Kitobni o'qish: «Забытая Тэффи. О «Титанике», кометах, гадалках, весне и конце света»

Редактор-составитель: Антон Нелихов

Издатель: Павел Подкосов

Главный редактор: Татьяна Соловьёва

Руководитель проекта: Ирина Серёгина

Художественное оформление и макет: Юрий Буга

Ассистент редакции: Мария Короченская

Корректоры: Ольга Петрова, Наталья Федоровская

Верстка: Андрей Фоминов

Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Предисловие. А. Нелихов, 2024

© Художественное оформление, макет. ООО «Альпина нон-фикшн», 2024

* * *

Письма к читателю

Предисловие Антона Нелихова

В первом январском номере 1912 года газета «Биржевые ведомости» опубликовала большую анкету с ответами знаменитостей на вопрос, какой день был для них самым счастливым.

Ответов набралось с полсотни, и они получились потрясающе скучными. Казалось, люди отвечали не для праздничного выпуска газеты, а на экзамене или в суде.

«Счастье переживаемой минуты и есть высшее счастье», – написал присяжный поверенный, то есть юрист, Н. Карабчевский.

Директор николаевских судостроительных заводов И. С. Конгиссер ответил силлогизмом: у меня успех чередуется с неудачей, но в общей сложности успехов было больше, поэтому самым счастливым днем следует считать день рождения.

И так все.

Самым счастливым днем называли какие-то мелочи: получение медали, первый выход на сцену или открытие университета. Кто-то кокетничал: счастливейший день еще впереди. Н. К. Рерих декадентствовал и вспоминал про смерть.

С каждым ответом анкета теряла шарм, хотя в ней хватало громких имен: Репин, Маковский, Аверченко. Писатели вымученно острили. Увы, получалась та же казенность, разве что в кружевах красивых слов. Поэтесса Т. Л. Щепкина-Куперник рассказала, что ее счастливые дни очень разные, и сравнила их с рубинами страсти, изумрудами надежды и с переливающимися опалами «фантазий творчества»: «Много, много их… И играют всеми цветами радуги».

Среди тусклых ответов один был ярким, необычным и врезался в память. На фоне остальных он сверкал как сверхновая.

«Самый счастливый день моей жизни был тот, в который прорезался мой первый зуб». Почему? Потому что все вокруг радовались и поздравляли друг друга. «"Эге, – подумала я. – Очевидно, я рождена, чтобы приносить всему миру пользу и удовольствие".

Впоследствии эта ерунда уже ни разу не пришла мне в голову. Потому и день этот считаю в своей жизни самым счастливым».

И подпись: Тэффи¹.

В своих рассказах и фельетонах она тоже сильно отличалась от других писателей.

Свою литературную карьеру Надежда Александровна Лохвицкая, прославившаяся под псевдонимом Тэффи, начала поздно, почти в тридцать лет, когда развелась с мужем и, оставив ему троих детей, вернулась из провинции в Санкт-Петербург.

Лохвицкая происходила из интеллигентной, культурной семьи. Ее старшая сестра Мирра в те годы была в зените славы и считалась одной из самых популярных поэтесс, получала премии, печаталась в лучших журналах. Стихи Мирры были чувственными, часто эротическими – про бессмертные ласки и разбившиеся мечты.

Я бледнею, я таю, как воск от огня.

Ты сжимаешь, ты жалишь, ты душишь меня.

Поклонники называли ее русской Сафо и воображали чуть ли не вакханкой, хотя она была серьезной дамой, матерью пятерых детей, большой домоседкой и еще, по словам критика, самой целомудренной замужней женщиной во всем Санкт-Петербурге².

Надежда Александровна, будущая Тэффи, без особого труда вошла в литературные круги, где вращалась ее сестра. В 1901 году она попробовала свои силы, тоже в поэзии. В журнале «Север» вышел небольшой стишок, подписанный «Надежда Лохвицкая». В нем всего восемь строк, в которые втиснуто сразу несколько штампов: строчка про свободу и борьбу, две строчки про разочарование, строчка, что жизнь прошла и «мечтать смешно». Поразительно, но стих не был ни сарказмом, ни пародией.

Потом Тэффи признавалась, что считает его скверным: «Когда я увидела первое свое произведение напечатанным, мне стало очень стыдно и неприятно. Все надеялась, что никто не прочтет»³. Вряд ли это кокетство. Ее романтические, лирические стихи критика и позже будет считать слабыми, а вот стихотворные пародии и фельетоны неизменно называть блестящими. Они стали изредка появляться на страницах журналов в том же 1901 году.

А в конце 1902 года Тэффи завязала сотрудничество с одной из крупнейших газет империи, носившей удивительно пресное название «Биржевые ведомости». Газета выходила в Санкт-Петербурге, была почтенной по возрасту и респектабельной по воззрениям, придерживалась умеренно либеральных взглядов. Императорскую власть и правительство, конечно, не критиковала, но регулярно печатала претензии к столичным и провинциальным властям. Для обывателя она была скучной. Даже ее фельетоны навевали тоску уже названиями. Все они были на очень серьезные темы: «Что читает народ?», «Работа интеллигента», «Нет денег на школы», «Феминизм в провинции», «Куда девались миллиарды?»

В октябре 1902 года газета решилась обновить редакционную политику. В ней появились иллюстрации и легкая рубрика «Картинки и разговоры» с историями о будничной жизни Петербурга, а в воскресных номерах стали печататься «подвальные», то есть помещенные внизу страницы, бойкие фельетоны.

В декабре Тэффи опубликовала в «Биржевых ведомостях» сатирический стих⁴, а в январе 1903 года в газете начали выходить ее небольшие Письма к провинциалке. Они были чем-то средним между фельетоном и художественной миниатюрой.

Начало вышло скомканным. Тэффи писала письма от имени лирической героини – девицы Лили, которая с замечательной непосредственностью размышляет о столичной светской жизни.

Вероятно по недосмотру верстальщика, первое письмо вышло с подписью «Лили». Второе опубликовали тоже неверно, ошибившись в псевдониме – Теффи. И только третье – правильно: и Лили, и Тэффи, как, видимо, и задумывалось с самого начала.

Письма выходили в воскресных номерах, скоро Тэффи стала публиковать и фельетоны уже от своего имени. Писала на те же темы: художественные выставки, гадалки, погода, дачная жизнь, болтовня.

Фельетоны были легкими, живыми и неизменно ироничными, что выглядело внове. Юмора, тем более иронии, другим фельетонистам не хватало. Бывали сарказм, критика, насмешки, но ирония – нет. Этим фельетоны Тэффи заметно выделялись среди прочих. И еще они отличались прекрасной художественной отделкой.

К концу 1903 года Тэффи попробовала себя в коротеньких рассказах. Все в тех же «Биржевых ведомостях» вышел впоследствии ставший знаменитым рассказ «Выслужился»: как туповатый мальчик на побегушках подслушал совет торчать у хозяев на виду и стал мешать им постоянными визитами. Или рассказ «Уборка к празднику. (Из записок разведенного мужа)»: как мужчина не вынес генеральной уборки к Пасхе, когда вся квартира встала вверх ногами, и решил развестись с женой.

Тэффи расписалась. В «Биржевых ведомостях» регулярно выходили ее фельетоны и, реже, рассказы, путевые заметки, сатирические и романтические стихи.

Иногда она отдавала рукописи в другие редакции. Ее печатали крупный журнал «Нива», сатирические «Красный смех», «Зарницы», «Сигнал».

Была ли Тэффи знаменитой? Едва ли.

Примерно в те годы к ней заглянула Щепкина-Куперник (та самая, что дни счастья сравнивала с «рубинами страсти») и едко написала о ее бедности и неустроенности: жила Тэффи где-то на Лиговке, «в более чем скромных меблированных комнатах», из дивана торчали мочало и конский волос, а на столе в бумаге лежал очень «по-студенчески» скромный обед – сыр, масло, колбаса⁵. А Тэффи между тем уже было хорошо за тридцать.

Следующим ее шагом к славе стала газета «Новая жизнь» – недолгий совместный проект большевиков и декадентов, которым руководил В. И. Ленин. Тэффи опубликовала в том числе злободневное стихотворение «Пчелки». Оно про пчелок, которые трудятся без остановки, но однажды видят бал, где трутни веселятся в сшитых пчелками роскошных нарядах, и пчелки все-все понимают. Ночью они принимаются делать длинное красное полотнище – «кровавое знамя свободы».

Тэффи вспоминала, что «Пчелок» читали на сходках и митингах. Левизна и протест были модными.

Когда первая русская революция затихла, Тэффи продолжила печатать рассказы и фельетоны, в основном в тех же «Биржевых ведомостях». Недолгое время писала рецензии на книги в газете «Речь». Опубликовала несколько коротеньких юмористических пьес.

Небольшую, буквально на десять минут, пьеску «Круг любви, или История одного яблока» ставили во многих городах. В ней говорилось, как менялось представление о любви. Вначале о любви рассуждают обезьяны и самец сокрушается, что не может выказать любовь иначе, чем вилянием хвоста. Затем на сцену выходит рыцарь и ругается, что из-за любви прекрасной дамы должен отправляться на подвиги.

Прославилась миниатюра благодаря сценке, где поэт-декадент признается в любви к козе:

Молчите… Все равно… Я знаю – вы коза…

Но ваши гордые и властные глаза

Легендою цветут нездешней красоты…

Позволите ли мне вам говорить на ты?⁶

Возвращается все опять к обезьянам.

Широкой известности все это по-прежнему не приносило. В 1909 году Тэффи признавалась, что за восемь лет «ничем не выдвинулась» и на своем творчестве ничего толком не зарабатывает⁷. Вскоре после этого она получила предложение стать штатным фельетонистом московской газеты «Русское слово».

«Русское слово» было популярнейшей газетой, выходило стотысячными тиражами, а в 1917 году первым в России преодолело тираж в миллион штук. От других оно отличалось прекрасной публицистикой и замечательным литературным отделом. «Русское слово» печатало новые стихи и рассказы Бальмонта, Куприна, Горького, Бунина, и даже Л. Н. Толстой опубликовал здесь огромный очерк «О Шекспире и о драме».

При этом газета оставалась крепким информационным изданием, с большим штатом корреспондентов. Ее редактор В. Дорошевич говорил, что «Русскому слову» надо в каждом городе найти человека, готового для него писать. Отделения газеты работали в Лондоне, Берлине, Париже, Токио. Поток телеграмм и телефонных звонков был таким огромным, что московский телеграф открыл специальное отделение для «Русского слова»⁸. Информация газеты порой опережала официальные сообщения агентств.

По убеждениям газета считалась либеральной: умеренно-патриотической и умеренно-оппозиционной, а в общем старалась стоять на позициях здравого смысла. Или, по словам конкурентов, подлаживалась под настроение толпы. В отличие от большинства газет, «Русское слово» не только рассказывало, что происходит в стране и мире, но и объясняло происходящее. Такое было внове, и популярность «Русского слова» росла. Вместе с ней росла популярность тех, кто здесь печатался. Блок как-то подсчитал, что один его стих в «Русском слове» прочитает минимум 2,5 миллиона человек⁹. Вряд ли он ошибался.

И карьера Тэффи выстрелила как из пушки. В «Русском слове» она печатала фельетоны в среднем раз в неделю, иногда больше, иногда брала отпуск. Ее тексты привлекали живым языком и тонким юмором.

Взятый в самом начале стиль Писем к провинциалке остался неизменным. Фельетоны Тэффи стали своего рода письмами к читателю. Легкими, часто парадоксальными и неизменно литературными. Тэффи вплетала в них явно придуманные виньетки, воспоминания и диалоги, которые выпукло показывали разные бытовые ситуации.

Ее фельетоны обходились без штампов и обветшалых шуток, были ироничными и легкими. Выглядело непривычно. Вероятно, они вызывали недоумение и у сотрудников «Русского слова», потому что (по воспоминаниям Тэффи) редактор В. Дорошевич однажды сказал, что Тэффи надо оставить в покое и не требовать от нее злободневности: «Пусть пишет о чем хочет и как хочет… Нельзя на арабском коне воду возить»¹⁰.

Фельетоны получались не на злобу дня, а на злобу вечности. Тэффи брала какую-нибудь жизненную, порой банальную, ситуацию и поворачивала ее так, что в ней приоткрывалось что-то новое, фундаментальное и очень важное. Главными ее темами стали, конечно, людские глупость и пошлость. Области, по словам рецензента, поистине неисчерпаемые¹¹. «Человек человеку, в представлении Тэффи, отнюдь не волк: но, что делать, изрядный-таки дурак!» – писал А. Амфитеатров¹².

Говоря о творчестве Тэффи, современники чаще всего упоминали два слова. Первое – «тонкость». Второе – «изящество». Заезженным стало и сравнение Тэффи с покойным Чеховым, который тоже смеялся со слезами и тоже умно и грустно.

Про свое сочетание юмора и грусти Тэффи шутила не раз. Однажды написала: «Я родилась в Петербурге, а как известно, наша петербургская весна весьма переменчива: то сияет солнце, то идет дождь. Поэтому и у меня, как на фронтоне древнего греческого театра, два лица: смеющееся и плачущее»¹³.

Свои тонкость и изящество тоже, как и все другое, объясняла шуткой: мол, грубый смех не подходит женщинам.

«Женщины инстинктивно боятся неизящного и грубого смеха.

Смех портит форму рта. Он некрасив, неизящен ‹…›. Громко хохотать, захлебываясь от смеха, тоже не эстетично.

Улыбаться, напротив того, очень мило: чуть-чуть блестят зубки и на щеках выступают ямочки. Поэтому и в юморе своем женщины скорее улыбаются, чем смеются. Улыбаются порой очень тонко, остро и ядовито, но всегда красиво»¹⁴.

В 1910–1914 годы Тэффи поднялась на пик славы, которая стала, без сомнения, всероссийской. В десятках городов ставили ее фарсы и оперетки, например, «Топси», которую она написала вместе с учеником Римского-Корсакова, композитором П. Черновым. Оперетка была «из негритянской жизни» и со многими танцами¹⁵.

Ее тексты экранизировали. Артисты читали ее рассказы со сцены. Песни на ее стихи исполнял Александр Вертинский. Другой популярный певец пел шуточный стишок Тэффи про птичью свадьбу:

И все ушли, лишь сыч-остряк

Остался допивать коньяк¹⁶.

Тэффи стала звездой первой величины, парфюмеры выпускали духи «Тэффи», кондитеры – конфеты с таким же названием. Тэффи шутила: однажды съела целую коробку именных конфет и с тех пор пресытилась славой. И еще шутила, что в ее честь стали называть собак: это ли не слава?

