Kitobni o'qish: «Чудеса села Ругачёво»

Давно овдовел старый Юрка. И теперь это был – одинокий, обветшалый человек без возраста. И для всех было загадкой, как и чем он жил. Из года в год, в любую погоду-непогоду упрямо бредущий по обочине вдоль дороги за водкой в Ругачёво и обратно, с каким-то особенным выражением лица. То – глубочайшей задумчивости, то – с ухмылкой весёлости, словно завелись у него в голове, щекочущие изнутри старого Юрку мыслишки. Эти, веселящие, идущего вдоль обочины дороги Юрку, мыслишки-щекотунчики возникали каждый раз, когда весёлой гурьбой снисходили на него частушки, как шальные незваные гости, вышедшие покурить в разгар праздника, да, возвращаясь не туда, перепутав дверь. И так угодили в голову обычно мрачного Старого Юрки. Но не только частушки «посещали» Юрку, были и серьезные стихи, без «смехотЕни», как говаривал он сам. Тогда Юрка становился так глубоко задумчив, шагая низко опустив голову, что местные таксисты, знавшие его с детства, проезжая мимо него, предпочитали предложить подвести его; из опасения, как бы не сбили глубоко задумавшегося старика.

Его частушки и стишки, были не подлежавшие девальвации валютой, которой он «расплачивался» с подвозившими его дачниками или с

сердобольными таксистами, веселя их до хохота. Из тех, кто давно его знал, и подвозили старого Юрку в ближайший магазин за водкой, иной раз бестактно спрашивали его, повторяя одно и то же:

– Юрка! Да ты бы запас её побольше! – и получали его неизменную «ответку» с его искренним удивлением:

– Водку-то?!! Так разве ж ею напасешься?! – отвечал им старый Юрка. И в благодарность за то, что подвезли, читал им на распев:

– Куда б не катилась Россия,

А катится только вперёд!

Иного вектора жизни

История нам не даёт.

Там, в магазинах Ругачёва, обычно Юрка ничего, кроме бутылки, не брал. Ну, разве что буханку чёрного хлеба – для «занюха» и «закуси». Но в последнее время он и без буханки обходился. Продавщицы приметили это и даже от себя по доброте предлагали Юрке буханку, но он совершенно равнодушно отказывался – «за ненадобностью».

Осенью, когда весь «дачник схлынул», в магазине покупателей мало. И потому продавщицы становятся особенно словоохотливы и приветливы. И Юрка «с порога» веселил продавщиц, приветствуя их свежими своими «стишатами», порой только, что по дороге им сочиненными, в ответ на их задорное:

– Ну, жги, дядь Юр! – и старый Юрка в ответ нараспев, коряво отбивая чечётку, «жёг»:

– Говорят, что олигархи в койке

Очень даже сладки….

– Ну, нет, дядь Юр! Ты нам, что-нибудь приличное прочти! – возразили хором продавщицы и уборщица. И Юрка сразу же «исправился», прочитав:

– Прилетят НЛО, уберут всю картошку!

А бабла подарят, сколько пожелай.

И тоску развеют; всей деревней будем

на тарелках ихних в небесах летать,

Самогон заправим в звёздные леталки,

станет Ххо-Рро-Шшо!

И тоска осенняя зазвенит весною!

Пусть потом родится малышня зеленая,

А то врут вокруг, что сизые-зеленые

все мы от питья!

Мы тут всех научим

верить в чудеса!

И продавщица Машка, дама в годах и в целом степенная, но годившаяся ему в дочери, в тот день отпуская Юрке бутылку, вдруг расшутилась по поводу увиденной по телевизору телепередачи про всякие там расчудЕсины, от которых наука немеет и ничего толком объяснить не может. И потому назвала Машка старого Юрку по-чуднóму:

– Ну, ты прям наш «солнцеед»! Не ешь, а только пьёшь!

– Какой я тебе солнцеЕд?! Откусил я у тебя чего иль недосветило тебе в жизни? Скажешь тоже! – обиделся и заерепенился в ответ старый Юрка.

– Да ты, дядь Юр, не обижайся зря! Это люди такие удивительные есть – «солнцееды» называются. Они ничего не едят, а только солнечной энергией живы! Они её впитывают. А ты-то, правда… пьешь.

– Ага! Вот ею-то родимой и жив! На своих двоих до сих пор из Петрова пешком хожу, почти каждый день, и обратно! Без автобусов всяких и в любую погоду. Во как! Я этот… солнценюх! Вроде как на закусь; на солнышко гляну – и порядок! Так что пора и меня по телеку показывать!

– Точно, дядя Юр! – рассмеялись в ответ продавщицы.

А передача та, в которой по телику про солнцеедов рассказывали, как-то всем запомнилась у нас; и в Ругачёве, и в округе. Смущало, правда, то, что те солнцееды вовсе ничего не ели-не пили. Так что негласно в Петрове было соседями решено, что и наш старый Юрка из этих – из солнцеедов. И это как-то всё поставило на свои места.

А наш Юрка пил. Но не воду, а одну только водку. Поэтому у нас в Ругачёво и от Ченяево до Деденёва спорили: можно ли считать Юрку полноценным солнцеедом, если он пьет одну горькую, без закуси? И все сходились на том, что солнцееды, о которых в газетах-журналах писали, всё больше иностранцы, а наш старый Юрка – местный. А что за русский да без водки?! Да это же смешно! Так что «русский солнцеед» наш Юрка. Это точно!

Спорил-то народ по-соседски, а Юрка, не озадачиваясь: феномен он или нет, солнцеед или обычный алкаш русской глубинки, так же, как и раньше, в любую непогоду шёл за своим источником энергии, своим внесезонным солнцем – пешком из Петрова до Ругачёво и обратно, с каким-то особенным видом то – глубочайшей задумчивости, или – с ухмылкой веселости.

Только летом в его дом приезжала вдова сына с двумя веселыми, но, вечно дерущимися на заднем сиденье её автомобиля, мальчишками. Она откармливала, отмывала старика и весь его дом, хозяйничая в его доме всё лето, как на даче. Но к 1 сентября увозила ребят до следующего июня. И вновь Юрка шёл пешком тем особым неторопливо-размеренным шагом вдоль дороги по обочине в Ругачёво за водкой, под дождями, потом под снегами, потом опять под дождями, и так до следующего лета, придумывая свои стишата.

Но наш Юрка не всегда был таким. Была у Юрки в молодости любовь. Олюшка. Поженились они, и все вроде бы путем шло. Сына родили, но как-то не задалась жизнь. Жена умерла рано. А сын успел и жениться, и двоих сыновей родить, но и сам рано ушел. Потому что, видать, тоже из «местных солнцеедов» был. Было это давно, так давно, что помнилось, но сердцем уже не горевалось, ничего не колыхая, не тревожа в полу отмершей Юркиной душе. Да и весь старый Юрка от питья с годами стал одеревенелой какой-то. Старый пень без корней, бредущий туда-обратно, с пузырём или пока ещё без него, потешая людей своими частушками.

Но однажды, взяв свою «Столичную»-отличную», привычно спрятав бутылку за пазуху, он повернулся, чтобы выйти из магазина. И столкнулся с прекрасной дамой. Нет, вернее, сначала он врезался, как автомобиль в тумане, в облако аромата её духов и особой цветности одежд. Чего-то тающее-сиреневого, ускользающе-сумрачного, дымчато-голубоватого, развевающегося. И только пронзительная синева её глаз, цвета нестерпимо жаркого июльского лета, была отчетливо прекрасна в этом облаке тумана из манящего нездешнего аромата, в котором Юрка внезапно утонул и растерялся. Вынырнул из дивного тумана, словно сбившийся с курса корабль, и очнулся только от тихого и мелодичного звука её голоса.

– Пропустите же меня, пожалуйста! – прозвенело серебряным колокольчиком у дверей магазина.

И оказалось, что прозвучало это для него, потому что он окаменело стоял у входа в магазин. Тут Юрка горько ощутил всю свою окаменелость. Всего себя внутри наросшей, как старая кора, сухой и дряблой кожи, такого обветренного некрасивого, сгорбленного существа. Он ощутил груз того бесчисленно огромного числа безликих дней нелепо прожитой им жизни, сделавшей его тупым и неуклюжим. Он как-то медвежисто попятился назад, неотрывно всматриваясь в её прекрасное, нежно-фарфоровое лицо, утопающее в тени широкополой шляпки, удивительно неуместной в этом сельском магазинчике. Здесь, где ещё совсем недавно было: «Всё вокруг колхозное, всё вокруг моё», тут Юркино лицо; высохшее, изнурённое и одеревенелое, с остановившимся взглядом, было куда роднее и понятней.

А ведь впереди десятилетие, если не больше, когда жизни еще только предстояло сложиться и определиться, «где-чьё?», потому что колхозы распались после перестройки, а Агрохолдинги и новое фермерство еще не сложилось. Магазины сельские ещё не расцвели ни снабжением, ни дизайнерской отделкой, пока «донашивалось» всё советское. И бывшие колхозники зависли в новой реальности в положении «лишних людей», практически без работы в безвременье, перебиваясь и выживая, кто как может.

Маргарита, смущаясь, прошла в магазин, ёжась; от тяжелого Юркиного взгляда, охватившего, вернее, облапившего всю её с головы до пят; от исходившего от него, тяжелого, кислого запаха одинокого мужика. Она и сама понимала, что выйти за хлебом в сельпо можно было и не на каблучках, и без прически, и без макияжа, и даже без шляпки. Можно, но это совершенно невозможно было для Маргариты! А Юрка желал в этот момент одного – слиться со стеной, стать частью этой пропыленной побелки и штукатурки, чтобы, как интересное кино в детстве, смотреть, смотреть во все глаза на это явление красоты в их обшарпанном магазинчике.

– Здрасьте, Маргарита! – услыхал Юрка отрезвляющий его голос продавщицы Машки, обращенный к этой незнакомке.

«Маргарита…» – дивным эхом отозвалось в нем её такое вычурное, нездешнее, но очень красивое имя.

Он вышел из магазина, повторяя про себя, медленно, словно нараспев: «Мар-га-ри-та», – растягивая удовольствие от причудливого сочетания звуков, досадуя, когда это имя затихало внутри него. Как в детстве полученный леденец на палочке – так жаль сразу съесть. А ведь им ещё можно играть и играть. И на солнце можно любоваться сквозь красного карамельного петушка, как сквозь цветное стекло. И дразнить тех, у кого нет такого леденца на палочке. Так и он почувствовал, что у него появилась драгоценность. Её имя – Маргарита!

И он шел обратно, к себе в Петрово, точно с нежданным дивным гостинцем. С именем, которое никто не отнимет, не помешает повторять, наслаждаясь перекатывающимися звуками, как камушки в весеннем ручейке, которое можно нежно и тайно хранить внутри себя, как оберег, как игрушку из почти забытого детства. И на обратном пути вдоль обочины в голове его закрутилось, что-то с привкусом давно забытой нежности:

***

Маргарита появилась в Ругачёво внезапно, как обычно в наших широтах наступает зима, с узорами на окнах и блестками на выпавших в мороз снегах. Или буйство цвета осени. Так нежданно-негаданно она появилась пару лет тому назад. Поговаривали, что жила она в Москве. Была замужем за поэтом. Но, что-то не сложилось, и они развелись. А приехала она сюда с сынишкой Маратом, потому что её сынок приболел легкими и доктора велели «жить на воздухе». Вот так они с мужем и разменялись: однокомнатная в Москве – ему, а небольшой старинный кирпичный домик бывшего директора школы, с палисадником, в нашем Ругачёво – ей с сыном. Рогачёво – полу городок, полу село с деревеньками вокруг: то, что надо.

