Kitobni o'qish: «Психология конфликта»

Name: Психология конфликта
Author: Н. В. Гришина
ISBN: 978-5-496-02350-4

Shrift:

* * *

Предисловие

Необходимость переиздания хрестоматии по психологии конфликта продиктована несколькими обстоятельствами. Прежде всего это неослабевающий и скорее даже усиливающийся интерес к проблематике конфликтов, в немалой степени, к сожалению, связанный с сохраняющейся напряженностью в различных сферах жизни современного российского общества. Однако, несмотря на это, все же можно говорить о некоторых позитивных изменениях: на мой взгляд, растет осознание того, что альтернативой напряженности в человеческих отношениях в самых разных сферах нашей жизни должно быть конструктивное решение существующих проблем, а не их отсутствие. И это, безусловно, немалый сдвиг в нашей ментальности. Все большее число профессионалов в самых разных областях деятельности – психологи и социологи, экономисты и управленцы – сталкиваются с практическими задачами урегулирования человеческих проблем и разрешения конфликтов.

Еще одно обстоятельство, которое обеспечивает внимание к литературе такого рода, – это растущий интерес людей к психологии, к тому, как строить свою жизнь, как успешно и самостоятельно решать свои проблемы. Сегодня никого не надо убеждать в том, что развитие интереса к психологии – это не дань моде, а естественное следствие изменений в социальной реальности, в жизни людей. Питер Друкер, крупнейший специалист в области управления, отмечает: «Через несколько сотен лет, когда историю нашего времени будут описывать как историю далекого прошлого, весьма вероятно, что самым важным, по мнению этих историков, будет признано не развитие технологий, не Интернет и не электронная коммерция, а беспрецедентное изменение условий человеческого существования. Впервые – без преувеличений – у значительного и быстро увеличивающегося числа людей появляется выбор. Впервые им приходится управлять собственной жизнью самостоятельно». И это, несомненно, проявляется и в том, что люди хотят быть более компетентными в собственной жизни, в том числе и при решении сложных проблем в отношениях, в преодолении критических жизненных ситуаций, в анализе и разрешении конфликтов.

Третье обстоятельство, побуждающее нас к переизданию данной хрестоматии, скорее вызывает огорчение: фактически мы вынуждены констатировать отсутствие серьезных сдвигов в том, что касается изучения, исследовательского продвижения в области конфликтной проблематики. В опубликованной в данном издании статье А. В. Сидоренкова приводятся данные о том, что в период с 1985 по 2001 г. – за 15 лет – в наших ведущих психологических журналах появилось 13 статей, посвященных проблеме конфликтов. По моим данным, в период с 2002 г. по начало 2007 г. в этих же журналах по данной теме появилось 5 статей. Таким образом, общая тенденция выхода публикаций, посвященных психологии конфликта, остается малоутешительной: в среднем – если, повторяю, ориентироваться на ведущие психологические журналы – в отечественной психологии появляется примерно одна статья в год. Главная проблема, видимо, состоит в том, что, несмотря на готовность психологов работать с конфликтами и очевидный интерес к ним, конфликт продолжает оставаться трудноуловимым для исследователей феноменом. Причем это относится не только к внутренним конфликтам, конфликтам души человеческой, – этот мир очевидно труден для традиционно понимаемого исследования, – но и к межличностному взаимодействию, конфликтам в человеческих отношениях. Однако «трудноуловимость» конфликтных феноменов не может быть препятствием на пути их изучения, и хочется думать, нам все же удастся найти способы справиться с ней.

Прекрасным примером экспериментальных методических приемов в изучении конфликтов является впервые появившаяся на русском языке классическая работа А. Р. Лурия «Природа человеческих конфликтов: Объективное изучение дезорганизации поведения человека» («Когито-Центр», М., 2002). На издание этой книги, безусловно, являющейся событием в отечественной психологической науке, журналы откликнулись двумя рецензиями. До этого русскому читателю могли быть знакомы только отдельные статьи Лурия, опубликованные по этой тематике еще в 30-е гг. XX в. История книги Лурия примечательна: написанная в 30-е гг., трижды изданная в США (причем первое издание датируется 1932 г., а последнее – 1976 г.), она наконец-то вернулась на родину. Фактически эта сугубо научная книга повторила судьбу многих произведений наших отечественных писателей, философов и гуманитарных ученых: их сначала приходилось читать на языке перевода, не будучи уверенным, что встретишься с ними на том языке, на котором их писали наши соотечественники, – писали прежде всего для нас. Книге Лурия повезло – как, впрочем, прежде всего и всем нам. Само название одного из разделов – «Психофизиология конфликтных процессов» – говорит о необычном подходе к проблематике конфликтов. Главный интерес автора состоит в использующем экспериментальный метод изучении «корней дезорганизованного поведения». При этом принципиальная позиция А. Р. Лурия заключается в том, что «человек не только переживает распад своего поведения, но и пытается овладеть им, преодолеть его. Мы изучили механизмы распада, но мы стоим перед не менее важной задачей изучения механизмов организации» (с. 389). Тем самым он связывает возможность лучшего понимания организации поведения людей через изучение закономерностей и механизмов его дезорганизации в конфликтах. Помимо всего прочего, повторюсь, работа Лурия – блистательный пример экспериментальных исследований человеческого поведения. В хрестоматии, посвященной психологии конфликтов, невозможно было не упомянуть о таком событии, как выход книги А. Р. Лурия, однако, по понятным причинам, в рамках формата хрестоматии этим приходится ограничиться.

В целом же отечественная библиотека по психологии конфликта пополнилась мало. В силу этого и данная хрестоматия претерпела мало изменений: в новое издание включен фрагмент книги западного автора и две статьи отечественных авторов, опубликованные после выхода предыдущего издания.

Надеюсь, однако, что это новое издание хрестоматии «Психология конфликта» будет встречено читателями с теми же интересом и благожелательностью, что и первое.

Н. В. Гришина, доктор психологических наук

Предисловие к первому изданию

Исследование конфликтов относится к наиболее динамично развивающейся в последние годы области психологии. И хотя в этом бесспорно сказывается влияние социальных факторов, роста конфликтности во всех сферах общественной жизни и взаимодействия людей, усиление интереса к конфликтной проблематике не может быть объяснено только внешними по отношению к науке влияниями.

Конфликт – это не просто модная проблема, хотя сегодня она и привлекает к себе внимание гораздо большего числа специалистов, чем это было еще совсем недавно. Интерес к конфликтной феноменологии не будет временным или преходящим, которому, в свою очередь, предстоит уступить место другой, более актуальной теме. Конфликт представляет собой явление, которое играет особую роль в психической жизни людей, их развитии, самореализации, отношениях с другими людьми, наконец, в жизни общества в целом. Конфликт как одно из значимых явлений психической жизни человека непосредственно связан с проблемой психологического благополучия – фундаментальной проблемой всей психологической науки. И хотя исследование конфликта оказалось в какой-то мере «поделенным» между разными психологическими дисциплинами – прежде всего общей психологией, психологией личности, социальной психологией, – понятие конфликта принадлежит всей психологической науке и относится к ее фундаментальным основам.

По сути, сейчас мы в какой-то мере восстанавливаем справедливость, возвращая явлению конфликта подобающее ему место в психологической феноменологии, утраченное и по причинам, не имеющим к науке никакого отношения. Немалую роль в этом сыграло и интенсивное развитие в нашей стране практической психологии, прежде всего в форме непосредственной психологической помощи людям. За обращением к психологу почти всегда стоит та или иная критическая жизненная ситуация человека, переживаемые им трудности, конфликты, кризисы. Потребность в психологической помощи в этих ситуациях резко контрастирует с явно недостаточно развитыми представлениями современной психологии об этих явлениях.

Ответом на эту потребность стало не только введение курсов по конфликтологии, социологии и психологии конфликта в образовательные программы подготовки специалистов самого разного направления, но и появление в последние годы немалого числа работ, в том числе учебного, научно-популярного, просветительского характера. И хотя интерес к такого рода литературе вполне закономерен, она далеко не всегда может удовлетворить запросы тех, кто ориентирован на профессиональное знание в области конфликтов.

Один из моих коллег, читая лекции по зарубежным теориям личности еще тогда, когда их названиями не пестрели обложки книг, часто рассказывал студентам старый анекдот о том, как человек недоумевает по поводу шумной славы популярного когда-то певца: «Все говорят – Робертино Лоретти, Робертино Лоретти! А мне сосед напел – ничего особенного!» Он добавлял при этом, что любые лекции не могут заменить чтения психологической литературы, ее классиков и «первоисточников». К сожалению, в прошлом мы вынуждены были знакомиться со многими из них лишь в пересказах – в учебниках или на тех же лекциях, и возникал тот самый эффект, против которого предостерегал мой коллега, – «ничего особенного». Сегодня ситуация кардинальным образом переменилась, и мы действительно получили возможность знакомиться с лучшими образцами психологической литературы из «первых рук». Однако это неизбежно породило проблемы выбора литературы и систематизации психологического знания. Один из способов решения этой проблемы – это подготовка и выпуск специальных изданий, посвященных тем или иным проблемам. Одним из лучших видов этого жанра является хрестоматия.

Данная хрестоматия содержит тексты как зарубежных, так и отечественных авторов, знакомство с которыми позволит читателю составить общее представление о проблеме конфликта, понимании и интерпретации конфликтных явлений разными направлениями психологической науки. Выбор этих текстов был непростым делом. Значительные трудности были связаны с тем, что интерес многих психологов к глубинным проблемам человека и переживаемым им трудностям, выразившийся, например, в многочисленных психодинамических теориях личности, далеко не всегда проявлялся в оформлении их представлений о конфликтах в специально посвященных этой теме работах. Именно это привело к отсутствию в данной хрестоматии имен, которые вполне достойны того, чтобы быть вписанными в историю развития идей в области психологии конфликтов. В противном случае пришлось бы либо публиковать здесь огромные тексты, либо оказываться перед необходимостью их пересказывания.

Кроме того, огромный пласт современной психологической литературы остался здесь в какой-то степени невостребованным, так как она посвящена не столько самому явлению конфликта, его феноменологии или описанию, сколько практической работе с конфликтами в разных современных психологических и психотерапевтических школах. Соединить все это в одном издании оказалось невозможным, это задача будущих изданий.

Особое внимание читателя хочется обратить на работы отечественных авторов. К сожалению, сейчас они нередко оказываются менее доступными начинающим психологам, чем работы их западных коллег. Вместе с тем, по моему глубокому убеждению, отечественная психология имеет свой, чрезвычайно мощный, самобытный и перспективный потенциал, использование которого принесет плоды не только отечественной, но и мировой науке. Это относится ко многим областям психологии и к психологии конфликта в том числе. В заключение напомню оригинальное значение греческого слова «хрестоматия» – «изучать хорошее, полезное». Надеюсь, что ощущение интереса и пользы будет сопутствовать вам и при чтении этой книги.

I
Философско-социологическая «конфликтная парадигма»

Основные темы и понятия раздела

• Элементы теории социального конфликта

• Функции социального конфликта

• Завершение конфликта

• Реалистический и нереалистический конфликт

* * *

Конфликт в его разнообразных формах является подлинно междисциплинарным предметом исследования. Его отдельные виды описываются и изучаются философами, политологами, правоведами, педагогами, военными, математиками, экономистами и др. В качестве наиболее давней и богатой традиции исследования конфликтов следует назвать работы философов и социологов. Именно философско-социологическая традиция оказала значительное и бесспорное влияние на отношение к конфликтам в гуманитарной мысли в целом и в психологии в частности.

«Теория конфликта», основанная на идее постоянного изменения общества, была сформулирована в противовес «теории равновесия».

Первоначальное формирование теории конфликта как определенной системы представлений о природе общества, его устройстве и развитии произошло под непосредственным влиянием работ Карла Маркса. Он считается признанным предшественником современной конфликтологии, а его идеи если и не всегда разделялись последующими поколениями социологов, интересовавшихся темой конфликта, то, по крайней мере, стали основой принципиальных изменений в философской традиции понимания конфликтов. Работы Маркса исследовали диалектику развития общества и закономерности возникновения конфликтов. Главной движущей силой развития общества, по Марксу, является борьба между классами, которая неизбежна в силу разделенности общества на враждующие социальные группы. Полнота и глубина описания и анализа процессов классовой борьбы в обществе позволяют считать Маркса создателем «социологии классовой борьбы».

