейся, боковой стены, взглянув на него, жестом велел ему следовать за ним и, войдя, не закрыл за собой дверь. Адуи стоял в нерешительности, не зная как ему быть. Стоял столпом посреди коридора. Снова, как в прошлый раз, почувствовал чье-то присутствие за своей спиной. Обернулся особо, не ожидая никого, там обнаружить, но там оказалась не весь, откуда взявшаяся Nэин. Она кивком указала ему на открытую дверь: – Carpe diem13.

Медленно повернувшись, Адуи вошел вслед за Алукардом. Дверь тут же беззвучно закрылась за ним.

Алукард расположившись в кресле, напоминающем трон, пристально смотря на своего сына, холодными, немигающими глазами. Его красивое лицо не выражало никаких чувств, но Адуи все же уловил, почувствовал внутренним чутьем, оттенки настроения Управителя – он гневался. Нехорошее предчувствие, царапнуло коготками по сердцу.

– Ну, рассказывай, – потребовал Алукард. При этом неопределенно, коротко взмахнув кистью руки, выглядело это так, точно он оборвал, какое-то движение на половине, не позволяя себе жестикуляцию. Скрываемое раздражение и гнев, наводило на мысль, что скорей всего Алукард, сейчас чувствует себя, как говорится – не в своей тарелке так, точно бы он вынужден чуть ли не впервые со дня вступления на трон, подчиниться чужой воли, выполнять требуемое от него. И это всерьез выводило его из себя.

– Что рассказывать? – спросил Адуи, нарочито нагло пройдя и сев, не дожидаясь приглашения на стул у стены.

Искусственно сохраняя каменность лица, Управитель пояснил:

– О себе, должен же я знать, как жил все это время мой сын.

Если бы сейчас спросили Адуи, что он почувствовал, услышав от Управителя слова – «мой сын», то вряд ли бы он смог определенно ответить, столь много и столь противоречивы в этот миг были его чувства. Он ощущал: злость, ненависть, обиду, восторг, хмельное веселье, гордость отцом, радость признанного сына.

Чуть сбитый с толку, он молчал, собираясь с мыслями и не сводя глаз с Управителя, привыкая к новой реальности, когда напротив надписи: – «Ненавистная скотина, достойная только смерти – Управитель Красного Рода» – в его сознании, теперь красуется через дефис: – «Родной отец».

И еще никак не мог понять, зачем, зачем все это Алукарду. Nэин и Управитель, что же за игру они затеяли, или это есть часть «Замысла»? Nэин хотела, что бы он поговорил с Алукардом, что ж придется поговорить, поведать отцу о жизни о своей сиротской. А рассказывать можно и не все кое-что можно и утаить.

Адуи повел свой рассказ, без красок, сухо. Алукард смотрел на него безотрывно, так словно познавал историю Адуи в глазах его, а не выслушивая его рассказ.

Адуи с каждой минутой проваливался все глубже в глухую патоку, утопая в гипнозе глаз Управителя, сбиваясь в рассказе своем.  Пытался сопротивляться, скидывая паутину, что вил Алукард, хоть и скверно, но у него выходило. Управитель не мог с ним совладать и Адуи видел, как это злило и в тоже время, в какой-то степени, радовало его, как радуют отца успехи сына, как первые шаги сына на нелегком пути жизни.

Вдруг, Адуи почувствовал, что атака закончилась, Алукард отступил. Вдохнул, теперь кажущийся сладким, легким и пьянящим воздух. Только сейчас Адуи заметил, что он уже не сидит на стуле, а стоит, вжимаясь спиной в угол комнаты.

Не раз Адуи слышал шепотом передаваемые страшилки, что Управитель взглядом своим способен душу из человека вынуть. И ходит потом человек сам не свой, не живой, ни мертвый.

Управитель поднялся со своего места, подошел к нему:

– Что ж, не плох. Будет толк, если…, – не закончив вслух, сделал выводы Управитель, придирчиво с головы, до ног окинув взглядом Адуи. Сам займусь твоей подготовкой и обучением – Кронпринц.