Выбрала Маргарита наши места потому, что из наших мест её предки. Здесь же в своем доме на первом этаже она устроила салон шляп – ателье «Маргарита». А на втором этаже в двух комнатках устроилась с сыночком Маратиком. Она модистка, прежде даже работала художником-модельером в ОДМО «Кузнецкий мост», о чём с гордостью сообщала изредка заходившим в ее ателье посетительницам. Её многочисленные шляпки, шляпы и тёплые меховые шапки пестрели на полках вдоль стен, как грибы в осеннем лесу. Но посетители были редки. Да и заходили они в основном поглазеть на неё и просто померить шляпки. Но Маргарита в течение каждого дня мужественно ждала настоящих посетителей-покупателей в своем салоне, при полном параде: старательно причесанная, в туфельках, с подведенными глазами и накрашенными пунцовыми губами. В надежде, что праздно любопытствующие и глазеющие больше на неё, чем на шляпы, наконец-то окажутся не просто посетителями, но и покупателями.

Так и текли её дни. Она, сидя на стуле перед большим зеркалом, вышивала тюбетейки. Её бывший муж, отец Марата, был намного старше Маргариты. Он – выпускник литературного института – Нарзикул Давронов, был известным в советское время таджикским поэтом, переводившим на русский язык национальных поэтов Таджикистана.

Тогда он был знаменитым поэтом «солнечного советского Таджикистана». И к тому времени, когда Маргарита ещё только пошла в первый класс, а он уже был знаменитостью: его песни звучали по радио, по ТВ, даже украшали «Голубой огонек». Он был и весьма успешным переводчиком, для которого русский язык был настолько родным, что, устав от поисков самородков у себя в Таджикистане для дальнейшего перевода их виршей и напевов на русский язык, просто писал свою поэзию под чужими именами им же вымышленных соплеменников. Джанибек Умалтуй, Джавдет Джамбаев и другие, чьи имена свидетельствовали о крепнущей дружбе народов, тоже были его творческими псевдонимами. Дружбе, без которой и песни не пелись, а потому лились из радиоприёмников их песни, сочиненные одним автором – мужем Маргариты – Нарзикулом Давроновым. Потому что он отлично понимал, что занятая им ниша переводчика поэзии: была тёплой, сытной и надёжной. А главное – была идеологически востребованной в те времена советской «Дружбы Народов». А вот пробиваться со своей авторской поэзией в издательском мире означало бы начинать жизнь с нуля, а тратить силы на эту борьбу с непредсказуемым исходом и отвлекаться от создания своей поэзии ему было жаль. Поэтому жила его поэзия, как опытный рецидивист, под разными, и откровенно вымышленными именами.

А после перестройки стало совершенно все равно, переводит ли он поэзию других авторов на русский язык или пишет сам, потому что классическое «поэтом можешь ты не быть, а гражданином быть обязан» – в те после перестроечные времена утратило свой смысл, а новый еще не вызрел. Потому что поэзия перестала быть голосом времени, публикация стихов осуществлялась лишь на средства авторов. И померкли все приоритеты, престиж и значимость былой иерархии ценностей Союза писателей СССР. И он почувствовал себя в этом новом наступившем дне уже не поэтом, не переводчиком, а просто старым, чужим всему новому, ничем внешне не отличавшимся от нового этноса с немецким звучанием – «гастарбайтер». А главное, невольным обманщиком своей молодой жены – Маргариты, которая выходила замуж за известного и успешного, публикуемого поэта, а вышло вот как.

Она, долгое время полагая, что он должен взбодриться, найти новую тему, зазвучать по-новому, словом, уговаривала его больше писать, сочинять. Постараться вновь увлечься творчеством, искать новые формы, рифмы, темы современности. А он понимал, что прежде всего он должен не мешать ей жить своей жизнью – «отступить, но не предать», такое он принял решение.

И всё само так сложилось. Как-то после гриппа у Марата случилось осложнение – пневмония. Лечили долго, пытаясь вытянуть из сильного воспаления. Малыш едва выжил, но последствия остались – астма. Доктора советовали жизнь на свежем воздухе. Вот так и закрутилось всё, придумалась идея со своим ателье шляп. Но аренда в Москве заоблачная, и неожиданно возникшее предложение купить домик в Подмосковье – но не дачку, а именно домик в селе городского типа – оказалось очень кстати. То есть Маргарита и не разводилась, и не обсуждали они с мужем свои дальнейшие отношения. Словом, получилось нечто похожее на «хрустальный развод», полный благородного компромисса. На каникулах Марат жил у отца, да и Маргарита задерживалась порой на недельку в Москве, откармливая старого Нарзикула Давронова после разлуки, приводя в порядок дом, с грустью отмечая полное отсутствие рукописей, даже хоть каких-то обрывком бумаги с беглыми записями рифмованных строк, как в былые времена. Корзина для бумаг пополнялась только листовками рекламы, которыми забивали их почтовый ящик. Но теперь эти её наезды-приезды в Москву воспринимались не так буднично и суетно, а как значительное событие, наполненное сильными впечатлениями от походов на выставки или поэтические вечера, на которые она всякий приезд старательно выкраивала время. Да и в воскресенье Марат частенько гостил у отца, в заставленной книгами квартире. Время от времени в подарок Маргарита привозила ему тюбетейку, которую вышивала с большим мастерством, расшивая разноцветным бисером-стеклярусом, тем более что времени у неё в ателье «Маргарита» для этого было предостаточно.

Подаренные Маргаритой тюбетейки были не только красивы, но и обладали чудесной особенностью. Об этом Нарзикул Давронов рассказывал всем московским знакомым. Стоило надеть такую тюбетейку на голову, всё плохое из головы вылетало прочь, или хотя бы забывалось на время. Поэтому бывший муж Маргариты даже на улице не снимал её и всем знакомым рассказывал об этих удивительных свойствах вышитых Маргаритой головных уборов. Уверял всех знакомых, что даже головную боль как рукой снимает, едва наденешь узорчатую тюбетейку, расшитую руками Маргариты.

Марат тоже ходил в расшитых Маргаритой тюбетейках. И это не осталось незамеченным в Ругачёво. Вскоре в ателье стали заглядывать не местные дамы, жаждущие изыска её шляп, как надеялась Маргарита, а жены и дочери гастарбайтеров. Они приходили покупать именно её целебные тюбетейки, не обращая особого внимания на роскошество, размещенное вдоль стен, украшенное стразами, перьями, бантами, булавками и пряжками. И слава о том, что от её тюбетеек голова не болит, и всякую боль они усмиряют, разлетелась по всему Ругачёво. Да так, что и местные потянулись к Маргарите, чтобы дома ходить в цветастых тюбетейках вместо глотания таблеток «от головы». Так что чуть не впавшая в отчаяние от малочисленности продаж шляпок Маргарита нежданно-негаданно обрела другой источник дохода – тюбетейки.

Словом, ежели, кто-то и не верит в прилет инопланетян, то это зря! Потому что появление Маргариты – из-за её полной инородности в наших местах точь-в-точь, как НЛО посреди улицы Мира в Ругачёво в праздник Первомая.

***

Своё, в самое сердце ранение после встречи с Маргаритой, Юрка ощутил тотчас. Всё вокруг: небо, деревья, стая пролетающих птиц, – всё стало для него воплощением и отражением дивной красоты Маргариты. Всё красивое в его глазах – было красиво, как Маргарита. Поднимет Юрка голову к небу, и смотрит оно на него настороженно, как Маргарита тогда в Сельпо. И пугливо вскрикивает стая в небе – точно, как тогда настороженно вплыла Маргарита в спёртый воздух магазинчика, огибая его, замершего на пороге старого Юрку. Но любовь, как дорога: общая, а направления разные – то она двусторонняя, то, опять же, односторонняя. То есть бывает взаимная любовь, навстречу друг дружке, а случается и безответная. Вот в чём беда! Юрке выпала та сама безответная, вернее, даже «без вопросная любовь».

Потому что он же понимал «что к чему». И кто он? И кто она! Что всё ни к чему, было для него совершенно очевидно. Что и не решится он испугать её своими признаниями, что самое великолепное и сказочное счастье – это только изредка полюбоваться ею издалека, притаившись за витриной сельпо. Как на чудо, как на диковинку.

А ведь в то утро только благодаря тому, что заснул он по привычке советских времен под включенное радио, проснулся, услыхав, что «сегодня 13 октября». И старый Юрка вспомнил, что это день его рождения. С того дня в Юркиной жизни всё изменилось, хотя внешне всё оставалось по-прежнему.

***

Уборщица тётя Клава возражала:

– Зачем злые слова говоришь? Я даже сплю в её шляпке, в фетровой, в синей. Пошла раз в ней мести. Но ветер поля шляпы задувал, и народ идет и смеется надо мной, что вот «выгнали барыню в шляпе улицы мести». Потому не ношу больше, только так – дома перед зеркалом повертеться. А тюбетейки, говорят, ещё сильней действуют! Да, в них сны добрые снятся. Все плохое улетает, – не останавливаясь и продолжая с сопением тереть полы магазинчика шваброй, рассказывала уборщица Клава:

– И чего маешься, раз голова болит? Всего два шага, вон напротив магазина ателье «Маргарита»! И стоит-то тюбетейка не дороже твоих Солпадеинов-Пенталгинов! Уж давно купила бы, и голова не болела бы! Пойди, купи! А я тут, в магазине, присмотрю, пока к ней за тюбетейкой сбегаешь!

Но продавщица Машка только фыркнула в ответ. Клавдия с досадой посмотрела в окно на ателье «Маргарита» и, глядя на играющего рядом с домом в песочнице Марата, продолжила:

– А её сынишка, Марат, рано встает, чтобы лепить дворцы в песочнице, пока другие дети не проснулись. В первый класс скоро, а он все в песочнице играет. Чтобы не смеялись, что он, как маленький, из песочницы не вылезает, рано-рано встает и в песочнице лепить начинает. Я выхожу полшестого, а он уже в песочнице. Вот ведь талант! Ну, все лепят, а он как-то особенно. Украшает свои дворцы! – рассказывала уборщица Клавдия продавщице, не поднимая головы, глядя только на свою швабру, в тот самый момент, когда Юрка замер на пороге магазина, почему-то сразу поняв, что речь идет о Маргарите и её сынишке.

Но, видимо, продавщица Маша в этот день была не в духе и настроена поспорить. Она мрачно посмотрела через плечо в окно, поёжилась от утренней прохлады и ответила:

– Вот он – дворцы свои лепит. Только ничего хорошего от талантов этих! От таланта одни беды! От талантов – мозги в раскоряку!

Юрка вошел и тоже посмотрел в окно. В окне была видна песочница. Шестилетний мальчонка лепил в ней причудливые замки и фигурки животных, украшая их ветвями, выкладывая узоры камушками.

– Так-то: приехал с вокзала – «стройка, ремонт, рынок». Понятно всё! Так жить проще! А талант – что с ним делать? На хлеб талант не намажешь! А он же парень! От таланта же не откусишь! Хоть в ту тюбетейку залезай с ногами от этой жизни. Ни Анальгин, ни Солпадеин не помогают, третий день голова болит! – передернула плечами раздраженная Машка. Но уборщица Клава не унималась:

– Зря смеешься над тюбетейками Маргариты! Зря плохие слова говоришь. Ну все наши знают, что они чудесные! Ну что ты упрямишься?! Надень! И всё сразу хорошо станет! Всё лучше, чем химию эту глотать, – от таблеток один вред!

Но Машка опять раздраженно одернула её:

– Э… молчи! От глупостей легче не станет – только голова сильней болит! Сказок ты наслушалась! Тюбетейка на голову – и всё пройдет?! Так и ведро присоветуют – так что ж, с ведром на башке ходить будешь?

Юрка замер на пороге, слушая уборщицу Клаву. Она, почуяв внимательного слушателя, словно доказывая, что последнее слово не за Машей, а за ней, – переключила своё красноречие на Юрку:

– Всем хорошо становится, когда тюбетейки с её вышивкой надевают!

– Почём? – спросил Юрка.

– Так как обычно, дядь Юр! Не подорожало! Ты что, забыл почём твоя родимая? – ответила из-за прилавка Машка и назвала ему заученную цену его обычной водки.

Но он лишь отмахнулся и переспросил у уборщицы ещё раз стоимость именно тюбетейки.

