Kitobni o'qish: «Злат-дворец»
Частенько мой дед Иван тихонько, сам себе, напевал песенку, которую больше ни от кого я никогда не слыхал. Но, как только увидит меня или, кого-то ещё рядом, сразу же замолкал или напевал что-то другое. И сколько не просил я его допеть эту песенку, только упрямился и ворчал мой дед.
– А дальше спой, дедушка, спой, пожалуйста! – каждый раз просил я деда Ваню, едва услышу, бывало, как напевает он эту странную песенку, но он ни разу ту песню до конца дед не допел.
– Дед! А, дед? Может быть, ты забыл, о чем дальше в песенке этой поется? – частенько спрашивал я его. Но дедушка только отшучивался:
– Хм! Как же, разве забудешь эту песенку! С этой песенкой я богаче самого богатого богача был. Да, ну её…ни к чему тебе та песенка! Своим умом живи!
Но я всякий раз оглядывался вокруг себя, и никак не находил, что наш дом похож на дом человека богатого. Однажды, очень обиженный тем, что дедушка не хочет допеть эту песенку до конца, я сказал ему:
– Дед! Да не правда всё это! Сам напридумал, чего-то! – ответил я, не поверив деду.
Тогда я и сам не ожидал, что так огорчится мой дедушка Ваня тому, что я ему не поверил. И решил дед все-таки рассказать мне историю этой песенки. Чтобы стало мне понятно, почему никогда не пел он ту песенку до конца, и чем ему была она так памятна.
Стало быть, вот, с чего всё началось.
Как-то раз в молодости пошел дедушка Иван в лес, то ли по грибы, то ли за хворостом – да это и не важно. А по дороге пел. Петь дедушка всегда любил. А, уж, когда молодым парнем, кудрявым красавцем был с красивым сильным голосом – так целыми днями распевал. Хорошо на душе – песня веселая, звонкая льется. Холодно, голодно, печаль-кручина подступает – такую песню запоет и так, словно всю душу на ладонь выложит. И уж так песней своей распечалит, до самой сердечной тоски. Обо всём ему поётся.
Однажды бродил Иван с песней по лесу. То цветочек увидит и залюбуется, то корягу диковинную подберет. И не заметил, как с дороги сбился. Казалось ему, что здесь рядом где-то тропинка, которую он потерял. Ищет, а сам не сообразил вовремя, что все дальше вглубь леса уходит. Солнце уже садилось, сумерки сгущались, в лесу становилось все темнее. Места все незнакомые. И сколько не метался мой дед по лесу, но никак дорогу обратно найти не мог. Чтобы самого себя подбодрить, громче стал дед Иван петь. Вдруг слыхал он, что кто-то поёт в лесу совсем рядом с ним – голосом грубым, хриплым, усталым. И недалеко. Да только в густом лесу разве разглядишь. Чувствовалось, что измотался человек, устал. Тоже, видимо, заблудился кто-то, да сам себе и напевает. Правда, голос был хриплый, усталый. Чтобы поддержать его, дедушка Ваня прислушался, что пел тот человек, и стал ему подпевать.
Как-никак, а вдвоем веселей! Да и раз уж оба заплутались в лесу, вдвоем-то легче будет выпутаться! – продолжил свой рассказ дедушка:
– И вот уже почти рядом оказался я с тем человеком, как такое приключилось, что и не знаю, как описать. Одно слово – чудо! Да и только! Вот тут-то мы с тем певуном-то и встретились. Оба, онемевшие разом от расчудесины диковинной, что довелось нам увидеть.
Темный лес озарило заревом. Стало вокруг ослепительно светло. А свет тот, точно ручеек струился из-под елки, что между мной и тем мужичком стояла. И прямо на глазах, как гриб из-под елки, стал расти сначала маленький, как игрушечный, теремок, всеми цветами переливающийся. Пока смотрели-дивились мы на него – он ростом с дом стал. Но и на этом не остановился, – растет выше леса, сверкает. То красным цветом переливается, то еще каким —не уследишь. Да и сам теремок затейливый такой – то шатры золотые, то маковки лёгонькие. И ворота, и всё вокруг было украшено золотыми с колокольцами, которые на удивление ладно вызванивали ту самую песенку, которую напевал, а вернее, хрипел нечаянный попутчик моего деда Ивана. Только этому чуду подивились, а уже другое на глазах твориться стало. Прямо из-под ног ручеек разлился. Сначала маленький такой, едва из-под земли пробился. Стал расти, расти. И вдруг оказались мы рядом с золотым теремом. Жмёмся к нему, а вокруг озеро, на сколько глазу видно. Оно, раскинулось, да так широко, что краев, берегов того озера не видно. 