Другой классик, имя которого в истории развития философско-социологической традиции изучения конфликтов стоит рядом с Марксом, – немецкий философ Георг Зиммель. Подобно Марксу, он полагал, что конфликт в обществе неизбежен, однако обращался к более широкому кругу разнообразных конфликтных явлений и считал одной из основных их форм конфликт между индивидом и обществом. Основное отличие социологии Зиммеля от представлений Маркса – это вера в позитивные возможности конфликта, в то, что конфликт может вести к социальной интеграции и усилению социальной сплоченности. Тем самым он может выполнять важнейшие функции сохранения социальных отношений и социальных систем. Зиммель сформулировал представление о позитивных функциях конфликта, заложив основы конфликтного функционализма.

Последователями Маркса и Зиммеля и современными классиками конфликтологии считаются немецкий социолог Ральф Дарендорф и американский ученый Льюис Козер. Они развивают традиции, заложенные «родоначальниками», – Дарендорф представляет диалектическую теорию конфликта в традиции диалектического подхода Маркса, а Козер – конфликтный функционализм, развивающий идеи Зиммеля. Идеи Дарендорфа и Козера рассматриваются как концептуальная основа современной парадигмы конфликта. Именно их работы стали непосредственным основанием конфликтологии, которая переходит от теоретических описаний конфликтов к практической работе с ними.

По Дарендорфу, социальный конфликт всегда существует в обществе в силу неизбежного различия интересов. Однако в постиндустриальном обществе он смещается из плоскости экономических интересов, отношений собственности (о которых писал Маркс) в область отношений господства-подчинения и перераспределения власти. Дарендорф подробно разбирает условия возникновения конфликтов, факторы, определяющие их остроту, последствия, возможности управления конфликтами и формы их разрешения и т. д. Интересы Козера, в свою очередь, фокусируются не столько вокруг анализа источников конфликта и его возникновения в социальных системах, сколько на его функциях. Позитивные функции конфликта (по Козеру) сводятся к стимулированию изменений, структурированию и оформлению групповых процессов и образований, разрядке напряженности, лучшему узнаванию и сближению сторон, а также предотвращению более сильных конфликтов.

В раздел «Философско-социологическая “конфликтная парадигма”» включены тексты, отражающие идеи основных классиков этой области. Наследие Маркса, хорошо известное и доступное в нашей стране, представлено небольшим фрагментом из его предисловия к «Критике политической экономии», а также лаконичными ключевыми тезисами, описывающими его представления о социальном конфликте, сформулированными Дж. Тернером, выполнившим тщательный анализ теории конфликта в социальных науках (Тернер Дж. Структура современной социологической теории, 1985). Выбор отдельных фрагментов работ Зиммеля, Дарендорфа и Козера был продиктован либо их достаточно общим характером, позволяющим составить представление о позиции автора, либо, напротив, их конкретностью в освещении вопроса, представляющего интерес для психологов. Выбранные отрывки из оригинальных текстов авторов дополнены схемами, заимствованными из работы Дж. Тернера, которые позволяют в предельно сжатой форме получить конкретное представление о результатах теоретической разработки классиками теории конфликта отдельных вопросов, имеющих практический интерес.

К. Маркс
К критике политической экономии¹

Предисловие

В общественном производстве своей жизни люди вступают в определенные, необходимые, от их воли не зависящие отношения – производственные отношения, которые соответствуют определенной ступени развития их материальных производительных сил. Совокупность этих производственных отношений составляет экономическую структуру общества, реальный базис, на котором возвышается юридическая и политическая надстройка и которому соответствуют определенные формы общественного сознания. Способ производства материальной жизни обусловливает социальный, политический и духовный процессы жизни вообще. Не сознание людей определяет их бытие, а, наоборот, их общественное бытие определяет их сознание. На известной ступени своего развития материальные производительные силы общества приходят в противоречие с существующими производственными отношениями, или – что является только юридическим выражением последних – с отношениями собственности, внутри которых они до сих пор развивались. Из форм развития производительных сил эти отношения превращаются в их оковы. Тогда наступает эпоха социальной революции. С изменением экономической основы более или менее быстро происходит переворот во всей громадной надстройке. При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественно-научной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче – от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение. Как об отдельном человеке нельзя судить на основании того, что сам он о себе думает, точно так же нельзя судить о подобной эпохе переворота по ее сознанию. Наоборот, это сознание надо объяснить из противоречий материальной жизни, из существующего конфликта между общественными производительными силами и производственными отношениями. Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества. Поэтому человечество ставит себе всегда только такие задачи, которые оно может разрешить, так как при ближайшем рассмотрении всегда оказывается, что сама задача возникает лишь тогда, когда материальные условия ее решения уже имеются налицо или по крайней мере находятся в процессе становления. В общих чертах, азиатский, античный, феодальный и современный, буржуазный, способы производства можно обозначить как прогрессивные эпохи экономической общественной формации. Буржуазные производственные отношения являются последней антагонистической формой общественного процесса производства, антагонистической не в смысле индивидуального антагонизма, а в смысле антагонизма, вырастающего из общественных условий жизни индивидуумов; но развивающиеся в недрах буржуазного общества производительные силы создают вместе с тем материальные условия для разрешения этого антагонизма.

Дж. Тернер
Ключевые тезисы Маркса²

I. Чем более неравномерно распределены в системе дефицитные ресурсы, тем глубже конфликт интересов между господствующими и подчиненными сегментами системы. II. Чем глубже подчиненные сегменты начинают осознавать свои истинные коллективные интересы, тем более вероятно, что они будут сомневаться в законности существующей в настоящее время формы распределения дефицитных ресурсов.

A. Чем больше социальные перемены, производимые господствующими сегментами, подрывают существующие в настоящее время отношения между подчиненными, тем более вероятно, что эти последние начнут осознавать свои истинные интересы.

Б. Чем чаще господствующие сегменты создают у подчиненных состояние отчуждения, тем более вероятно, что эти последние начнут осознавать свои истинные коллективные интересы.

B. Чем больше члены подчиненных сегментов смогут жаловаться друг другу, тем более вероятно, что они начнут осознавать свои истинные коллективные интересы.

1. Чем больше экологическая концентрация членов подчиненных групп, тем более вероятно, что они сообщают друг другу свои жалобы.

2. Чем выше возможности членов подчиненных групп получить образование, чем разнообразнее используемые ими средства коммуникации, тем более вероятно, что они должны будут обмениваться жалобами.

Г. Чем больше подчиненные сегменты сумеют развить унифицированную идеологию, тем более вероятно, что они начнут сознавать свои истинные коллективные интересы.

1. Чем выше способность вербовать или порождать идеологов, тем более вероятна идеологическая унификация.

2. Чем ниже способность господствующих групп регулировать процессы социализации и сети коммуникаций в системе, тем более вероятна идеологическая унификация.

III. Чем больше подчиненные сегменты системы сознают свои коллективные интересы, чем больше они сомневаются в законности распределения дефицитных ресурсов, тем более вероятно, что они должны будут сообща вступить в открытый конфликт с доминирующими сегментами системы.

А. Чем меньше способность господствующих групп проявлять свои коллективные интересы, тем более вероятно, что подчиненные группы должны будут вступить в конфликт сообща.

IV. Чем выше идеологическая унификация членов подчиненных сегментов системы, тем более развита их структура политического руководства, тем сильнее поляризация господствующих и подчиненных сегментов системы.

V. Чем сильнее поляризации господствующих и угнетенных, тем более насильственным будет конфликт.

VI. Чем более насильственным является конфликт, тем больше структурные изменения системы и перераспределение недостающих ресурсов.

Г. Зиммель
Человек как враг³

I

О естественной враждебности между человеком и человеком говорят скептические моралисты, для которых homo homini lupus est⁴ и «в несчастье наших лучших друзей есть нечто, не вполне для нас неприятное». Однако же и противоположным образом настроенная моральная философия, выводящая нравственную самоотверженность из трансцендентных основ нашего существа, отнюдь не избегает подобного пессимизма.

Ведь она признает, что в наших волениях, опытно постижимых и исчислимых, невозможно обнаружить жертвенное отношение Я к Ты. Следовательно, эмпирически, согласно рассудку, человек является просто эгоистом и обратить этот естественный факт в его противоположность уже никогда не сможет сама природа; (на это способен) лишь deus ex machina⁵ некоего метафизического бытия внутри нас. Видимо, данная враждебность оказывается по меньшей мере некоторой формой или основой человеческих отношений наряду с другой – симпатией между людьми. Примечательно сильный интерес, который, например, человек испытывает именно к страданиям других людей, можно объяснить только смешением обеих мотивировок.

На сущностно присущую нам антипатию указывает и такое нередкое явление, как «дух противоречия», свойственный отнюдь не только принципиальным упрямцам, всегда говорящим «нет» (к отчаянию своего окружения, будь то дружеский или семейный круг, комитет или театральная публика). Нельзя сказать, что наиболее характерна область политическая, где «дух противоречия» торжествует в тех деятелях оппозиции, классическим типом которых для Маколея был Роберт Фергюсон; His hostility was not to Popery or to Protestantism, to monarchical government or to republican government, to the house of Stuarts or to the house of Nassau, but to whatever was at the time established⁶. Все эти случаи, считающиеся типами «чистой оппозиции», не обязательно должны ею быть; ибо такого рода оппоненты объявляют себя защитниками угрожаемых прав, борцами за объективно правильное, охранителями меньшинства как такового. Абстрактное стремление к оппозиции, по-моему, гораздо отчетливее демонстрируют куда менее примечательные ситуации: тихое, едва осознанное, часто сразу же улетучивающееся побуждение противоречить некоторому утверждению или требованию именно тогда, когда оно встречается в категоричной форме. Даже во вполне гармоничных отношениях у многих достаточно податливых натур этот оппозиционный инстинкт выступает с неизбежностью рефлекторного движения и подмешивается, пусть и без видимых последствий, к поведению в целом. Допустим, это действительно захотели бы назвать защитным инстинктом – ведь и многие животные автоматически выбрасывают свои приспособления для защиты и нападения в ответ на одно только прикосновение. Но тем самым был бы только доказан изначальный, фундаментальный характер оппозиции, так как это означало бы, что личность, даже и не подвергаясь нападению, лишь реагируя на самовыражения других, не способна утверждать себя иначе, как через оппозицию, что первый инстинкт, при помощи которого она себя утверждает, есть отрицание другого.

Прежде всего, от априорного инстинкта борьбы невозможно отказаться, если присмотреться к невероятно мелким, просто смехотворным поводам самой серьезной борьбы. Один английский историк рассказывает, что совсем недавно передрались между собой две ирландские партии, вражда которых возникла из спора относительно масти какой-то коровы. В Индии несколько десятилетий назад происходили серьезные восстания вследствие распри двух партий, ничего не знавших одна о другой, кроме того, что они – партии правой и левой руки. И только, так сказать, на другом конце эта ничтожность поводов для спора обнаруживает себя в том, что часто он завершается явлениями просто ребяческими. Магометане и индусы живут в Индии в постоянной, латентной вражде и отмечают ее тем, что магометане застегивают свое верхнее платье направо, а индусы – налево, что на общих трапезах первые усаживаются в круг, а вторые – в ряд, что бедные магометане используют в качестве тарелки одну сторону листа, а бедные индусы – другую. В человеческой вражде причина и действие часто до такой степени находятся вне связи и разумной пропорции, что невозможно правильно понять, является ли мнимый предмет спора его действительным поводом или всего только выходом для уже существующей вражды. Что касается, например, отдельных процессов борьбы между римскими и греческими партиями в цирке, разделения на партии ο'μοουσνοζ и ομονουσνοζ⁷ борьбы Алой и Белой розы, – то невозможность обнаружить какое-либо рациональное основание для борьбы заставляет нас по меньшей мере сомневаться. В целом создается впечатление, что люди никогда не любили друг друга из-за вещей столь малых и ничтожных, как те, из-за которых один другого ненавидит.