– Так за триста отдает! – ответила уборщица Клавдия, ободрённая его заинтересованностью её рассказом о чудодействии тюбетеек Маргариты.

Машка привычным жестом поставила на прилавок бутылку. Но Юрка, как не поздоровавшись, так и не попрощавшись, повернулся и молча ушел.

***

Само течение жизни обрело для Юрки весомость и материальную ценность – каждый прожитый день приближал его к тому мигу, когда он войдет в ателье «Маргарита». И прекрасная Маргарита вспорхнет со стула, обронив на пол соскользнувшую с её тонких, каких-то пугливо детских плеч ажурно вязанную шаль. И поднесет ему одну из своих расшитых шелками, разноцветными узорами-завитушками тюбетейку. А он протянет ей свои «без сдачи» по цене двух бутылок без закуси… Мечтая об этом, он так и чувствовал, что каменеет его язык, что и повернуться-то от волнения он не сможет, чтоб тюбетейку спросить, а потом, чтоб «отспасибкаться» на прощанье.

Пока ждал, когда настанет день выплаты пенсии, он вдруг заметил, что скоро наступит зима. Что рассветы красивы размашисто расстеленным по небу красным пылающим плащом облаков; что сумерки, подкрадываясь, заволакивают комнату синевой; что молчание ночи полно скрипов и вздохов, словно не одинок он в комнате; что ветви деревьев без листвы похожи на руки молящихся. И многое, многое стал видеть он, словно глаза его открылись в жизнь, как у новорожденного кутёнка в положенный срок.

Старый Юрка ждал и мечтал, как отправится в ателье Маргариты в день, как он называл его, «пенсюшкин денёк». Купит белую рубашку и, быть может, даже галстук. И такой нарядный пойдет покупать у Маргариты её узорчатую тюбетейку, чтобы полюбоваться на неё. На Маргариту, конечно.

***

В то раннее утро, когда улица была еще пуста, Марат увлеченно лепил в песочнице свои причудливые дворцы. Пока вдруг не заметил бесцеремонно поставленную на облупленный бортик песочницы мужскую ногу в роскошном и вычурном лакированном двухцветном, желто-чёрном ботинке в стиле парафраза «Чикаго» 30-х годов. Шнурки левого ботинка болтались по бокам этого желто-чёрного лакированного гламура.

Мальчик настороженно рассматривал смешной ботинок, явно ощущая его враждебность, и на лице Марата проявился внезапный испуг. Незнакомец тоже внимательно рассматривал вылепленные мальчиком фигурки, стоящие за его спиной. И тотчас в них стремительно, как в мишень, вонзились тонкие, с разноцветными рукоятками ножи.

Незнакомец в лакированных ботинках, криминально-богемного облика, в шляпе, с дорогим шелковым шарфом, небрежно завязанным, как шейный платок, метал ножи прицельно, как выстрелы. Марат привстал, опираясь рукой о край бортика песочницы.

Стилеты впились в деревянный борт песочницы метко между его пальчиками, не задев, не оставив ни одной ранки. Ужас сменился восторгом на лице Марата. И он, как завороженный, прошептал:

– Дай мне! Я попробую!

Человек рассмеялся. Неожиданный поворот его позабавил. Смеясь, он обернулся и подмигнул кому-то, сидящему в «Бугатти». В машине дремала компания, славно повеселившаяся прошлой ночью. Человек за рулем, явно босс, закурил, неодобрительно покачивая головой по поводу затеи своего приятеля. Он всегда не одобрял эти игры как нечто «не по делу», но относился снисходительно. Две очень яркие девицы, но потрепанные ночной жизнью, спали на заднем сиденье.

– Стилет! Не пугай мальца! – крикнул босс из-за опущенного бокового окна.

Но Стилет не отреагировал, а обратился к Марату:

– Ну давай, покажи класс!

А Марат уже успел проворно схватить все стилеты, выдернув их из своих песочных дворцов. И молниеносно пригвоздил оба шнурка Стилета ловкими прицельными движениями. Одним прыжком выскочил из песочницы и отметил каждым ловко посланным ножом контур тени Стилета. Тот был потрясен таким проворством. Он внимательно рассматривал «работу» и довольное лицо Марата. Но это произвело впечатление не только на Стилета, но и на босса, и даже на проснувшихся девиц.

Стилет протянул руку Марату в знак признания его способностей:

– О! Талант! «Кто научил?» —спросил он, наклоняясь к Марату.

– Не знаю. Они сами вылетают, как птички… – ответил мальчик:

–Я думаю – «там их гнёздышко. И они радуются, что сейчас полетят в гнёздышко. Я их отпускаю. И они сами летят туда».

Стилет повернулся к сидящим в машине и выкрикнул им:

– Слышь? Говорит, сами вылетают, как птички! А цель – это у них гнёздышко. Ха-Ха! Здорово!

Сидящего за рулем босса тоже развеселило откровение Марата. И он, повернувшись к девицам, повторил:

– Как птички… Ха! Сами вылетают! Ну всё, Стилет! Размялся – и хватит! Пора!

Стилет засунул руку во внутренний карман и извлек оттуда купюру в 100 евро. Он воткнул эту купюру в пирамидку песочного дворца. И, весело подмигнув Марату, сказал:

– На! Вся стая твоя! Заработал!

Не собирая ножи, он повернулся и пошел к «Бугатти». Открыл дверцу и, усмехнувшись и передразнивая, детским, писклявым голосом произнес:

–– Сами вылетают! Ха! – посмеивался Стилет, усаживаясь в машину.

Вечером того же дня Марат уединился среди своих сокровищ. Он достал книгу сказок в переводе его отца с таджикского. Раскрыл её и с восторгом долго рассматривал заложенные между страниц разные фантики от «Чупа-Чупса» до «Сникерс» и ещё от чего-то, с ковбоем. Марат встал в ту же позу, как ковбой на фантике. Потом бережно достал купюру, подаренную Стилетом, и нежно разгладил её. Скручивал кулечком. Расправлял. Заложив её посередине между указательным и средним пальчиками, вытянув руку, помахивал над головой, представляя, что колыхающиеся края купюры – это крылья птички. Потом бережно положил её, как любимое фото в семейный фотоальбом, признаваясь самому себе, что картинка на лежащем рядом фантике от «Чупа-Чупса» нравится ему гораздо больше, чем эта слишком строгая и взрослая картинка. Потом закрыл, погладив книжку ладошкой, с нежностью и к книжке, и к ее «содержимому». Но тайна не давала покоя – вернее, Марат уже насладился удовольствием обладания этой тайной. Захотелось поделиться восторгом нежданного подарка. И он понес книгу матери, сидящей ближе к лампе и вышивающей тюбетейку.

– Мама! Посмотри, у меня новый фантик!

Но Маргарита была слишком занята и погружена в свои невеселые размышления и поэтому не услышала сына. На плитке варилась еда, она шипела, заглушая его голос. Да и, для него же включенный телевизор, работал слишком громко. Но все же причиной было не это, а тревожная ситуация с Нарзикулом Давроновым. Последние их встречи оставили гнетущее впечатление от ощущения его полного погружения в глубину воспоминаний и неприятия реальности. Он жил вне реальности. Воспоминания его детства в Душанбе, его юности – все больше напоминали хрупкий домик улитки, в который та спешит спрятаться. Казалось, что только любовь к сыну ещё связывает его с этой жизнью.

Когда, не дозвонившись ему по телефону, они с Маратом приехали в московскую квартиру, она сразу поняла, что он не был тут больше недели. На видном месте, под высокой пустующей хрустальной вазой, лежала короткая записка: «Поехал проведать родные места. Целую! Люблю! Береги Марата! Твой старый Нарзикул». Здесь же лежали тщательно собранные: завещание на квартиру на имя Марата, разные документы, его фотографии времен поэтического фавора и ксерокопия паспорта, заверенная у нотариуса. Об этом Нарзикул Давронов позаботился за день до своего отбытия в Душанбе. Он шёл налегке, ему было легко. Он был одет в довольно потертый синий стеганый халат – народный костюм. Тот самый, что был преподнесен ему в 1990 году, в дни чествования таджикской культуры в Москве, вместе с Госпремией, на которую он купил немыслимую в те годы роскошь – машину «Москвич» и даже золотой перстень с кроваво-красным рубином, с которым не расставался, точно прирос этот перстень, словно пуста рука без него. Он никуда не спешил, он ничего никому не был должен. Он был благодарен за всё прожитое в этом городе. Ему не было одиноко на перроне вокзала, да и какое уж там одиночество, когда под одной тюбетейкой уместились и он, Нарзикул Давронов, и Облакум Умалтуев, и Джанибек Тогай, и даже автор лирических песен Гюльджамал Ултамаева, под именем которой он написал несколько шлягеров 80-х. Боковым взором он отмечал про себя, что люди поглядывают на него. Но, приглядываясь в надежде, что, быть может, узнают в нем некогда популярного поэта, понимал, что они не узнают его, скорее на секунду удивляются: «И зачем такой старый гастарбайтер примотал в Москву? Куда уж ему работать, ведь молодым работы не хватает!» И, конечно, легко читалось на их лицах: «Хорошо, что отваливает!» Усевшись в купе вагона, он поприветствовал вошедших попутчиков – молодых гастарбайтеров. Потом он повернулся к окошку, чтобы не мешать им устраиваться поудобнее. И с удивлением для себя отметил, что совсем не печалится, расставаясь с Москвой, понимая, что видит суету московского вокзала в последний раз. Вспомнилось, как с жадностью молодого любопытства рассматривал он этот вокзал, подъезжая к нему в первый раз. И уже в купе спросил присевших отдохнуть спутников, молодых таджиков, помнят ли они песню Гюльджамал Улматаевой «Тюльпан-улыбка». И он напел её срывающимся тихим, по-стариковски хрипловатым голосом. «Красные тюльпаны весны цветут твоей улыбкой. Я сорвал тюльпан, но твоя улыбка осталась с тобой, с той весной…»

– А, помню этот «медляк» – рассмеялся один из парней. – Моя мама её пела. Да, это очень старый «медляк»!

– Как ты сказал? «Медляк»? – смеясь, поразился Нарзикул Давронов.

– Ну да! Старые песни, они все так теперь называются – «медляки». Теперь такие не нужны! – И парень представился, протянув руку, чтобы познакомиться, и обратился к Облакуму:

– А как вас зовут, уважаемый?

– Я – «Медляк»! Просто старый «Медляк»! – смеясь, ответил Нарзикул Давронов, протянув руку с блеснувшим красным переливом крупного рубина перстнем на среднем пальце. Парни насторожились, но приняли правильное решение – лучше не переспрашивать. Человек знает, почему себя не называет.

***

Маргарита уже сделала два запроса об исчезнувшем муже в полицию с того дня, как нашла записку и документы с завещанием под вазой на столе в московской квартире. Её бессонные ночи наполнились тревогой и отчаянием. «Ушел и не вернулся», – эти слова вошли в ее жизнь как неотвратимый диагноз, став темой, интонаций, призмой всех этих дней. Ответ приходил один и тот же, четкий и беспощадный в своей неопределенности: «Выехал на поезде в Душанбе. Далее исчез. Свидетелей нет». Возможно, поэтому, измученная бессонницей и угрызениями совести из-за того, что оставила его одного в квартире, и поддалась на его уговоры дать ему возможность творческого уединения, Маргарита была совершенно измотана тревогой за него. И именно в то утро уснула так глубоко, что не услышала, как Марат ушел лепить в песочницу.

Раннее утро следующего дня – самое время для игр Марата, пока все спят. Он вынырнул из-под теплого одеяла. Бесшумно собрался, повесив на шею ключ от входной двери, и выпорхнул в новое, влажное от утренних туманов утро. Рассвет над Ругачёво расплескал свои краски высоко-высоко, щедро замешивая его в золоте восходящего солнца. Маргарита спала, давно уже смирившаяся с этой особенностью сына – ранним вставанием, чтобы лепить свои песочные расчудесины, пока никто не видит. Зато на завтрак он прибегает ровно к восьми утра, словно в голове у него свой надежный будильник завелся с самого рождения.