Лучший показатель: финансовый успех. Только от «Русского слова» она стала получать тысячу рублей в месяц¹⁷. На наши деньги это примерно миллион в месяц. Приносила доход продажа прав на постановку опереток и миниатюр. Несколькими тиражами в год расходились сборники ее рассказов, причем все они состояли из недавних газетных публикаций.

За год Тэффи печатала в газетах и журналах, в первую очередь уже в «Русском слове», более полусотни прозаических миниатюр, фельетонов, этюдов, рецензий. Раз в год-полтора выбирала из этой груды два-три десятка, чтобы издать книгу. Так делали многие «газетные писатели». В числе предшественников Тэффи был и Чехов.

Для сборников выбирала в основном художественные рассказы. Тексты почти не правила. Литературную правку не любила и, по собственному признанию, старалась сразу писать набело. За бортом оставался огромный массив фельетонов, написанных по разным случаям. Их называли однодневками, редко кто решался собирать их в сборники. Коллега Тэффи по «Русскому слову» А. Яблоновский говорил, что издавать фельетоны отдельной книжкой не принято, потому что они, как булка, уже на следующий день считаются черствыми¹⁸.

С началом войны 1914 года у Тэффи наступила творческая пауза. Ее рассказы и фельетоны выходили реже и явно проигрывали предыдущим. Наступившая реальность не поддавалась тонкой изящной акварели. Художник, привыкший рисовать цветы, вряд ли напишет монументальный холст про Куликовскую битву.

Лучшие рассказы и фельетоны этого времени были о привычных для Тэффи героях. Например, про дурачка из миниатюры «Впечатлительная натура», который с упоением рассказывает, как немцы пришли в деревню и больше всего его впечатлили караси из спущенного ими пруда. «Во какие! Жир-р-рные! Потом побежали немцы и карасей побросали – мне полведра осталось. Га! Во какие!»

Затем пришли одна революция и другая, следом за ними разруха, беспорядки, хаос, голод. Творчество Тэффи стало грубее, острее и злее: прежней фактуры почти не осталось, а новая не давалась ее таланту. Тэффи стала много писать о политике, чего прежде старалась избегать. Особенно много о большевиках. Она их на дух не переносила и видела в них дураков, которых осмеивала годами и которые вдруг стали вершителями судеб целой страны.

В 1919 году Тэффи покинула Россию, перед отъездом в очередной раз сменив фамилию. После девичьей (Лохвицкая) у нее была фамилия первого мужа – Бучинская, затем двойная (с прибавлением фамилии второго мужа) – Бучинская-Щербакова¹⁹. Накануне эмиграции она стала просто Тэффи Надеждой Александровной.

Через Украину она добралась до Константинополя, оттуда в Париж.

Начался зарубежный и гораздо более долгий период ее творчества.

Вновь в газетах, уже эмигрантских, стали выходить ее фельетоны и рассказы, которые время от времени Тэффи собирала в сборники. Это была другая Тэффи. Ушли задор и легкость.

Ее современник, философ Лев Шестов, придумал жанр философских биографий и искал в жизни знаменитых людей ключевой момент, когда они сломались и стали видеть подлинную, страшную изнанку мира: бессмыслицу, неустроенность, неотвратимость смерти и страданий.

Про Тэффи, которая жила в Париже недалеко от эмигранта Шестова, он не писал. Но очевидно, что ее стержень сломался во время войны, революции и эмиграции. И она, как писал Амфитеатров, шагнула «из светлого пушкинства в сумрачное гогольство»²⁰.

Тэффи стала писать для узкого круга эмигрантов и про них: про пошлость, неустроенность и нелепость быта, про неприкаянность и ненужность. Эмигрантский Париж она поначалу без обиняков называла «нашей загробной жизнью», где никто не может работать и все занимаются только тем, что вспоминают прошлое и подводят итоги²¹.

Писала недобро. Да и как писать за гробом? Стали нарастать мотивы одиночества, тоски, отчаяния и смерти. Она признавалась: «Хочу переменить ремесло. Литературой жить больше нельзя. Невыгодно и скучно»²². И привычно отшучивалась: мол, пишу голой техникой. «Пишу… будто чулки вяжу. Одной техникой»²³.

И еще говорила, что лучший период ее творчества «был все же в России»²⁴. В фельетоне тридцатого года пыталась объяснить почему. Например потому, что французы навсегда останутся для нее чужими. Вот она глядит на кондуктора метро и понимает, что французский писатель может запечатлеть его парой штрихов так же, как она изображала русских персонажей. «Какой-нибудь жест, оборот фразы, мелкая, незначущая для нас деталь – и он закончен». Но для нее это невозможно: «Почувствовать настолько, что сможешь за него говорить, думать и поступать? Никогда»²⁵.

Оставалось писать про все более исчезающий, растворяющийся мир эмигрантов и, еще, воспоминания. Подобно многим писателям-эмигрантам Тэффи увлеклась мемуарами. По меткому замечанию критика, именно воспоминания стали главной печатной продукцией писателей-эмигрантов²⁶.

В ее рассказах и фельетонах становилось все меньше юмора и все больше элегии, нежности и жалости. Это были рассказы и фельетоны другой Тэффи, которая вдруг повернулась к читателю своим вторым, плачущим ликом. Ироничный, дореволюционный лик проглядывал все реже и реже.

В этом она тоже повторила путь своего учителя в литературе – Чехова, пройдя от задорного молодого смеха до элегии поздних чеховских персонажей, от Антоши Чехонте и Человека без селезенки к Антону Павловичу Чехову. Герои ее эмигрантских рассказов выглядят словно реинкарнации чеховских. И как Чехов, Тэффи осталась в народной памяти юмористом. Но, если сложить все ее произведения, грустных, послевоенных и эмигрантских окажется больше.

История посмертных публикаций Тэффи своеобразна.

В Советском Союзе ее не издавали за редким исключением. В девяностых начали регулярно печатать сборники ее произведений, и почти все они состояли из ранних юмористических рассказов.

Отдельными томиками вышли ее стихи. Были переизданы некоторые пьесы. Не раз издавались воспоминания. Вышло два собрания сочинений: в семи и пяти томах. Фельетоны при этом оставались несобранными, разбросанными по страницам газет. В собраниях сочинений они тоже представлены очень скромно. Неожиданным исключением стали фельетоны 1916–1919 годов, вышедшие отдельным изданием²⁷. Кроме того, недавно была переиздана часть фельетонов эмигрантского периода²⁸.

На страницах дореволюционных и эмигрантских газет оставались сотни ее произведений, в основном фельетонов. Как и рассказы, они разбиваются на две части. Во-первых, бойкие дореволюционные. Во-вторых – более элегические и серьезные эмигрантские.

В сборнике, который вы читаете, впервые собраны ее дореволюционные фельетоны: почти сотня публикаций 1903–1914 годов, главным образом из «Русского слова» и «Биржевых ведомостей». Они не только показывают малоизвестную и блестящую грань творчества Тэффи, но и позволяют живо увидеть жизнь обывателей поздней Российской империи. Как ни странно, она мало отличалась от современной. Барышни в те годы красили волосы в зеленый цвет. По улицам расхаживали эпатажные футуристы, которые вели себя как нынешние блогеры. Входили в моду татуировки, были популярны гадалки, а женский шопинг служил неизменным предметом для шуток.

Про многое из этого с тонкостью и изяществом писала Тэффи. Ее наблюдения за мелкими штрихами жизни, за простыми людьми и их крошечными делами, радостями и проблемами звучат так, словно написаны сегодня.

Секрет прост. Человек мало меняется, и зоркий взгляд Тэффи превращал ее фельетоны из газетных однодневок, из черствеющих булок в литературу, которая лежит вне времени. Говоря высоким слогом, у нее получались фельетоны для вечности. Которые рассказывают не про ушедшие сто лет назад события, а про обычную человеческую жизнь, или, словами Тэффи, про наше с вами житье-бытье.

Из переписки с провинциалкой²⁹

* * *

Chère Loulou!

Ты не поверишь, как я рада, что живу, наконец, в Петербурге! Мне даже стыдно, что ты, моя бедняжка, задыхаешься в провинции, тогда как я буквально окружена развлечениями: театры, концерты, выставки, балы, маскарады…

Вот, была на днях в концерте Вяльцевой³⁰.

Если можно о чем-нибудь с убеждением сказать: «C'est épatant!»³¹ – так именно об этом концерте!

Билетом запаслась за месяц вперед, так как позже их достать немыслимо. Но – ах! какая это была ошибка с моей стороны! Как потом выяснилось, билетов в Дворянское собрание никогда брать не надо; с ними только хлопоты и неудобство.

Идите без всякого билета и стойте первое отделение у колонн, а потом лезьте прямо на эстраду или устраивайтесь в проходе между публикой и артистами, словом – выбирайте себе место соответственно вашим вкусам и настроению.

Билет как бы обязывает вас сидеть на оплаченном месте. Без билета вы располагаете всем залом и, если вам повезет, можете занять даже такие почетные места, как, например, на шлейфе у Вяльцевой, под роялем Гофмана, между смычком и скрипкой Кубелика.

– У вас есть билет? – ревниво зашипят вам в уши, если вы пойдете на эстраду.

Боже вас упаси сказать, что есть – вас прогонят на место, где вы ничего не увидите и не услышите, а перед носом вашим будет толпиться ликующая безбилетная публика.

Наверху, на хорах – еще более «épatant». На барьере лежит ряд красных напряженных лиц, над ним другой ряд, третий, четвертый… даже жутко!

– Это ничего, что нам скверно! Зато последний, там наверху, увидит Вяльцеву, – говорит эта живая стена.

Прямо нечто Леонид-Андреевское.

Под конец второго отделения, когда бедняги, занимавшие нумерованные места, окончательно вытесняются из зала и с горя выбирают у вешалок калоши поновее, – настроение делается настолько электрическим, что даже погашенное электричество ламп не может заставить публику расходиться.

Освещаются собственным настроением.

Каждый кричит, какой романс желает услышать. Давка невообразимая.

– Ой! Ногу! ногу! ногу! – отчаянно вопит какой-то раздавленный господин.

Стоящий рядом гимназист думает, что это название нового романса, и тоже начинает кричать: «Ой! Ногу, ногу, ногу!»

«Ногу, ногу!» – подхватывают несколько голосов.

Вяльцева кланяется, улыбается, благодарит, недоумевает, снова кланяется.

Рядом с ней стоит толстая седая дама, до того загипнотизированная певицей, что, не спуская с нее глаз, машинально проделывает все ее движения: также улыбается, встряхивает головой, раскрывает рот.

Многим даже кажется, что поет не Вяльцева, а толстая дама. Нетрудно и спутаться – стоят рядом.

Настроение extra-электрическое.

А propos³², электричество: ты спрашивала меня, chère Loulou, есть ли в нашей квартире электрическое освещение?

Да, есть. Нельзя отрицать – есть. Но, comprends-tu³³, – ужасно странное. Оно, например, всегда гаснет, когда собираются гости, а иногда так странно мигает, что всем становится неловко.

Кроме того, при освещении устраивается счетчик – sorte de machine³⁴, – и каждый месяц приходит от общества счетчик – sorte de monsieur³⁵ – проверять его. Это бы ничего, но дело в том, что он почти всегда врет (я говорю, конечно, о счетчике sorte de machine) и иногда даже не в свою пользу.

Например, у одного адвоката он показал за три месяца расхода на один рубль, а у одного купца, лесопромышленника, так и совсем назад пошел. Узнал об этом купец и предъявил к обществу иск.

– Вы, – говорит, – мошенники, столько времени моей энергией пользуетесь…

– Какой такой – вашей энергией?!.

– Как какой? Разумеется, электрической.

Неизвестно, чем дело кончится, но, вероятно, плохо для общества, потому что в купце оказалась действительно масса энергии.

Целую тебя, chérie. На днях напишу еще.

Лили

* * *

Прости, chérie, что давно не писала тебе, но я совсем удручена удовольствиями. Да, именно «удручена». C'est le mot!³⁶

Видишь ли, пожалуй, все было бы недурно, если бы не музыка! Не удивляйся; ты себе и представить не можешь, под какую музыку веселятся петербуржцы!

Вот, например, идем мы вчера с tante³⁷ Мари по Фонтанке и говорим о чем-то интересном – кажется, о плиссе-гармонии… или о Мережковском… нет, должно быть, о плиссе-гармонии, – ну, словом, разговор был приятный и оживленный. Вдруг протяжные аккорды печального марша задрожали в воздухе.

– Должно быть, генерала хоронят, – сказала я tante. Мари завздыхала.

– Эх! суета сует! Вот сегодня плиссе в голове, а завтра, может быть, черви есть будут!..

Бррр… Мне тоже стало не по себе…

– Поклонимся праху, – предложила она, и мы, настроившись на печальный лад, стали дожидаться мрачной процессии.

Однако ждем, ждем, а генерала все не везут, похорон никаких не видно, и музыка играет как будто на одном месте… Ах, chére! Ты не поверишь!

Оказалось, что мы стояли около катка, где по случаю праздника играл оркестр для увеселения конькобежцев!

Да, chérie! Для увеселения! Но тем не менее у извозчика, простоявшего полчаса около катка, на моих глазах от тоски чуть не издохла лошадь. У tante Мари дома сделалась истерика!

А под какую музыку танцуют на здешних балах!

Помнишь, у вас в Трущобске, когда дочь отца Константина сыграла на вечере что-то из Шопена? Сам городской голова сказал с укоризной: «Ну, а теперь что-нибудь веселенькое!»

Слышал бы он наши бальные оркестры! Ты знаешь, Loulou, у меня натура поэтическая, и под звуки музыки мне всегда вспоминается какое-нибудь подходящее стихотворение. И вот, представь себе такие грустные курьезы.

Бал в полном разгаре. Дирижер в экстазе кричит: «En avant! Balancez vos dames!»³⁸

А музыка воет что-то такое безотрадно-тоскливое, что в такт ей невольно складываются слова:

Вырыта заступом яма глубокая…

или:

Веет ветер над могилой,

Где зарыли старика…

– Plus d'entrain, messieurs! Au galop!³⁹

Не бил барабан перед смутным полком…

Прибавь к этому, что в дверях и у стен толпится разочарованная молодежь – «des blasés»⁴⁰ (попросту подлецы, не умеющие танцевать) – и всячески глумится над твоей грацией, и ты получишь яркую картину наших танцевальных вечеров.

Петербуржцы, положим, и сами не создают себе никаких иллюзий относительно своих увеселений. Здесь даже принято писать на пригласительных письмах: «Приходите поскучать».