Наконец, (на мысль о том, что существует) изначальная потребность во враждебности, часто наводит и невероятно легкая внушаемость враждебного настроения. В общем, среднему человеку гораздо труднее удается внушить другому такому же доверие и склонность к некоему третьему, прежде ему безразличному, чем недоверие и отвращение. Весьма характерно, что это различие оказывается относительно резким именно там, где речь идет о низших степенях того и другого, о первых зачатках настроенности и предрассудка в пользу или против кого-либо; что касается более высоких степеней, ведущих к практике, то тогда решает уже не эта мимолетная, однако выдающая основной инстинкт наклонность, но соображение более осознанного характера. Здесь обнаруживается тот же факт, но как бы иначе повернутый: легкие, словно бы тенью набегающие предубеждения на наш образ другого могут быть внушены даже совершенно безразличными личностями; для возникновения же благоприятного предрассудка нужен уже некто авторитетный или находящийся с нами в душевной близости. Быть может, без этой легкости или легкомыслия, с каким средний человек реагирует именно на внушения неблагоприятного рода, и aliquid haeret⁸ не стало бы трагической истиной.

Наблюдение всяческих антипатий и разделения на партии, интриг и случаев открытой борьбы, конечно, могло бы поставить враждебность в ряд тех первичных человеческих энергий, которые не высвобождаемы внешней реальностью их предметов, но сами для себя эти предметы создают. Так и говорят, что человек не потому имеет религию, что верит в Бога, но потому верит в Бога, что имеет религию как настроенность своей души. В отношении любви, пожалуй, общепризнано, что она, особенно в молодые годы, не есть лишь реакция нашей души, которую вызывает ее предмет (например, как воспринимается цвет нашим аппаратом зрения). Душа имеет потребность любить и только сама объемлет некоторый предмет, удовлетворяющий этой потребности. Да ведь душа впервые и наделяет его, при определенных обстоятельствах, такими свойствами, которые якобы вызвали любовь. Нет никаких оснований утверждать, что то же самое (с некоторыми оговорками) не может происходить и с развитием противоположного аффекта, что душа не обладает автохтонной потребностью ненавидеть и бороться, часто только и проецирующей на избираемые ею предметы их возбуждающие ненависть свойства.

Это не столь очевидный случай, как любовь. Дело, видимо, в том, что влечение любви благодаря тому, что в юности оно невероятно физиологически обострено, несомненным образом подтверждает свою спонтанность, свою определенность со стороны terminus а qио⁹. Влечение ненависти, пожалуй, только в виде исключения имеет такие острые стадии, которые могли бы позволить равным образом осознать ее субъективно-спонтанный характер.

Итак, если у человека действительно есть формальное влечение враждебности как парная противоположность потребности в симпатии, то, по-моему, исторически оно берет начало в одном из тех психических процессов дистилляции, когда внутренние движения в конце концов оставляют в душе после себя общую им форму как некое самостоятельное влечение. Интересы различного рода столь часто побуждают к борьбе за определенные блага, к оппозиции определенным личностям, что, вполне вероятно, в качестве остатка в наследственный инвентарь нашего рода могло перейти состояние возбуждения, само по себе побуждающее к антагонистическим выражениям.

Известно, что – в силу неоднократно обсуждавшихся причин – взаимоотношения примитивных групп почти всегда враждебны. Пожалуй, самый радикальный пример – индейцы, у которых каждое племя считалось находящимся в состоянии войны с любым другим, если с ним не был заключен внятный мирный договор. Но нельзя забывать, что на ранних стадиях культуры война есть едва ли не единственная форма, в которой вообще идет речь о соприкосновении с чужой группой. Покуда межтерриториальное торговое общение было неразвито, индивидуальные путешествия неизвестны, а духовная общность еще не выходила за границы группы, помимо войны не было никаких социологических взаимосвязей между различными группами. Здесь взаимоотношения элементов группы и примитивных групп между собой проявляются в совершенно противоположных формах. Внутри замкнутого круга вражда, как правило, означает прерывание взаимосвязей, отстраненность и избегание контактов; эти негативные явления сопровождает даже страстное взаимодействие открытой борьбы. Напротив, каждая из групп в целом равнодушна к другой, покуда длится мир, и лишь во время войны они обретают друг для друга активную значимость. Поэтому одно и то же влечение к экспансии и действенности, которое внутри требует безусловного мира как основы сцепления интересов и взаимодействия, вовне может выступать как воинственная тенденция.

II

Война, возникающая на основе единства и равенства, очень часто бывает более страстной и радикальной, чем в случае, если партии не составляли одно целое. Древний иудейский закон разрешает двоеженство, но он же налагает запрет на брак с двумя сестрами (хотя после смерти одной из них можно жениться на другой), ибо такой брак особо способствовал бы возбуждению ревности. То есть прямо предполагается как факт опыта, что на почве родственной общности возникает более сильный антагонизм, чем между чужими. Взаимная ненависть мельчайших соседних государств, у которых вся картина мира, локальные связи и интересы необходимым образом весьма сходны и нередко должны даже совпадать, часто намного более страстна и непримирима, чем между большими нациями, пространственно и по существу совершенно чужими друг другу. Этот рок настиг и Грецию, и послеримскую Италию, и с еще большей силой он обрушивался на Англию, пока там, после норманского завоевания, не сплавились обе расы. Они, эти расы, жили вперемешку на одной и той же территории, были привязаны друг к другу постоянно действовавшими жизненными интересами, их удерживала вместе единая идея государства. И все-таки внутренне они были совершенно чужды, во всем существе каждой из них сказывалось отсутствие взаимопонимания, а во властных интересах они были абсолютно враждебны одна другой. Справедливо сказано, что ожесточение и ненависть тут были большими, нежели они вообще могли проявиться в отношениях между внешне и внутренне разделенными племенами. Дела церковные наиболее показательны, ибо здесь малейшее отличие, поскольку оно догматически фиксировано, сразу заключает в себе логическую непримиримость: если отклонение вообще имеет место, то в категориальном отношении безразлично, велико оно или мало. Так обстояло дело в конфессиональных спорах между лютеранами и реформатами в XVII в. Едва только состоялось великое обособление от католицизма, как тут же целое расщеплялось, по ничтожнейшим поводам, на партии, по заявлениям которых скорее возможна была бы общность с папистами, чем со сторонниками иного исповедания. А когда в 1875 г. в Берне возникла трудность с определением места католического богослужения, Папа не разрешил, чтобы оно состоялось в церкви старокатоликов¹⁰, лучше тогда уж в реформатской церкви.

Два рода общности следует принять во внимание как фундамент особенно острого антагонизма: общность качеств и общность благодаря включенности в единую социальную связь. Первая сводится исключительно к тому, что мы являемся существами различными (Unterschiedswesen). Вражда должна тем глубже и сильнее возбудить сознание, чем больше схожесть партий, от которой она отталкивается. При мирном или исполненном любви настрое – это отличный защитный инструмент объединения, сравнимый с предупредительной функцией боли в организме; ибо именно явственная осознанность, с какой заявляет о себе диссонанс в обычно гармоничных отношениях, сразу же призывает к устранению почвы для спора, чтобы он не разъел отношения до самого основания.

Но где нет этого намерения при любых обстоятельствах все-таки договориться, там сознание антагонизма, обостренное равенством во всем остальном, делает антагонизм еще острее. Люди, у которых много общего, часто куда горше, несправедливее обижают друг друга, чем совершенно чуждые. Иногда это случается потому, что большая область их взаимной общности стала чем-то само собой разумеющимся, и поэтому не она, а то, что на данный момент их разнит, определяет позиции по отношению друг к другу. Преимущественно это происходит именно в силу их немногих различий, а всякий мельчайший антагонизм приобретает иное относительное значение, чем это бывает между людьми более отчужденными, с самого начала взаимно ориентированными на возможные различия. Отсюда – семейные конфликты из-за совершеннейших пустяков, трагичность «мелочей», из-за которых порой расходятся вполне подходящие друг другу люди. Это отнюдь не всегда означает, что гармонизирующие силы еще прежде пришли в упадок; как раз большая схожесть свойств, склонностей, убеждений может привести к тому, что расхождение в чем-то совсем незначительном (из-за остроты противоположностей) будет ощущаться как нечто совершенно невыносимое.

Сюда добавляется еще вот что: чужому, с кем не объединяют ни общие качества, ни интересы, (люди) противостоят объективно, пряча личность в скорлупу сдержанности, поэтому отдельное различие не так легко становится доминантой человека. С абсолютно чужими соприкасаются лишь в тех точках, где возможны отдельные переговоры или совпадение интересов. Ими ограничивается и течение конфликта. Чем больше у нас (как целостных людей) общего с другим (человеком), тем легче наша целостность станет сопрягаться с каждым отдельным отношением к нему. Отсюда та непомерная резкость, те срывы, какие люди, обычно вполне собою владеющие, иногда позволяют себе как раз с самыми близкими. Счастье и глубина отношений с человеком, с которым мы, так сказать, ощущаем свое тождество, когда ни одно слово, совместная деятельность или страдание не остаются подлинно обособленными, а облекают собой всю душу, душа отдает себя без остатка – так это и воспринимается: вот что делает разлад в подобном случае столь роковым и страстным, задавая схему для гибельного (отождествления): «Ты – вообще».

Если люди оказываются однажды связанными между собой таким образом, они слишком привыкают всю тотальность своего бытия и чувствования отдавать тому, к кому в этот момент обращаются. Иначе они и в спор привнесут (излишние) акценты, своего рода периферию, из-за чего спор перерастает сам повод к нему и пределы своего объективного значения и ведет к раздвоению личности. На высшей ступени духовного образования этого можно избежать; ибо для нее характерно соединение полной самоотдачи (душа отдает себя одной личности) с полным взаимным обособлением элементов души. В то время как недифференцированная страсть сплавляет тотальность человека с возбуждением одной части или момента, образование не позволяет им вырваться за пределы его собственного, точно очерченного права. Тем самым отношения гармоничных натур обретают то преимущество, что именно в конфликте они осознают, сколь незначителен он по сравнению с соединяющими их силами. Но помимо этого, именно у глубоких натур утонченная чувствительность к различиям сделает склонность и отвращение тем более страстными, что они выделяются на фоне противоположным образом окрашенного прошлого, а именно в случае однократных, неотзываемых решений об их отношениях, совершенно отличных от маятникового движения их повседневной взаимопринадлежности, не подвергаемой сомнению.

Стихийное отвращение, даже чувство ненависти между мужчинами и женщинами не имеет определенных оснований, а есть обоюдное отвержение всего бытия личностей – иногда это первая стадия отношений, второй стадией которых является страстная любовь. Можно было бы прийти к парадоксальному предположению, что у натур, которые предопределены к самой тесной чувственной связи, этот поворот вызывается инстинктивной целесообразностью, чтобы сообщить определенному чувству посредством противоположной ему прелюдии – словно бы отступлением для разбега – страстное обострение и сознание того, что теперь обретено. Ту же форму обнаруживает и противоположное явление: глубочайшая ненависть вырастает из разбитой любви. Здесь, пожалуй, решающее значение имеет не только восприимчивость к различиям, но прежде всего опровержение собственного прошлого, выражающееся в такой смене чувств. Узнать, что глубокая любовь (притом не только половая) является заблуждением и отсутствием инстинкта – это такое самообнажение, такой надлом в надежности и единстве нашего самосознания, что мы неизбежно заставляем предмет этого невыносимого (чувства) искупить его перед нами. Тайное ощущение собственной вины мы весьма предусмотрительно прикрываем ненавистью, которая облегчает приписывание всей вины другому.

Дж. Тернер
Ключевые положения Зиммеля, касающиеся остроты конфликтов¹¹

I. Чем больше группы вовлечены в конфликт эмоционально, тем острее конфликт.

А. Чем выше была раньше степень причастности групп к конфликту, тем сильнее они вовлечены в него эмоционально.