Мысли Адуи вцепились в последнее слово, как голодный пес в кость. Кронпринц – наследник, тот, кто унаследует трон. Алукард признает его своим сыном. А как всем известно, у Алукарда не было детей, а теперь, он его единственный наследник. Это просто невероятно, в такое так сразу, трудно поверить. Уж слишком трудно доверчиво поверить, что это реально. Нужно быть маленьким мальчиком – верящим в Дед Мороза, что бы поверить в такое.

Алукард уловил его недоверие. В его ледяных глазах, промелькнула тень. Положив, с длинными, тонкими пальцами, белую, холеную ладонь на его плечо, произнес:

– Понимаю, – чуть кивнув головой Управитель, но его лицо по-прежнему не отражало ничего, оставаясь каменным: – Только ты многого не улавливаешь. Никто тебе трон на блюдечке подносить не собирается. Официально я тебя сыном своим не объявлял, наследником не нарекал. Я еще недряхлый старец, мне спешить ни к чему. Но о приемнике задуматься все же стоит. Управителем – отцом государства, хозяином, в одночасье не становятся. Возрасти и укрепится надо – дабы быть стержнем, опорой государству. Вызреть разумом – власть не для каждого, разъедает как ржа. Государственно мыслить сподобиться надо. Народом править так, чтобы как бога почитали, благоговели.

– И, что – этому выучиться можно? – не сдержался Адуи.

– Не всякий может, а у сына моего выйдет. Ты один из нас и это ступень к венцу. Но все это потом, все будет потом, после. Ты возглавишь мое войско, поведешь на Сатанол. А по возвращению с победой, будет разговор.

Алукард убрал руку с плеча и, не оборачиваясь, вышел.

____________________

________________________

___________________

Вчера всю вторую половину дня лил дождь, а ночью выяснило, холодный шепот звезд коснулся земли. На утро тонкий лед на лужах, ослепительно блестел под ярким солнцем. В воздухе почувствовалось дыхание зимы.

В огромном куполообразном зале, верхнего этажа, центральной части дворцовых построек, царила суета, что обычно предшествует, торжественному событию. Не один человек следил и отвечал за то, что бы все было здесь безупречно.

Развешивали знамена. Выставляли в широкий круг пять тронов, один из них был более других массивен и роскошен. Вносили выращенные в оранжереях багровые и черные, любимые Алукардом розы, расставляя их в напольных вазах. Натирали до зеркального состояния паркет. Вносили дополнительное освещение, ибо архитектура этого зала не предусматривала окон.

Всем во дворце было известно, что в Готер прибыли представители от трех правителей Внутрисферного мира. И состоится Круг – заседание.

По сложившейся в Готере традиции все торжества и мероприятия, начинались после того, как солнца диск скроется за линией горизонта.

Двое слуг приставленных к нему, помогли облачиться в черные одежды, натянули на ноги лакированные сапоги с узкими высокими голенищами, одели шпоры. Помогли, застегивая многочисленные пряжки, одеть серебристые, парадные доспехи.

Адуи нервничал, поглаживая чисто выбритый подбородок, прохаживался туда-сюда, вдоль стены с окнами, в комнате, отведенной для него.

До заката оставалось еще, что-то около часа. Когда дневное светило оставит их на несколько ночных часов, должен будет состояться Круг и Адуи, по велению Управителя, вынужден будет присутствовать там. Это будет его первый шаг на пути к трону. Его выход в «большой свет». И с того момента он не будет – беглым преступником, а будет представлен, как командующий войска – идущего на Сатанол.

В дверь постучали и, не дожидаясь разрешения войти, отворили дверь. Хотя Адуи был уверен, что он запирал дверь изнутри на ключ, предварительно выпроводив назойливых, излишне услужливых слуг. Напряженно замер.