А дворец посередине островком стоит и всё звенит, вызванивая незнакомую песенку и сияет, словно радуется, что нас увидал.
Стоим к стенам того сверкающего чуда-дворца жмёмся. Отражением звезд на серебряном озере любуемся. Потом осмелели и внутрь вошли. И совершенно беспрепятственно. Но там никого нет.
Думали: хозяин богатства этого немысленного покажется. Так нет же! Одни по расчудесному дворцу в своих обносках и в изношенных лаптях ходим. И звать – не зазывают. Но и не гонит никто. Ходим, удивляемся. А всё вокруг такой вид имеет, словно гостей дорогих каждую минуту ожидают. И столы от яств ломятся, сказка на яву да и только. Свечи толстенные кругом горят, безо всякой бережливости так и пылают, точно днем ясным солнышко в ясных небесах светит. На разные лады ту песню невиданные инструменты над нами летают и сами собой наигрывают. Ну, думаем: раз уж довелось такое увидеть обоим, так и познакомиться пора, о себе рассказать. И вот, что тот человек рассказал мне о себе:
– Долго полесам бродил я. Все эту песню окаянную пел. Одичал совсем. Голос, единственное мое сокровище в жизни – и тот потерял. Если б не твой молодой и сильный голос – не случилось бы этого чуда. Потому что эта песня должна быть спета только красивым и сильным голосом. А иначе, так и не видать бы мне всего этого. Совсем пропал бы там в лесу.
Слушал его горестный рассказ мой дедушка Ваня, а сам примечал, как бедолага этот горемычный, пока все это рассказывал, вилки со стола, драгоценными камнями украшенные, в карманы засовывал. И подумал про себя мой дед Иван:
– Вот погляди-ка- богатство кругом несметное, а, никак человек угомониться не может! Постоянный голод и во век не насытить! Песня та в каждом уголке того Злат Терема звучит. И, все, о чем помечтаешь, тотчас – во всей красе возникает. И уж так чудить начал тот человек, что – то бабочки, что кружились в хороводе, словно в переплясе под ту песенку, золотыми червонцами прямо в лапы его загребущие падали со звоном в лад той песенке. Так мало этого тому жадине, так он еще и другие фортели и похлеще вытворял. А когда вышли они прогуляться к серебряному озеру, красотой волшебной полюбоваться – так и тут не может угомониться попутчик деда Ивана. И все зачерпывает пригоршни из серебряного озера, да и прячет серебро пригоршнями. То за пазуху набивает, то в карманы, и без того битком набитые, еще втиснуть пытается. Все успокоиться не может.
Но самое заветное диво не в самих богатствах оказалось, а в том, что возникало вокруг все тотчас, чего пожелаешь. Что там пожелаешь, только про себя подумай – и все перед тобой предстанет. Пожелаешь коврижку, и вот она. Любое заветное мечтание-явью прелестной оборачивается. А приятель мой совсем себя не щадит. То фонтаны чудные, диковинные с жемчугами вместо капель себе намечтает, то звездочку с неба желает. И звезды к его ногам падают и падают. А как упадут, так копейкой оборачиваются. А потом и вовсе – Луна упала серебрянным рублем большим таким. Прямо ему в ладони. Много чего намечтал, жадина!
Тут чувствует Иван , что – что-то скучно ему стало. И подумалось ему:
– Хотел я напиться воды из этого озера. Беру пригоршню, а вода в серебро превращается.
– Попить бы мне! – говорю. Только и успел выговорить – тут как тут, слуги появляются, словно это не слуги, а цари-бояре какие-то услужливые. Уж такие разодетые. Я ни в один праздник так не наряжался! Куда мне – лапотнику! А слуги отвечают с почтением, низко кланяясь:
– Пожалуйте, господа, во дворец, мы вас давно поджидаем, кушать уже подано. Вот так дела, господами нас величают! Вводят слуги нас во дворец, а там… такое застолье пиршественное. Музыка еще веселей и громче заиграла. Посуда на пиршественных столах такая… Нет, не стану описывать, не поверишь. Скажешь, сказки рассказываю. Про то как нас там принимали, уж и не знаю с чего начать. Все одно – мы такое за всю жизнь не видали – нам и не понять, что зачем, что для чего сделано-приготовлено.После того как поужинали, говорит тот человек:
– Сам видишь, парень, сколько тут всякого добра, давай, Ваня, решать, как делить будем. Сам видишь, Ванюша,какое богатство чудесное тут. Давай-ка серьезно решать будем, как делить-то это богатство?