Б. Чем сильнее была раньше вражда между группами, принимающими участие в конфликте, тем сильнее их эмоции, вызванные конфликтом. В. Чем сильнее соперничество участвующих в конфликте, тем сильнее их эмоции, вызванные конфликтом. II. Чем лучше «сгруппированы» группы, втянутые в конфликт, тем он острее.

III. Чем выше относительная сплоченность участвующих в конфликтах групп, тем острее конфликт.

IV. Чем крепче было раньше согласие участвующих в конфликте групп, тем острее конфликт.

V. Чем меньше изолированы и обособлены конфликтующие группы благодаря широкой социальной структуре, тем острее конфликт.

VI. Чем меньше конфликт служит просто средством достижения цели, чем больше он становится самоцелью, тем он острее.

VII. Чем больше, по представлению его участников, конфликт выходит за пределы индивидуальных целей и интересов, тем он острее.

Дж. Тернер
Функции социального конфликта по отношению к участвующим в нем сторонам¹² [по Зиммелю]

I. Чем сильнее внутригрупповые раздоры и чаще межгрупповые конфликты, тем менее вероятно, что границы между группами должны исчезнуть. II. Чем сильнее острота конфликта, чем меньше интегрирована группа, тем больше вероятность деспотической централизации конфликтных групп. III. Чем острее конфликт, тем сильнее внутренняя сплоченность конфликтных групп.

A. Чем больше острота конфликта и меньше конфликтные группы, тем выше их внутренняя сплоченность.

1. Чем острее конфликт и меньше конфликтная группа, тем меньше в каждой группе терпимости к отклонениям и разногласиям.

Б. Чем острее конфликт и чем больше группа выражает позицию меньшинства в данной системе, тем сильнее ее внутренняя сплоченность.

B. Чем острее конфликт и чем больше группа занята самообороной, тем сильнее ее внутренняя сплоченность.

Дж. Тернер
Функции конфликта по отношению к социальному целому¹³ [по Зиммелю]

I. Чем меньше острота конфликта, чем больше социальное целое базируется на функциональной взаимозависимости, тем более вероятно, что конфликт имеет интегративные последствия для социального целого.

II. Чем чаще конфликты и чем они менее остры, тем лучше члены подчиненных групп могут избавиться от враждебности, почувствовать себя хозяевами своей собственной судьбы и, следовательно, поддерживать интеграцию системы.

III. Чем менее острый конфликт и чем он чаще, тем больше вероятность того, что будут созданы нормы, регулирующие конфликты.

IV. Чем сильнее вражда между группами в социальной иерархии, чем реже при этом открытые конфликты между ними, тем сильнее их внутренняя сплоченность, тем вероятнее, что они будут держать определенную социальную дистанцию и тем самым содействовать сохранению существующего социального порядка.

V. Чем более продолжителен и менее остр конфликт между группами, в различной степени обладающими властью, тем более вероятно, что они отрегулируют свое отношение к власти.

VI. Чем острее и продолжительнее конфликт, тем более вероятно, что группы, прежде не связанные между собой, образуют коалиции.

VII. Чем продолжительнее угроза острого конфликта между партиями, тем прочнее коалиции, в которые вступает каждая из сторон, участвующих в конфликте.

Р. Дарендорф
Элементы теории социального конфликта¹⁴

V

В то время как общее объяснение структурной подоплеки всех социальных конфликтов невозможно, процесс развертывания конфликтов из определенных состояний структур, по всей вероятности, применим ко всем их различным формам. Путь от устойчивого состояния социальной структуры к развертывающимся социальным конфликтам, что означает, как правило, образование конфликтных групп, аналитически проходит в три этапа (которые при наблюдении форм организации, начиная приблизительно с политических партий, различаются эмпирически, т. е. не всегда четко).

Само исходное состояние структуры, т. е. выявленный каузальный фон определенного конфликта образует первый этап проявления конфликта. На основе существенных в каждом случае структурных признаков в данном социальном единстве можно выделить два агрегата социальных позиций, «обе стороны» фронта конфликта… Эти агрегаты представителей социальных позиций не являются пока в точном смысле социальной группой; они являются квази-группой, т. е. одним только обнаруженным множеством представителей позиций, предполагающим их сходство, которое не нуждается в осознании ими.

Но такие «предполагаемые» общности фактически имеют исключительное значение. Применительно к структурным конфликтам мы должны сказать, что принадлежность к агрегату в форме квази-группы постоянно предполагает ожидание защиты определенных интересов… Латентные интересы принадлежат социальным позициям; они не обязательно являются осознаваемыми и признаваемыми представителями этих позиций: предприниматель может отклоняться от своих латентных интересов и быть заодно с рабочими; немцы в 1914 г. могли вопреки своим ролевым ожиданиям осознавать симпатию к Франции…

Второй этап развития конфликта состоит тогда в непосредственной кристаллизации, т. е. осознании латентных интересов, организации квази-групп в фактические группировки. Каждый социальный конфликт стремится к явному выражению вовне. Путь к манифестированию существующих латентных интересов не очень долог; квази-группы являются достижением порога организации групп интересов. При этом, конечно, «организация» не означает одно и то же в случае «классового конфликта», «конфликта ролей» или конфликта в области международных отношений. В первом случае речь идет об организации политической партии, союза, в последнем, напротив, более об экспликации, проявлении конфликтов. При «ролевом конфликте» можно говорить об организации участвующих элементов только в переносном смысле. Тем не менее конфликты всегда стремятся к кристаллизации и артикуляции.

Разумеется, кристаллизация происходит при наличии определенных условий. По меньшей мере в случаях классовых конфликтов, конфликтов по поводу пропорционального представительства и конфликтов, связанных с меньшинствами, ими являются «условия организации». Чтобы конфликты проявились, должны быть выполнены определенные технические (личные, идеологические, материальные), социальные (систематическое рекрутирование, коммуникация) и политические (свобода коалиций) условия. Если отсутствуют некоторые или все из этих условий, конфликты остаются латентными, пороговыми, не переставая существовать. При известных условиях – прежде всего если отсутствуют политические условия организации – сама организация становится непосредственным предметом конфликта, который вследствие этого обостряется. Условия кристаллизации отношений конкуренции, международных и ролевых конфликтов должны изучаться отдельно.

Третий этап заключается в самих сформировавшихся конфликтах. По меньшей мере в тенденции конфликты являются столкновением между сторонами или элементами, характеризующимися очевидной идентичностью: между нациями, политическими организациями и т. д. В случае если такая идентичность еще отсутствует… конфликты в некоторой степени являются неполными. Это не означает, что такие противоречия не представляют интереса для теории конфликта; противоположность существует. Однако в целом каждый конфликт достигает своей окончательной формы лишь тогда, когда участвующие элементы с точки зрения организации являются идентичными.

VI

Социальные конфликты вырастают из структуры обществ, являющихся союзами господства и имеющих тенденцию к постоянно кристаллизуемым столкновениям между организованными сторонами. Но очевидно, что источники родственных конфликтов в различных обществах и в разное время отнюдь не одинаковы. Конфликты между правительством и оппозицией выглядели в Венгрии в 1956 г. иначе, чем в Великобритании; отношения между Германией и Францией в 1960 г. иначе, чем в 1940-м; отношение немецкого общества к национальным и религиозным меньшинствам было в 1960 г. другим, нежели в 1940-м. Таким образом, формы социальных конфликтов изменяются; и теория социального конфликта должна дать ответ на вопрос, в каких аспектах можно обнаружить такие изменения формы и с чем они связаны. Это вопросы переменных и факторов вариабельности социальных конфликтов.

Что касается переменных социальных конфликтов, или границ, в которых они могут изменяться, то две кажутся особенно важными: интенсивность и насильственность. Конфликты могут быть более или менее интенсивными и более или менее насильственными. Допускается, что обе переменные изменяются независимо друг от друга: не каждый насильственный конфликт обязательно является интенсивным, и наоборот.

Переменная насильственности относится к формам проявления социальных конфликтов. Под ней подразумеваются средства, которые выбирают борющиеся стороны, чтобы осуществить свои интересы. Отметим только некоторые пункты на шкале насильственности: война, гражданская война, вообще вооруженная борьба с угрозой для жизни участников, вероятно, обозначают один полюс; беседа, дискуссия и переговоры в соответствии с правилами вежливости и с открытой аргументацией – другой. Между ними находится большое количество более или менее насильственных форм столкновений между группами – забастовка, конкуренция, ожесточенно проходящие дебаты, драка, попытка взаимного обмана, угроза, ультиматум и т. д. и т. п. Международные отношения послевоенного времени предоставляют достаточно примеров для дифференциации насильственности конфликтов: от «духа Женевы» через «холодную войну» по поводу Берлина до «горячей войны» в Корее.

…Переменная интенсивности относится к степени участия пострадавших в данных конфликтах. Интенсивность конфликта больше, если для участников многое связано с ним, если, таким образом, цена поражения выше. Чем большее значение придают участники столкновению, тем оно интенсивнее. Это можно пояснить примером: борьба за председательство в футбольном клубе может проходить бурно и действительно насильственно; но, как правило, она означает для участников не так много, как в случае конфликта между предпринимателями и профсоюзами (с результатом которого связан уровень зарплаты) или, конечно, между «Востоком» и «Западом» (с результатом которого связаны шансы на выживание). Очевидные изменения индустриальных конфликтов в последнее десятилетие безусловно заключаются в снижении их интенсивности…

Таким образом, интенсивность означает вкладываемую участниками энергию и вместе с тем – социальную важность определенных конфликтов.

В этом месте должен стать полностью ясным смысл взятого за основу широкого определения конфликта. Форма столкновения, которая в обыденном языке называется «конфликтом» (впрочем, как и так называемая «классовая борьба») оказывается здесь только одной формой более широкого феномена конфликта, а именно формой крайней или значительной насильственности (и, возможно, также интенсивности). Теперь постановка вопроса теории изменяется на более продуктивную: при каких условиях социальные конфликты приобретают более или менее насильственную, более или менее интенсивную форму? Какие факторы могут влиять на интенсивность и насильственность конфликта? На чем, таким образом, основывается вариабельность социальных конфликтов применительно к выделенным здесь переменным? Наша цель – не определение строгих и основательных ответов на эти вопросы; мы обозначим лишь некоторые области значимых факторов, дальнейшее изучение которых представляет собой нерешенную задачу социологии конфликта.

Первый круг факторов вытекает из условий организации конфликтных групп, или манифестирования конфликтов. Вопреки часто выражаемому предположению полное манифестирование конфликтов всегда уже является шагом к их ослаблению. Многие столкновения приобретают свою высшую степень интенсивности и насильственности тогда, когда одна из участвующих сторон способна к организации, есть социальные и технические условия, но организация запрещена и, таким образом, отсутствуют политические условия. Историческими примерами этого являются конфликты как из области международных отношений (партизанские войны), так и конфликты внутри общества (индустриальные конфликты до легального признания профсоюзов). Всегда наиболее опасен не до конца доступный для понимания, только частично ставший явным конфликт, который выражается в революционных или квазиреволюционных взрывах. Если конфликты признаются как таковые, то часто с ними не так много связано. Тогда становится возможным смягчение их форм.

Еще более важным, особенно применительно к интенсивности конфликтов, кажется круг факторов социальной мобильности. В той степени, в которой возможна мобильность – и прежде всего между борющимися сторонами, интенсивность конфликтов уменьшается, и наоборот… Чем сильнее единичное привязано к своей общественной позиции, тем интенсивнее становятся вырастающие из этой позиции конфликты, тем неизбежнее участники привязаны к конфликтам. Исходя из этого, можно представить тезис, что конфликты на основе возрастных и половых различий всегда интенсивнее, чем на основе профессиональных различий, или что, как правило, конфессиональные столкновения интенсивнее, чем региональные. Вертикальная и горизонтальная мобильность, переход в другой слой и миграция всегда способствуют снижению интенсивности конфликта.