Вошла Nэин, с мечом в руках. Ее глаза, так же холодно мерцали, как и обнаженное лезвие длинного меча, в ее руках. Окинув взглядом комнату, ее взгляд снова сосредоточился на нем. Она молчала, у Адуи похолодели руки. Nэин взмахнула, молнией со свистом мелькнул меч, почти у самого его носа. Адуи со свистом втянул воздух сквозь зубы.

– Прекрасный меч, великолепно сбалансирован, а сталь просто завидная, – проговорила Nэин, положив меч на свои ладони и протянув ему.

Адуи с облегчением вздохнул. Бровь Nэин, выгнувшись, медленно поднялась, потом резко опустилось и уже обе брови нахмурились.

– Ты это о чем подумал?

– Не о чем, – не узнавая свой голос, ответил Адуи, приняв у нее меч.

– Ну  ну. Что ты так нервничаешь?  Это меч твоего деда, Алукард передал для тебя.

– Да, что-то я, действительно нервничаю.

– Из-за Круга?

– Из-за него тоже.

– Отвлекись.

– Как?

– Ну, обычно люди в таком случае разговаривают, о чем нибудь отвлеченном, не связанным с предстоящим.

– Аха. Значит не связанным со всем этим, – Адуи развел руки, как бы указывая на все вокруг. И замолчал задумчиво на несколько минут.

– В нашей истории записано, что прежний мир погиб. Почему погибла их цивилизация, ты можешь мне рассказать?

Nэин нахмурилась, но от разговора и вопроса уходить не стала:

– Кое-что мне ведомо. Я расскажу тебе  ободном, может это наведет тебя на мысли – почему. Цивилизацию можно развивать в различных направлениях, эта была по сути своей – технической. Но не в этом дело. Они как и все мечтали о рае на земле, но жизнь их была далека от рая. Они мечтали, что их жизнь станет счастливой без страданий и горя. Но… В общей массе своей, мало, что делали для этого. Представь, были у них, такие картины где изображения были, как живые. Они могли передавать образы на расстояние. В этих картинах, они показывали и рассказывали все, что желали. Это был целый виртуальный мир. Мир их фантазий, полностью подчиненный им. Образы передавались круглые сутки. Одни придумывали истории, картинки, другие смотрели это. И даже этот мир, что был в их полной воли, они сотворили еще страшней, еще более жестокий, чем реальный. Убийствами, кровью, жестокостью, пороком наполнились их образы – передаваемые в эфир. Герои их историй убивали налево и направо сотни людей, не задумываясь, что смерть – есть великая энергия, даже просто выдуманная, представленная.

Люди той цивилизации больше разрушали, нарушали,  чем созидали – возник перекос, сильнейший дисбаланс.

Один за другим они выстраивали в цепь домино смерти. Одно неосторожное движение и …

– Они вызвали гнев богов? – спросил Адуи.

– Они сами себе устроили – «гнев богов».

Раздался стук в дверь.

– Вы позволите войти, – раздалось из-за двери.

Тяжело вздохнув, Адуи позволил войти. С поклоном вошел Младший Церемониймейстер:

– Вас ожидают, молодой господин. Прошу за мной.

___________________

__________________________

___________________

В куполообразный зал, подготовленный для проведения Круга, вели четыре входа. Враз, как только всполохнув последним лучом, солнце скрылось за линией горизонта, в зал в четыре разных входов, сориентированных и расположенных с четырех сторон света, вошло четверо представителей сторон внутрисферного мира, для заседания Круга.

В северную дверь вошел Паладин – посланник Нового Камелота, в надежных, но скромных – без украшений доспехах и в белом, накинутом на плечи плаще с вышитым символом в виде вписанного в ромб креста.

В восточную дверь, вошел представитель Вегетабеля. Был он богатырского телосложения, сорокалетний на вид мужчина, с белыми, длинными волосами. Был он в расшитой листвой и ветвями куртке, в черных брюках, в мягких коричневых ботфортах.

В западную дверь вошел посланник царицы Амрон.

По дворцу шел ропот: о небывалом до сих пор – о мутанте в Готере. Что даже во дворец впущен.