Я сначала было думала, что это просто милая шутка, une manière de parler⁴¹… Ну, да теперь не проведут!

А имеешь ли ты понятие о наших концертах, где иностранные «вундеркинды» доводят публику до припадков острой меланхолии? Бывали даже примеры полного помешательства. В настоящее время в зале Дворянского собрания подвизаются два виртуоза: скрипач Кубелик и пианист Гофман. Про Кубелика иностранные газеты говорят, что он загипнотизирован своим импресарио. Про Гофмана русские сплетницы говорят, что он сам загипнотизировал своего импресарио. А кроме того, говорят, что у Гофмана вся сила в табурете, который он всегда возит с собой. Что без табурета он застрял бы между двумя бемолями и баста! Неужели же и табурет загипнотизирован?! Прямо верить не хочется!..

Кузен Жорж водит свою тещу на все концерты в надежде, что она сойдет с ума. Но у нее поразительно крепкие нервы! Только после третьего Кубелика высекла свою кошку.

Была я на днях на знаменитом маскараде в Мариинском театре.

На другой день узнала из газет, какого рода представление происходило на сцене. Сама же ничего не видела и не слышала: была такая теснота и давка, что пробраться вперед было немыслимо. Было невыносимо скучно и нестерпимо жарко.

Все лица носили довольно оригинальное выражение рыбы, лишенной родной стихии.

Многие, как я заметила, развлекались тем, что, поджимая время от времени ноги, висели в воздухе, сжатые плечами соседей. Попробовала тоже. Ничего, довольно приятно, только скоро надоедает…

Ты меня спрашивала о драме «Две страсти»? Да, chérie, это действительно такие страсти… прямо «Две страсти»! Но зато вполне научно, с предисловием профессора-специалиста и для первого ряда кресел даже с маленьким анатомическим атласом⁴².

Сюжет рассказывать тебе не стану, все равно ты подумаешь, что я вру.

Кузен Жорж говорит, что соль драмы – обличение безнравственности наших докторов.

Один лечит морфием заболевшего молодого человека – отсюда получается морфиноман Иван (звонкая рифма sac-à-parier!⁴³). А другой подстрекает художника соблазнять чужую жену, отсюда безвольно-страстный Петр.

Ходят слухи, что эта пьеса поставлена по проискам Бадмаева⁴⁴, чтобы дискредитировать наших врачей…

Недурна также роль мужа, неизвестно для чего пригласившего в свой дом художника, который никакого портрета, в сущности, не пишет, а только расписывает… свои страсти перед его женой.

Должно быть, несчастный муж не прочел еще «В царстве красок»⁴⁵, а то, наверное, не подверг бы свою жену такому испытанию посредством огня: знал бы, на какие амурные дерзости способны наши артисты кисти.

До свидания, chérie.

Сегодня я приглашена к Зиночке Экс, той самой, которую исключили из института за то, что она сказала, что начальница похожа на морскую гегемонию.

Теперь Зиночка замужем и у нее салон, где скучают по пятницам.

Лили

* * *

Весь вчерашний день, chère Loulou, мы посвятили искусству.

Кузен Жорж давно уже подбивал меня осмотреть картинные выставки. Он говорит, что искусство облагораживает душу, et ce n'est pas cher⁴⁶ – всего сорок копеек… Кроме того, он говорит, что цель искусства – показать нам жизнь, «преломленную через призму художественного понимания», – а это уж прямо любопытно.

Tante Мари сначала протестовала и заявила, что ни в какую призму не верит и видеть все в натуре гораздо интереснее.

– Chère tante, – убеждал ее Жорж. – Но ведь вы там увидите то, чего никогда не видели: вы увидите южное море, небо Италии, – вы, такая любительница природы!

– Чтобы смотреть Италию, – с достоинством отвечала тетушка, – гораздо проще сесть и поехать в Италию!

Ах, chérie, у нее с детства мужская логика! Мы не стали спорить.

Однако, когда собрались ехать, тетушка была уже в передней, в шляпке и с биноклем в руках.

Ох уж этот мне бинокль! И откуда только она его выкопала! Говорит, что купила в Севастополе для «морских ландшафтов». Положим, действительно, эта безобразная машина такой величины, что может отразить в себе целое Черное море. Кузен Жорж уверяет, что это не бинокль, а старая пушка, оставшаяся от обороны Севастополя.

И правда, когда тетушка с воинственным видом направляет куда-нибудь эти зловещие трубы – получается впечатление, что вот еще момент – и она выстрелит.

Недавно на бегах она только мимоходом взглянула на знаменитого рысака и он от страха сделал проскачку. Я уж и не говорю, что происходит при таких же обстоятельствах с публикой и артистами в театре!..

Говорят, трагик Адельгейм, увидя, как тетушка целилась в него из партера, напечатал во всех газетах, что застрелившаяся когда-то от безумной к нему любви дама приехала в Петербург и хочет покончить с ним также.

Однако вернемся к искусству.

Начали мы с акварельной выставки.

Tante Мари еще на лестнице закрыла в упоении глаза и сказала: «Charmant!»⁴⁷ В галерее довольно пусто. На стенах цветы, цветы и цветы… Слишком много цветов, как сказал бы Калхас⁴⁸.

Останавливаемся перед картиной Ренберга «Воскресная проповедь в финском маяке», изображающей целую группу людей с совершенно одинаковыми невиданными утиными носами. И где он их подобрал, этот Ренберг, прямо удивительно! Он, вероятно, коллекционер…

Потом долго любовались картиной Берггольца – на бледно-розовом фоне торчит что-то коричневое. Tante Мари полагает, что это берцовая кость, но Жорж говорит, что это просто настроение.

– Отчего так мало хорошеньких головок? – спрашиваю я.

Жорж объяснил мне, что натурщицы очень дороги и красивых между ними мало, так что художники пользуются большей частью услугами своих жен.

Идем дальше.

Вот портрет Петра Великого работы Галкина: миловидное женское личико, только на верхней губе начернены усы и прическа à la Максим Горький… Никогда такого Петра не видала.

– Что же делать, ma petite⁴⁹, – говорит тетушка, – очевидно, он писал со своей жены…

А вот и Каразин: хвосты, гривы, копыта… Лошади все старые, мохнатые, кривоногие… Я сказала, что, должно быть, натурщица, позировавшая для этих лошадей, была очень стара.

Кузен Жорж нашел мое замечание глупым и объяснил дело проще: Каразин уже более тридцати лет как пишет лошадей; разумеется, лошади состарились; лошадь в тридцать лет уже старуха. Купить новых – стоит дорого. Но вот один экземпляр, который прямо приглашен с живодерни; даже три голодных волка, столпившиеся у его морды, не решаются за него приняться – уж очень неаппетитный!

Идем дальше. Проходим мимо вывески чайного магазина, работы Александровского, и – ах! – попали прямо на Сенную⁵⁰: клубника, репа, огурцы, смородина, редиска, зайцы, гуси…

– Огурцы все продал, – хвастает тут же художник.

– А как ваша репа? Идет? – спрашивает другой.

– С репой нынче туго. А клубника ничего. Только с полфунта осталось!

Тетушка вдруг почувствовала себя в своей сфере.

– Почем огурчики?

– Проданы.

– Ах, какая досада! А этот заяц?

– Тристо рублей.

– Что-о? За-яц три-ста руб-лей?!.. – и она нацелилась в художника своим биноклем.

А вот и баранки, сайки, калачи…

Ах, Жорж, Жорж! Неужели они облагородят мою душу! И потом, ты говорил про «призму художественного понимания»… Ah, mon Dieu!⁵¹ В какую призму ни переложи французскую булку, все равно она останется булкой и ничьей души не облагородит. А что вся эта снедь хорошо выписана, доказывает только, что художнику совершенно нечего было делать – вот и убивал время.

– Да, но техника, мазок, колорит, верность передачи… – отстаивал Жорж баранки. – Художник понимает ручку этого калача как поджаристую, а мякиш, наоборот, – ноздреват…

Ах, chère Loulou, мне не дано понимать прекрасного!

Осмотрев заплеванную воду А. А. Бенуа, мы силой оттащили тетушку от огурцов и пошли в последнюю комнату.

Прямо перед нами – раз, два, четыре!.. шесть! ослиных хвостов выставились на нас с картины Бенкендорфа. Шесть ослиных хвостов! C'est plus fort que moi!⁵² Tante Mari шокирована тоже.

– Если уж пришла блажь рисовать ослов, так по крайней мере поверни их фасом! – и она снова направилась к своим огурцам.

Решили ехать в Академию наук на выставку эскизов.

Прежде всего бросились смотреть Репина. Видим две картины, подписаны «Дон-Жуан и донна Анна». Смотрим и недоумеваем. Вот так Дон-Жуан! Лицо как у дьячка и притом самое несчастное. Верно, Репин спутал: Дон-Кихот, а не Дон-Жуан. Но я вспомнила про «призму» и успокоилась. Каждый понимает красоту по-своему.

«Адам и Ева по грехопадении».

Ей-богу, неправда! Ей-богу, «до», а не «по». Во-первых, они нарисованы в раю, потому что такие яблоки росли только в раю, – значит, их еще не изгнали. Во-вторых, змей присутствует тут же – значит, еще не соблазнил, иначе прикрылся бы хвостом и был таков.

Tante Мари долго рассматривала что-то в бинокль на противоположной стене, потом подошла ко мне и не велела туда смотреть.

Пошли дальше и видели много-много странного. Теперь все слилось в памяти. Помню только грязные одеяла, которые на своем этюде развесил сушить Мясоедов.

Вдруг тетушка вскрикнула и остановилась.

– Ай! Не пойду дальше! Не пойду! Опять ослы! Je n'en puis plus!⁵³

Мы с Жоржем успокоили ее как могли и подошли к картине.

Представь себе, chère Loulou, какой обман зрения: то, что мы издали приняли за ослов, оказался просто мужик на четвереньках, и нарисовал его Касаткин; а на другой картине – русский витязь Лебедева, тоже на четвереньках!..

Кузен Жорж думает, что это что-то политическое и аллегорическое… русский регресс… все пятится раком. Все равно – c'est inouї! C'est ignoble!⁵⁴

Само собой разумеется, что пять минут спустя нас уже не было на выставке.

Tante Мари молчала. Я тоже была подавлена.

Проезжая мимо Соловьева⁵⁵, тетушка велела извозчику остановиться.

– Справлюсь, нет ли огурчиков, – сказала она смущенно…

Облагородила – sapristi!⁵⁶ – себе душу на акварельной выставке!

Целую тебя, chérie. Твоя разочарованная.

Лили

На балу художников⁵⁷

Chère Loulou!

Мы были на балу художников. Если бы ты знала, сколько предварительной пытки пришлось мне вынести. Tante Мари непременно хотела костюмироваться. Непременно! Она измучила нас всех, спрашивая советов и заставляя выслушивать свои планы. Когда мое воображение и терпение иссякли, тетушка позвала портниху. Несчастная девушка ходила к нам целую неделю, а три последние ночи даже переночевала у нас, так как тетушка уверяет, что у нее по ночам лучше играет воображение.

Но чем дальше, тем советы портнихи становились хуже.

Миленький костюмчик «Амур и Психея», говорила она. Коротенькая юбочка и стрела в руке.

Лицо тетушки багровеет.

– Милая моя! Я вас пригласила не для издевательств!

Портниха плачет.

– Chère tante! Не волнуйтесь, – успокаивает тетушку cousin Жорж. – Костюмов масса, нужно только вспомнить.

Вот недавно один мой приятель нарядил жену сахарной головой. Гениально придумано! Обернул ее всю синей бумагой, на глаза надвинул белый колпак – точно сахар! Он за ее спиной с двумя актрисами поужинал, а она и не заметила!

Наконец костюм был выбран, и если бы Жорж своей ветреностью не испортил дело – все было бы хорошо. Тетушка нарядилась турчанкой, а он взял да и брякнул (passez moi le mot⁵⁸):

– Какой у вас бравый вид, тетенька, вы в этих шароварах, тетенька, похожи на запорожца!

Все пропало! Тетушка надулась, и мы с трудом уговорили ее отправиться в бальном туалете.

Я ехала вместе с Жоржем. Настроение на улице самое праздничное, масленичное. Звенят бубенчики веек⁵⁹, бранятся извозчики, свистят городовые… Charmant! Жорж даже вдохновился и начал сочинять премиленький экспромт:

Весной от вейки веет…

Но дальше он сочинить не успел, потому что от нашего дома до Дворянского собрания всего каких-нибудь три четверти часа езды.

Приехали. Подвигаемся по убранной цветами лестнице, входим в зал. Публики много, но костюмов мало, и то все какие-то загадочные.

Тетушка, в воображении которой уже перебывало столько костюмов, берет на себя объяснять вам.

– Chère tante, – спрашиваю я, указывая на господина в белом коленкоре. – Что это, индус или… просто не успел одеться?

– Гм… гм… – отвечает тетушка.

А вот еще костюм: барышня как барышня, только на голове кусочек кисеи. Мы долго недоумеваем.

– Костюм безнадежной невесты, – решает наконец Жорж, и мы идем дальше.

Мимо нас проходит толстый господин, весь завернутый в простыню. Поверх простыни на голову надета широкополая шляпа.

– Костюм курского помещика, возвращающегося с купанья, – догадываюсь я.

– Finissez, ma chère⁶⁰, – это просто туземец, – говорит tante Мари тоном знатока.

Публика все прибывает. Появляются разные знаменитости художественного и артистического мира. Я узнаю Каразина, Тартакова, Самойлова.

– Finissez, – прерывает меня тетушка. – Какой там Тартаков, Самойлов. Просто загримированные под Тартакова да под Самойлова. Меня не собьешь!..

Если так – то пречудесно загримированы. Я даже подошла к господину под Самойлова и предложила ему билетик на приз⁶¹, но он не взял и как-то странно посмотрел на меня… Не понимаю…

– Вяльцева здесь! – говорит кто-то в толпе. – Вон там, в киоске.

– Быть не может!

– Ей-богу, она! Во всей своей личной неприкосновенности.

Вдруг тетушка судорожно хватает меня за руку.

– Ах! Как он хорош! Ах! У меня даже висок заболел… Ах! Красный плащ!

Мимо нас проходит молодой скульптор Фредман-Клюзель в костюме тореадора.

Еще мгновение, и тетушка, вырвав призовые билетики у меня, Жоржа и подвернувшегося тут же испуганного студента, уже мчится по направлению красного плаща, сокрушая ноги и шлейфы, попадающиеся на пути.

Вернулась она к нам не скоро, была рассеянна и тяжело вздыхала.

Мы снова занялись костюмами.