Одна из важнейших групп факторов, которые могут влиять на интенсивность конфликтов, заключается в степени того, что можно спорно обозначить как социальный плюрализм, а точнее – как напластование или разделение социальных структурных областей. В каждом обществе существует большое количество социальных конфликтов, например, между конфессиями, между частями страны, между руководящими и управляемыми. Они могут быть отделены друг от друга так, что стороны каждого отдельного конфликта как таковые представлены только в нем; но они могут быть напластованы так, что эти фронты повторяются в различных конфликтах, когда конфессия А, часть страны Q и правящая группа перемешиваются в одну большую «сторону». В каждом обществе существует большое количество институциональных порядков – государство и экономика, право и армия, воспитание и церковь. Эти порядки могут быть относительно независимы, а политические, экономические, юридические, военные, педагогические и религиозные руководящие группы – не идентичны; но, возможно, что одна и та же группа задает тон во всех областях. В степени, в которой в обществе возникают такие и подобные феномены напластования, возрастает интенсивность конфликтов; и напротив, она снижается в той степени, в какой структура общества становится плюралистичной, т. е. обнаруживает разнообразные автономные области.

При напластовании различных социальных областей каждый конфликт означает борьбу за все; осуществление экономических требований должно одновременно изменить политические отношения. Если области разделены, то с каждым отдельным конфликтом не так много связано, тогда снижается цена поражения (и при этом интенсивность).

Эти три области факторов, которые были здесь очень бегло обозначены, дополняет еще одна, касающаяся насильственности социальных конфликтов: их регулирование.

VII

Из трех точек зрения на социальные конфликты между отдельными людьми, группами и обществами только одна является рациональной… только эта установка действительно гарантирует контроль насильственности социальных конфликтов внутри обществ и между ними. Тем не менее эта установка является намного более редкой, чем две остальные, недостаточность которых может доказать социологическая теория конфликта.

То, что противоречие может быть подавлено, несомненно, является очень старым предположением руководящих инстанций. Но хотя само собой разумеется, подавление конфликта редко рекомендовалось как уместное в истории политической философии, многие до наших дней следовали этому рецепту. Однако подавление является не только аморальным, но и неэффективным способом обращения с социальными конфликтами. В той мере, в какой социальные конфликты пытаются подавить, возрастает их потенциальная злокачественность, вместе с этим стремятся к еще более насильственному подавлению, пока, наконец, ни одна сила на свете не будет более в состоянии подавить энергию конфликта: во всей истории человечества революции предоставляют горькие доказательства этого тезиса. Конечно, не каждая так называемая тоталитарная система фактически является системой подавления, и окончательное подавление редко встречается в истории. Большинство непарламентских форм государства очень осторожно сочетают подавление и регулирование конфликтов. Если этого не происходит, если каждое противоречие, каждый антагонизм действительно подавлялись, то взрыв предельно насильственных конфликтов является лишь вопросом времени. Метод подавления социальных конфликтов не может предпочитаться в течение продолжительного срока, т. е. периода, превышающего несколько лет. Но это же относится и ко всем формам так называемой «отмены» конфликтов. В истории как в международной области, так и внутри обществ, в отношениях между группами и между ролями вновь и вновь предпринимались попытки раз и навсегда устранить имеющиеся противоположности и противоречия путем вмешательства в существующие структуры. Под «отменой» конфликтов здесь должна пониматься любая попытка в корне ликвидировать противоречия. Эта попытка всегда обманчива. Фактические предметы определенных конфликтов – корейский вопрос в конфликте Восток – Запад, чрезвычайное законодательство в партийном конфликте, конкретные требования зарплаты в столкновении между партнерами по тарифным переговорам – можно «устранить», т. е. регулировать так, чтобы они не возникли снова как предметы конфликта. Но такое регулирование предмета не ликвидирует сам кроющийся за ним конфликт. Социальные конфликты, т. е. систематически вырастающие из социальной структуры противоречия, принципиально нельзя «разрешить» в смысле окончательного устранения. Тот, кто пытается навсегда разрешить конфликты, скорее поддается опасному соблазну путем применения силы произвести впечатление, что ему удалось такое «разрешение», которое по природе вещей не может быть успешным. «Единство народа» и «бесклассовое общество» – это только два из многих проявлений подавления конфликтов под видом их разрешения.

Прекращение конфликтов, которое, в противоположность подавлению и «отмене» обещает успех, поскольку оно соответствует социальной реальности, я буду называть регулированием конфликтов. Регулирование социальных конфликтов является решающим средством уменьшения насильственности почти всех видов конфликтов. Конфликты не исчезают посредством их регулирования; они не обязательно становятся сразу менее интенсивными, но в такой мере, в которой их удается регулировать, они становятся контролируемыми и их творческая сила ставится на службу постепенному развитию социальных структур.

Разумеется, успешное регулирование конфликтов предполагает ряд условий. Для этого нужно, (1) чтобы конфликты вообще, а также данные отдельные противоречия признавались всеми участниками как неизбежные, и более того – как оправданные и целесообразные. Тому, кто не допускает конфликтов, рассматривает их как патологические отклонения от воображаемого нормального состояния, не удастся совладать с ними. Покорного признания неизбежности конфликтов также недостаточно. Скорее необходимо осознать плодотворный, творческий принцип конфликтов. Это означает, (2) что любое вмешательство в конфликты должно ограничиваться регулированием их проявлений и что нужно отказаться от бесполезных попыток устранения их причин. Причины конфликтов – в отличие от их явных конкретных предметов – устранить нельзя; поэтому при регулировании конфликтов речь всегда может идти только о том, чтобы выделять видимые формы их проявления и использовать их вариабельность. Это происходит (3) вследствие того, что данные конфликты обязательно канализируются. Манифестирование конфликтов, например организация конфликтных групп, является условием для возможного регулирования… При наличии всех этих предпосылок следующий шаг заключается в том, что участники соглашаются на известные «правила игры», в соответствии с которыми они желают разрешать свои конфликты. Несомненно, это решающий шаг любого регулирования социальных конфликтов; однако, он должен рассматриваться в связи с остальными предпосылками. «Правила игры», типовые соглашения, конституции, уставы и т. п. могут быть эффективны только в случае, если они с самого начала не отдают предпочтения одному из участников в ущерб другому, ограничиваются формальными аспектами конфликта и предполагают обязательное канализирование всех противоположностей.

Форма «правил игры» является такой же многообразной, как сама действительность. Различаются требования к хорошей конституции государства, рациональному соглашению в результате тарифных переговоров, уместному уставу объединения или к действенному международному соглашению. Применительно к содержанию рациональных правил игры на выбранном здесь уровне обобщения можно со всей осторожностью дать еще один комментарий. Все «правила игры» касаются способов, которыми контрагенты намереваются разрешать свои противоречия. К ним принадлежит ряд форм, которые могут применяться последовательно (и которые схематически представлены в приведенном выше обзоре с точки зрения индустриальной социологии).

1. Переговоры, т. е. создание органа, в котором конфликтующие стороны регулярно встречаются с целью ведения переговоров по всем острым темам, связанным с конфликтом, и принятия решений установленными способами, соответствующими обстоятельствам (большинством, квалифицированным большинством, большинством с правом вето, единогласно). Однако редко бывает достаточно только этой возможности: переговоры могут остаться безрезультатными. В такой ситуации рекомендуется привлечение «третьей стороны», т. е. не участвующих в конфликте лиц или инстанций.

2. Наиболее мягкой формой участия третьей стороны является посредничество, т. е. соглашение сторон от случая к случаю выслушивать посредника и рассматривать его предложения. Несмотря на кажущуюся необязательность этого образа действий, посредничество (например, Генерального секретаря ООН, федерального канцлера и т. д.) часто оказывается в высшей степени эффективным инструментом регулирования.

3. Тем не менее часто необходимо сделать следующий шаг к арбитражу, т. е. к тому, что либо обращение к третьей стороне, либо, в случае такого обращения, исполнение ее решения является обязательным. Эта ситуация характеризует положение правовых институтов в некоторых (в частности, международных) конфликтах.

4. В случае, если для участников обязательно как обращение к третьей стороне, так и принятие ее решения, обязательный арбитраж находится на границе между регулированием и подавлением конфликта. Этот метод может иногда быть необходим (для сохранения формы государственного правления, возможно, также для обеспечения мира в международной области), но при его использовании регулирование конфликтов как контроль их форм остается сомнительным.

Нужно подчеркнуть еще раз, что конфликты не исчезают путем их регулирования. Там, где существует общество, существуют также конфликты. Однако формы регулирования воздействуют на насильственность конфликтов. Регулируемый конфликт является в известной степени смягченным: хотя он продолжается и может быть чрезвычайно интенсивным, он протекает в формах, совместимых с непрерывно изменяющейся социальной структурой. Возможно, конфликт является отцом всех вещей, т. е. движущей силой изменений, но конфликт не должен быть войной и не должен быть гражданской войной. Пожалуй, в рациональном обуздании социальных конфликтов заключается одна из центральных задач политики.

Таблица 1.1

Обзор «Формы регулирования социальных конфликтов»*

* Схема сделана по образцу: Moore W. E. Industrial Relations and the Social Order. – New York, 1946. – Р. 446.

Дж. Тернер
Положения схемы Дарендорфа¹⁵

I. Чем больше члены квазигрупп в ИКА¹⁶ могут осознать свои объективные интересы и образовать конфликтную группу, с тем большей вероятностью произойдет конфликт. А. Чем больше будет собрано «технических» условий организации, тем вероятнее образование конфликтной группы.

1. Чем больше в квазигруппах будет создано руководящих кадров, тем вероятнее, что образуются все «технические» условия организации.

2. Чем более кодифицирована идея системы, или хартия, тем вероятнее, что сложатся все «технические» условия организации.

Б. Чем шире будет круг «политических» условий организации, тем вероятнее, что образуется конфликтная группа.

1. Чем больше господствующие группы разрешают организацию противоположных им интересов, тем выше вероятность того, что будут собраны все «политические» условия организации.

В. Чем больше можно собрать «социальных» условий организации, тем выше вероятность образования конфликтных групп.

1. Чем больше у членов квазигрупп возможностей общаться друг с другом, тем больше вероятность того, что сложатся все «социальные» условия организации.

2. Чем больше новых членов могут иметь структурные образования (например, родство), тем выше вероятность того, что сложатся все «социальные» условия организации.

II. Чем больше соберется «технических», «политических» и «социальных» условий организации, тем острее конфликт.

III. Чем больше распределение авторитета связано с распределением других вознаграждений (наложение), тем острее конфликт.

IV. Чем меньше мобильность между господствующими и подчиненными группами, тем острее конфликт.

V. Чем меньше складывается «технических», «политических» и «социальных» условий организации, тем более насильственный характер приобретает конфликт.

VI. Чем больше обнищание угнетенных, связанных с распределением вознаграждений, переключается с абсолютного базиса на относительный, тем более насильственным является конфликт.

VII. Чем меньше конфликтные группы способны приходить к соглашениям, тем более насильственным является конфликт.

VIII. Чем острее конфликт, тем больше он вызовет структурных изменений и реорганизаций.

IX. Чем более насильственным является конфликт, тем выше темпы структурных изменений и реорганизаций.

Л. А. Козер
Функции социального конфликта¹⁷

Конфликт внутри группы может способствовать ее сплочению или восстановлению единства в том случае, если последнему угрожают вражда или антагонизм членов группы. Вместе с тем далеко не все разновидности конфликта благоприятны для внутригрупповой структуры, равно как не во всякой группе могут найти применение объединяющие функции конфликта. Та или иная роль конфликта во внутригрупповой адаптации зависят от характера вопросов, составляющих предмет спора, а также от типа социальной структуры, в рамках которой протекает конфликт. Однако виды конфликтов и типы социальных структур сами по себе не являются независимыми переменными.

Внутренние социальные конфликты, затрагивающие только такие цели, ценности и интересы, которые не противоречат принятым основам внутригрупповых отношений, как правило, носят функционально-позитивный характер. В тенденции такие конфликты содействуют изменению внутригрупповых норм и отношений в соответствии с насущными потребностями отдельных индивидов или подгрупп. Если же противоборствующие стороны не разделяют более тех ценностей, на которых базировалась законность данной системы, то внутренний конфликт несет в себе опасность распада социальной структуры.