Из ателье «Маргарита» Марат вышел этим утром без совочков, без пластмассового ведёрка с водой, чтобы, как обычно, смачивать песок, и тогда можно было лепить причудливые фигурки, а не только дворцы. Он не собирался в этот день лепить. А достал припрятанные в своей пёстрой курточке ножи, вернее, стилеты того самого парня, представившегося как Стилет. Его дар он держал под мышкой, нежно закутанным в полотенце.

Оглядевшись и убедившись, что улица пуста, он принялся с азартом метать ножи. Попадание было безупречным. На песке рядом с песочницей остался выложенный им накануне узор. Он прицельно метал в узор ножики, между камешками. Метал азартно и увлеченно, а главное, каллиграфически четкими, выверенными движениями. И стилеты вставали именно туда, куда посылал их взгляд и рука Марата. Словно он был опытный кукольник, а стилеты – послушные ему куклы-актеры. Он понимал, что утаил от мамы этот странный подарок незнакомца. И даже само то, что он нарушил строжайший запрет матери «никогда ничего не брать у чужих», пугало его, будоражило, заставляя Марата метать стилеты очень быстро из опасения, что его тайна будет увидена, раскрыта и он будет наказан, а стилеты отняты.

Всё Ругачёво ещё спит. Даже дворничиха Клавдия еще не пришла подметать улицу смешной, сложенной из множества прутиков метлой, так похожей на перевернутое деревце. Поэтому, когда Марат видел в руках этой Клавдии метлу-дерево, всегда думал, что, наверное, и сказочные великаны выглядят так же – с вырванными деревьями в руках. Только не было у неё злобности, которая должна была быть у настоящих великанов. Но всё же с её появлением на улице, когда она мела, размахивая метлой наотмашь, делая на всю улицу «ширк-ширк», Марат предпочитал уходить домой, к маме. И старался наиграться, пока она не появилась на улице.

Но вместо «ширк-ширк» тети Клавы он услыхал звук подъезжающей машины. Это подъехал тот же «Бугатти». Не выходя, из машины на Марата пристально смотрели Стилет и его босс. Марат подумал, что Стилет вернулся за своими красивыми ножами. И он, понимая, что сейчас навсегда простится с удивительной игрушкой, поскорее собрал их, выдергивая из земли. И, не удержавшись, еще раз проворно выкидывал, словно выпуская в полет. И ножики приземлялись и покорно вставали после кульбита в воздухе на равном расстоянии друг от друга, как послушные солдатики.

Босс и Стилет, не выходя из автомобиля, пристально смотрели на Марата, метавшего ножи с азартом последнего и запретного раза. Озираясь, нет ли кого поблизости, босс, почти не разжимая губ с зажатой сигаретой, сказал Стилету:

– Ну, иди! Поговори!

Сам же босс смотрел из машины на Марата оценивающе, нисколько не умиляясь, а жестким взглядом дельца, предвкушающего выгоду.

Уже в спину Стилету выдохнул клубы дыма со словами:

– Стилеты мечет виртуозно! Талант!

Когда Стилет приблизился к Марату, тот уже собрал ножи и, словно наигравшись, протянул их Стилету, сказав:

– Все тут! Вы забыли их! А они красивые! Вот…

Стилет, не вынимая руки из карманов объемного длиннополого кашемирового пальто тёплого коричневого цвета, в котором он был похож на большого, долговязого и сильно исхудавшего медвежонка Тедди, неожиданно грустно ухмыльнулся, сказав Марату:

– Я же их тебе подарил. А ты не понял?.. Да, твои они! Владей!

Немного помолчав, покосился на сидящего в машине босса и, развязав узел, снял галстук. Со снятым галстуком подошел к дереву. На вытянутой руке прислонил галстук к стволу старой, массивно-кряжистой ивы, растущей напротив песочницы. И молча, подмигнул Марату, в недоумении застывшему в песочнице с подарком – со стилетами.

Марат тотчас понял, чего от него ждал Стилет. И моментально стал метать ножи, прицельно попадая в приложенный Стилетом к стволу ивы галстук. Но он не просто метал их. Изящные стилеты Стилета вонзались ровно в диагональные полоски яркого, полосатого, явно дорогого галстука.

Стилет развернулся к боссу и, разведя руки в цирковом реверансе, едва слышно произнес:

– Алле! Уп-с! Уважаемая публика! – произнес Стилет, быстро выдернул один нож и молниеносно метнул его в бортик песочницы рядом со стоящим Маратом. Марат подхватил стилет и метнул в ответ, так же четко опять в полоску галстука Стилета. И так они неожиданно слаженно повторяли несколько раз, словно выполняли давно отрепетированный номер.

Босс оценил номер Марата одобрительными хлопками.

И Стилет, не простившись с мальчиком, словно забыв о Марате, вернулся в машину к боссу. Как только он сел на сиденье рядом с боссом, зазвонил сотовый.

Босс ответил:

– Да, да! Мальчонка здесь! Да! Тот самый! В цирк ходить не надо! Да… Говорю же, веселуха будет, ставки можно делать! Такое казино! Развлечетесь! А, вот вижу! Приветствую!

Отключившись, он обратился к Стилету, спросил, кивнув головой в сторону застывшего от недоумения Марата, тоже смотрящего в их сторону, перебирая стилеты. Но тотчас проворно спрятал их под курточкой, как только дверь ателье распахнулась и показалась Маргарита.

– А это мать его? Та, что у подъезда, зовет мальца… – спросил босс, увидев Маргариту, вышедшую во двор, чтобы позвать Марата завтракать.

Глядя, как они уходят, Стилет ответил:

– Да. Навел справки – она художница. Была раньше художник-модельер из ОДМО «Кузнецкий мост». Но там тоже всё развалилось. Сюда переехала. И родители её тоже художники оба, в Москве оба учились, в Строгановке, при совке. До перестройки жизнь – выставки, вернисажи, живопись, публикации. Но она пролетела! Не те времена. Шляпы у неё в Ругачёво не пошли, так она бисером такие шляпки… тьфу, то есть тюбетейки вышивает, такие волшебные.

Босс точно поперхнулся услышанным. И словно очнулся, закашлялся и в сердцах выбросил сигарету в щель затемнённого бокового стекла машины.

– Волшебные?!! Что с тобой, Стилетушка? Волшебные? Ты в своём уме?

Раздраженный и обиженный Стилет, передернув плечами, огрызнулся:

– За что купил, за то и продаю! В тех тюбетейках голова не болит, ни о чем не болит. Все плохое забывается! Жизнь кажется…

Босс, передразнивая, перебил его:

– Прекрасной? Ха-ха! Ну, сгоняй! Купи мне её тюбетейку!

Стилет, чуть помедлив, пошел в ателье к Маргарите. Она в этот момент наверху кормила Марата завтраком. Услыхав звонок в дверь, быстро сдернула фартук, переобулась в нарядные туфли и, на ходу причесывая волосы, спустилась вниз, удивляясь про себя столь раннему визиту в её «Ателье «Маргарита». Входя в зал, Маргарита увидела отражение Стилета в разных зеркалах, висящих в помещении, и поэтому сразу и фас, и профиль. Её насторожило, что явно не здешний молодой человек с белёсыми, словно выцветшими глазами оказался в такую рань в её ателье, пристально рассматривая тюбетейки, а – это явно не его товар. Еще больше поразило её то, что он попросил у неё сразу три тюбетейки. Которые он примерил, сняв современную стильную и дорогую дизайнерскую шляпу в цвет пальто, что она сразу приметила острым взглядом профессионала-модельера.

Все тюбетейки, несмотря на красивую вышивку, не шли к его абсолютно русскому лицу, с острым носом и тонкими губами, с длинными прямыми светло-русыми волосами на прямой пробор. Но тем не менее он купил, не торгуясь и отказавшись от сдачи, все три сразу. Расплатился и быстро вышел из ателье, ловко жонглируя тюбетейками. Принес их боссу.

Босс сразу надел, с удивлением переспросив:

– Ты, Стилетушка, мне на «многие лета» тюбетеек запас?

– Не смог выбрать. Глаза разбегаются! Уж такие все красивые!

Босс перемерил поочередно все три. Выбрал. И, надев одну из тюбетеек, задумался, вдыхая утренний воздух. И спросил Стилета:

– Значит, безотцовщина, говоришь?

– Да. Совсем недавно убили отца, там, в Душанбе. Быть может, мать еще пока и не знает. В розыск подала, ответ еще не поступил. Поэт он был. Песня на его стихи ещё такая была. Помню, все по радио крутили. Наша нянька в детдоме напевала: «Траля-ля-ля, алая заря, буйная весна…Тюльпана улыбка – твои глаза…» Нет, не так. Хм, забыл слова! Жаль!

– Что «жаль»?! Такой чистильщик из мальчонки может получиться! Идет по улице «человечек». А мимо – мальчик, неприметный, улыбчивый. Метнул бы ножик в нужного человечка… И заработал бы! А? Так ножи метать! Только в цирке, но много там намечешь? Врожденный талант киллера у мальца! А? – но призадумался, возражая саму себе:

– Но эта интеллигенция, тем более творческая! Не та косточка! В соплях утонет! Не та! Мать – художница, отец – поэт. Всё мимо! Кровь не пустит! Но форточником – можно попробовать. А что ты там ещё про волшебные тюбетейки говорил?

И Стилет продолжил отчет по собранной информации:

– Мать зовут Маргарита. Она вышивает узоры на тюбетейках. Нет, вернее, не так. Она шляпки делает, но кому нужны шляпки в Ругачёво?! А тюбетейки покупают – неожиданная фишка выпала. Вот их и продает. Ну и… я тут разузнавал: говорят, что-то такое с людьми делается, так влияют тюбетейки из ее рук. Доброту чувствуют, зла не помнят, мысли хорошие заводятся в голове…

Босс, крайне озадаченный, с какой-то опаской посмотрел на Стилета, словно впервые увидел его, и спросил:

– Мысли? Заводятся? Как вши, что ли? Но погоди! Это же тема! Надо же наших «буратинок» развлекать! А что, устроим «вечер гастарбайтеров». Чувырл их – в шальвары, халаты и тюбетейки переоденем. Из мюзик-холла танцовщиц райскими птицами нарядим! Пусть на ветвях сидят, ногами болтают, но только красивыми! Но на месте проверим. Тут балерины тоже подработать просились, но староваты на ветвях сидеть. Да и ноги… хм, так и скрючились в третьей позиции!

– Так пусть метут, ведь гастарбайтеры! – включился в работу над следующим проектом Стилет.

– Точно! Гриб этот… мухомор ржавый из песочницы – снесем! И будем на песке плов делать, а сверху – сваренная арматура – шатер. Помнишь, на киностудии валялся? Я еще тогда смекнул – пригодится! Из магазина «Сауны» – уголь! Так, ты с этой Марго договорись: оптом её тюбетейки по дешевке возьмешь, и побольше. Мы же с тобой «работники невидимого фронта»! Теневой шоу-бизнес для богатых! Отличная идея. А то проститутками жен олигархов уже наряжали. Под охраной на трех вокзалах под охраной выпускали порезвиться! Ха-ха! Помнишь, как один запал – пришлось выручать? Да… Ну, всё уже было!

– Да! – облегченно вдохнул Стилет в надежде, что переключил внимание босса с Марата на их повседневную работу, напомнил боссу:

– А как банк грабили, помнишь?! Тоже «под охраной». В кожаной одежде из последней коллекции от «Гальяно» и «Рокко Барокко»! Целую партию косух тогда закупили! Хм! Ну да, пока банк менял офис всё провернули. И как раз только переехал, но вывеску и всё внутри еще не вывезли, стойки, весь интерьер банка, даже бланки остались на местах – все осталось в целости. Даже эти… ручки на веревочках-пружинках, и те на месте были! Их особенно наши «налетчики» обрывали «на память», вроде сувениров! А золотые слитки из сплавов их не взволновали. И вправду, что они, слитков не видели, что ли?!