Сокрывая свое уродство под длинным, с глубоким капюшоном плаще из мехов, под гул ропота вошел мутант.

Через южную дверь вступил в зал Управитель Красного Рода Алукард. Следом за ним вошел Адуи.

Все они разместились по тронам. Алукард занял трон, отличимый от всех прочих, Адуи разместился по его указке, по правую руку от него.

Так было начато историческое событие – Великий Круг, собрание сторон. Дабы заключить Союз. Для осуществления единой цели, во изменение мироустройства внутрисферного мира, его политики. Ради уничтожения общими силами опостылевшего Сатанола.

Заседание длилось недолго, но проходило весьма плодотворно. Договорились и нашли компромиссы по всем вопросам и пунктам. Кроме нюансов, что касаются аспектов различий вер, но их постарались обогнуть во избежание конфликтов.

Трудней всего приходилось представителю мутантов, все из присутствующих испытывали к нему и ко всем тем, кого он тут представлял, как минимум, неприязнь. Алукард даже напрямую не обращался к мутанту, разговаривал с ним через Адуи. Все его слова, обращения к представителю мутантов, озвучивал Адуи.  Но за мутантами сила, кою не признавать, было бы глупо и недальновидно. С ними приходится считаться и учитывать их мнение.

Адуи был представлен присутствующим на Круге, как полководец и вероятный представитель Управителя Алукарда, командующий войском в возможно предстоящем, если стороны договорятся о войне против Темной стороны.

И вот, когда вопрос о союзной войне против Сатанола, стал решенным, стороны оговорили, кто и сколько в состоянии выставить воинов. Установили дату начала действий.

Обсудив еще пару мнений значимых вопросов, стороны сочли Круг завершенным. В Чашу Судеб, внесенную в зал, каждым из представителей было брошено по одному символически – залоговому предмету, в этот раз все без какого – либо предварительного договора положили различные драгоценные камни, скрепляя тем самым договор.

Представитель мутантов по окончанию Круга, не задерживаясь ни на минуту, окруженный своим кортежем отбыл в обратный путь. Посланник Нового Камелота тоже не стал задерживаться в Готере. Лишь пришедший из Вегетабеля остался в Готере еще на три дня. И не раз о чем-то без посторонних посол Вегетабеля и Алукард, вели разговоры.

_________________

_____________________

_________________

С рассвета били барабаны, наполняя грозным рокотом небо. Барабаны не стихали ни на минуту. Адуи уже к полудню стал привыкать и не замечать барабанный бой, он уже казался привычным фоном, как порой привычно не замечают щебетания и пения птиц. И еще Адуи начал привыкать к своему новому положению. Как гласит одна древняя, очень древняя поговорка: «Человек быстро привыкает к хорошему». Все эти дни его не столько обучали, сколько приучали быть командующим.

За это время мать не раз пыталась поговорить с ним, но Адуи, чувствуя в своей душе отчуждение к ней, просто отмалчивался, или если была такая возможность, то избегал встречи. А вот с кем ему хотелось, свидиться, поговорить он никак не мог встретится. Nэин как намеренно избегала его. Хотя пару раз он ее видел и всякий раз в компании Алукарда. И то, какими глазами смотрел на нее Управитель, вся его обходительность и восхищение бесили Адуи. И если быть честным перед самим собой, то Адуи должен был признаться, что он ревнует Nэин.

В эти же сутки, когда вечер вдохнул холод – осенней ночи. К бою барабанов стал примешиваться звук марширующих сотен воинов, цокот конницы. Это, проходя по городу, строились полки армии на площади у дворца. Держа в руках горящие факелы, воины огненной рекой текли по улице к дворцу.

Приняв приготовленную слугами для него горячую ванну с розовым маслом, Адуи завернувшись в широкое полотенце, сидел у окна. В коридоре неожиданно громко раздался мерный грохот – печатного шага, не одной пары ног. Дверь распахнулась и в комнату маршируя вошел, со знаменем Готера в руках, воин Гвардии Управителя. Он отошел на четыре шага, вдоль стены и замер по стойке смирно. Следом так же чеканя шаг, вошел еще один воин, внеся в руках шлем. Шлем искрился и переливался в свете зажженного десятка свечей. Был он с гребнем шипов на верхней части, с закрывающими уши пластинами, в виде крыльев летучей мыши, так же у шлема был широкий козырек с длинным наносником.