Тем не менее сама социальная структура содержит гарантии единства внутригрупповых отношений перед лицом конфликта: это институциализация конфликта и определение степеней допустимости. Станет ли социальный конфликт средством стабилизации внутригрупповых отношений и согласования противоположных требований сторон или он окажется чреватым социальным взрывом, ответ на этот вопрос зависит от характера социальной структуры, в условиях которой развивается конфликт.

В социальной структуре любого типа всегда имеется повод для конфликтной ситуации, поскольку время от времени в ней вспыхивает конкуренция отдельных индивидов или подгрупп по поводу дефицитных ресурсов, позиций престижа или отношений власти. Вместе с тем социальные структуры отличаются друг от друга дозволенными способами выражения антагонистических притязаний и уровнем терпимости в отношении конфликтных ситуаций.

Группы, отличающиеся тесными внутренними связями, значительной частотой интеракций и высоким уровнем личностной отвлеченности, имеют тенденцию к подавлению конфликтов. Частые контакты между членами таких групп придают большую насыщенность эмоциям любви и ненависти, что в свою очередь провоцирует рост враждебных настроений. Однако реализация враждебности осознается как угроза сложившимся близким отношениям; это обстоятельство влечет за собой подавление негативных эмоций и запрет на их открытое проявление. В группах, где индивиды находятся в тесных отношениях друг с другом, происходит постепенная аккумуляция, а следовательно, и усиление внутренних антагонизмов. Если в группе, которая ориентирована на предотвращение откровенных демонстраций ненависти, все же вспыхивает социальный конфликт, он будет особенно острым по двум причинам. Во-первых, потому, что этот конфликт явится не только средством разрешения проблемы, послужившей для него непосредственным поводом, но и своеобразной попыткой компенсации за все накопившиеся обиды, которые до сих пор не получали выхода. Во-вторых, потому, что всеохватывающая личностная вовлеченность индивидов в дела группы приведет к мобилизации всех эмоциональных ресурсов, которыми они располагают. Следовательно, чем сплоченнее группа, тем интенсивнее ее внутренние конфликты. Полнота личностной вовлеченности в условиях подавления настроений враждебности угрожает в случае конфликта самим истокам внутригрупповых отношений.

В группах с частичным индивидуальным участием вероятность разрушительного действия конфликта уменьшается. Для групп такого рода типичной будет множественность конфликтных ситуаций. Эта особенность сама по себе служит препятствием для нарушения внутригруппового единства. Энергия индивидов оказывается распыленной в самых разных направлениях, что мешает ее концентрации на уровне какой-либо одной взрывоопасной ситуации, чреватой расколом всей системы. Далее, если невозможна аккумуляция враждебных эмоций и, напротив, имеются все шансы для открытого их проявления в целях вероятного снижения напряженности, конфликтная ситуация обычно ограничивается ее ближайшим источником, т. е. не ведет к возрождению заблокированного антагонизма. Конфликт исчерпывается «фактами по данному делу». Можно поэтому решиться утверждать, что интенсивность конфликта обратно пропорциональна его социальной неоднородности.

До сих пор мы обсуждали только внутренние социальные конфликты. Теперь нам придется коснуться конфликта внешнего, поскольку конфликтные отношения с другими группами или намерение вступить в такие отношения существенно влияют на внутригрупповую структуру. Группы, которые поглощены непрерывной внешней борьбой, обычно претендуют на абсолютную личностную вовлеченность своих членов, с тем чтобы внутренний конфликт привел в действие весь их энергетический и эмоциональный потенциал. Поэтому такие группы отличаются нетерпимостью к более чем однократному нарушению внутреннего единства. Здесь существует ярко выраженная тенденция к подавлению внутренних конфликтов. Если же такой конфликт все-таки возникает, он ведет к ослаблению группы путем раскола или насильственного удаления инакомыслящих.

Группы, не втянутые в постоянный внешний конфликт, реже требуют от своих членов всей полноты их личностного участия. Как правило, такие группы отличаются гибкостью структуры и внутренним равновесием – в значительной мере благодаря множественности конфликтных ситуаций. В условиях структурной гибкости неоднородные внутренние конфликты постоянно накладываются друг на друга, предотвращая тем самым глобальный раскол группы в каком-либо одном направлении.

Индивиды вынуждены одновременно участвовать в нескольких самых разных конфликтах, ни один из которых не поглощает полностью их личностных ресурсов. Частичное участие в массе конфликтных ситуаций выступает в роли механизма, поддерживающего равновесие внутригрупповой структуры.

Таким образом, в свободно структурированных группах и открытых обществах конфликт, который нацелен на снижение антагонистического напряжения, выполняет функции стабилизации и интеграции внутригрупповых отношений. Предоставляя обеим сторонам безотлагательную возможность для прямого выражения противоборствующих требований, такие социальные системы могут изменить свою структуру и элиминировать источник недовольства. Свойственный им плюрализм конфликтных ситуаций позволяет искоренить причины внутреннего разобщения и восстановить социальное единство. Благодаря терпимости в отношении социальных конфликтов и попытке их институализации такие системы получают в свое распоряжение важный механизм социальной стабилизации. Кроме того, конфликт внутри группы часто содействует появлению новых социальных норм или обновлению существующих. С этой точки зрения, социальный конфликт есть способ адекватного приспособления социальных норм к изменившимся обстоятельствам. Общества с гибкой структурой извлекают из конфликтных ситуаций определенную пользу, поскольку конфликты, способствуя возникновению и изменению социальных норм, обеспечивают существование этих обществ в новых условиях. Подобный корректирующий механизм вряд ли возможен в жестких системах: подавляя конфликт, они блокируют специфический предупредительный сигнал и тем самым усугубляют опасность социальной катастрофы.

Внутренний конфликт может также служить средством для определения взаимного соотношения сил защитников антагонистических интересов, превращаясь в механизм поддержания или изменения внутреннего баланса сил. Конфликтная ситуация равноценна нарушению прежнего соглашения сторон. В ходе конфликта выявляется реальный потенциал каждого из противников, после чего становится возможным новое равновесие между ними и возобновление прежних отношений на этой основе. Социальная структура, в которой есть место для конфликта, может легко избежать состояний внутренней неустойчивости или модифицировать эти состояния, изменив существующее соотношение позиций власти.

Конфликты с одними членами группы ведут к коалициям или союзам с другими. Посредством этих коалиций между некоторыми членами группы конфликт способствует снижению уровня социальной изоляции или объединению таких индивидов и групп, которые в противном случае не связывали бы никакие иные отношения, кроме обоюдной ненависти. Социальная структура, которая запускает плюрализм конфликтных ситуаций, обладает механизмом соединения сторон, до тех пор изолированных, апатичных либо страдающих взаимной антипатией, для вовлечения их в сферу социальной активности. Подобная структура содействует также возникновению множества союзов и коалиций, преследующих множество перекрещивающихся целей, что, как мы помним, предотвращает объединение сил по какой-либо одной линии раскола.

Поскольку союз и коалиция оформились в ходе конфликта с другими группами, этот конфликт в дальнейшем может служить в качестве разграничительной линии между коалициями и их социальным окружением. Тем самым социальный конфликт вносит вклад в структурирование более широкого социального окружения, определяя положение разных подгрупп внутри системы и распределяя позиции власти между ними.

Не все социальные системы с частичным индивидуальным участием допускают свободное выражение противоборствующих притязаний. Социальные системы отличаются друг от друга уровнем толерантности и институализации конфликтов; не существует таких обществ, где любое антагонистическое требование могло бы проявиться беспрепятственно и незамедлительно. Общества располагают способами канализации социального недовольства и негативных эмоций, сохраняя при этом целостность тех отношений, в рамках которых развился антагонизм. Для этого нередко используются социальные институты, выполняющие функции «предохранительных клапанов». Они предоставляют замещающие объекты для «переадресовки» настроений ненависти и средства для «освобождения» агрессивных тенденций. Подобные «отдушины» могут служить как для сохранения социальной структуры, так и для поддержания индивидуальной системы безопасности. Однако и в том и в другом случае им будет свойственна функциональная незавершенность. Препятствуя изменению отношений в изменившихся обстоятельствах, эти институты могут дать лишь частичный или мгновенный регулирующий эффект. Согласно некоторым гипотезам, потребность в институалиэированных социальных «клапанах» увеличивается вместе с ростом ригидности социальных систем, т. е. вслед за распространением запретов на непосредственное выражение антагонистических требований. Институализированные предохранительные системы меняют направление конфликта и исходную цель его субъектов. Последние не стремятся более к достижению специфического результата, т. е. к разрешению конфликтной ситуации, которая их не удовлетворяла, предпочитая снизить социальное напряжение, порожденное этой ситуацией.

Л. А. Козер
Завершение конфликта¹⁸

Некоторые социальные процессы являются конечными; это значит, что они определяются своим преходящим характером, а способы их завершения институционально предписаны. С заключением брачного союза заканчивается период ухаживания; завершением формального образования является достижение цели обучения, ознаменованное выпускными экзаменами или торжественным актом. Другие социальные процессы, такие, как дружба или любовь, не имеют четкой точки завершения. Следуя закону социальной инерции, они продолжают действовать, до тех пор пока их участники не предложат ясных условий их прекращения. К такого рода процессам относится социальный конфликт. Если, например, в игре правила ее ведения одновременно включают и правила окончания, то в социальном конфликте непременно должна быть установлена четкая договоренность между соперниками относительно его завершения. В том случае, когда не достигнуто никаких взаимных соглашений к некоторому моменту борьбы, ее окончание становится возможным лишь как следствие гибели по крайней мере одного из противников. Это значит, что завершение конфликта содержит в себе ряд проблем, которые не свойственны конечным процессам.

Различные типы конфликтов можно классифицировать в соответствии со степенью их нормативной регуляции. На одном конце континуума можно поместить полностью институализированные конфликты (типа дуэли), тогда на его противоположном конце окажутся абсолютные конфликты, цель которых состоит не во взаимном урегулировании спора, а в тотальном истреблении противника. В конфликтах второго типа согласие сторон сведено к минимуму, борьба прекращается только в случае полного уничтожения одного или обоих соперников. По словам Х. Шпейера, мир, завершающий абсолютную войну, устанавливается уже в отсутствие врага.

Разумеется, конфликты такого рода особенно изнурительны и дорогостоящи, по крайней мере для противников, обладающих примерным равенством сил. Если соперники стремятся избежать «игры с нулевой суммой очков», исходом которой может быть либо окончательная победа, либо столь же безусловное поражение любой из сторон, они обоюдно заинтересованы в создании механизмов, способных привести к обусловленному завершению борьбы. В действительности большинство конфликтов оканчивается раньше, чем побежденная сторона будет полностью разбита. Выражение «стоять до последнего», как правило, оказывается только фразой. Сопротивление в принципе всегда возможно, до тех пор пока в лагерях враждующих сторон остается хотя бы по одному воину. Тем не менее схватка обычно прекращается задолго до наступления этого момента. Так происходит потому, что соперники договариваются относительно условий завершения конфликта.

Если абсолютные конфликты практически не допускают никаких соглашений по поводу их окончания, некоторым разновидностям высокоинституализированных конфликтов присущи специфические точки завершения. Символические концовки дуэлей, испытаний «огнем и водой» и прочих состязательных видов борьбы служат их концентрирующим началом и придают им характер игры, автоматически определяя финал конфликта. Здесь подсчитываются очки, устанавливается линия финиша, фиксируется условно допустимая степень повреждений. Когда сумма очков достигает определенного числа, когда доказана та или иная разновидность причиненного ущерба или пересечена финишная черта, конфликт оказывается исчерпанным, а его результат – очевидным как для победителя, так и для побежденного.

Если конфликт институализирован не полностью, оценка сравнительной сипы сторон оказывается нелегкой задачей, так что потерпевший может и не согласиться с фактом своего поражения либо вообще не знать о нем. Поэтому оба соперника, стремясь избежать лишних усилий, заинтересованы в том, чтобы момент выигрыша или пик борьбы, который делает невозможным дальнейшее предвосхищение победы, были бы обозначены как можно более четко. Окончание конфликта становится в этом случае проблемой, которую должны решать оба оппонента.