– Да, отличное было шоу! Тоскуют они там, на Канарах и в Кушавелях своих, тоскуют по романтике своей юности. Да, никогда не знаешь, чем обернется такая тоска… – с удовольствием вспомнил босс тот проект.

Стилет продолжил удачную мысль:

– А вот гастарбайтерами олигархов ещё не наряжали. Ну, пусть наслаждаются «дымом отечества».

– От плова дым будет хороший, – прикинул босс, уже с особым вниманием и азартом рассматривая площадку.

Стилет задумчиво произнес:

– Верблюдов в цирке арендуем. Попоны яркие на них наденем, с крыльями. Они терпеливые – проволочные крылья целый день терпят. Ослики сказочные нужны! Вот там их расставим, и «Тысяча одна ночь» в Ругачёво получится. У художников это называется перформанс. Или хеппенинг, – добавил Стилет.

Но босс нахмурился и возразил:

– Хм… Хеппенинг устроить с ряжеными-то олигархами? Да еще чтобы они драку с ментами устроили посреди двора! Да твоим авангардистам устроить такой перформанс – кишка тонка! Так что ты мне еще Союз художников СССР припомни! Они отдыхают!

Стилет не выдержал и пошел ва-банк:

– Ну зачем он тебе?! Пусть живет мальчонка как живет! Смотри, какой талант! Дворцы какие лепит! Узоры камешками выкладывает! Оставь его!

Но босс точно выпал из приятных прикидок своего будущего перформанса и раздраженно, словно разбуженный, выдернутый из счастливого сна, резко сорвав тюбетейку и отшвырнув на заднее сиденье, сказал, как отрезал:

– Забыл, как я тебя из твоего Ругачёва из детдома вытянул? И у тебя талант был! Ха-ха! Артистом хотел быть. Клоуном в цирке! Помнишь?

Стилет тоже завелся не на шутку:

– Да! Клоуном я стал! И моя жизнь сплошной цирк. Не надо!!!

Босс ответил резко, точно ставил непререкаемую точку в конце разговора:

– Ничего, пройдет школу, как все! Сначала форточник. Как и ты! Да и смазливенький, значит «карьеру» сделать может.

Стилет ответил ему глухо, почти рыча:

– Не надо… Не выйдет!

Босс не стал дразнить и молча дал по газам. Тем более что с пригорка в начале улицы послышалось утреннее «ширк-ширк» дворничихи тети Клавы.

А сейчас это – «лишние глаза»

***

Без объяснений жителям о предстоящем «празднике» во дворике появились бригады гастарбайтеров. Большими щитами, перегородившими улицу, с надписями «Осторожно! Идет киносъемка! Просьба не толпиться! Не мешать работе!» – было выстроено что-то вроде забора, огораживающего территорию загадочного действа. В центре вместо прежней песочницы с ржавым мухомором возвышался шатер, сваренный из прута, обмотанного сверкающим и переливающимся неоном.

Подъехавший автобус исторг из себя ансамбль народных инструментов. И уже переодетые, и загримированные, то есть с насурьмленными бровями и подведенными для большей азиатчины глазами, невзирая на природную голубоглазость некоторых, музыканты сразу принялись за дело: заиграли народные таджикские мелодии. И взвилась зурна в вечернее подмосковное небо пронзительной тоской по забытой справедливости. И заплакали жалейки о чем-то родном и сокровенном. И зазвенели дробно жалостливо бубны, точно милостыню выпрашивая скороговоркой. В этот момент в ателье Маргариты зашел Стилет и скупил у неё все её тюбетейки. Спешно водрузив коробки с тюбетейками высоким столбиком одну на другую, Стилет ловко подхватил их и направился к выходу. Но столбик оказался слишком высоким, и одна коробка упала на пороге ателье.

Маргарита подбежала помочь, подняла коробку и, протягивая Стилету, пролепетала, перекрикивая уличный шум:

– Вот! Возьмите! Тут две красные, последние остались!

– Ладно, зайду потом, если не хватит! Сейчас некогда! Отложите, я приду! Пока эти отнесу!

Задумчивые и покорные верблюды в попонках, раскрашенных люминесцентными красками, с брякающими украшениями, с плюмажами с синтетическими разноцветными перьями, терпеливо пытались отыскать свежую зелень под уже по-осеннему пожухшим слоем травы. Над опущенными в этих поисках горбами застыли серебряные крылья. Сделанные из обтянутой тканью проволоки, издалека они действительно превращали этот двор в загадочно-сказочное место. В больших, черно-влажных и выпуклых глазах осликов отражались вспыхивающими огоньками разведенные костры и сверкающий разноцветьем неон, лица возбужденных зрелищем ругачёвцев, торчащих над бортами транспарантов с надписями «Не мешать! Идет киносъемка!». Ослики терпеливо и равнодушно рассматривали происходящее, даже не пытаясь сбросить прикрепленные к их гривам сверкающие тюрбаны с яркими плюмажами и причудливо украшенные, как восточные троны, седла.

Мечущийся, со злым азартом в глазах, босс тоже был в тюрбане со стразами и в восточном халате, он по-режиссерски командовал через рупор группками танцовщиц, в ожидании «дорогих гостей» еще греющихся в накинутых на костюмы для «танцев живота» стеганками и пальто. С ними курили и красавицы из кордебалета, уже наряженные райскими птицами.

Официанты в тюбетейках и подметальщицы в халатах с таджикским красно-зеленым узором – все, как фигурки на шахматном поле ругачёвской улочки, были расставлены по воле и фантазии босса. К полночи, всего за несколько часов, стараниями босса и Стилета все тут оказалось преображено, и двор Маргариты превратился в декорацию восточной сказки. С чайханой, яркими, с восточными узорами шатрами и песочницей, в окружении фонтанов, среди которых прогуливались чинные и надменные павлины. Сбросившие листву березки были декорированы под пальмы, а на стволах закрепили качели для «райских птиц».

И вот наступил момент, когда босс, с прищуром, придирчиво оглядев всю диспозицию, подвластную его воле и фантазии, почувствовал, что ему и самому это всё нравится. Даже нарочито старательно метущие улицу четыре немолодые балерины, наряженные таджичками. С наведёнными бровями, «сросшимися» на переносице «ласточкой», и съезжающими набок париками с черными косичками. Они полушепотом перебрасывались между собой мнениями о происходящем.

Самая пожилая из них мела улицу с неподражаемой пластикой и постановкой ног, выдававшей старую добрую питерскую школу балетного мастерства. Она шепнула своей помощнице, тоже явно балерине:

– А ты помнишь, как я на гастролях в Мариинке в 1997 году Жизель танцевала?

И другая ей, вздохнув, отвечала:

– Конечно, Анна Васильевна, помню… А вы помните мою Кармен на конкурсе в 85-м?

И, словно на миг согретая этими воспоминаниями, Анна Васильевна, улыбнувшись, ответила ей:

– Помню! Помню, Машенька. Всё помню. Всё помним! О! Публика приехала. Занавес!

И действительно, уже за полночь на кривовато взбегающую на холм ругачёвскую улочку въехала кавалькада роскошных иномарок в сопровождении полиции.

Бал «А la gastаrbaitor» состоялся. Наряженный богдыханом Стилет, а за ним едва поспевающая с опахалом танцовщица. На белом коне, в невероятных одеждах и сверкающем тюрбане, босс приветствовал гостей. Полное безобразие посреди ругачёвского двора действительно искрилось драйвом. Вовремя, не подведя босса, подъехала полиция, разогнав глазеющих ругачёвцев. И, как балет великого балетмейстера, вовремя, чётко и слаженно завязалась потасовка, которую заранее тщательно срежиссировал босс.

Праздник шумел до рассвета. Готовился и поглощался плов, запиваемый винами и закуриваемый смесями из кальянов. Восточные пляски и стриптиз на детской площадке, декорированной азиатскими коврами и разбросанными большущими шелковыми и атласными подушками, на которых валялись гости с кальянами, поддерживаемые подмигиванием и угодливо-одобрительными улыбками заботливого босса с заранее припасенной и многажды повторяемой шуточкой: «Марихуана! Траволечение! Натуральный продукт!», пока верблюды, ослики и павлины паслись здесь же, среди гостей, разряженных в тюбетейки, купленные у Маргариты. Всё смешалось в один пёстрый шумящий ком, зависший суматошным облаком над Ругачёво. С желающими подраться, цирковые акробаты и профессиональные борцы, наряженные полицейскими, то дрались, не причиняя вреда, а то затаскивали их в «уазик», чтобы остудить там гостей шампанским. Словом, все получали удовольствие.

А в соседнем переулке верхом на ослике Стилет поджидал «артистов» с готовым для каждого из них гонораром. К нему подъехали те ряженные полицейские на «уазике». Но в машине было уже пусто, всех гостей уже отпустили. С ними расплатился Стилет. И машина ряженных полицейских уехала. Тогда к Стилету подъехал на верблюде босс. Верблюд покорно сел. Босс слез и подошел к Стилету. Молча, глядя ему в глаза, он сказал:

– Жалеешь мальчонку… Добрый ты. Может, и меня, старика, пожалеешь, а? Там, в Москве, окошко в одном доме светится, на пятом этаже. После Перестройки выкупил и расселил я ту коммуналку. Там, на «Шарикоподшипнике». А в той коммуналке после войны комнату сестре моего отца, тете Ане, дали. А они родом с Украины, из Калюсы, где-то на Днестре. Она отца моего после войны вызвала в Москву. Он фронтовик, летчик, но прописки нет, а соседи-то стучат, и участковый «начеку». Милиционер поживиться приходил, проверял по вечерам: нет ли «незарегистрированных» граждан. Чтобы не попадаться, мой отец висел по ту сторону подоконника. Прикинь-ка – пятый этаж. Понимаешь? Он – фронтовик, победитель, контузия в боевом вылете, а, понимаешь, зацепившись за решетку окна, висел! Пока сестра «договаривалась» – сколько надо денег давала участковому. А он висел. И вот я – москвич. А? Ну… Э, ладно! Работать! Так, что – все мы тут гастарбайтеры. Тюбетейки волшебные, говоришь? Ну так как, Стилетушка? Будешь меня, старика, когда совсем скурвлюсь, жалеть? А? Не бросишь меня, старика?

– Да что ты сегодня? Куда ж я от тебя? Я добро помню! Не бойся – не брошу, если мальчонку оставишь в покое! Что-то ты совсем разнюнился. Наверно, устал? Да, такое дело закрутил! Шоу-бизнес! Смотри, одолел!

И Стилет, неожиданно по-доброму и как-то по-сыновьи обнял его за плечи. И тихо, но отчетливо произнес:

– Мальчишку не трогай! И всё хорошо будет! Горшки за тобой выносить буду, кашей с ложечки кормить, памперсы честно менять! Но только мальчишку – не тронь! Повезло нам сегодня с погодой— без дождя твой перфоманс обошёлся.

Стилет и босс со спины выглядели смешно и глупо, потому что в лучах рассвета их фигуры отбрасывали длинные крупные тени, отчего они казались детьми, а их тени – грозными фигурами, когда они шли по переулку, чтобы вернуться во дворик, дальше «рулить праздником» в сторону его завершения.

Марат, как обычно в свое время, выглянул во двор и был ошарашен теми превращениями, что преобразили его дворик и песочницу.

Стилет организовал и из его появления представление. Босс предложил гостям делать ставки, на «попадет мальчонка или не попадет». Но Марат попадал. И деньги, поставленные на кон, переходили в полосатые торбы, в которые Стилет, нарочито по-клоуновски смешно обыгрывая восточную почтительность, укладывал в них и укладывал выигранные деньги. И успевал, проворно расставить заранее приготовленные мишени на стенде, но, впрочем, традиционные пустые бутылки тоже пошли в дело и пользовались большим спросом у гостей, уже начинающих уставать от праздника.

Словом, к концу этого действа Стилет был увешан торбами с деньгами, вырученными за удачные попадания Марата во всё, что могло оказаться мишенью на таком бурном празднике. Да и число их к этому времени резко сократилось. Но тут выбежала Маргарита, не углядевшая за сыном и заснувшая на рассвете. И резко увела Марата домой, отметив «про себя» то, что сразу бросилось ей в глаза: то, что это был именно тот молодой человек, что заходил к ней и накануне купил у неё три тюбетейки, а потом скупил и все остальные. Да и тюбетейка на его голове тоже была её.