Обратили внимание на трех цейлонцев. Руки и лица вымазаны коричневой краской, платье сшито из рогожи, распространяющей вокруг себя запах, ничего общего с одеколоном не имеющий.

– Заметьте, – говорит Жорж, – цейлонская рогожа сколота английскими булавками. Это глубоко-политический смысл!

Наконец начинается процессия: лягушки, цветы, красавицы, русалки, черти…

– Неестественные рога, – замечает какой-то инженер, глядя на чертей. – Серые какие-то, коровьи; таких не бывает.

Инженер, очевидно, считает чертей явлением вполне естественным и требует для них соответственных деталей.

– Ну, что же делать, – оправдывает чертей его спутник. – Ведь это же не натуральные рога, а, так сказать, домашней работы. Это им, верно, жены приготовили.

Вдруг всеобщее волнение. В зале появляется барышня, одетая Дианой… или, вернее, раздетая Дианой… – барышня без костюма Дианы. Ее окружают и дают ей билетики для получения приза за костюм… которого у нее нет! И все мужчины. А еще смеются над женской логикой!

– Посмотри! Евгений Онегин! – шепчет тетушка, указывая на какого-то господина в отложном воротничке и безобразном галстуке.

– Ах, нет!

– Уверяю тебя. Какой у вас костюм? – подлетает она.

– Смокинг, – удивляется господин.

Тетушка, чтобы скрыть смущение, обращается к какому-то невзрачному молодому человеку.

– А у вас?

– Спинжак-с, – с готовностью отвечает тот.

– Просто, костюм – неприличный для бала. Это оригинально! – одобряет Жорж.

– Смотрите! Смотрите! Что это такое?

В публике появляются все новые костюмы. Вот миловидная брюнетка, обшитая павлиньими перьями.

– Ворона в павлиньих перьях, – безапелляционно решает тетушка.

Вот дикий индеец, сильно, однако, вкусивший европейской цивилизации; его украшают кавказский кинжал и плащ, от которого сильно веет морозовской мануфактурой.

Становится все жарче и жарче. Дамы, опасающиеся потерять естественный румянец ланит, мало-помалу разъезжаются.

Процессия проходит второй раз, и появляется символическая живая картина.

На фоне из роз возвышается «торжествующая любовь». По бокам сидят какие-то оскорбленные и неразделенные чувства, но сидят они так низко, что публике их почти не видно. Впрочем, подобные чувства и принято припрятывать от посторонних глаз.

Торжествующая же любовь стоит на очень шатких подмостках и вся извивается, боясь свалиться… Но это тоже хорошо. Это дает еще один неожиданный символ шаткости любовного торжества. Наконец, чьи-то могучие руки в белых нитяных перчатках охватывают колеблющуюся любовь, и она уже спокойно торжествует три раза подряд.

Приступают к раздаче призов. Награждены, между прочим, ворона в павлиньих перьях, ароматные цейлонцы и… Диана!

Тетушка негодует.

– Раз объявлено давать призы за костюм, так и давай за костюм, а не за… природу.

Бал кончен.

«Облетели цветы, догорели огни», облетели и были подобраны публикой на память.

Тетушка привезла такой ворох бумажных роз, что сувениров хватит на целый мафусаилов век…

Adieu, chérie, Лили

На выставке «Мира Искусства»⁶²

Бачь, яка кака намалевана!

Гоголь

– Вот это и есть «Демон» Врубеля?

– Д-да… как будто это самое…

– Справься-ка лучше по каталогу!..

– Ей-богу, правда!

Но старуха не верит и вырывает каталог из рук дочери.

– Гм… может быть, это и демон, только, по-моему, их здесь два! Видишь – руками-то обхватил Тамару, что ли?

– Нет, maman, это, кажется, колени.

– Колени? Как колени? Какие колени? А штукатурка на него зачем обвалилась? А? Что? Я тебе говорю, что их тут двое, а ты споришь, что колени!

Две дамы стоят перед большим полотном «Сирень» того же Врубеля.

– Бесподобно для капота! – говорит одна. – Я видела вчера в этом роде в Гостином дворе; только там были еще узенькие желтенькие полосочки и рисунок, пожалуй, немного помельче… Но в общем почти то же самое.

– Charmant!

– Сорок две барки насчитал, – оживленно сообщает окружающим толстый господин купецкой складки. – И расшивы, и беляны, и тихвинки… целый весенний сплав!

– Пор-трет же-ны, – читает в каталоге пожилой военный врач. – Портрет жены… А ну-ка, посмотрим. Нумер девяносто восьмой, – он отыскивает глазами даму в лиловом платье с таковым же лицом. – Господи помилуй! Синюха! Асфиксия! Болезнь дыхательных путей! Здесь нужно за доктором посылать, ни минуты не медля, а они портреты пишут! Возмутительно!

Господин купецкой складки возмущается тоже.

– Доведут женщину до лилового состояния, а потом презентируют перед публикой!

– Ах, Манечка, да где же он, наконец, – стонет барышня перед картиной «Садко». – Я всегда все загадочные картинки отгадываю, а здесь не могу⁶³.

– Да вот там должно быть, в воде, – отвечает Манечка.

– Нет, это, кажется, женщина…

– Да нет, вон подальше…

– Ах, это уж, наверное, женщина…

– Нашла! Нашла! – вдруг вскрикивает Манечка. – Видишь, налево ноги торчат, значит, и он где-нибудь здесь же. Давай искать вместе.

– Я почти все нашла, только головы еще нет.

У картины Бакста «Ужин» толпятся удивленные зрители.

– Что это она, у постели, что ли, сидит?

– Тихое помешательство… Сухотка спинного мозга.

– Просто идиотка и истощение всего организма.

– Бедняжка! – жалеют дамы. – Надела на голову коричневый сапог, разложила на кровати три апельсина и воображает, что ужинает…

К картине «Испанский танец» приближается сердитая старуха с дочкой.

– Это что? Опять демон?

– Нет, maman, испанка! Испанка танцует.

– Как танцует, что за вздор! У нее ноги застряли между рамой и полотном. Она ног вытащить не может, а ты говоришь – танцует. Без ног много не натанцуешь.

– Ах! Quelle horreur!⁶⁴ – восклицает дама перед картиной Малявина.

– Это не орер, матушка, – успокаивает ее муж, – а русский серпентин в адском пламени. Видишь – у бабы весь сарафан на полоски изрезан. Это символ, тебе не понять.

– Господа! – ораторствует тощий господин перед тремя барышнями. – Не подходите близко! Смотрите издали… Общее нужно… Общее…

– Да издали ничего не разобрать…

– И не нужно! Схватите общее и ждите, что ответят нервы…

Сердитая старуха тычет пальцем в каталог.

– Видишь – «Женская статуя», Матвеева, а ты говоришь – Петр Великий!..

– Это Мамонтова «Солнечный день», – говорит подруге Манечка.

– Нет, милочка, это «Серый день».

– Ну что ты споришь! Серый – нумер двести двадцатый, а это двести восемнадцатый…

– Да как же, если солнца нет ни на этом, ни на том.

– Так вот по нумерам и отличают…

– Посмотри-ка, Петичка, в каталоге – это что за постель с белым одеялом?

– Это, матушка, во-первых, не постель, а пастель, и изображает «Двор» Добужинского.

– Что же это за двор? Ничего не понимаю!.. – с отчаянием говорит дама.

– Должно быть, дровяной, а, может быть, и птичий…

– А! А я думала, Людовика Четырнадцатого!

– Кто ж их разберет. Может быть, для того так и нарисовано, чтоб фантазия играла.

Перед портретом Бальмонта, работы Дурнова, стоит декадентствующая дама и в экстазе шепчет:

Я на баш-шню входил и дрррожали ступени

И дрррожали ступени под ногой у меня!..⁶⁵

Подходят два студента и долго смотрят на Бальмонта.

– Слушай, а ведь он пьян, – решает наконец один.

– Пожалуй, что и пьян, – соглашается другой.

– Ну, это уж его дело. А вот, скажи, зачем около него все дома кривые?

– Хо! Это-то и есть самое главное. Символизм! Здесь не только портрет поэта, но и его миросозерцание. Все фундаменты на боку…

Декадентствующая дама тихо стонет и отходит прочь.

– Портрет Ционглинского – прекрасный портрет, – гудит чей-то бас. – Только зачем он не прячет картин? Зачем позволяет детям пачкать? Вон и по лицу его «Ученого» кто-то всей пятерней по мокрой краске смазал. Нельзя детей распускать.

Перед карикатурами Щербова целая толпа. Благообразный генерал дает объяснения.

– Вот это «Школа критиков». Кравченко обучает Лазаревского, Фролова и Розенберга, а у окошечка подслушивают Куинджи и Беклемишев. А это художник Браз в своей мастерской, – указывает он на вторую картинку. – Третья карикатура изображает Василия Ивановича Немировича-Данченко; знаменитый писатель в испанском костюме несется на велосипеде по своей квартире и в то же время пишет роман. В дверях стоит молодой беллетрист Брешко-Брешковский и с благоговейным ужасом смотрит на приемы творчества маститого Василия Ивановича.

В картинке столько движения, столько экспрессии и комизма – и в позе упавшей кухарки, и в физиономии оторопевшего Брешко-Брешковского, что самые хмурые лица, глядя на нее, начинают невольно складываться в улыбку.

– Хорошо, черт возьми! – восклицает какой-то молодой человек. – Только если бы не каталог, так я, признаться сказать, думал бы, что это и есть настоящие картины, а все остальные – карикатуры!

В пульсе города⁶⁶

Шляпка – c'est tout⁶⁷.

Из разговоров

Весна идет!

Профессор Кайгородов⁶⁸ уже приветствовал не то сыча, не то грача…

На дамских шляпках расцвели первые розы.

Сердце Петербурга – Гостиный двор – бьется и трепещет под наплывом «весенних настроений». По всем проходам этого гигантского сердца с утра до ночи неустанным шумным потоком движется толпа покупательниц.

Каких только нет между ними!

Дамы покупающие, дамы изнывающие, дамы просто созерцающие. Дамы с картонками, дамы со свертками, дамы с мужьями…

– Анна Николаевна! Вы куда бежите?

– Простите, милочка, не узнала вас… Я так измучена… Шестой час, а я с утра здесь. Нужно было купить пол-аршина ленточки… Муфту потеряла, не знаю где… И кошелек, оказывается, дома забыла!..

В магазинах давка и теснота.

На прилавках «хаос первозданный». Покупательницы толкаются, наступают друг другу на шлейфы, и раздающееся при этом томное «pardon» звучит как самое грубое русское «о, чтоб тебе!».

Измученные приказчики к трем часам дня уже теряют всякую логику.

– Возьмите этот помпадур-с, – говорят они, развертывая материю. – Ново! Оригинально! Ни у кого еще нет – для вас начинаем. Будете довольны! Все хвалят. Вчера шестьдесят кусков продали!

– Послушайте, я просила синюю, а вы мне показываете зеленую!..

– Совершенно наоборот – это зеленая-с!

– Да что я, не вижу, что ли! И вообще она мне не нравится…

– Совершенно наоборот – очень нравится-с!

– Сударыня! – раздается сладостный голос. – Пожал-те наверх. Получите разнообразие!..

– Мальчик! Проводи мадам!

Несчастнее всех чувствуют себя в этой сутолоке мужья, сопровождающие своих жен. Сначала еще пробуют острить и подшучивать над дамскими страстями.

«Бабы»… «Тряпки»… «Отчего нам не придет никогда в голову заниматься этой ерундой?..»

Но они скоро теряют последнюю бодрость духа, смолкают, бледнеют, и глаза их приобретают невинно фанатическое выражение прерафаэлитских девственниц.

– Мишель! Которая материя тебе больше нравится – голубая или сиреневая?

– Голубая… – раздается тихий стон.

– Ну так отрежьте мне десять аршин сиреневой, – обращается дама к приказчику. – Не обижайся, ты сам знаешь, что у тебя нет вкуса!

И он не обижается! После четырехчасовой беготни по Гостиному двору утрачиваются многие тонкости человеческой психики…

– Сколько стоит эта пряжка?

– Шесть рублей.

– Отчего же так дорого?

– Помилуйте, сударыня, – отвечает продавщица тоном оскорбленного достоинства, – ведь это настоящая медь! Чего же вы хотите?

– И камни плохие…

– Настоящее шлифованное стекло!

– Гм… Так нет ли у вас чего-нибудь попроще?

– Вот могу вам предложить.

И продавщица с торжествующим видом вынимает из ящика нечто вроде печной заслонки.

– Без всякого лишнего изящества – красиво, прочно, дешево…

Но самый центр, самый пульс жизни представляют шляпные магазины. Перья, птицы, цветы, ленты и еще многое «чему названия нет», и все это вертится, поднимается, опускается, примеряется…

Странные шляпки бывают на белом свете! Иная, посмотришь, шляпа как шляпа, а вглядись в нее – целая трагедия: на отогнутых полях, конвульсивно поджав лапы, беспомощно раскрыв клюв, умирает какая-нибудь белая или желтая птица, а тут же рядом, сияя «наглой красотой», расцветает букет гвоздики. Прямо «гражданский мотив».

Или представьте себе совершенно невинную шляпку с ленточками, цветочками, и вдруг вы видите, что из этих ленточек торчит маленькая золоченая лапка. Вдумайтесь в эту лапку! И вам покажется, будто туда, в самые недра шляпы, провалилась несчастная птица; ее уже не видно, только простертая вверх лапка отчаянно взывает о помощи.

Жутко становится!..

Но наши дамы мало обращают внимания на психологию шляпок.

– Послушайте, отчего это здесь какой-то неподрубленный лоскут болтается?

– Это самая последняя французская неглижа! – отвечает приказчик.

А как прельщают покупательниц продавщицы хороших магазинов. Они поют как сирены и, как соловьи, сами закрывают глаза, заслушиваясь своего пения!

Они заставят вас купить вместо намеченной вами хорошенькой розовой шляпки какой-нибудь коричневый ужас, и вы даже не заметите этого!

Им ничего не стоит водрузить над бледным измученным лицом пожилой женщины яркий зеленый колпак с угрожающими перьями и потом замереть в экстазе, словно они очарованы представшей пред ними красотой.

И несчастная загипнотизированная женщина покупает колпак и делается на весь сезон предметом издевательств уличной толпы, злорадства знакомых и стыда своих родственников!..

И натешившись вдоволь над одной жертвой, сирены-продавщицы принимаются за другую.

– Да, но се тро шер⁶⁹, слишком дорого, – слабо обороняется жертва.