Завершение конфликта представляет собой социальный процесс, который, хотя и обусловлен намерениями противников, все же не может быть выведен из них непосредственно. По замечанию Г. Зиммеля, это специфическое предприятие не принадлежит ни миру, ни войне, подобно тому, как не принадлежит ни одному из берегов соединяющий их мост. Исход конфликта, без сомнений, связан и с целями участников, и с теми средствами, которые они используют. Его длительность и интенсивность будут зависеть от устремлений оппонентов, от имеющихся в их распоряжении ресурсов, наконец, от времени и усилий, которые потребуются для выработки окончательного решения. Тем не менее завершение конфликта, т. е. достижение согласия по вопросу о том, что следует считать истинным решением проблемы, выдвигает на первый план такие факторы, которые не связаны напрямую с действиями сторон и должны быть поэтому рассмотрены отдельно.

Завершение всех видов конфликтов (за исключением абсолютных) предполагает обоюдную активность соперников.

Поэтому данный процесс нельзя трактовать как одностороннее навязывание волн более сильного партнера более слабому. Вопреки соображениям здравого смысла решающий вклад в окончание конфликта вносит не только тот, кто, вероятно, останется в выигрыше, но и тот, чей проигрыш уже предрешен. Как отмечает Г. Калахан, войну навязывает победитель, но мир наступает благодаря усилиям потерпевшей стороны. Следовательно, чтобы понять мотивы заключения мира, надо принять во внимание точку зрения побежденного: война будет длиться до тех пор, пока последний не пойдет на мировую. Иначе говоря, неотъемлемым элементом победы оказывается готовность проигравшего пойти на уступки. Недвусмысленное признание своего поражения служит в данном случае доказательством истинной силы. Подобные действия Зиммель назвал настоящим подарком побежденного своему более удачливому сопернику, а способность делать подарки, как известно, является критерием подлинной независимости.

Если, таким образом, и победитель, и побежденный вносят равный вклад в дело завершения конфликта, они вынуждены заключить между собой некоторое соглашение. Как убедительно показал Т. Шеллинг, признания друг друга и взаимных уступок. Этот тезис применим не только для характеристики ведения конфликта, но и его завершения. Для того чтобы погасить конфликт, стороны должны заключить договор относительно норм и правил, которые позволят определить взаимное соотношение сил. Общность интересов вынуждает соперников принять такие правила, которые усиливают их зависимость друг от друга в самом процессе отстаивания антагонистических целей. Договоренности подобного рода способствуют самоликвидации конфликта; в той мере, в какой принятые правила соблюдаются, конфликт институализируется и приобретает черты состязательной борьбы, о которой говорилось выше.

Соглашения, в которых четко зафиксированы цели противников и оговорен момент будущего исхода борьбы, уменьшают длительность конфликта. Раз одна из сторон добилась своей цели, а другая приняла этот факт как знак своего поражения, конфликт исчерпан. Чем жестче очерчен предмет спора, чем очевиднее признаки, знаменующие победу, тем больше шансов, что конфликт будет локализован во времени и в пространстве. В этой связи уместно вспомнить известный афоризм Дюркгейма: «Чем более человек имеет, тем более он желает, ибо удовлетворение потребностей порождает новые желания, не насыщая прежних». Пределы, положенные «аппетитам» сторон их взаимной договоренностью, придают нормативно-конечный характер процессу, который как таковой не обладает способностью к самоограничению.

Иллюстрацией к сказанному могут служить примеры из истории тред-юнионизма. Ограниченные цели борьбы его экономического крыла содержали в себе не только возможности для урегулирования спорныx вопросов, но и наглядные признаки наиболее удобных моментов для завершения схватки. Что же касается сторонников революционного синдикализма, то для них окончание забастовки всегда представляло мучительную проблему. Поскольку цель последних состояла не в улучшении капиталистического порядка изнутри, а в его ниспровержении, постольку они не могли согласиться на такой финал борьбы, который означал победу с точки зрения экономического тред-юнионизма. Стратегия революционного синдикализма заведомо обрекала себя на провал, так как с этих позиций никакой исход забастовки не мог считаться приемлемым разрешением конфликта, если он не означал уничтожения капитализма. Невосприимчивые к свидетельствам относительного успеха, игнорирующие всякие попытки к примирению адепты революционного синдикализма не способны были использовать даже завоеванные ими частичные преимущества. Как это ни парадоксально, в данном случае именно слабая сторона требовала безусловного подчинения от своего сильного оппонента, провоцируя тем самым продолжение борьбы до полного истощения сил.

Приведенный пример показывает тесную связь между тем или иным исходом борьбы и специфическими целями ее участников. Чем ограниченнее их устремления, чем меньше жертва, требуемая от оппонента, тем больше вероятность, что побежденная сторона будет готова уступить свои позиции. Следует постепенно подводить проигравшего соперника к решению, что заключение мира будет для него более выгодно, чем продолжение войны. Подобное решение значительно облегчается в тех случаях, когда требования победителя не выглядят чрезмерными. Если желания последнего строго ограничены, как, например, в случае русско-японского конфликта 1905 г. или испано-американской войны, то процесс примирения оказывается относительно легким. Как только японцы преуспели в своем намерении приостановить продвижение русских на Дальний Восток, их цель была достигнута и они смогли позволить себе предпринять первые шаги в сторону мира, обратившись к Рузвельту с просьбой о посредничестве. Аналогичным образом США, разбив испанский флот и овладев Кубой, не были заинтересованы в дальнейших военных действиях против Испании на материке.

И все-таки независимо от действий потенциального победителя, способствующих скорейшему завершению конфликта, последнее слово остается за побежденным. Что же в таком случае заставляет проигравшего признать свое фиаско? Здесь решающую роль играет не только объективная ситуация, но и соответствующее ее восприятие, так как только оно может принести столь желанную констатацию проигрыша. Как пишет Клаузевиц, если мы хотим подчинить соперника нашей воле, нам следует поставить его в такое положение, которое покажется ему более тягостным, чем требуемая нами жертва. Это элегантное изречение тем не менее лишается смысла, если не будут определены критерии, руководствуясь которыми противник сможет в действительности оценить сложившуюся ситуацию. Разные противники могут иметь разные мнения по поводу тяжести своего положения или цены требуемой жертвы. Оценки подобного рода крайне трудны и не сводимы исключительно к рациональным соображениям или расчету. Их выбор значительно облегчается, если под рукой есть доступные символические ориентиры, позволяющие овладеть ситуацией.

Во всех тех случаях, когда война строго локализована (как, например, военные действия в ХVII в.), то или иное очевидное событие – штурм крепости, преодоление естественного барьера и т. п. – служит для соперников символом успешной реализации намерений одного из них. Последующие уступки потерпевшей стороны означают полное и окончательное разрешение спорного вопроса. Если же нет таких ориентиров, доступных восприятию обоих противников, завершение конфликта осложняется.

Природа символических ключей-ориентиров может существенно варьироваться. Следовательно, вероятный победитель должен располагать точными сведениями о том, какие именно символы его оппонент расценит как свидетельства своей неудачи. Если столица государства олицетворяет для его граждан само существование нации, то падение столицы будет воспринято как поражение с последующими уступками победителю. Так, падение Парижа в 1871 и в 1941 гг. символизировало для большинства французов окончание войны, несмотря на то что Гамбетта собрал новые значительные силы в провинции, а де Голль призывал к продолжению борьбы из Лондона. Только относительно небольшое число французов отказалось принять падение Парижа как знак военного поражения нации. Менее централизованные народы, для которых столица не обладает столь большим символическим значением, не воспринимают захват главного города страны как решающее событие войны. Претория и Блумфонтен сдались англичанам в 1900 г. Тем не менее, к большому удивлению британцев, сопротивление буров не прекращалось еще в течение двух лет. Британцы не могли понять, что для буров, занятых преимущественно сельским трудом, именно обширные сельскохозяйственные угодья, а не города, являются символом нации. Для буров война закончилась лишь тогда, когда постоянная нехватка фуража, тяжелые условия и грабежи противника уничтожили их лошадей. Для человека, выросшего в седле, утрата лошади с неизбежностью означает поражение. Точно так же разграбление Вашингтона в 1812 г. не воспринималось американцами как свидетельство национальной катастрофы: символом национальной независимости, с их точки зрения, являлась не федеральная столица, а бескрайние просторы Америки. В других случаях символ неудачи вообще может быть не связан с захватом территории, а ассоциироваться, например, с гибелью или пленением харизматического вождя.

В структуре неприятельского лагеря указатели-ориентиры представлены как значимые символы поражения и победы. Поэтому для обеих сторон чрезвычайно важно обладать более подробными сведениями об отличительных особенностях социальной структуры и символах противника. Когда в кромешной тьме сталкиваются две абсолютно незнакомые армии, их обоюдное невежество мешает им договориться, прежде чем силы обеих окажутся на пределе.

Способность использовать в схватке символические знаки поражения или победы оппонента зависит не только от знания его организационной структуры, но и от внутренней динамики своего собственного лагеря. Внутренняя борьба может послужить препятствием для признания той или иной совокупности событий в качестве недвусмысленного символа неудачи. Даже в том случае, если факт поражения признается большинством, вполне вероятно, что меньшинство будет по-прежнему отстаивать возможность дальнейшего сопротивления. Отдельные группы могут прийти к заключению, что лидеры, принимающие решения и согласившиеся положить конец конфликту, предали общее дело. Обширный материал для разногласий внутри каждого из враждующих лагерей содержит также условия заключения мира, тем более что в зависимости от переменчивой фортуны эти условия получают новые и новые трактовки на разных этапах развития конфликта. Партии могут принципиально расходиться в оценке того или иного события как имеющего решающее или случайное значение для исхода борьбы. Противоборство внутренних группировок будет тем глубже и ожесточеннее, чем менее интегрирована социальная структура. В интегрированных структурах внутреннее несогласие возбуждает и усиливает энергию групп, но если расхождения по поводу адекватности тех или иных действий затрагивают глубинные пласты общих верований, символы победы и поражения также могут оказаться различными для разных групп.

В крайне поляризированных социальных системах, где внутренние конфликты разных типов накладываются друг на друга, единое прочтение ситуации и общность восприятия событий всеми членами системы вряд ли вообще возможны. В условиях, когда группа или общество раздираемы враждой лагерей вне всякой объединяющей цели, заключение мира становится почти невозможным, так как ни одна из внутренних партий не желает принять определение ситуации, предложенное другими. В подобных обстоятельствах предпосылкой для заключения внешнего мира является урегулирование внутренних споров, а также пересмотр и окончательное определение баланса сил между враждующими группировками. После Февральской революции в России Временное правительство, находясь под постоянным давлением крепнувшей партии большевиков, было не в состоянии ни продолжать войну, ни достойно завершить ее. Как только большевики захватили власть, возобладало их понимание ситуации и мир в Брест-Литовске стал реальностью.

Если социальная структура не подвергается столь сильным потрясениям и расколам, то и в этом случае для нее будет характерно неизбежное размежевание сил, а именно расхождение между социальной перспективой лидеров и точкой зрения масс. Несовпадение позиций подчинения и авторитета требует от стоящего во главе значительных усилий для того, чтобы массы согласились с его интерпретацией событий. На первых этапах конфликта лидер призван убедить идущих за ним в оправданности их жертвы, т. е. в том, что борьба ведется во имя будущего благополучия всех слоев общества, а не только его верхушки. Точно так же в дальнейшем лидер должен доказать своим соотечественникам, что признание проигрыша продиктовано интересами всего общества, а не только соображениями вождей. Чтобы сделать поражение приятным, требуется, видимо, не меньше усилий, чем для того, чтобы стала желанной война.

Характерное отличие лидеров от ведомых не исчерпывается разным качеством их социальной перспективы; оно включает также уровень оценочных суждений, так как лидер обязан быть более рациональным в своей интерпретации последствий конфликта и относительных преимуществ своей стороны. Вождь, который предвидит неудачу раньше, чем она станет достоянием массового сознания, должен разработать специфическую стратегию убеждения своих соотечественников: выгоднее будет такое толкование проигрыша, которое представит его как по крайней мере частичную победу. Достаточно часто возникает необходимость остудить пыл тех, кто следует за вождем, доказав им, что пережитое ими как поражение есть «на самом деле» частичная победа.