В комнату еще так же вошли трое, внося черного цвета форму, доспех, наручи, поножи. Все воины выстроились вдоль стены. Адуи только хотел было спросить, в чем дело, но эта пятерка заголосила гимн Готера. Пели с таким рвением и старанием, высказывая весь свой патриотизм и желание служить Его Величеству Управителю и отцам командирам, что зазвенели стекла окон, у Адуи заложило уши. Наконец закончив петь, они замерли, вытянувшись перед ним. Знаменосец с бравадой в голосе выкрикнул: – Господин командующий, прошу облачаться. Вас уже ожидают.

Адуи понимающе кивнул, встал на ноги и в этот момент челюсти резко заныли, в глазах потемнело. Адуи чуть пошатнулся. Сжав кулаки попытался удержать сознание. Мир вокруг багровел, четко слышал, как почти в унисон бились сердца пятерых. Усилием воли, безотрывно смотря на трепетное пламя свечи, пытаясь сохранить контроль и выйти из этого состояния. Откуда-то, как из далека донеслось: – С Вами все в порядке?

И случилось небывалое «багровое» отступило.  Адуи хмыкнул, сбросил полотенце: – Что ж, давайте облачатся.

Одев форму старшего офицера, поверх нее, одев доспехи, шлем, к поясному ремню прицепил меч и нож. Вышел в коридор, теперь уже прекрасно ориентируясь во дворце, прошел в кабинет Управителя.

Алукард уже ожидал его. Он сидел за широким, покрытым черным лаком и украшенным малахитом столом. На Управителе так же был одет китель офицера.

– А, мальчик мой, проходи, – Алукард поднялся из-за стола. Он выглядел, как всегда безупречно. Поразительным было то, что он выглядел так, будто течение времени для него замедлилось или же вовсе остановилось. На вид ему было не более тридцати семи лет, но по всем подсчетам ему должно быть не менее семидесяти лет.

– Ну, что ты готов? – поинтересовался Алукард, при этом в его взгляде на краткий, едва уловимый миг, вспыхнули искры лукавства.

Адуи коротко кивнул в ответ.

– Идем, – проговорил Управитель, водрузив на голову венец с рубинами.

Одна из стен кабинета разделилась по горизонтали пополам, беззвучно разошлась, как и не бывало, открывая перед ними широкий коридор.

Не оглядываясь, Управитель вступил в коридор, Адуи двинулся следом. Стена, все также беззвучно, возникла за их спинами. Пройдя метров десять, Адуи обмер, вдоль левой стены коридора тянулась позолоченная решетка. За решеткой находились девушки и юноши. В коридоре было темно, но Адуи видел их расширенные глаза, полные животного страха. Решетка тянулась примерно на тридцать метров. И по мере того, как они шли, там за решеткой молодые, испуганные люди, как будто относимые незримой волной, отходили от решеток вглубь камеры, прячась задруг другом.

– Кто они? Кто эти люди? И почему Вы их держите здесь? – спросил Адуи, замедлив шаг.

– Нелюди они. Не сейчас об этом. Идем, – не оборачиваясь, ответил Алукард.

Адуи увидел девочку лет семи, она не отошла от позолоченных решеток. Девочка протянула к нему ручки, ее большие глаза были полны слез и отчаянья. Она походила на лучик света. Беззащитная птичка пойманная в клетку. Адуи подошел поближе к ней. Люди за решеткой насторожились.

Адуи был уже близко к решетке, потянулся к девочке, когда Алукард вскрикнул:

– Нет! Не приближайся к решетке!

Коридор наполнился злым рычанием и воем. Управитель, схватив его, оттащил от решетки.