Вскоре гости стали разъезжаться в сверкающих иномарках. Один автобус увез музыкантов, другой – танцовщиц, еще один, типа маршрутки – официантов. Улица опустела, и в неё, как струя чистого воздуха, стали вплывать тишина и прохлада… И звук «ширк-ширк» тети Клавы.

***

В то утро старый Юрка проснулся на удивление бодрым и свежим. До его Петрова не долетали звуки того шума и треска, сотрясавшего Ругачёво всю ночь до рассвета. В Петрове было всё, как всегда, и даже часы на стене не тикали, потому что невестка Юрки забыла на прощанье вставить новую батарейку, а ему было недосуг. Он, пенсионер-солнцеед, не нуждался в таких подробностях жизни, как «который час», а тем более в мелком дроблении времени отпущенной жизни на минуты. Его циферблат – небо, на которое ему, жителю пустеющей в глухозимье деревни, всегда удобно было взглянуть, и из окна, и посреди дороги. И оно исправно обозначало: утро, день, вечер или ночь. А подробности Юрке и ни к чему.

Юрка выдвинул ящики комода и раскрыл настежь дверцы шкафа, рассматривая развешенные там его рубашки, тщательно постиранные и заштопанные невесткой, приезжавшей летом с детьми погостить. Её хлопоты-заботы, честно отработанные ею за безмятежный дачный постой летом в деревне. Впервые Юрка заметил, что не было ни одной рубашки радостного цвета, ласкающего глаз весёленькой клеточкой или полоской. Все они были «любимого цвета советского народа – немаркого». Он достал наиболее приглянувшуюся ему, насколько это было возможно в данном выборе, рубашку. И впервые отметил про себя, что даже постиранные, чистые рубашки бедного человека пропитываются запахом старого шкафа. И поэтому люди пожилые и бедные и пахнут старым деревом, вернее, старым потным деревом.

Этим утром он решил пораньше пойти за пенсией. А получив её, потом – не за бутылкой, как прежде, а поспешил в магазин, чтобы купить новую рубашку, не пахнущую его старой непутевой жизнью. По старинке без стука в незапертую входную дверь вошел Жорка – его сосед-собутыльник. Тоже житель деревеньки Петрово. Его вросшая в землю изба была на самом отшибе. Он, не здороваясь, выразительно хлопнул руками и потер ладони. Подмигнул Юрке, стоящему у зеркала. И, как привычный пароль, произнес – «угу?», обращенное к Юркиному отражению в зеркале.

– Нет! Сегодня ты давай без меня! – спокойно ответил Юрка.

– Так ведь… ты ж вроде как собрался идти? – удивился Жорка такой неожиданной непонятливости и неконтактности соседа и многолетнего безотказного собутыльника.

– По делам ухожу! – строго ответил Юрка.

Озадаченный Жорка замер в ожидании разъяснений. Но вместо этого Юрка, явно не желавший делится своими тайнами, а ответить что-то нужно было, взглянув, на лежащий на тарелке кусок хлеба, скороговоркой произнес:

– Олигарха каждый может

тут частушкой уколоть!

Он не может отвечать:

не умеет сочинять!

А тем более писать!

Ведь он в школе научился

только денежки считать!

Эх-ма! Вот дела!

Олигархов тут клюют—

ужас, что творится!

Разобиженный такой неискренностью, Жорка чертыхнулся и исчез за порогом дома. А Юрка, надев куртку и кепку, прощальные до следующей весны подарки невестки, пошёл один привычным маршрутом – в Ругачёво.

***

Марат играл и болтал во дворе с забытым осликом, на спине которого красовались большущие проволочные крылья бабочки из натянутой на проволоку яркой ткани, обтянувшей каркас этих крыльев. Поникшую голову ослика с густой гривой, как и накануне, всё так же украшала чалма из каких-то переливчатых тряпок с ярко оранжевым пером, приделанным сбоку. Марат кормил его спрятанным под курткой лавашем, потихоньку унесённым из кухни после завтрака. Он отламывал по кусочку и давал задумчивому ослику. А пока тот жевал хлеб, Марат успевал нежно погладить его по шершаво-бархатистой шее.

Когда хлеб закончился, Марат повел ослика к тому месту, которое раньше было его песочницей, держась за болтающуюся уздечку. Ослик, немного поупрямившись, все же медленно пошел за ним к песочнице, теперь превратившейся в непонятное, но забавное сооружение в виде декоративного шатра, возвышавшееся над песком. Ослик стоял и равнодушно смотрел на то, как Марат лепит из песка, что-то ему рассказывая.

Проезжавший мимо полицейский, увидев сидящего в песочнице Марата, тотчас сообразил: «А мальчонка-то – азиатик! И прошумевшая на все Ругачёво вечеринка «Гастарбайтер» тут «очень даже вяжется».

Он притормозил. Вышел из машины. Подошел к Марату.

– Эй, малец! Отведи меня к себе домой. Хочу с твоей семьей познакомиться! – обратился он к мальчику. Марат пожал плечами, но послушно вышел из песочницы. Подошел к полицейскому и, отряхнув руки от песка и, потерев их для чистоты о свои вельветовые штанишки, доверчиво обхватил своей ладошкой его висящий увесистый кулак полицейского. И молча потянул его к ателье «Маргарита». Это привело полицейского в замешательство. Он не ожидал, что мальчик потянет его в ателье, предполагая, что малыш отведет его в арендуемый под ночлежку гастарбайтеров один из домов – старых развалюх Ругачёва. И еще больше растерялся, увидев белолицую и голубоглазую, по-городскому элегантную Маргариту, встретившую его у входа в пустующее ателье модных шляп вместо лежбища гастарбайтеров.

– Мам! Дядя к тебе пришел! – Сказанное Маратом и совсем поставило его в тупик.

Но тем не менее он продолжил свои дела и, обратившись к Маргарите, сказал:

– На вас весь район жалобы написал! Нарушаете общественный порядок. Совсем оборзели! Что вчера творили?! – прикрикнул он на изумленную Маргариту.

Марат сначала бросился к матери, обхватив её бедра руками, как дерево, стараясь прикрыть ее от опасности. И, повернув лицо к полицейскому, крикнул:

– Уходи, ты злой!

Но вдруг, точно передумав, бросился в свою комнату, к разбросанным игрушкам и книгам. Что-то поискав там, он вернулся с книгой сказок. Раскрыл её. И, уронив саму книгу, достал из неё все свои сокровища разом. У него в руке оказались лежащие веером все его фантики, а среди них купюра, данная ему Стилетом при первой встрече.

– На! Бери! Уходи! Не обижай маму! – почти выкрикнул раскрасневшийся от страха за Маргариту Марат.

Полицейский рассмеялся, протянув ручищу к этому цветастому вееру. И ловко, одним движением сложил «веер», так что фантик от «Чупа-Чупса» оказался сверху, прикрыв купюру в сто евро. Полицейский взял эту пачку и, смеясь, озвучил происходящее, как бы в шутку попугивая Марата:

– Это что за безобразие?! Ты меня при исполнении «Чупа Чупсом» угощаешь? Далеко пойдешь, хитрован! – и протянул другую руку к его уху.

Но теперь уж и Маргарита не стерпела. Она резко схватила Марата, прижимая к себе так, что тот оказался за нею.

– Всё?! – спросила она, явно давая понять, что ему пора уходить.

Полицейский сунул пачку богатств Марата в свой карман. В этот момент заскрипела дверь ателье. И, покашливая и явно смущаясь, вошел старый Юрка. Он вроде бы поклонился, напряженно рассматривая всё происходящее и сразу же увидев, что происходит что-то скверное, резко выпрямился.

– Юрка! Ты-то, старый, что здесь забыл? С пивнушкой перепутал? – рассмеялся полицейский, озадаченный этой встречей.

– Юрий Андреевич я! – резко отрезал в ответ Юрка и добавил: – Тюбетейку пришел купить!

– Сдурел, дед?! Так уже ушанкой пора запасаться! А ты за тюбетейкой. Ну, ты даешь, дед! – смеялся полицейский, неохотно отступая к выходу. И всё же окончательно решил уйти, тем более что своё уже получил. Да и какой-никакой, а всё же свидетель и этот «солнцеед» – старый Юрка.

И он ушел, громко хлопнув дверью, посмеиваясь над всем увиденным, что никак не вписывалось в его представления.

Маргарита, прижимая к себе Марата и поглаживая его по голове, чтобы успокоить, выдохнула с облегчением:

– Ушёл! – и неожиданно коротко и тихо произнесла:

– Спасибо! Как Вы вовремя!

И с нескрываемым удивлением спросила, пытаясь припомнить, где же она видела этого старика:

– А Вам правда тюбетейка нужна? Или Вы – «просто так» спросили? – произнесла она настороженно, рассматривая этого тощего, словно изнуренного старика, пытающегося держаться молодцевато, нарочито выпятив грудь и, распрямив костлявые стариковские плечики.

– Я за тюбетейкой пришел. О Ваших тюбетейках всё Ругачёво гудит!

– Да? Гудит? И что ж гудят? Вы присядьте вот сюда! – попросила она, и провела его к стулу, подвинув его так, чтобы Юрка сидел прямо перед зеркалом и объяснила:

– Я буду вам показывать тюбетейки, а Вы смотрите в зеркало и выбирайте, какая Вам больше подойдет. Выберете, какая понравится. Правда, у меня почти все вчера раскупили. Тут у нас такое светопреставление ночью было. Да вы, наверное, слышали? И осталось у меня только две тюбетейки. Так что – выбор невелик! – говорила она, открывая коробку с двумя, как она думала, оставшимися тюбетейками.

– Да нет! У нас в Петрове ничего слышно не было. А хотя… вспомнил! Разбудила меня пальба среди ночи. Выглянул в окно, а отсюда фейерверки были аж у нас видны. Такие салюты! Только в Москве такие видал. Да и то таких красивых в мое время не было!

– Ой! А я ошиблась! Со счету сбилась! Только одна осталась! Только бы как раз была!

Подала её сидящему Юрке, с удивлением глядя на странного старика в явно только что купленной белой рубашке, поверх которой был надет новый, великоватый ему пуловер с болтающейся сзади, не отрезанной вовремя этикеткой с ценником и залихватской надписью «Made in China». Да еще и галстук, к которому этот деревенский старик явно не привык. Точно в первый раз надет. По ярко-фиолетовому фону люрексом вышиты две пальмы у моря на фоне заходящего солнца. Одна – гордая, прямая, а вторая – приникшая и печальная. Над ними, выложенная мелкими стразами, вьется чайка. Этот галстук и прошлым жарким летом никто не брал, а тут вдруг старому Юрке понадобился! Это развеселило продавщиц, когда утром этого дня старый Юрка к их общему изумлению, решил купить это курортное великолепие, приговаривая свою очередную частушку:

– Ой! Не ходите, вы-девчата

за зелёных марсиан!

И лететь до них далёко,

И тоска зеленая!

Узел на этом «гавайском» галстуке ему завязывали продавщицы всем отделом магазина «Элегант», что на площади в Ругачёво, приговаривая:

– В Москве такой не купишь! Да, такого нигде не найти!

Их шуточки по поводу срочно понадобившегося ему такого яркого галстука и расспросы: «К кому свататься идешь, дядь Юр?» – развеселили и его. И даже как-то взбодрили. Еще бы, внимание стольких дам сразу! Птичьей стайкой заверещали ему на прощанье, когда и галстук был выбран, и узел, как надо, завязан:

– Дядь Юр! Ну, если невеста тебе откажет, ты к нам возвращайся! Мы все вместе за тебя пойдем! Не мелочись – бери сразу гарем!

И вот теперь он сидел в этом сверкающем галстуке и смотрел на Маргариту строго, торжественно и почему-то радостно, как ребенок на новогоднюю елку.