– Не знаю, право, как и думать-то мне о дележе. Все мне кажется, что это чудный сон. И зачем нам что-то делить, если сон этот все одно – развеется! —отвечает мой молодой дедушка.
– Это-то сон? Это явь, парень, самая, что ни на есть – явственная! Уж я-то , Вань, знаю, дорого я за все это заплатил, – и стал он рассказывать, с чего все началось:
– Был я когда-то молодой, веселый. Добряк, а голос – и себе и другим в радость. Ах, как вспомню! Бывало идешь с покоса, а в деревне и стар, и млад уж на крыльцо выходят песни мои послушать. Одно плохо, что поутру радость – песня и в полдень, и к вечеру. Порой все заменяла – и кров, и пищу. Вот и смутил меня слух, что есть такая песня заветная, ее споешь, и вот это самое богатство вдруг перед тобой и окажется в полном твоем распоряжении. И шепнула мне одна ведьмака из наших мест, что это за песня такая чудодейственная. И отправился я с этой песней в лес.
– Музыки хочу веселой!!!! – воскликнул, приунывший мой дед и затянул свою любимую песну молодецкую.
Но вот тут-то заминка и вышла. Нет музыки, и все тут! Откуда не возьмись, слуги набежали, испуганные какие-то, побледневшие от страха, что терем будто трещать стал. По расписным потолкам Злат Терема трещины пошли. Колонны мраморные зашатались. Паркеты наборные-рисунчатые почернели, и рассыпаться стали. Слюдянные оконца потрескались. Слуги моему деду очень вежливо объяснили, что, мол, иной музыки и песен здесь петь не положено, а то весь этот замечательный порядок от вольных песен повредиться может. Вот только одну эту песенку и можно петь, но красивым голосом.
И тогда сказал мой дед Иван своему приятелю:
– Не по мне вся эта музыка! Владей один всем!– выкрикнул мой дед, что сильно обрадовало его приятеля. Заплясал от радости под ту песенку, потому что нарадоваться не мог, что делиться-то не придется.
От его радости и деду веселей стало! И крикнул дед тому человеку:
– Прощай, мил, человек! А ты владей-ка на здоровьичко всем этим богатством-роскошеством один – раз тебе это все в радость! Живи, пользуйся! А я перекусил, отдохнул! И на том – спасибочко! И пора мне обратно отправляться! Не по мне всё это – чтоб всю жизнь, как дурная трещётка одну и ту же песню петь !
А у слуг спросил дед Иван мой:
– А где же выход-то?
А ему вежливо так ответили слуги того дворца-терема:
– А выход у нас один! – и без лишних слов подхватили деда под белы рученьки и прямо-таки поволокли в расписную лодочку, каких он и не видывал никогда. Лодочка расписная-узорчатая, точно коник резвый – взвилась. Тут налегли слуги прилежно на сверкающие, бог весть из чего сделанные весла. Ими три раза всего махнули и оказались – на берегу серебряного озера, откуда едва виден был золотой Терем, стоящий по середине этого озера. Как только приплыли к другому берегу, высадили его слуги, сказав на прощанье
– А теперь, пожалуйста! Отойдите в подальше сторонку и пойте, сколько хотите любую вольную какую-нибудь песню. Только уж очень просим, потише, а то от этого может в нашем тереме повреждение произойти! – сказали слуги.
ной воздух, и как запел любимую свою удалую песню, так тотчас и растаяли; и слуги, и серебряное озеро, и сам Терем Золотой.
Хоть и тементь кругом, но Иван твердо решил – нисколько не медля искать дорогу домой. Долго он брел без отдыха. День наступил, и новая ночь прошла, а он всё шел и шел. Проголодался очень. Дай, думаю, спою-ка я свою знакомую песенку, ту самую, может быть возникнет дворец золотой. Перекушу опять хорошенько. Дальше дорога легче покажется. Так и сделал. Спел. Но не получилось. Но время от времени вновь запевалту песню снова.