– Вы, вероятно, хотите сказать, слишком дешево, – издевается продавщица, – взгляните! Ведь это натуральное воронье перо! Эта шляпка ничего не боится. Вы можете надевать ее и под дождь, и в концерт, и везде она будет одинаково хороша! Мы только потому и уступаем ее так дешево, что она приготовлена в нашей мастерской.

Через пять минут другая сирена поет над той же самой шляпкой, но уже перед другой покупательницей.

– Взгляните, какая работа! Здесь все подклеено, ничего нет натурального. Это наша мадам привозит из Парижа.

Слушал имеющий уши,

Думушку думал свою…⁷⁰

Но вот мало-помалу магазины пустеют. Покупатели появляются реже. Временами заглядывает в дверь растерянная дама и, машинально спросив: «Не у вас ли я оставила кошелек?», идет дальше. Товары убираются на место, гасят электричество.

«Праздник чувств окончен», и веселая толпа приказчиков высыпает на улицу.

Пульс города затих и замер – до завтра.

Гадалки⁷¹

Император Петр I строго-настрого «запретил» юродивых, блаженных, ворожей, гадателей и всяких предсказателей, находя, что такое детское суеверие не приличествует культурному народу. Немало удивился бы Великий Преобразователь, если бы мог видеть, что творится теперь, два столетия спустя, в основанном им городе.

Юродивых у нас немного. Царствовал года два тому назад на Петербургской стороне Иванушка, носил шелковую рубаху и запрещал старухам мясо есть. Но он скоро «претерпел» и прекратил свою душеспасительную деятельность. Он был одним из самых популярных. Остальные известны мало.

Рассказывают о каких-то двух старухах, из которых одна ничего не ест, а другая пьет керосин. Обе старухи приносят пользу обратившимся к ним. Одна моя знакомая кухарка рассказывала, что водила своего сына к той, которая пьет керосин, и что сын ее, который был сначала дураком, после визита к старухе стал «так себе».

Мне с такими подвижницами никогда дела иметь не приходилось. Случайно в прошлом году встретилась в Гостином дворе с какой-то толстой бабой, очень странно одетой: на ней была белая юбка, накидка и такой же зонтик в руках, словом, – костюм в стиле «Эдельвейс»⁷². Несмотря на холодную погоду, она была босая.

Прохожие останавливались, с удивлением осматривали бабу; некоторые пошли следом за ней. Образовалось нечто вроде процессии, впереди которой толстая «Эдельвейс» спокойно и гордо шлепала босыми пятками.

– Кто это такая? – спросила я у городового.

Городовой ответил глубокомысленно:

– Это «женшына».

Я поблагодарила за объяснение и хотела уже удовольствоваться им, но проходящий мимо мастеровой строго сказал городовому:

– Что ты врешь! Это блаженная; она у графини живет.

Это была единственная моя встреча. Блаженных вообще в Петербурге мало. Гадалки – дело другое. Их сколько угодно, всяких национальностей, приемов и цены. Есть баронессы, графини, масса немок и много просто Марьюшек, Дарьюшек и Акулинушек.

Первое место среди петербургских гадалок занимает знаменитая графиня Р. Приходить к ней можно только с личной рекомендацией, в назначенный час. В приемной, точно у какого-нибудь известного профессора-доктора, сидят человек пятнадцать-двадцать – все дамы. Для мужчин отдельные часы. Гадает она без карт; сядет против вас на стул и начинает говорить. Многим при этом приходится выслушивать пренеприятные вещи и обижаться не смеют.

– Представьте себе, – рассказывала мне одна дама, – графиня мне гадала, гадала, да вдруг и говорит: «Ваша родственница выходит замуж. Муж ее будет очень скуп». И действительно, моя родственница вышла замуж за поразительно скупого человека. Чудеса! Что она, глядя на меня, могла сказать, что я весела, беспечна и ленива, – это (Бог ей судья!) я еще могу понять, но увидеть по моему лицу, что совершенно посторонний мне человек скуп, – это, воля ваша… Здесь не без черта!

Главное гнездо гадалок средней руки – Васильевский остров. Там их по нескольку на каждой линии. Они гадают и на бобах, и на картах, и на кофейной гуще, и на яичном белке. Одна даже из особой коробочки посыпает карты сором, в состав которого, как мне удалось рассмотреть, входили прошлогодняя сушеная муха и невинная тараканья лапка.

Гадалки эти часто меняют место жительства, что иногда служит причиной разных неприятных qui pro quo⁷³.

Недавно в квартиру, занимаемую когда-то довольно известной гадалкой, явились две дамы. Их принял почтенный господин и удивленно спросил, чем может им быть полезным.

– Она сегодня принимает? – спрашивают дамы.

– Кто? Моя жена?

– Да, если она вам жена.

Господин несколько смутился.

– Простите, она не совсем здорова…

– Ах нет, нет! – перебили дамы. – Знаем мы вас, вы всегда так говорите! Нас уж предупреждали. Во всяком случае, – мы приезжие, и она должна нас принять!

– Виноват! Может быть, вы мне расскажете, в чем состоит ваше дело, так я бы ей передал?

– Да полно вам ломаться! – заговорили дамы совсем уже по-приятельски. – Ведь мы с рекомендацией. У нас карточка от г-жи Х.

– Понятия не имею, – разводит руками несчастный хозяин квартиры и уходит в другую комнату.

Через несколько минут он возвращается, ведя под руку бледную даму в капоте.

– Вы ко мне по делу? – спрашивает она удивленно.

– Да! Да! Пожалуйста, не откажите. Мы так много о вас слышали.

– Позвольте, – побледнел муж, – что же вы такое, наконец, слышали о моей жене?

– Как что? Она всем нашим родственницам так верно предсказала. И про дядину смерть, и вообще… Она так славится на гуще…

Муж схватился за голову…

Картина…

Детские игры⁷⁴

Хорошо в Таврическом саду. На лужайках только что скосили траву. Еще пахнет свежим, душисто-теплым сеном. Прибрежные пышные ивы тихо склонились к воде и так безмятежно купают свои серебряные кудри, словно они где-нибудь в глуши деревенского парка, а не на самом краю Потемкинской улицы, по которой от зари до зари гремит и скачет одноклячная конка⁷⁵. Большая двуствольная береза растеряла в траве все свои длинные красивые сережки и уныло покачивает вершиной, широко, словно в недоумении, раскинув кружевные ветви…

Хорошо в саду. Жаль только, что нет цветов. Но вместо них по дорожкам, аллеям и площадкам, пестрея, двигаются живые цветы человечества – дети.

Их особенно много на центральной площадке – прямо целый цветник. Из-под кузовов плетеных колясочек выглядывают белые колпачки-капоры, похожие на перевернутый колокольчик ландыша. Толстые здоровые девочки сидят на скамейках и медленно, словно большие махровые георгины, поворачивают обрамленные оборками головки. Тут же дети улицы – бледные, чахлые, запыленные придорожные цветы…

Я люблю детей и, выбрав скамеечку около наиболее оживленного места, сажусь и слежу за их играми.

Как мало эволюционируют детские игры! Вот скакалка, на которой прыгали наши бабушки, серсо⁷⁶, за которым гонялись еще наши прадедушки, и мячики, наверное, служившие яблоком раздора первым детям земли – Каину и Авелю. Или, может быть, яблоко раздора служило им мячиком… Но не в этом дело. Я не могла как следует углубиться в свои размышления, потому что рядом со мной сидела бонна-немка, терзавшая вверенного ее попечениям толстенького трехлетнего мальчика своими упражнениями в русском языке.

– Колюся! – кричала она. – Не садись на песок, ты получишь желтые панталоны!

– Колюся! Не лезь под скамей. Под ним сидит кусливый мышь!

Мальчик лукаво косился на бонну, очевидно, давно раскусив, что она глуповата, и после каждого движения оборачивал к ней голову, ожидая нового замечания.

– Колюся! Не играйся мячом в песок, получишь желтое пальто.

Окончательно сбитый с толку, мальчик придумывает новую игру: наберет в горсть песка и, повернувшись к бонне спиной, потихоньку ест его, вытирая остатки о кружевной воротник.

– Ваш мальчик, кажется, получил желтый рот, – говорю я бонне.

Та вскочила с места, закудахтала и потащила мальчишку домой.

Группа нарядных веселых детей привлекла мое внимание: три хорошенькие девочки, от семи до десяти лет, и два мальчика того же возраста оживленно играли в какую-то новую игру, гуляя недалеко от моей скамейки.

Любуясь на них, я почему-то вспомнила о детях сцены, о бедных, заброшенных детях, о которых так долго спорили и обсуждали – оставить ли их в растлевающей среде или вырвать оттуда. А вот эти веселые дети счастливы, спокойны, ограждены от всяких дурных влияний и примеров. Рядом со мной на одной скамейке сидит их гувернантка – истинное целомудрие в гороховом жакете – и, уткнув нос в маленькую рваную книжку, изредка выкрикивает одну из двух фраз по очереди: «Parlez français!» или «Sophie, ne faites pas de grimaces!»⁷⁷ Глаз от книги она не отрывает, но, очевидно, в педагогичке настолько опыта, что она знает и без проверок посредством зрения, что именно от нее в данный момент нужно для успешного воспитания.

Меня заинтересовала игра этих детей. Странная игра: девочки ходили под руку, а мальчики подбегали сбоку и что-то говорили. В мое время так не играли.

Я встала и прошла мимо них, чтобы послушать. И я услышала…

Долго стояла я посреди площадки, растерянная, почти испуганная, с широко раскрытым ртом и беспомощно повисшими руками. Очнулась я только тогда, когда какая-то старуха тревожно спросила меня, не нужно ли мне воды.

Да, в мое время так не играли. Я даже не знаю, как эта игра называется у современных детей. Состоит она в том, что девочки гуляют под ручку, а мальчики подбегают и говорят: «Позвольте вас проводить. Сударыня, позвольте вас проводить!» А девочки отвечают по очереди: «Ах, нахал! Отстаньте». «Проводить? Хорошо – провожайте до первого городового!» Странная игра. Уж очень «развивающая».

Ко мне подошла знакомая дама и не поверила моему рассказу. Мы вместе прошли мимо играющих и, прослушав: «Позвольте вас проводить! – До первого городового», – молча развели руками и направились к выходу.

По дороге нас обогнал гимназист лет четырнадцати и, несколько раз оборачиваясь, внимательно рассматривал мою спутницу.

– Что он так смотрит? – удивилась та. – Все ли на мне в порядке?

– Кажется, все, – ответила я.

Через несколько минут любознательный гимназист показался снова. Теперь он шел навстречу нам и был не один. Его сопровождал маленький толстый реалистик⁷⁸ лет одиннадцати, с круглыми пухлыми щеками, похожими на французскую булку, с которой сняли корку. Гимназист что-то оживленно рассказывал, а французская булка многозначительно отдувалась. Поравнявшись с нами, они замедлили шаги, и реалистик, взглянув на мою знакомую, утвердительно кивнул головой и сказал тоном знатока, шепелявя, словно еще не успел проглотить манную кашу, которой его накормила нянька:

– Ты плав! Ты плав! Лоскошная зенщина!

Первую минуту нам обеим показалось, что мы сошли с ума и галлюцинируем. Но толстые щеки вздувались так реально, а мягкие губы так значительно и громко шепелявили свой приговор, что сомневаться было нечего.

– Господи! Да что же это! – растерялась моя спутница. – Пустите меня. Я должна его догнать и выдрать за уши. Чувствую, что это моя священная обязанность!

Но донжуаны уже скрылись из виду, и мы пошли домой.

У самого входа, держась руками за скамейку, ковылял под присмотром няньки какой-то бутуз с надписью «Герой» на матросской шапке. Он молча пускал пузыри и вдруг крикнул: «Балиня!»

Моя спутница взяла меня за руку и ускорила шаг.

– Не оборачивайтесь, ради бога! Кто его знает, что у него на уме!..

О сплетне и молве⁷⁹

Сплетня явилась на свет божий очень давно. В никому неведомых апокрифах (я их тоже не знаю) говорится, что она даже предшествовала появлению человека. Говорится, что в пятый день сотворения мира две веселые гиены-хохотуньи бегали по цветущим зарослям Геона и Фисона⁸⁰ и рассказывали такую ерунду про ожидавшегося царя природы, что даже самые легковерные звери только хвостом отмахивались. Поверила им одна лишь глупая молоденькая луна; поверила, удивилась, да так навсегда и осталась с открытым ртом…

Сплетня сохранила свое первородное качество: она всегда предшествует человеку. Вы еще живете на даче и только изредка начинаете поговаривать о городской квартире, а сплетня уже в городе, уже переехала (заметьте это в конце августа) и приготовила для вас встречу. Как она ухитряется сделать это – иногда прямо необъяснимо.

Мне приходилось наблюдать поразительные случаи: человек живет все время в деревне, никого не видит, ни с кем не переписывается. Вернувшись в город, он идет провести вечер к добрым знакомым. У дверей в гостиную слышатся голоса, произносящие его имя, смех. Он входит, все смолкают, и напряженно-любезная хозяйка дома поспешно сообщает ему о том, что утром шел дождь. Пусть он не удивляется: это значит, что до его прихода здесь сидела сплетня и, только заслышав его шаги, успела порхнуть в дверь.

А как часто случается, что мы, еще не зная человека, уже знаем о нем пару хорошеньких сплетен.

– Иванов… – говорите вы о только что познакомившемся с вами молодом человеке. – Иванов, что-то ужасно знакомое, не помню только, что я о нем слышал.

– Это, верно, тот, у которого была какая-то история с сюртуком? – приходит к вам на помощь приятель.

– Да-да, припоминаю. Не то сшил, не то украл…

– Нет, кажется, заказал в Лондоне.

– Может быть. Словом, какая-то темная история. Нужно быть осторожным и предупредить других.

И бедный Иванов будет много раз удивляться, отчего при слове «сюртук» все переглядываются, минуя его глазами, а хозяйка дома поспешно меняет разговор.

* * *

Сплетня по существу своему разделяется на сплетню протокольную и сплетню творческую.

Протокольная сплетня имеет дело с фактами, которые она отделывает, украшает, словом – делает годными к обращению.

Эта сплетня особенно раздражает своих объектов именно тем, что в ней есть доля правды. «Думайте обо мне, что угодно, только не знайте моей скверной правды», – желают многие.

Сплетня творческая встречается реже, так как для создания ее нужен талант. Из первых уст, т. е. от самого автора слышишь ее обыкновенно в сослагательном наклонении.

– Как вы думаете, что было бы, если бы г-жа Л. потеряла свой парик? Z., наверное бы, сказал… и т. д.

Во вторых устах рассказ теряет всю свою сослагательность и идет как факт.