«Везет же мне на покупателей последнее время! Один чуднее другого!» – промелькнуло в голове Маргариты, подносившей Юрке единственную оставшуюся тюбетейку и пытавшейся вспомнить, где же она видела раньше этого старика.

– Говорят, что, как только наденешь Вашу тюбетейку, сразу голова не болит, – сообщил ей Юрка для серьезности строгим голосом.

– А у Вас что, голова болит? – удивилась Маргарита. Но, видя, как странный покупатель отрицательно замотал головой, рассмеялась и добавила:

– Думаю, что в моих тюбетейках голова не болит у тех, у кого голова вообще ни о чем не болит! Вот ведь придумал же кто-то такую глупость! Главное, чтобы не подумали, будто я сама эти слухи распускаю, чтобы мои тюбетейки покупали. Но всё равно – приятные слухи, хоть и смешные! – рассмеялась Маргарита.

Юрка сидел такой счастливый и одеревеневший от счастья и одновременно от страха спугнуть это чудо, эту радость видеть, любоваться ею. Маргарита точно корону возложила на его голову тюбетейку, щедро расшитую ее рукой стеклярусом и бисером.

И таким старым и дряхлым стариком – но королем сидел Юрка посреди её ателье. С полным почтением! Ведь он оказался защитником и её, и сыночка её в трудную минуту. И он сам с удивлением рассматривал самого себя в большом зеркале ателье. Но, что за радость ему была смотреть на себя, а тем более в таком большом зеркале, в котором было предательски видно всё то, что лучше и не видеть вовсе. Поэтому он смотрел только на Маргариту, слушая её голос, как слушают музыку или пение птиц, не вслушиваясь в то, о чем звучит, и не пытаясь понять. А наслаждаясь тем, как звучит её голос. Он спросил Маргариту:

– Красивая тюбетейка. Правда, сами делаете?

– Правда! Конечно, сама! Вам нравится? – обрадовалась Маргарита, что старику, невольно спугнувшего полицейского, так напугавшего Марата, понравилась её работа. И она даже испытывала чувство благодарности за невольное спасение.

– Беру! Сколько стоит? – спросил он, нарочито посерьёзнев, чтобы не подумала она, что он так – развлекушки тут строить пришел. Чтобы ясно было, что он человек серьезный. «Да и от пенсии ещё осталось, как раз хватит!» – прикинул Юрка.

– А я хочу вам её просто подарить! То есть мы с Маратом Вам её дарим. Марат! Иди сюда, посмотри, как дедушке идёт тюбетейка. Хорошо, правда? Марат! Где ты?

Юрка не успел и возразить ей, как она выпорхнула на улицу за сыном.

Юрка взял куртку и пошел к выходу, понимая, что праздник, которого он так ждал, закончился.

Марат, конечно же, как только увидел, что опасность миновала, вернулся к ослику, успев прихватить для него на кухне еще батон белого хлеба. Маргарита, увидев ослика, конечно, порадовалась, что Марат сообразил покормить его. Тот по-прежнему невозмутимо жевал, думая о чем-то своем.

Ослик во всем своем украшении был каким-то чудом, выпавшим из неведомой сказки. Маргарита, Марат и Юрка смотрели, поглаживали ослика и его крылья на спине.

– Так сколько я должен за тюбетейку? – спросил Юрка Маргариту.

– Так я же вам её подарила! Носите на здоровье! Вот видите: это день такой – полон чудес! Даже крылатый ослик во дворе очутился! – смеялась Маргарита, выложив на своей изящной ладошке кусок хлеба, который ослик поглаживал, ощупывая языком, но никак не хотел есть.

Но их троих отвлек строгий женский окрик:

– Пегаска! Вот ты где! Ко мне, Пегаска! Ко мне! – кричала женщина в ярко-красной стеганой куртке, выглядывая из кабины фуры, за рулем которой сидела она сама. Она въехала во двор и, выпрыгнув из машины, подбежала к ним.

Ослик преобразился, подпрыгнул и радостно завел свое «ийя-ийа», направляясь к этой женщине! А эта женщина, выскочившая из фургона, резко отодвинула руку Маргариты с куском хлеба, и без признаков какой-либо вежливости резко спросила:

– Чем вы тут его кормили? – строго оглядывая всех троих.

Она была румяной, полной, лет тридцати с небольшим, в красной стеганке, с разметавшимися по плечам светло-русыми, с веселой рыжинкой волосами.

– Хлебом… – ответили они оторопело.

– Главное, консервы никакие или колбасу – не давали? Ой, бока-то, наверное, натер этими крыльями, – причитала она, рассматривая своего крылатого ослика.

Потом она ловко открутила его крылья и сняла чалму, что очень обрадовало ослика. И он точно маму увидел – оживился и уткнулся в её бок. Она достала тюбик с мазью и смазала потертости на боках, оставшиеся от «крыльев бабочки».

– Нет, никаких консервов или колбасы мы ему не давали. Только хлебом покормили! – объясняла Маргарита, разглядывая, как ловко незнакомка управляется с осликом и намазывает его бока мазью, которую та достала из кармана вместе с пластырем, прикрыв им места потертостей.

– Представляете, мой напарник вчера забирал животных, я-то вчера выступала далеко отсюда – гастроли!.. Ой, здравствуйте! Я – Нина, я дрессировщица! Ну вот, и он забыл тут нашего Пегасика. Всех верблюдов погрузил в фургон, а Пегаса забыл. Я, как узнала об этом, сразу уволила. А сама, скорей поехала забрать Пегасика. Хорошо, что он далеко не ушёл, а то и потеряться мог. Он же у нас артист. Пегаска умница! Пегаска красавец! Пегасик у нас главный! – приговаривала она, поглаживая ослика и радуясь, что он нашёлся. – А тут типы какие-то арендовали его на вечер. Я доверила, потому что за них попросил мой сокурсник по цирковому училищу – Стилет. Ой! Всё Стилет да Стилет! И имя его забылось! Ох, не люблю я в аренду животных отдавать! Но ведь деньги-то реальные за аренду платят. Спасибо, что покормили Пегасика, попридержали у себя. Спасибо вам! Вот вам – это контрамарки в наш цирк от меня, ну, знаете – в Клину мы выступаем уж третий год. И на входе скажите: от Нины Златогорской. Это я – Нина Златогорская! У меня такой номер там! Приезжайте! Посмотрите! – сказала она, протянув Маргарите и Юрке визитные карточки с фотографией-рекламой её номера, где она, очень красивая, в прическе с локонами, в голубом платье, на вытянутых руках, как на ветвях, держала белых голубей.

И, попрощавшись со всеми, она повела Пегаску в фургон.

– А Вы в Клин обратно поедете? – сообразила Маргарита.

– Да, в Клин, а что? «Подбросить нужно?» – спросила понятливая Нина.

– Да, вот дедушка из Петрова, как раз по пути в Клин – ответила Маргарита.

***

Кабина фургона была высокой. Из неё было видно далеко, как раскинулась Клинско-дмитровская гряда – во всей красе, с её безмятежно синеющими далями и распахнутыми ясно-синему в этот день небу своими просторами. Удивительно красивый выдался день: с высоким осенним небом, пронзительно яркими цветами земли, вспыхивающими вдали отдельными пятнами рыжей, последней в этом году листвы. Нина вела свой фургон лихо, на скорости. И, охотно смеясь, болтала всю дорогу. И всё уговаривала Юрку обязательно приехать в цирк, посмотреть на её выступление. И на Пегаса полюбоваться. На то, какой он молодец, какие номера она с ним поставила.

– Вы обязательно приезжайте в наш цирк! Я выступаю там с Пегаской, у меня номер с белыми голубями. Они у меня умненькие, послушные, красивые. И платье такое мне сшили для этого выступления – вот как сегодняшнее небо, бирюзовое, яркое, с блестками… – болтала веселая Нина Златогорская, управляя машиной. А вам, дедушка, в тюбетейке-то не холодно?

– Нет! Мне хорошо! – улыбнулся Юрка. – Это мне Маргарита подарила, она сама их делает и вышивает.

– О! Правда красиво! – отметила дрессировщица, на мгновение повернув голову к Юрке.

***

«Вот ведь удивительно! За столько лет моей скучной и однообразной жизни один раз «отклонился» в своих водочных походах в Ругачёво – и на тебе! Совсем другая жизнь кругом! А она рядом была, эта самая жизнь! И в ней даже голуби – умные! И Пегаска – всё понимает, и с крыльями, и без! Один я полный дурак! Все эти годы жил как слепой и ничего вокруг и не видел! Проглядел жизнь! Мою жизнь! А что, может, правда взять, да и поехать в цирк? В Клин? А? А и поеду в цирк!» – ответил самому себе Юрка, стоя у забора своего дома.

Он всё не торопился возвращаться домой. Стоял, глядя на петляющую дорогу, по которой дальше уехала в свой цирк Нина Златогорская. С удовольствием, словно смакуя, вдыхал свежий осенний ветер, любуясь синеющими далями, в которых рыжими пятнышками вспыхивали пожелтевшие листочки, как яркие весёлые веснушки на румяном и смешливом лице дрессировщицы Нины. Усмехнулся, подняв голову и взглянув на небо, словно разгадал её девичий секрет:

«А платье-то голубое-голубое для выступлений в цирке она сделала «под цвет глаз», не иначе! Эх, мне бы в старости дочку такую! Как у Христа за пазухой жил бы! Надо же, дрессировщица! Значит, со зверьми крутится и управляется! А значит, и с коровой управилась бы! Руки-то у неё ловкие, сильные. Да и свинью бы завели. И цыплят, они ж как одуванчики по весне во дворе – желтые. От них во дворе весело было бы! Да что за старость без дочки-то!»

Почему-то промелькнули, крутанулись в голове какие-то новые стишки:

– Жили-были. Были-жили…

–Что нажили?

– Сто грехов! Чтоб исправить их,

не хватит и ста жизней без долгов!

– Хватит, грешник! Не греши!

И ступай на Небеси!

Юрка сам удивился тому, что забрело в его голову, украшенную тюбетейкой Маргариты. Подумав, что позабавит этим стишком таксистов, если подвезут его по пути в Ругачёво. И повторил еще раз «про себя», чтобы лучше запомнить. Вздохнул и пошел в дом. А заходя в свой дом, он почувствовал странную навалившуюся усталость. Ползущую, обволакивающую, наливающуюся тяжестью и тоской, вдруг скосившую его. И Юрка, едва успев снять у порога куртку, не раздеваясь, свалился на кровать. После забытья он открыл глаза и понял, что закончился тот яркий и солнечный, с ясно-голубым небом, «как платье Нины Златогорской», день! И опять провалился в сон.

«Эх! Не запас себе на поминки! А надо было бы на поминки запасти водки! Кто ж меня помянет? – с досадой сообразил Юрка, выныривая из забытья. И отчетливо мысленно добавил:

– А ведь, похоже, пора! И некому будет стакан с куском хлеба, прикрывающим его, как крышка… некому, некому на подоконник поставить! Самому нужно сделать, пока силы есть. Хорошо, что как влюбился пить перестал. Осталось чуток – на стакан хватит» – подумал он. И с этими мыслями с трудом поднялся. Опираясь на край стола, попытался выпрямиться, но боль незримой финкой вонзалась в него слева через подреберье, проникая всё глубже и глубже. Боль перехватила его дыхание.

«Успеть бы!» – пронеслось в его голове. И Юрка, передвигаясь к окну, держал стакан с водкой, метавшейся на донышке в его трясущихся руках. Больше в доме не оказалось. Он бережно прижимал стакан к груди, точно хотел дать на прощанье выпить своему болящему сердцу, заглушить боль. Но боль заселялась в его сердце всё настырнее, обживая каждую частичку его, выселяя из него его беспомощную жизнь. А потом эта боль перестала быть частью его самого, а захлестнула весь его мир. Он дошел до окна и опустил стакан с заветренным ломтем чёрного хлеба. За окном было солнечное утро. Солнечные зайчики блеснули через грани совкового граненого стакана, разбежались по Юркиному жилищу.