Вышел, кажется, день на пятый своего пути на поляну, полную спелых ягод. Ягоды крупные, сочные. Рядом ручеек журчит. Наклонился над ручьем, вгляделся в лужицу, что рядом с ним была, и увидел, что стал совсем ободранный, глаза голодные, щеки впалые – прямо родной братец того человека, которого в золотом тереме всем владеть оставил. Что было силы запел он ту песенку – надо же как-то спасаться, хотя голос его изрядно сел. И тут все как пописанному произошло. И ручеек в озеро превращаться стал- в серебряное. И терем золотой на глазах расти стал. поглаживая седые усы, вспоминал дед Иван с усмешкой:
– Жду, что слуги сейчас выбегут, пир мне устраивать будут. Но вместо слуг выбежала мне навстречу девушка. Бледненькая такая, лицо грустное, в руках узелок. Косы русые старательно заплетены, выцветшей ленточкой перевязаны. Старенькое ее платьице было бережно кое-где подштопано и небрежно подпоясано пояском, который переливался всеми цветами радуги. От сверкающих драгоценных камней, которыми он был украшен, исходили такие яркие цветные лучи, что Иван аж, зажмурился.
Говорит она Ивану, что очень рада видеть его. Давно, мол, заждалась, чтобы хоть кто-нибудь отыскал этот золотой терем, чтобы отдать его тому, кому нужен он. Пригласила входить и владеть всем, чего только пожелаешь в этом тереме. А сама эта милая девушка, говорит, что по дому скучает очень! А без присмотра терем оставить жалко было: а ну как пропадет без хозяйского глаза. И вправду, как-то особенно чисто, уютно было в этом тереме, словно сердечнее показалось все вокруг по сравнению с первым.
Только я вошел в Злат Терем, представил себе поросенка жареного и цыпленка пареного, все вмиг на столе оказалось. Для удовольствия хозяюшки заказал фруктов диковинных, то землянику под потолок ростом пожелаю, то арбуз сладкий с вишню размером – только вижу, ничего не веселит хозяйку. Поел сытно, хорошо. Думаю, чем развеселить девушку, музыку бы хорошую, пляски устроить. Полетели мотыльки, бабочки, как девки в праздник нарядные, пестрые, стали они хоровод водить, то так, то эдак. Сам залюбовался. Хлопнул в ладоши, кузнечики стали на скрипках 
играть, птицы трели выводить, а заморские птицы-попугаи, уморительно картавя, петь. Одно досадно только, что: и пели, и играли они все одну и ту же песенку, а она и без того наскучила. Посмотрел Иван на девушку, и понял, что и ее песня Злат-Терему только в печаль еще глубже окунула.
– Очень надоело мне все одно и то же, а ведь я певунья была. – словно стыдясь чего-то посетовала девушка.
– Отчего же это была? – возражаю я. – Давай-ка споем, а ну его, терем этот. Он только поначалу радует, а потом тюрьма тюрьмой! И запели они песню звонкую, веселую.
А голос у девушки оказался красивый, чистый, как утро раннее, а то вдруг горячий становится, глубокий – печальный. От песни нашей стало все вокруг словно таять, стены терема стали совсем прозрачными. В какой-то миг показались они мне просто лучами заходящего солнца. Допели песню и оказались мы на той же самой поляне ягодной. Ни серебряного озера, ни злата-терема нет.
– Позволь, певунья, провожу тебя! – спросил Иван у красавицы.
– А, и вправду! Проводите, пожалуйста! Страшно одной в лесу! – честно призналась девушка.
Дорогу домой она живо помнила. Каждая тропочка была ей знакома. Так и отправились они в путь.
– Коротка ли дорога была, длинна – не важно! Главное, что песен на долгий путь обратно домой хватило. По пути краше и краше девушка становилась, румяней, а глаза озорные, веселые. – вспоминал мой дед Иван и сам словно молодел от этих счастливых воспоминаний.
– Вскоре показалась деревня, откуда родом была моя спутница. Выбежали родители девушки, радостно встретили нас. Дочке уж так радовались, так радовались. А уж я, как с родителями познакомился, так сразу и объявил им, что желаю на дочке их жениться, потому как невозможно до чего в нее влюбленный. Такой влюбленный, что и описать невозможно.
С тех пор и живем-поживаем, ни о золотых теремах, ни о серебряных озерах не тужим. Детей вырастили, теперь внуков растим. А песенку ту до конца не пою, чтобы не повадно было на всякое глупое баловство время тратить. Потому что не стоит ни Злат-Терем, ни Серебряное озеро вольной песни, что от души поётся! – сказал дед. И правильно сказал!