Сплетню принято выслушивать с легкой недоверчивой улыбкой. Заступаться за обиженного отнюдь не следует – из сплетни может выползти маленький острый крючочек и, подцепив вас, притянуть к рассказу и ваше имя. В особенности не следует возмущаться, когда говорят дурно о женщине.

Если вам придется попасть в большое мужское общество, где все поголовно будут осуждать легкомыслие какой-нибудь женщины – не ужасайтесь. Это значит только, что никто не был объектом этого легкомыслия. Но если чей-нибудь негодующий голос воскликнет: «Я не позволю говорить подобные вещи о женщине, которую я уважаю!» – тогда кончено. Тогда вы можете быть уверены, что сплетня принадлежит к первому разряду, что она «протокольная», и негодующий голос только приписал к ней еще и свое имя.

Сплетня, касающаяся великих людей, имеет важное и серьезное значение – она делает историю и, теряя свое первоначальное имя, называется «молвой».

Чем шире амплитуда ее размаха, тем с большим вниманием и уважением к ней относятся; истинность ее становится несомненной, и она делается «гласом народа», про который сочинили, что он «глас Божий». Удивительная поговорка, если припомнить некоторые исторические события, когда глас народа кричал и глупые, и позорные слова. («Распни, распни Его!» – был тоже глас Божий?)

Сплетня боится великих и сильных мира сего. Она шипит о них тихо, как змея, спрятавшая голову под камнями. Она ждет их падения и тогда кричит о них громко и долго, широко раскрывая рот.

Если же они умерли в дни славы своей, сплетня работает деятельно, и творческий характер ее принимает особый оттенок – pro domo sua⁸¹. О знаменитом покойнике рассказывают анекдоты, в которых рассказчик играет видную и интересную роль; пишутся газетные статьи, в которых какой-нибудь «журналист» из породы водочно-бутербродных дружески хлопает умершую знаменитость по плечу и называет ее не иначе как уменьшительным именем. Читаешь и удивляешься, как это у такого выдающегося человека и вдруг целая сотня таких странных закадычных друзей.

В подобных воспоминаниях резко намечается сплетня обоих разрядов. Сплетня протокольная рассказывает: «Покойный любил пить чай с сахаром-рафинадом. Мне часто приходилось заставать его за этим занятием, так как мы были неразлучны».

Сплетня творческая говорит: «Андрюша иначе не рисовал своих картин, как посоветовавшись со мной, и я сам позировал для всех его неаполитанских пейзажей. Немало было выпито по этому поводу»…

* * *

Есть очень хорошие житейские правила: «Об отсутствующих не говорят дурно» и «О присутствующих не говорят».

Первое правило никогда не применяется, второе – всегда, по той простой причине, что если скажешь в лицо хорошее – тебе не поверят, скажешь, боже упаси, дурное – выйдет скандал.

Оба эти правила запрещают нам избирать темой для разговора живых людей. Но есть одно странное, вековое – оно запрещает говорить о мертвых. «De mortuis aut bene aut nihil»⁸². Ужасное правило. Если бы было «aut veritas aut nihil»⁸³ – оно было бы понятным и желательным даже в применении к живым. Но чем объяснить такое глубокое равнодушие к живым людям, которые могут услышать злое слово и будут мучиться и болеть им, и такую нежную заботу о мертвых, которые и «срама не имут».

Вероятно, правило это – наследие далеких веков детства человечества, когда был культ предков, когда боялись злобы и мести мертвых. Но почему оно живет теперь? Несправедливо и гадко говорить теплые любовные слова, говорить «bene» о каком-нибудь гнусном, подлом или ничтожном покойнике – точно смерть закрывает его собой от справедливости, – и отзываться равноценными словами о хорошем, для всех дорогом и оплакиваемом усопшем.

Не для мертвых нужна эта правильная оценка, это честное отношение к человеческой жизни и деятельности, а для нас, для живых, чтобы вместо открытого прямого осуждения мы не клали фальшивую гирьку молчания на весы нашей совести.

Летне-театральный расцвет (Путевые наброски)⁸⁴

В каждом городе в продолжение всего вашего путешествия вы можете найти приятный отдых и развлечение, посвятив вечер местному театру.

Так сказали мне провожавшие меня друзья на платформе Николаевского вокзала между первым и вторым звонком.

– Неужели? – удивилась я. – Вы думаете, что в провинции всюду есть театры?

– Ну разумеется, – отвечали друзья между вторым и третьим звонком.

Не забывайте о массе гастролирующих знаменитостей, о передвижных, плавучих, летучих и ползучих театрах, не говоря уже о провинциально-природных силах, которые всегда хороши хотя бы своей нетронутостью. Впрочем, вы об этом порасскажете нам сами, так как проедете через всю Россию.

Раздался третий звонок. Кондуктор, выждав, пока все пассажиры успеют обменяться c провожающими словом «пишите», дал свисток, и поезд тронулся.

Далекий путь… утомительный… Ну, ничего – развлекусь в каждом городе.

* * *

Почти каждый заграничный городишко имеет о себе какую-нибудь пословицу, придуманную жителями для вящего своего возвеличения:

«Vedere Napoli e poi morire» – увидишь Неаполь и можешь умереть.

Что-то в этом роде говорится и о Риме, и о Париже. О последнем, впрочем, существует и наша отечественная пословица: «там угоришь», но вряд ли стоит с ней серьезно считаться. После посещения Мадрида, Лиссабона, Каира, Женевы, Франкфурта-на-Майне, Милана и Венеции тоже настоятельно рекомендуется умереть.

Мы, русские, далеко не так экспансивны. Вся любовь наша к родине, все любование и гордость ее красотами выражается у нас в двух-трех скромных поговорках… «Орел да Кромы – первые воры»… «Тула рака с колокольным звоном встречала»… «Ярославец на ходу подметку срежет»…

Неказистые поговорки! А ведь и мы могли бы кое-что сказать о своих городах. О Москве, например: «Поужинай у Тестова, и умрешь наверное». Или: «Не ходи в "Аквариум", если ты не рыба»⁸⁵.

Мне, например, последняя пословица принесла бы истинную пользу. Я бы в «Аквариум» не пошла. Но пословицы этой пока еще не придумали, и я в «Аквариуме» была.

Сад большой, красивый. Посреди сада знаменитая старая и вечно новая «Loping the Loop»⁸⁶. Вокруг трепещущая ожиданием публика.

Наконец, очередь настала. На эстраду вышел изящный молодой человек и в убедительнейших выражениях попросил публику не шуметь, не чихать, не вздыхать, не кричать и не аплодировать, и, кроме того, еще соблюдать тишину. Музыка замолкла, и мы стали «соблюдать». Соблюдали четверть часа, потом еще четверть, потом еще полчаса. Потом чуть-чуть поиграла музыка и кто-то поболтал над нами веревкой. Потом музыка замолкла, раздался тревожный звонок. Нервные люди закрыли глаза, еще более нервные – уши и рот, самые нервнейшие стали на цыпочках пробираться к выходу…

На эстраду вышел снова изящный молодой человек и сказал следующую речь: «Милостивые государи и милостивые государыни! Чудесная поездка на воздушной петле сегодня состояться не может, потому что "он" может свалиться»…

Растроганная публика медленно разошлась…

* * *

Артистическая жизнь Нижнего Новгорода давно интересовала меня. Город большой, богатый, вероятно, с широкими эстетическими запросами. Интересно посмотреть его театры.

– Чего-с? – выпучил на меня глаза швейцар гостиницы. – Афиши? Афишев у нас нет.

– А как же театры?

– Театров у нас нет.

– Так что же у вас есть? Цирк, что ли, или сад какой-нибудь загородный?

– Ничего нет. Старый базар есть. Купцы собираются.

– Что же там делают?

– Арфянок слушают.

– Неважно, – подумала я. – Но, по крайней мере, специфично в смысле местного колорита.

Извозчик вез меня долго. Вез улицами, переулками, закоулками, оврагами, полями и заборами. Остановился, наконец, у длинного деревянного здания.

– Здесь?

– Здесь.

Вхожу.

– Где у вас зал?

– Пожалуйте, – с бесконечной грустью отвечает швейцар и ведет меня по полутемным пустым комнатам в большую сарай-залу. В ней три ломберных стола, за каждым столом по четыре чиновника и по две свечи…

– А театр?

– Был-с.

– А… арфянки, купцы, местный колорит?..

– Были-с… было-с…

– И больше ничего во всем городе?

– Ничего-с. Элеватор есть. Можно на губернаторский дом посмотреть.

– Мерси.

* * *

Все равно. Тем с большим удовольствием повеселюсь в Самаре. Выбор, наверное, будет большой.

Я угадала. Во всех магазинах выставлены гигантские афиши.

Два театра. В одном, верно, драма. Ах, нет – фокусник. В другом, значит, оперетка… Ах, нет, тоже фокусник.

Делать нечего – пошла в городской театр. Там немецкий «факир» обещал, что будет себя колоть, рубить, резать и просил господ врачей и почтеннейшую «публикум» убедиться.

Сказано – сделано.

Вынул шпильку, проткнул себе щеки. Публика завизжала. Господа врачи вошли на эстраду и убедились, что «нет ничего особенного; просто проткнута щека». Затем факир проткнул себе горло, разрезал язык, распилил живот и выворотил наружу глаз.

Нечего и говорить, что публика веселилась до упаду. Особенно недурно провел время один господин в ложе бенуара. Он повернулся спиной к сцене, закрыл глаза руками и при каждом анонсе нового факирского подвига диким голосом кричал: «Не надо! Ох, довольно уж, довольно! Не надо!»

Вот это я понимаю. Заплатил за ложу, так, по крайней мере, повеселился всласть.

Вообще, Самара, по-видимому, не отстает от других городов в отношении удовлетворения своих артистически-эстетических потребностей.

Посмотрим, что будет дальше.

Комический трагизм⁸⁷

Количество самоубийц с каждым днем увеличивается⁸⁸.

Печатались статистические данные и высчитывался процент добровольно покончивших с собой. Скоро для большей простоты и удобства, а также для сокращения труда, будут высчитывать и опубликовывать процент «добровольно оставшихся в живых».

Будет какой-нибудь купчина, просматривая газету, говорить с укоризной:

– Распустился ноне народ! За последний месяц сорок процентов добровольно сняли с себя руки и покончили счеты со смертью!

* * *

С каждым днем добровольные переходы в вечность становятся сложнее и затейливее по своим приемам!

В былые времена печаталось все одно и то же: «…выстрелом из револьвера покончил с собой». Или: «…поссорившись в нетрезвом виде со своей сожительницей, нанес себе рану финским ножом и, будучи доставлен в больницу, вскоре умер».

Теперь и выстрелы из револьвера, и финские ножи стали банальными и не останавливают на себе благосклонного внимания решивших покончить с собой.

Нашатырный спирт и уксусная эссенция никогда не считались комильфотными и, как были, так и остались достоянием прачек, белошвеек и девушек из деревни.

Но и здесь мы уже можем наблюдать некоторую эволюцию.

Так, недавно, решившийся на самоубийство столяр выпил полтора фунта политуры, фунт лаку и фунт нашатырного спирта; машинист, которому надоела жизнь, взобрался на паровоз, открыл какие-то там отдушины, чтобы увеличить тягу, и залез в топку, где на глазах жены стал заживо жариться.

Это уже непросто. Здесь не только желание уйти из жизни, но также и внимательное отношение к самому способу, к пути, по которому найдешь смерть.

Пресыщенные властью Сарданапалы, пресыщенные красотой и радостями римские патриции тоже выбирали этот путь свой, делали его длинным и прекрасным, в диком ли пиршестве на пылающих кострах, в медленном ли томлении от вскрытых жил на руках среди цветов, музыки, поэзии и красоты. Только замученные, затравленные рабы спешили оборвать мучительную петлю жизни своей, вешались, топились и разбивали голову о камни.

И у нас когда-то спешили с этим.

Теперь, когда есть и статистика, и процент, и вообще самоубийство считается нормальной функцией человечества, требующей отчетности и серьезного казенного отношения, теперь явилась потребность в каком-то комфорте.

В диком комфорте.

Человек не торопясь съедает три фунта разного москательного товара, лезет, тоже не торопясь, в печку, чтобы медленно изжариться.

* * *

Умирая естественной смертью, человек пробегает мысленно минувшую жизнь, ловит наиболее яркие, наиболее нужные моменты ее, синтезирует все свое прошлое. Таков закон человеческой психики.

Умирая добровольно, человек сам творит этот закон.

Вино, музыка, поэзия, красота – вот те зерна, из которых вырастала жизнь эпикурейца-патриция.

Черный, кровавый разгул – жизненный стимул царя-ассирийца.

Беспросветная, глухая и злобная тоска – жизнь тех, кто пьет политуру и жарится живьем.

Они не просто, не мгновенно убивают жизнь свою; они бросаются на нее как разъяренные звери и долго и сладострастно давят, душат, ломают ее и жгут.

* * *

Меня всегда удивляет отношение к самоубийцам.

– Господи! Какая опять масса застрелившихся!

– Что вы! Это пустяки. На прошлой неделе вдвое больше было. Больше обычного процента.

Процент установлен, нужно пополнить его. Кто на будущей неделе – ты или я?

Процент, вероятно, будет расти.

Одного повесившегося сняли с петли, привели в чувство, спрашивают: «Зачем ты это? Ведь еще неизвестно, что будет на том свете». А он отвечает: «Оттого и повесился, что еще неизвестно, что там будет, а что здесь будет скверно, это я наверное знаю».

* * *

Процент будет расти. С каждым днем под влиянием примеров утрачивается страх к смерти. Инстинкт глохнет – разум учит.

Или страшна перемена индивидуальности?

Но ведь разум говорит, что физическая наша индивидуальность в известный промежуток времени замещается вся целиком новым материалом. А духовная… – что общего между Львом Толстым и тем грудным младенцем, который 79 лет тому назад сосал соску?

Неизвестность страшна. А если неизвестность лучше известности как включающая возможность лучшего?..

И вот, все спокойны и равнодушны.

К самоубийцам относятся как к биржевикам, накупившим сомнительных бумаг. Глупо, мол, а впрочем, кто их знает?

Но если человек заранее признается кому-нибудь в своем намерении покончить с собой, то по давно установившемуся обычаю принято его высмеивать.

Вообще, считается смешным слышать, как человек говорит о своей смерти.

– Я чувствую, что не протяну долго!

– Га-га-га! – отвечают ему. – Всех нас переживешь!

И говорится это таким тоном, точно человек затеял что-нибудь себе не по чину. Скажите, мол, пожалуйста, туда же! Куда конь с копытом, туда и рак с клешней!