– Что ты творишь?! Я же сказал «идем»! Эти твари только притворяются беззащитными, убогими. Они бы в один миг разорвали тебя на кусочки и сожрали. Их и обычные решетки не удерживают. Вот только золото, угнетает.

В этот миг целый набор эмоций отразился на лице Алукарда, прежде чем он снова совладал с собой и его лицо, вновь стало каменной маской, проявляющей лишь холодность, строгость и превосходство.

– Идем. Мы уже и так опаздываем.

– Постой. Скажи, кто они? – настаивал Адуи.

– Спроси об этом лучше у своей матери.

Адуи остолбенел: – А причем тут мать?

– О сколько же можно вопросы задавать. Ступай, давай «горе – полководец».

Адуи рванулся, заступив дорогу Управителю. Едва устоял, с трудом выдержав испытывающий, колючий, холодный взгляд Алукарда.

Управитель коротко кивнул.

– Я расскажу тебе об этом, но только коротко, – Алукард обвел взором запертых за решеткой, – Все они, – лицо Управителя помрачнело: – Они «Ночные Тени», мы их так называем. И эти существа не должны порождаться к жизни. Раз став жертвой, они не должны искать своих жертв. Им полагается быть мертвыми и не возрождаться к такой жизни. Вот все они запертые здесь, были обращены Енул. Это ее сумасшедшая прихоть. Сохотившись она выпив их крови, не убивала их. Оставляла зараженными. Вирус обращает их в этих вечно голодных зверей, желающих только одного – пожирать.

– Получается, когда-то все они были нормальными людьми.

Алукард утвердительно кивнул.

– Если они сейчас являются теми, о чем вы говорили, то почему вы их не уничтожаете, а держите здесь?

Алукард усмехнулся, видимо смеясь над самим собой: – Я пытаюсь найти лекарство для их излечения и  для себя. Тут на них я опробую получаемые вакцины, отслеживаю результаты.

– Ты хочешь излечиться от вампиризма? – удивленно спросил Адуи.

– Скажем так: – я бы хотел иметь лекарство.

Адуи нахмурил лоб: – Прости, я совсем запутался со всем этим. Вы – вампир, мать – вампир, я -вампир, они, – Адуи махнул в сторону решеток: – Кажется тоже вампиры, но между нами всеми есть разница. Ведь так?

Управитель заглянул ему в глаза: – Как я понимаю, ты даже не совсем знаешь и понимаешь, кто ты есть. Ты являешься Приведенным. Когда у тебя произошло проявление?

– Что произошло?

– Не хочешь ли ты сказать, что ты всегда, с нежных – юных лет испытывал жажду и потребность пить кровь людей?

Адуи мотнул головой: – Нет. Это случилось со мною совсем недавно.

– И не сразу понял, что с тобой творится.

Адуи затаив духание, внимательно слушал Алукарда, улавливая каждое слово.

– А вот я не понимаю, почему случилась, такая задержка. Но, в любом случае ты сейчас по большей части – Приведенный вампир. А отчасти ты как они – Ночная тень. Но еще ко всему прочему ты еще являешься ребенком Чистородного. В тебе кровь потомков Основателей Готера – Первородных вампиров. Ты – гремучая смесь всего вампиризма – Четвертая грань. Есть Чистородные вампиры – потомки Первородных. Они есть истинные носители. Лишь они способны провести полноценную трансформацию жертвы, получая Приведенного. Ранее Приведенные были слугами Чистородных. Приведенным предписывается убивать своих жертв. Они не способны провести полноценную  трансформацию, обращая жертву в Ночную тень – в пожирателя.

– Вот как оно обстоит, – поразился Адуи: – А большинство людей считают, что все это лишь вымысел, страшные сказки.

– Вот пусть и дальше, так полагают, так оно спокойней для государства и для нас.

Алукард, давая понять, что все разговоры окончены, отстранив Адуи с пути, двинулся дальше вглубь коридора.