«Утро… Хорошо!» – подумал Юрка, пытаясь открыть глаза. Но тут вдруг увидел, что за окном темная ночь. Он внезапно сообразил, что эта тьма – не ночь, а его боль, выплеснувшаяся из него наружу. Вся его боль вышла из него и залила жгучей тьмой всё вокруг, застилая его глаза. Но в этой непроглядной мгле отчетливо стала видна идущая от калитки к его окну, улыбающаяся ему жена его – Олюшка. Такая молодая-молодая, красивая, босая. Вот она по первому снегу идет, не оставляя следов. И рукой машет ему так приветливо, и словно зовет его к себе. Юрке стало и радостно, и стыдно. От того, что подумалось ему, что, наверное, ей оттуда видно всё было – как непотребно жил он все эти годы без неё. Да еще и влюбился в прекрасную Маргариту. И хоть только в мыслях, а вроде как изменил Олюшке своей старый Юрка.

– Не кори себя, Юрка! – рассмеялась в ответ его мыслям жена его Ольга.

– Так и сам не пойму, что за наваждение нашло! Но ведь ты и сама оттуда видела – это ж не разврат какой-нибудь со мной случился. А чувство нашло! Нежность какая-то! Вот ведь вроде бы и не человек я давно, а одеревенелость какая-то. А чувство во мне чувство появилось. И зачем оно мне? Сам не пойму…

– Так чтоб человеком пришел, чтоб ожившим стал! Идём! Идём! – звала его Олюшка, как когда-то, протягивая к нему свои красивые белые руки, нестерпимо белые в этой тьме. А Юрка все эти годы помнил, какие сильные и проворные в работе были её руки днем и ласковые, нежные ночью. Всё помнил.

Стакан с ломтём, как опустевшая клетка сбежавших солнечных зайчиков, остался стоять на подоконнике. А Юрка шёл и шёл следом за женой. Поднимаясь всё выше и выше, по кустам, по ветвям деревьев, а потом совсем затерялся в ночном небе, в толпе звезд, комет и незнакомых ему людей, почему-то приветливо улыбавшихся ему.

***

С того дня, когда Маргарита расспросила Марата о той купюре, что он дал полицейскому, душа её была в тревоге. И без того измученная туманными ответами на её запросы о поисках исчезнувшего Нарзикула Давронова, она места себе не находила. И эта мутная история испугала её. Она боялась отпускать Марата на улицу. И даже запретила ему играть в песочнице. Марат просился в цирк, увидеть Пегаса. Но что-то останавливало её – отсутствие ответа на её запросы об исчезнувшем муже и страх за Нарзикула Давронова словно запрещали ей радоваться, улыбаться. Внутренний голос отчетливо произносил: «Нарзикул». И она безошибочно ощущала: «Нет! Недопустимо сейчас никакое веселье!» И опять погружалась в томительное ожидание ответа о судьбе Нарзикула.

***

Босс уже неделю напрасно поджидал, когда Марат, как обычно рано утром, выйдет на улицу. И всякий раз с появлением знакомого «ширк-ширк» уезжал, дав отмашку рукой другой, притаившейся поодаль машине, в которой сидели три таджика. Но в это серое, мглистое утро ему повезло. И его засада увенчалась успехом. Маргарита крепко спала в то утро. Проспала даже приготовление Марату завтрака. Недоглядела за сынишкой!

И Марат утром улизнул на улицу. Залез в тот странный шатер, раскинувшийся над песочницей. И удивился, что в такую рань не он один появился на улице. Три незнакомых таджика шли к нему. Настороженно, понуро, озираясь. И тут Марат увидел то, что потрясло его. Он вскочил, почувствовав, что даже задохнулся, захлебываясь от нахлынувших разом чувств: желания кричать, бежать и молчать от ужаса одновременно. Через мгновенье он сам бросился навстречу к этим типам с криком:

– Отдай! Отдай!!!

В его раскосых, угольно-чёрных глазёнках закипела та особая, азиатская беспощадная злость, которой всё нипочём. Прыжком эти трое оказались рядом с ним и схватили его. Поволокли в сторону машины. Но Марата занимала только рука с перстнем одного из его похитителей. Он злобной осой вцепился в его руку, пытаясь сдернуть перстень. Другие двое его приятелей попытались оторвать Марата от руки их соучастника.

***

То, что Юрка умер, случайно обнаружил его сосед с пасеки – Николай. Он не смог подняться по осенней распутице к себе на пригорок. И, как и в предыдущие годы, зашёл к Юрке, чтобы загнать к нему во двор свою машину на время распутицы. А самому, уже без машины, подняться к себе. Тут ему и бросился в глаза стакан с хлебом на подоконнике. Сосед подумал, что стакан поставлен кем-то из Юркиных знакомых, уже похоронивших его. И удивился, что настежь открытая дверь, поскрипывая, моталась на ветру. Здесь в Петрово, как и в старину, по-деревенски не запирали входные двери. Присмотревшись, сосед и увидел лежащего на кровати Юрку – Юрия Андреевича, в белой рубашке, с нестерпимо и нелепо ярким в царящем вокруг убожестве, галстуком. И почему-то в тюбетейке. Покойный безмятежно улыбался, глядя в потолок распахнутыми от восторга голубыми глазами, словно видел перед собой не старый, потемневший под олифой дощатый потолок, а что-то величественное и бесконечно прекрасное.

День Юркиных похорон был унылый, серый день. С самого утра с низко ползущими сизыми тучами, набухающими близким тяжелым проливным дождем. Жорка, стоя над холмиком чернеющей земли, свеже раскопанной, осенней, тяжелой от влаги дождей и таявших первых снегов, задумался о том, что надо бы помянуть Юрку. Но вспомнил, что совсем не при деньгах. Поднял голову к небу в этих раздумьях и сожалении, что не по-людски это – не помянуть человека, как вдруг почувствовал, что на его лицо упали капли дождя. Сначала дробно зачастившие, а потом хлынувшие даже не дождем, а разразившиеся ливнем.

«Успели до дождя закопать…» – с удовольствием для себя подумал Жорка, но мысли его тотчас оказались отвлечены странным впечатлением от этого дождя. Он облизнул губы и, подставляя их хлынувшему дождю, изумился, широко открывая рот. А потом, проворно сложив ладони в пригоршню, стал ловить струи дождя. Быстро глотая – выпивая собранное, что накапало в его ладони.

– Мужики! Мужики!!! Ну, ей-богу! Нашему Юрке на поминки небеса послали настоящую, его любимую «Столичную»-отличную! – крикнул он могильщикам. Но и те уже тоже успели вкусить даров небесных. И с хохотом тоже поминали старого Юрку, ловя струи дождя: сначала в сложенные ладони, а затем просто открытыми ртами. Потом побежали в кладбищенскую контору. Выволокли на улицу тазы, тарелки, стаканы, чашки и даже кастрюлю. Все, что можно было наполнить этим удивительным поминальным дождем, щедро изливавшимся над всем Ругачёвом до самого Юркиногодома. Так, чтоб всем хватило старого Юрку помянуть!

***

Дождь этот чудной шёл не более часа. Но именно в то самое время, когда случилась беда с Маратом. В тот самый момент, когда Марата схватили и уже дотащили до машины, чтобы запихнуть его в багажник, поминальный дождь отвлек похитителей. И, не обращая внимания на кричащего и вырывающегося Марата, его похитители вдруг замерли с нелепыми улыбками недоумения на лицах, что поразило сидящего поодаль в машине босса, с раздражением глядевшего на идиотизм происходящего. Но он не решился посигналить им, чтобы поторопить, опасаясь привлечь ненужное ему внимание.

И вдруг словно осточертела похитителям Марата эта грязная работа. И они, как последние идиоты, разевая рты, скакали и смеялись под струями внезапно разразившегося ливня, всё же не выпуская мальчика из цепких рук.

Босс включил дворники, разгонявшие струи ливня по лобовому стеклу, чтобы рассмотреть, что же там творится. И он с изумлением смотрел, не понимая, что же такое творится, почему они сразу не затолкали Марата в машину, а вместо этого почему-то вдруг превратились в пьяных придурков с раскрытыми ртами. Марат дергал за палец своего похитителя, пока другой, жестко прижав его к своему боку, тащил ребенка, болтающего в воздухе ногами. Тот, с пальца которого Марат пытался сорвать перстень, помогал, стараясь закрыть рот мальчика своей жесткой ладонью. Третий пытался поймать его ноги, чтобы помочь нести и удобнее было запихнуть его в машину. И все это они делали с дурацким хохотом, спотыкаясь и роняя Марата. Поразительно, но Марату всё же удалось отнять перстень, который оказался великоват похитителю. И потому Марату удалось стащить перстень отца с пальца похитителя.

Босс пристально смотрел на это, включив зажигание. Он машинально отметил про себя, что откуда-то сильно разит водкой. И вдруг увидел, что внезапно и неожиданно для него здесь же, на улочке, появился Стилет. Он бежал прямо к Марату. А тому никак не удавалось вырваться, но он смог увернуться и поднять что-то с земли.

В руке его блеснуло поднятое им, отколотое «розочкой» горлышко бутылки. Спасительная «розочка», которая осталась валяться неубранной с той вечеринки в их дворе. Он занес руку с «розочкой», но не успел нанести удар по руке похитителя. Внезапно брызнувшая кровь у него на глазах заливала грудь его обидчика, медленно обволакивая красным белую майку под его курткой, заливая брызгами все вокруг. Человек пошатнулся и неожиданно покорно рухнул. Марат сразу узнал стилет с наборной разноцветной ручкой, торчавший из груди похитителя. Он оглянулся и увидел Стилета, приготовившегося метнуть следующий нож, сделав левой рукой едва уловимый знак Марату. И Марат тотчас плашмя бросился на землю, ощутив, что второй похититель как раз разжал кулак и наконец отпустил ворот его куртки в тот миг, когда над головой мальчика с легким шорохом пролетел второй стилет. И похититель упал прямо на Марата. В этот момент раздался выстрел. И Марат, с трудом подняв голову из-под тяжести навалившегося на него тела, увидел, что это босс выстрелил в спину Стилета. И тот, сделав пару шагов, упал прямо перед Маратом.

Босс не стал выходить из машины, не забрал оставшегося третьего, когда увидел, что Марат вырвался от них и убежал домой, к матери в ателье. А поскорее завел машину и рванул отсюда прочь.

***

Запыхавшийся Марат почти выкрикивал, рассказывая матери, что произошло. Она металась по дому, старательно заперев для начала на все замки вход в ателье. Потом вызвала полицию и такси одновременно. И, успев собрать документы, приготовилась бежать из этих мест, прижимая к себе Марата. Только сейчас она рассмотрела на ладошке запыхавшегося сына перстень с рубином. Она задрожавшими руками взяла его. И, заметив, что он в крови, схватила подвернувшуюся под руку тряпицу, и протерла перстень. Запекшаяся кровь въелась в бороздки надписи на внутренней стороне кольца. Отчего надпись стала еще отчетливей видна. Маргарита прочитала на внутренней стороне кольца давно знакомую вязь в восточном стиле, нанесенную гравером семь лет тому назад: «Нарзикул + Маргарита = Марат».

Больше её в Ругачёво не видали. Дом она продала через московских риелторов.

***

С тех пор каждый год, в день Юркиных похорон, в наших местах всегда дождь. Хоть ненадолго, хоть чуточку, но, если и не прольётся ливнем, то уж поморосит иной раз до полудня, обязательно. И потому с тех пор всегда собирается народ в это время хлебнуть «Столичной»-отличной на помин души нашего Юрки. А быть может, и не только его души! Слух об этой диковинке в наших местах давно и далеко разошелся. Находится, правда, и не верящий в это народ. Но ведь это легко проверить. Приезжайте к нам в Петрово в день Юркиных похорон. Встаньте у Юркиного дома. И всего делов-то – немного подождать, когда дождик начнется. А он обязательно начнется со «Столичной»-отличной». Ну, а уж закусь, конечно, свою прихватите! Если, конечно, вы не «солнцееды» же какие-нибудь!