А когда умрет, будут с умилением вспоминать его слова и удивляться. До сих пор не могут привыкнуть, что человек умирает!

* * *

Вспоминается одно происшествие в маленьком уездном городишке.

Был большой летний праздник. Народ гулял по берегу реки. Пили водку, галдели, лущили семечки и дудили на гармонике.

Так как было очень жарко, то человек пять, спустившись вниз по откосу, тут же купались.

Один из купавшихся попал на глубокое место и, не умея плавать, стал тонуть.

– Спасите! – заревел он. – Тону!

– Га! Га! Га! – отвечали с берега. – Тони себе! Одним меньше будет!

– Балует! – говорили бабы – и лущили семечки.

Утопающий погрузился с головой в воду и отчаянно барахтался.

– Братцы! Спасите!

– Га-га-га! Одним меньше! – галдели «братцы».

Голова опять погрузилась, и надолго.

Но вот появилась снова, уже в другом месте. Видно было, что тянет течением.

– Братцы! Да что же это!

– Га-га-га! Одним меньше!

Голова ушла под воду и больше не показывалась.

– А ведь, он никак и вправду потонул, – догадался кто-то на берегу.

– А и то, кажись, утонул!

Долго удивлялись, чесали затылки, тыкали в воду шестами, посылали нырять мальчишек.

Так на глазах у полутысячной толпы в мелкой речонке потонул человек, взывая на помощь.

Почему не поверили, что он тонет?

Тайное созвездие⁸⁹

Есть странное созвездие на небе. О нем молчали древние астрологи, молчали новейшие учебники, и люди мало знают о нем. Но влияние его на людей, могучее и злое, наблюдается каждый год.

Каждый год в середине лета поворачивается наша бедная планета в самое невыгодное для себя положение и всецело подвергает себя влиянию злого созвездия – созвездия «Новой квартиры».

Люди начинают бледнеть и чахнуть и бегают по улице странно-быстро, с внезапными остановками, как заграничные электранки. А на дверях и воротах городских домов заалеют странные знаки⁹⁰, напоминающие кровь агнцев во дни исхода евреев из Египта. И идут агнцы и смотрят на алые знаки-билетики отупевшими бараньими глазами… Открываются двери и ворота, и свершается жертва.

* * *

«Нашли квартиру?» Вот первое слово приветствия, которое вы услышите от начала июня до конца сентября.

Или просто, сокращенно: «С дровами?»

Вчера один добрый знакомый, прощаясь со мной, вместо обычного «будьте здоровы» сказал: «будьте с дровами».

И я даже не удивилась.

* * *

С утра приносят мне ворох газет.

Швейцар недоволен.

«Начитанный нынче народ пошел. Не было бы худо…»

И вписывает что-то в маленькую засаленную книжку. Верно, будет худо…

А ворох газет кладут на стол, берутся длинные ножницы, и девица, специально приглашенная за свой кроткий нрав, начинает чтение:

– Отдается квартира, пар. вх…

– Что-о? – спрашиваю я.

– Пар. вх… – отвечает кроткая девица.

– Хорошо. Продолжайте.

– Хор. швейц… – хороший швейцар.

– Очень глупо; мне-то какое дело, что он им нравится.

– Квартира в четыре комнаты… Последнее слово науки – коридор и кухня… А вот еще в пять комнат, парадный ход на солнце.

– Куда-а?

– На солнце!

– Вырезывайте скорее. Это редкое удобство!

– В семь комнат бр… дз… с прв?.. Простите! Здесь такие странные сокращения, что я не смею читать дальше, – со слезами в голосе лепечет девица.

– Ну все равно, пропустите.

– Прекрасное pied-à-terre⁹¹. Полное indiscrétion⁹².

– Indiscrétion? Значит, хозяйка обязуется подслушивать, подглядывать, распечатывать письма… Великолепно! Вырежьте! Я рекомендую это pied-à-terre моему жениху. По крайней мере, буду хорошо осведомлена относительно его характера и наклонностей. Это очень, очень практично. Только бы хозяйка сдержала обещание и проявила полную нескромность! Вырезывайте!

* * *

Иду.

Направо билетики. Налево билетики.

Вот квартира с хорошим швейцаром. Вот парадный ход прямо на солнце… Вот «барская квартира» – в шестом этаже на четвертом дворе, ход из-под ворот…

Вот, наконец, хорошенькая квартирка на Фонтанке в четыре комнаты.

– Сто тридцать в месяц, – говорит швейцар.

Выражаю недоумение всем моим существом, и зонтиком, и шляпой…

– Рази можно дешевле эндаку квартеру. На судоходной реке, помилуйте!

Иду.

«Квартира с канализацией»…

– Слушайте, дворник, вы сочиняете насчет канализации-то!

– Ей-богу, правда!

– Правда? Тем хуже, милый мой! Тем хуже! Чтоб через мою квартиру шел канал! Да мне при одной мысли худо делается!

Иду.

«Сдается угол для дамы. Здесь же стойло на одну лошадь».

Читаю, перечитываю. Голова кружится, кружится… Рисуются странные картины… Дама в шляпке, в коричневой маленькой шляпке с мохнатым перышком. Сидит в углу на чемодане. А тут же в стойле большая лошадь жует и фыркает на даму. Гордая. За стойло плачено тридцать рублей, за угол – девять…

Иду…

* * *

Если вы наняли квартиру – молчите! Понимаете? Молчите! Никому ни единого слова! Ни намека, ни кивка! Иначе все кончено. Узнают – доведут вас до самоубийства. И это в лучшем случае.

И никакие хитрости не помогут.

Если вам удалось найти дивную квартиру за двести рублей и вы расскажете об этом вашим друзьям, то те немедля осмеют вас и скажут, что один их знакомый взял точно такую же за восемьдесят.

Если вы прихвастнете и уменьшите облыжным образом цену до ста, даже до пятидесяти рублей, специально для того, чтобы возбудить в ближних своих чувство приятной зависти, то окажется, что «один знакомый» живет в квартире, которая гораздо лучше вашей, и получает за это еще и дрова, и ничего не платит. Почему? А потому что уж очень он хороший жилец…

Словом, спасенья нет. Вам его не осилить. Как бы вы хорошо ни устроились, всегда «один знакомый» заткнет вас за пояс, и самым обидным образом. Хоть коридорчиком, хоть окошечком, хоть кладовочкой, а все-таки чем-нибудь да возьмет над вами перевес.

Итак, если вы взяли квартиру – молчите. Иначе вас загубят.

* * *

Медленно поворачивается Земля.

Но скоро, скоро минует лето, и мы, истомленные злыми чарами тайного созвездия, отдохнем и успокоимся.

Долго еще в темные зимние ночи будут нам сниться алые билетики, знаки жертвенной крови…

И, очнувшись, мы будем лепетать о парадном ходе прямо-прямо на солнце и требовать самого полного indiscrétion…

Пробная лекция (К открытию курсов журналистики)⁹³

Милостивые государи и милостивые государыни!

Я не собираюсь излагать вам историю фельетонизма – это сделает мой уважаемый коллега. Не собираюсь я также открывать перед вами философию фельетонизма – это сделает мой другой, тоже уважаемый, коллега.

Моя скромная роль – только ввести вас в современный фельетон и дать практические указания к осуществлению фельетонного стремления в ваших юных душах.

Итак, мы начина-а-ем!

Отбросив лишние цветы красноречия, я укажу вам, что прежде всего фельетон требует от человека бумаги и чернил. Итак, заготовьте бумагу, положите ее на стол и загляните в чернильницу. Если последняя окажется пустой и в ней насохли мухи, то немедленно извлеките их при помощи пера (если же вы женского пола, то можете обойтись головной шпилькой) и затем налейте чернил.

Приготовив все вышесказанное, оденьте верхнее платье и идите к редактору за авансом.

Редактор вам ответит:

– Принесите сначала фельетон, а там мы посмотрим!

Но вы не пугайтесь. Это у них такой ритуал, и они сами не рады.

На это отвечайте ему смело, что в двух других редакциях вам предлагали аванс.

Тогда редактор вам скажет:

– Ну и шли бы туда, где дают. Чего же вы к нам лезете?

После этого по ритуалу вы должны сказать:

– Неужто вы не можете дать мне авансом пятидесяти рублей?

На этом обряд кончается, и редактор выдает вам восемь рублей.

Тогда ходите по редакции и приставайте ко всем.

– Хм! Нет ли у вас темки? А? Небось, сами строчите, а человеку не можете помочь!

Когда вас выгонят из редакции, идите домой. По дороге проинтервьюируйте извозчика, они иногда дают чудные темы в чисто русском духе. Поболтайте со швейцаром.

Затем садитесь за стол.

Посидев минут пять, пошлите прислугу наверх, чтобы не бренчали на рояле. Писатель, мол, пишет. Пока прислуга не вернется с ответом, что можете, мол, съезжать, коли не нравится, за перо приниматься не стоит.

Потом можно начать обдумывать тему.

При этом не мешает заглядывать (в особенности если вы фельетонист юмористический) в «книжку острот».

Знаете ли вы, милостивые государи, что такое «книжка острот»? Это просто небольшая книжка, которую каждый добросовестный фельетонист носит всегда с собой и записывает в нее свои и чужие остроты.

Когда их накопится достаточное количество, их сортируют на следующие группы: 1) остроты политические, 2) остроты экономические, 3) остроты семейные и 4) остроты светского обихода.

Надумав тему, вы немедленно ищите в подходящей группе удобные и наименее использованные вами остроты.

Есть целая школа фельетонистов, не прибегающих к «книжке острот». Это так называемые фельетонисты-анекдотчики. Каждый из них обязуется знать не менее трех анекдотов из одесской жизни и в правильном порядке вставлять их в свой фельетон. Фельетон же тогда пишется в жанре передовой статьи, сухо и деловито, и только по возможности подгоняется к анекдоту.

Представьте, например, что тема такого фельетониста-анекдотчика – о вреде мороженого, а очередной анекдот: «Я люблю детей, когда они плачут, потому что их тогда выносят».

Казалось бы, трудно подогнать тему под анекдот. Но, милостивые государи, опытный фельетонист-анекдотчик сумеет это сделать.

«Мороженщики в отчаянии от готовящихся на них гонений, – напишет он. – Они готовы плакать. И что же? Я буду рад этим слезам. Это приведет мне на память анекдот о детях и сердитом господине. "Я люблю детей, когда они плачут, – говорил сердитый господин, – потому что их тогда выносят". Не вынесут ли и наших плачущих мороженщиков за пределы русской действительности?!»

Теперь, милостивые государи и милостивые государыни, я попробую познакомить вас с так называемыми «приходящими собеседниками».

Приемом этим пользуются главным образом Homo novus и Влад. Азов⁹⁴.

Представьте себе, что у вас есть тема, но при этом никак не вытанцовывается форма. Тогда к Homo novus'у приходит Глумов, а к Влад. Азову – Аристарх, и начинают беседовать как раз на ту тему, на какую нужно писать фельетон.

Заметьте, что во время этих бесед очень выигрышно обрисовывается фигура самого автора. Имейте это в виду и никогда не заводите себе для бесед ни Сократа, ни Платона, ни Гейне, ни Вольтера. Лучше всего облюбуйте кого-нибудь из Щедрина или из Гоголя. Ноздрев, кажется, еще ни к кому не ходил… А впрочем, не ручаюсь.

Кроме того, «фельетон с собеседником» имеет еще то преимущество, что вы можете высказывать сразу два мнения: одно от своего лица, другое – от презираемого. Если же вы свои собственные мысли таите от людей как расходящиеся с общественным мнением и обличающие ваше легкомыслие, то изливши их, хотя бы от лица презираемого, вы все же почувствуете некоторое удовлетворение.

Представьте себе, что вы любите большие шляпы, а общественное мнение против них. Вы бы и рады защитить их в печати, но редактор испугается. «Не дразните, – скажет, – гусей. Выберите темку побезобиднее».

Вот тогда-то к вам и может прийти Коробочка или, еще лучше, «дама, приятная во всех отношениях» и высказать вам все ваши затаенные мысли, а вы от лица общественного мнения будете ее отделывать.

– Помилуйте, – скажет она. – Большая шляпа бросает большую тень, сглаживает черты лица – все кажутся хорошенькими!

– Суета сует, – отвечаете вы. – Нужно быть, а не казаться.

– Большая шляпа укрывает и от дождя, и от солнца.

– В театре из-за нее ничего не видно. Рассядутся в первом ряду, всю сцену закроют. Нужно быть демократичнее.

– А эстетика?

– А права человеческие как таковые?

И в конце концов так забьете в щель «даму, приятную во всех отношениях», что сами себе поверите. И легче станет.

К сожалению, недостаток времени лишает меня возможности остановиться на этом подробнее.

Теперь хочу наскоро предостеречь вас, что слова «обыватель», «богоспасаемый град», «отцы города», «наши Цицероны» (говоря об адвокатах), «наши крезы» (о мелочных лавочниках) и «жрецы Бахуса» (о волостном писаре) уже вышли из моды и никого больше не радуют. Новейшая фельетонная эстетика требует простоты и сжатости.

Фельетоны о Союзе русского народа⁹⁵ и о выборах в деревне требуют так называемого в истории литературы «пропойского языка». Но со словами «ефтот» и «энтот» следует быть осторожнее, как и со словом «теперича», так как слова эти уже вышли из употребления в народном языке, и когда нашему мужичку доводится читать фельетон, он думает, что все эти выражения – научно-литературного характера.

Для заключительного аккорда своей лекции посоветую вам, милостивые государи, драть с издателя елико возможно больше построчных. Ибо такова издательская психика, что чем больше он платит, тем больше уважает сотрудника.

– Не отложить ли эту статью? Места мало.

– Лучше уж эту пятикопеечную белиберду на завтра оставим.

– А кто это у вас такую плачевную юмористику разводит?

– Плачевную? Ну это вы, батенька, оставьте! У нас юмористика – четвертак за строчку!

В следующей своей статье я разовью перед вами различные способы изложения одной и той же темы в зависимости от направления газеты и положения автора в литературных партиях.

Земля и стиль⁹⁶

Почти одновременно вышли в свет две книжки: «В сказочной стране» и «Остров пингвинов». В первой Кнут Гамсун описывает свое путешествие по Кавказу, во второй Анатоль Франс путешествует по всей истории Франции от легендарного прошлого до фантастического будущего.

Оба автора так далеки друг другу, что хочется говорить о них обоих вместе.