Адуи чуть постоял, потирая переносицу. Мысли метались в голове, выставляя и устраивая новый порядок вещей. Крутнувшись на каблуках, поспешил, нагоняя Управителя.

____________________

__________________________

_________________

Огненным морем колыхалась обширная площадь у дворца, растопляя холод осенней ночи. Тысяча воинов держащие зажженные факела, построились на брусчатке площади.

Недовольно фыркали кони, удерживаемые в строю кавалеристами. Дробил воздух бой барабанов. Раздавались сквозь барабанный бой, резкие команды офицеров.

Тайными ходами вывел Управитель, Адуи в придворцовую конюшню, где их ожидали, державшие под уздцы двух лошадей конюхи. Лошади видимо когда – то белые, были окрашены в ярко красный цвет.

Лошади захрапели, испуганно косили лиловые глаза на вошедших, прядали ушами. Одна из лошадей попыталась вырваться, рвя узду, но повиснув на поводьях, конюх сдержал ее.

Алукард нисколько невстревоженный испугом лошадей, сохраняя спокойствие и размеренность, вынул из кармана небольшой мешочек, сыпнув на ладонь из мешочка немного бело – серого порошка, поднес к ноздрям лошади. Вдохнувшая порошок лошадь взбешенно поднялась на дыбы, мотая головой, но тут же успокоилась, замерла в покорности.

Управитель проделал туже процедуру со второй лошадью.

Легко вскочив в седло Управитель, подождав пока Адуи тоже подымится в седло, пришпорил свою лошадь.

От Адуи требовалось немногое, всего лишь следуя за Управителем, проехать вдоль строя.

Все замерли, смолкли барабаны, воцарившуюся тишину нарушал только цокот, выбивающих искру о брусчатку подкованными копытами, пары лошадей. На площадь выехали Алукард и Адуи. Громогласно и раскатисто взревели приветственно, воины троекратное ура. Взметнулись выше многочисленные знамена.

Алукард ехал, напряженно прямя спину, гордо подняв голову, строго оглядывал воинство. Взволнованное сердце Адуи билось, испуганной птицей в груди. Все никак не мог поверить, что все это происходит с ним. Было так, словно, кто-то в одночасье взял и переменил ему судьбу, радикально переписав ее волею своей.

Остановившись перед строем Управитель, произнес хотя и короткую, но полную пафоса и утверждения силы и правоты речь в конце, которой назначил и представил воинам – Адуи, как полководца, что поведет их в военный поход против Сатанола. Снова грянуло и понеслось над площадью мощное: – Ура!

В отдалении от дворца на крышах домов сидели шумными стайками мальчишки, с завистью всматриваясь в огни на площади, кто из них сейчас не мечтал оказаться в строю воинов.

Алукард снова пришпорил коня, проскакав вдоль строя, завернул за дворец, по ходу его продвижения вдоль строя к нему присоединялись старшие офицеры, выстраиваясь в эскорт. Ну и конечно же Адуи, неукоснительно следующий за Управителем.

Сегодня еще предстоял торжественный ужин, а завтра надобно выступать в путь, в поход.

В эти дни Адуи хоть и был сбит столку, но был счастлив, только отсутствие Nэин рядом омрачало перемену в лучшую сторону его жизни. Последнее время, он даже издали не видел Nэин. И было такое ощущение, что она просто исчезла. Узнать о ней у Алукарда, никак не мог решиться. Так и не увидевшись с ней и даже ничего не узнав о ней, ни о ее местонахождении, был вынужден уехать из Готера.

_____________________

_______________________________

_________________

Широко раскинулся, состоящий из трех частей лагерь союзников. Ранее всех на условленную местность на границе с Сатанолом, прибыл со своими десятью тысячами Адуи. Не заставили себя долго ждать – воины – мутанты – войско Живой Тайги. Три тысячи воинов под предводительством Великого Охотника. Жутким было это связанное в единое – войско ошибок природы. Становилось жутко и не по себе, при взгляде на разнообразных монстров в примитивных, простейших доспехах из кож. В ответ мутанты смотрели зло и настороженно.