Кнут Гамсун едет по России, смотрит влажными от умиления глазами на куполы Москвы, наблюдает в окно вагона, как пашут убогие крестьяне. Все так интересно и так нужно. Вот он едет по Военно-Грузинской дороге. Величественные скалы поражают его; но вот, тут же, у дороги, несколько маленьких одуванчиков, изнемогающих от известковой пыли. Он останавливает лошадей, вылезает из коляски и зачерпывает воды, моет цветы, рассматривает их стебельки – будут ли еще они жить, оправятся ли… Встречает несколько запряженных телег; у лошадей подвязаны торбы с кукурузой, но у одной уже нет кукурузы. Гамсун снова вылезает из экипажа и дает лошади корму. На одной из станций больная овца. Он потихоньку лечит ее коньяком… «Я вожусь с этим долго, – пишет он, – потому что животное не дается, но, наконец, я схватил ее за язык, и она глотает хорошо. Язык был посинелый. Выпив, овца фыркает и трясет головой и лежит так тихо. Я надеялся, что это вызовет пот». Он надеялся, и выздоровление этой овцы для него дело чрезвычайной важности, как и стебель придорожных одуванчиков, и корм встреченной лошади. Все это интересно, все это земля.

«Все так странно во мне, чувствую, что я мог бы пустить здесь корни и быть так благодатно далеко от мира. Другое дело было бы, если б у меня оказалось достаточно культуры, чтобы довольствоваться моей текущей жизнью, но у меня нет ее…»

У него нет ее. Зато Анатоль Франс буквально истекает избытком своей культурности. Он утомлен ею. Он дошел до последних вершин и наверху вынизывает бисером свою фантастическую историю Франции. Здесь все. Трогательный Франциск Ассизский (св. Маэль) и Дрейфусиада, и генерал Буланже, и даже кое-что поправлено, где судьба немножко ошиблась и сделала не так, как нужно. Замечательный стилист, он всегда берет тот тон и те слова, которые единственно нужны для его мысли. Он верный ученик Флобера. Но где Флобер был гениален и потому всемирен, там Анатоль Франс только «французен».

Кнут Гамсун с благоговением говорит о Достоевском, о Толстом; Франсу никого не надо. Он виртуозен.

Гамсун робко и смущенно улыбается, передавая анекдоты своего путешествия. Усмешка Франса чуть-чуть кривит иронией его тонкие губы. «Остров пингвинов» – сатира. Франциск Ассизский, религия, политика, земля – все это vieux jeu⁹⁷. Все это было, было, будет, умрет, возродится, и снова возникнет, и снова пройдет тот же путь. Это скучно.

Но как хорошо говорить об этом блестяще-отшлифованными словами. Вот моя ирония. Хороша? Да, ведь я когда-то много работал, очень много, и теперь мне легко. Я, как опытный наборщик, закрыв глаза, выну из касетки тот знак, который мне нужен.

Рассказ Гамсуна весь бьется как большое сердце. Вот он говорит о южной ночи, и вспомнилась Норвегия: «Теперь уже вечер в Норвегии, – думаю я, – и солнце во многих местах опускается в море. Ну теперь оставим это…» Так подумалось, так сказалось, и все живет.

Книга Франса производит впечатление прекрасной картины, написанной безруким художником, который так долго упражнял свою ногу, что она владеет кистью не хуже руки. Картина прекрасна, но не надо думать, что это работа калеки. Иначе инстинктивное отвращение закроет всю красоту и мысли, и исполнения. Может быть, он не калека, просто у него устала рука и он пишет ловкой ногой… Все равно. Противно.

Если бы предложить Анатолю Франсу потянуть овцу за синий язык, чтобы она выпила глоток коньяку, и сказать, что это очень важно и интересно!..

Кнут Гамсун мечтает: «Быть так благодатно далеко от мира», чтобы служить придорожным одуванчикам…

Анатоль Франс устами доктора Обнобиля говорит: «Мудрый человек должен собрать достаточное количество динамита, чтобы взорвать нашу планету. Когда она разлетится вдребезги по мировому пространству, то минимальное улучшение все-таки произойдет в мире, и это доставит некоторое удовлетворение мировой совести, которой, впрочем, не существует».

Великолепная ирония! И все на месте. Все кадансы, ассонансы и прочие радости стиля тоже на месте.

– А голодная лошадь? Больная овца? Пыльные одуванчики?

Он не поймет.

– Земля? Наша Земля?

– Земля? Это та маленькая безделушка, которая болтается вокруг солнца?

– Взорвать!

И en a soupé⁹⁸.

Синяя птицемания⁹⁹

Россия больна!

И трясло ее, и ломало, а нынче весной вся пошла синими птицами…

Киев, Одесса, Харьков, Петербург, Москва.

С каждым днем прибавляется новый город, новая губерния, охваченная кольцом эпидемии.

Зло растет. Еще несколько месяцев, и Россия обратится в один гигантский синий птичник.

И как помочь? Всюду растерянность, полная неподготовленность к борьбе с эпидемией.

Санитарная комиссия до сих пор воображает, что это ерунда вроде холеры.

– Пустяки, – говорит. – Ну, в крайнем случае, наймем сотню извозчиков. Развезут всех по больницам, – и делу конец.

Все у нас так. Потом спохватятся, да поздно!

В прошлом году в это время как жили! Тихо, спокойно. Говорили о шляпах, о дачах, о новых квартирах, о борьбе. (Не бойтесь – не о политической и даже не о житейской, а просто об атлетической!).

А теперь. Послушайте-ка их разговоры:

– Как вы реагируете на «Синюю птицу»?

– Чувствуете ли вы Метерлинка в «Синей птице»?

– Чувствуете ли вы «Синюю птицу» в Метерлинке?

Страшнее всего то, что эпидемия, поражая старцев, людей зрелых и молодежь, не щадит также самого нежного возраста. Младенцы, едва умеющие лепетать, уже знают о «Синей птице».

Синяя птицемания, как и многие болезни, делится на три периода. Первый, скрытый, когда человек, наслушавшись о «Синей птице», стремится раздобыть себе билет в театр. Он бледнеет, чахнет, плохо спит. Если он студент, курсистка или гимназист – проваливается на экзаменах; если чиновник – губит свою карьеру.

Второй период начинается после того, как несчастный уже побывал в театре. Этот период самый заразительный, потому что больной кидается на всех родных и знакомых, даже на случайных встречных и с пеной у рта рассказывает о своих впечатлениях.

Третий период – или выздоровление, или хроническая форма, когда больной начинает писать доклады, читать лекции и печатать статьи.

Где только не читались эти доклады и лекции!

В литературных союзах, художественных обществах, драматических кружках, благотворительных учреждениях, приютах для кормилиц, институтах, лечебницах для приходящих собак…

С самых разносторонних точек зрения, с самой разнообразной постановкой вопроса.

«Может ли "Синяя птица" быть названа голубой и почему нет?»

«"Синяя птица", или Воскрешение быта в инобытии» (умершая бабушка варит капусту).

«"Синяя птица" и половой кризис в Германии».

«"Синяя птица" и аграрные реформы в западной Ирландии».

«Мистический анализ: может ли выть душа собаки?»

Разбирали со стороны политической, эстетической, педагогической, невропатологической, драматической и экономически-материалистической.

Задушили. Не продохнуть.

Нет покоя даже на улице. Немногие оставшиеся здоровыми могут всегда подвергнуться неожиданной инфекции.

И как уберечься?

Безмятежные хулиганы, которые вчера еще, стоя вдоль тротуаров, протягивали желтенькую брошюрку и вопили хриплыми голосами: «Последний скандал Пуришкевича с барышней, три копейки!», теперь зловеще шипят: «Полная либрета синим птицам, купите с почину!»

В окнах фруктовых магазинов выставлена новая карамель «Синяя птица»…

На дамских шляпах торчат синие перья («Она» в общипанном виде…).

Встретится знакомый:

– Видели вы «Синюю птицу»?

– Нет, я не видел «Синей птицы». И не хочу ее видеть и не буду.

– А что? Разве вам нездоровится?

– Ничуть. Чувствую себя прекрасно.

– Кто-нибудь из ваших занемог?

– Все здоровы.

– Так в чем же дело? Не могу понять!

– А вот просто так. Не пойду, и баста!

– Оригинальничаете, батенька! Смотрите, спохватитесь, да уж поздно будет.

Участились случаи внезапного острого помешательства.

Одна классная дама вообразила себя синей птицей и клюнула в голову учителя математики.

Очень взволновала также всех история с одним беспартийным октябристом¹⁰⁰. Несчастный долго страдал синей птицеманией, говорил о пьесе сам и выслушивал мнения о ней не только начальства, но и подчиненных и под конец так измучился, что стал задумываться¹⁰¹ и говорить о смерти. Испросив разрешение на хранение огнестрельного оружия, завел револьвер.

Смерть – такое блаженство. Там, на небесах, вкусишь покой! Ни зверей, ни насекомых, ни птиц… Счастье!

Он привел дела в порядок, сделал завещание и уже заготовил письма родным и знакомым, как вдруг однажды, подойдя к окну, взглянул на небеса…

– Синие!.. – завопил он не своим голосом. – И там все синее! Вяжите меня, или я за себя не ручаюсь.

Несчастного в каретке скорой помощи доставили в больницу. На выздоровление его надежды нет, но и умирать он тоже не хочет. Доктора сбились с ног.

Ужас! Ужас!

А завтра, развернув газету, прочту о новых жертвах: Вязьма ли, Клязьма ли? Или, может быть, Бобруйск?

Где конец?

Невольно вспоминаются слова, столь часто повторявшиеся нашими ораторами в дни гоголевских торжеств¹⁰²:

«Русь! Тройка! Куда ты едешь?»

Ренессанс¹⁰³

Томительно медленно входит весна.

Вернее – вползает. Словно ее в дверях прищемили – застряла, и не вылезть!

В маленьких петербургских сквериках чуть показались почки на деревьях. Еще ветки и сучья сплетаются в воздухе такой редкой и прозрачной сеткой, что шпик, дежурящий у входа, свободно обменивается взглядом со шпиком, караулящим выход¹⁰⁴.

Травка чуть пробивается. Словно зеленым порошком прыснуто на бурый ослизлый прошлогодний дерн.

В скверике обычные звуки. Жизнерадостный серебристый смех нянек и рев детей.

Самые маленькие дети ревут на руках. Чуть постарше ковыляют враскачку по дорожкам, изредка приседают на корточки и подбирают гвоздь, окурок или просто кусочек грязи и с серьезностью исследователя долго с омерзением сосут.

– Взрослые люди – изрядные ротозеи и неряхи, – наверное, думают они. – Быть может, сколько питательных и вкусных вещей валяется у них под ногами, а им лень нагнуться. Небось, когда Кювье¹⁰⁵ сварил бульон из мамонтовой кости – вся Европа облизывалась! А в каждом сквере можно столько дряни подобрать, что хватило бы на четыре обеда.

Дети постарше играют в странные игры.

– Здравствуйте, король! – говорит компания человек в пять, кланяясь сидящей на скамейке девочке со скакалкой вокруг пояса.

– Здравствуйте, дети! – отвечает та. – Где вы были?

– В столовой.

– А что вы там делали?

Дети жуют и чмокают.

– Ели! – кричит король и как только замечает, что угадал, чем именно занимаются его подданные, вскакивает с места. Подданные удирают, он за ними, ловит, кричит…

Что за ерунда? Где это видано? Хорошее у наших детей понятие о государственности, нечего сказать! Нянькам, конечно, не справиться. Тут нужны конные няньки и с очень большими полномочиями. Да-с!

А нашим нянькам где же! Недосуг.

– Вот и Троица прошла, – ноет толстая старуха в чепце. – Каб она настоящая барыня была, купила б передник. Вот тебе, няня, передник на зеленый праздник. Носи, мол, на здоровье.

– И наша не чище, – поддакивает другая. – Видит, у человека наливки нет. Купила б хошь полбутылочки. Не бог знает сколько стоит! Выкушай, мол, нянечка, для праздничка.

– И наша хороша. Кажиный божиный день в театры, а чтоб о няньке подумать – так это…

– Ну уж против моей ни одна не сравнится… Видали аспида? Вот она этот аспид-то и есть. Сам барин ей сколько раз советовал: «Перемени ты свой характер». Ни за что! «Нет, – говорит, – не желаю». Так и не переменила.

Приятная беседа прерывается визгом. Один питомец укусил другого за нос.

Забегают в скверик и дамы.

Садятся на кончик скамейки, смотрят на часы. Ждут.

У многих в руках пачка писем, перевязанная ленточкой.

Это ликвидируются зимние флирты, чтобы очистить поле для летних.

Когда показывается у решетки мужская фигура, дама срывается с места и громко говорит:

– А, вы тоже гуляете! Очень приятно. Какая неожиданная встреча! Я вас даже не узнала… Отчего вы так поздно? Я жду с трех…

– Я тоже всегда гуляю в это время. Какая счастливая случайность… Сами сказали, в половине четвертого… Вечно все путаете…

Дама нервничает.

На ней новая модная шляпка, купленная специально для этого случая, для этого «тягостного разрыва».

Но глупые мальчишки, мирно бегавшие в лошадки, вдруг оценили эффект этого сооружения. И, недолго сговариваясь, дружно запели:

– Дулацкий колпак! Дулацкий колпак!

Конечно, «они» расстались навеки.

Заходят в скверик и интеллигенты с газетой в руках. Непременно с газетой в руках.

Почитает, посмотрит по сторонам, опять почитает. Словно чай вприкуску пьет.

Если интеллигенты приходят парами, они меняются газетами, затем беседуют.

Тогда шпики, мгновенно почувствовав в себе неодолимый прилив ботанического любопытства, начинают рассматривать березу, что около самой скамейки.

– Прекрасная вещь – природа, – говорит один из интеллигентов.

– Действительно, чудесное явление, – говорит другой.

Шпики краснеют и уходят, потупив очи.

Группа девочек ведет хоровод.

Поют:

А мы просо сеяли, сеяли.

Ой, дид-ладо, сеяли, сеяли.

Интеллигент умилился.

– Детки, детки! Бедные городские детки! Не вытравила из вас наша городская шарманка истинного духа древней народной поэзии! И вот в час досуга, забыв школьные пошлые стихи, вы забываетесь в древней языческой радости, прославляя имена забытых богов. Ой, дид-ладо, сеяли, сеяли! О милые дети, спойте же и про Барыбу-Барыбу – заберемени! Привет вашим родителям, научившим вас чтить старину, привет от всей русской интеллигенции!

Он всхлипнул.

– Мы, дядя, не виноваты, – запищала в ответ одна из девочек. – Это нас в школе учительница по книжке научила.

Интеллигент вздохнул и развернул газету.