Разногласия внутри вражеского лагеря по поводу адекватного определения ситуации снова выдвигают на первый план важность символических ориентиров. Если лидер хочет облегчить тяжесть поражения, он должен призвать на помощь свое умение манипулировать системой символов, посредством которой массы ориентируются в текущих событиях. Например, в конфликтах между рабочими и администрацией многие события, которые кажутся несущественными постороннему наблюдателю, могут нести высокий эмоциональный заряд для его участников. Возобновление работы несколькими забастовщиками, или, наоборот, успех демонстрации, или поддержка официальных лиц и органов печати, выражающих общественное мнение, – все эти события могут иметь символическое значение для участников конфликта, т. е. способствовать возвращению к работе либо, напротив, укреплению надежды на скорую победу. Вот почему так важно для лидера умело оперировать символами, которые формируют массовое восприятие событий. Организатор забастовки доложен знать, как закончить борьбу в удобный момент. Однако это знание окажется бесполезным, если он не сумеет передать его рядовым участникам забастовки. Этот процесс нередко означает преимущественное разъяснение массам сути одержанных ими частичных побед, с тем чтобы отвлечь их внимание от переживания относительно неудач.

Из подобных действий и складывается компромисс. В действительности компромисс, который многим рядовым участникам борьбы видится как «предательство вождей», обусловлен иной структурной позицией лидера по сравнению с ведомыми – позицией, которая позволяет воспринимать ситуацию во всей ее целостности, недоступной массам. Более того, роль лидера требует постоянных манипуляций внутригрупповыми точками напряжений, для того чтобы сохранить единство группы в неблагоприятных обстоятельствах. Эти манипуляции лидера будут оправданы даже в том случае, если достижение общегрупповой цепи потребует жертвы. Используя терминологию Парсонса, можно сказать, что «поддержание системы» может иногда осуществляться путем снижения качества исполнения задачи.

Большинство конфликтов действительно оканчивается компромиссом, где достаточно трудно определить относительные преимущества той или иной стороны. Следовательно, необходимо различать между собой желание заключить мир и готовность признать себя побежденным: очень часто в наличии оказывается только первое. Стремление сторон к миру может быть вызвано очевидной невозможностью достичь цели или непомерной ценой успеха, или, в более общей форме, осознанием меньшей привлекательности продолжения конфликта по сравнению с его мирным исходом. Во всех этих ситуациях противники вряд ли будут склонны признать свое поражение, несмотря на явные усилия найти выход из такого положения, при котором никому не удается полностью одержать верх. В таком случае соперники вынуждены испробовать путь компромисса. Обсуждение возможности компромисса, который положит конец призрачной погоне за победой, предполагает адекватную оценку наличного положения вещей. Такой оценке, в свою очередь, будет способствовать наглядность и доступность показателей взаимного соотношения сил, о которых шла речь выше. С этой точки зрения одна из ключевых функций посредника состоит в облегчении доступности этих показателей для враждующих сторон. Способность соперников вести переговоры зависит от того, насколько совпадают присущие им системы символов; общность символов обеспечивает тождество оценок в сложившихся условиях. Таким образом, символы победы и поражения самым непосредственным образом связаны с процессом преодоления ситуаций, когда в равной мере невозможны ни полный выигрыш, ни абсолютный проигрыш.

До тех пор пока соотношение сил участников конфликта не получило своей оценки, трудно дать соответствующую характеристику потенциалу каждого из них. Если же такая оценка достигнута, взаимное согласие становится возможным. Переосмысление сложившейся ситуации в ходе борьбы нередко высвечивает такие ее аспекты, которые прежде оставались в тени. Соглашению сторон способствуют четкие критерии оценки текущих условий. Возможность такого мира, который лишит обоих соперников преимуществ победителя, зависит также от единства мнений по вопросу о взаимном соотношении сил. Не меньшую роль играет здесь умение договаривающихся сторон красиво подать новое понимание ситуации своим соотечественникам. Так, во время корейской войны США не только избрали своим символическим рубежом Корейский перешеек, но сумели убедить и противника, и собственных граждан в своей решимости удержаться там во что бы то ни стало. Когда было пролито достаточно крови и обеим сторонам стало ясно, что победа любой из них будет стоить слишком дорого, противники сели за стол переговоров. Они стремились к компромиссному решению, которое было бы основано на реальном балансе политических и военных сил и выглядело убедительным в глазах обоих народов. Как отметил Б. Х. Миддел-Харт, мир как выход из тупиковой ситуации, когда оба оппонента отдают должное силе друг друга, всегда предпочтительнее мира, заключенного вследствие обоюдного истощения ресурсов.

Таким образом, сопоставительная оценка потенциалов противников действительно очень часто становится возможной только в ходе конфликта. Тем не менее период взаимных мучений будет гораздо короче, если в распоряжении сторон имеются наглядные свидетельства-символы, которые позволяют четко обозначить тот или иной исход борьбы и соотношение ресурсов ее участников. Когда процесс применения этих символов высокоинституализирован, продолжительность и интенсивность конфликта уменьшаются. Поэтому изучение символов, которые побуждают к компромиссу или даже признанию своего краха, не менее ценно, чем осмысление символических стимулов к войне.

Л. А. Козер
Реалистический и нереалистический конфликт¹⁹

«Если конфликт вызван объектом, желанием что-либо иметь или держать под контролем, гневом или местью… он может характеризоваться тем, что, в принципе, любой результат может быть достигнут более чем одним средством. Желание обладания или подчинения себе и даже уничтожения врага может быть удовлетворено не только через открытое столкновение. Когда конфликт является средством достижения высшей цели, нет причин ограничивать или избегать его, особенно если он может быть замещен другими средствами, которые имеют перспективы успеха. С другой стороны, когда он вызывается исключительно субъективными чувствами, когда существует внутренняя энергия, которая может быть удовлетворена только через борьбу, его замещение другими средствами невозможно; он сам является своей целью и содержанием…» (Зиммель)

Зиммель утверждает, что конфликты, возникающие из-за столкновения интересов или личностей, содержат элемент ограничений, поскольку борьба является только средством достижения результата; если желаемый результат может быть в той же мере или даже лучше достигнут другими средствами, эти средства могут быть использованы. В таких случаях конфликт есть только одна из нескольких функциональных альтернатив.

Однако существуют случаи, когда конфликт возникает исключительно из-за агрессивных импульсов, которые ищут выражения вне связи с объектом, когда выбор объекта в конфликте совершенно случаен. В таких случаях никаких подобных ограничений не существует, поскольку речь идет не о достижении результата, а о проявлении агрессивной энергии, являющейся причиной взрыва.

В дифференциации между конфликтом как средством и конфликтом как самоцелью подразумевается наличие критерия, с помощью которого конфликты подразделяются на реалистические и нереалистические. Конфликты, которые возникают от фрустрации специфических требований в отношениях или от оценок выигрышей участников и которые направлены на предполагаемый фрустрирующий объект, могут быть названы реалистическими конфликтами, поскольку они являются средствами достижения конкретного результата. Нереалистические конфликты, с другой стороны, хотя и предполагают взаимодействие между двумя или более персонами, вызываются не соперничающими целями противоборствующих сторон, а потребностью в снятии напряжения, по крайней мере у одного из них. В этом случае выбор противников не направлен на достижение конкретного результата и зависит от факторов, которые прямо не связаны со спорным вопросом.

Эльза Френкель-Брунсвик, обсуждая «этноцентрическую личность», указывала на это, когда писала: «Ее ненависть мобильна и может быть направлена с одного объекта на другой». К этому типу нереалистических конфликтов приложимо и изречение Джона Дьюи: «Люди стреляют не потому, что существуют мишени, но они выбирают мишени таким образом, чтобы броски и выстрелы были более эффективными и значительными».

Так, антисемитизм, за исключением случаев, когда он вызывается конфликтами интересов или ценностей между евреями и другими группами или индивидами, может быть назван нереалистическим, поскольку он является первичным ответом на фрустрации, при котором объект кажется наиболее удобным для проявления агрессии. Являются ли этим объектом евреи, негры или какие-то другие группы – имеет для агрессора второстепенное значение.

Нереалистический конфликт, вызванный потребностью в реализации агрессивного напряжения одного или более взаимодействующих лиц, является менее «стабильным», чем реалистический конфликт. Лежащая в его основе агрессивность может быть легко переведена в другое русло, именно потому, что она прямо не связана с объектом, который может быть мишенью в силу «сложившейся ситуации». Она, вероятно, будет проявляться в иной форме, если конкретный объект более недоступен.

Реалистический конфликт, в свою очередь, будет прекращен, если участник найдет равно удовлетворяющие его альтернативные пути достижения своей цели. В реалистическом конфликте существуют функциональные альтернативы как иные средства. Эти средства, в зависимости от оценки их действенности, всегда потенциально доступны участникам. В дополнение надо заметить, что в реалистических конфликтах также всегда есть возможности выбора между различными формами противостояния, и такой выбор также зависит от оценки их инструментальной адекватности. В нереалистическом конфликте, с другой стороны, существуют только функциональные альтернативы как иные объекты.

Различение этих особенностей должно помочь избежать ошибочных попыток объяснения социального феномена реалистического конфликта полностью в терминах «ослабления напряжения». Например, рабочий, вовлеченный в забастовку в целях увеличения заработной платы или своего статуса, и тот, кто проявляет агрессию против начальника, перенося на него свой эдипов комплекс, относятся к разным социальным типам. Ненавистная фигура отца может быть замещена любым подходящим объектом – хозяином, полицейским или сержантом. Экономическая борьба работников против своего хозяина, с другой стороны, основана на их конкретных позициях и ролях в экономической и политической системах. Они могут выбрать отказ от конфликта и достичь соглашения, если это окажется возможным; они могут также выбрать иные средства его проведения, чем забастовка, такие как коллективные сделки, переговоры и т. д.

Антагонистические действия части работников против руководства, или наоборот, могут быть названы реалистическими в случае, если они являются средствами достижения результатов (более высокий статус, усиление власти, более высокий доход); когда целью работников или руководителей является достижение этих результатов, а не просто выражение враждебности, такой конфликт вряд ли будет иметь место, если для достижения цели можно прибегнуть к альтернативным средствам.

Выделение двух форм конфликтов может способствовать прояснению дискуссии о социальном контроле и социальной девиации. Девиантная личность не обязательно «иррациональна» или лишена реалистической ориентации, что имплицитно предполагается во многих теоретических рассуждениях. Девиантное поведение, которое анализирует Мертон в своей «Социальной структуре и аномии» (поскольку оно представляет усилия достичь культурно предписанных целей через культурно табуированные средства), представляет собой один из вариантов реалистической борьбы. Если выделенные автором типы девиантов могут иметь в своем распоряжении законные средства достижения той же самой цели, они с меньшей вероятностью будут демонстрировать девиантное поведение. Девиация, в этом случае, имеет более инструментальный характер, чем экспрессивный. Другие типы девиантности, однако, могут служить способом снятия напряжения, аккумулированного во время процесса социализации и в результате фрустрации и депривации взрослых ролей. В этих случаях для девианта агрессивное поведение представляет ценность само по себе; объект, против которого оно направлено, имеет второстепенное значение. Удовлетворение напряженной потребности первично, и поэтому действие не является средством достижения конкретной цели. В подобных случаях сложнее уравновесить мирными средствами агрессивные, так как удовлетворение ищется именно в агрессивных средствах, а не в результате.

Неспособность провести указанное различие во многом объясняет смешение «напряженности» и «агрессии» в большинстве современных исследований. Представления, полученные при исследовании нереалистических конфликтов, переносятся на область международных отношений, невзирая на тот факт, что конфликты в этой области по преимуществу имеют реалистический характер борьбы за власть, интересы или ценности и что нереалистические элементы, которые могут примешиваться к этой борьбе, зависят от обстоятельств и играют, в лучшем случае, подкрепляющую роль. Как сказал Алвин Джонсон, «распространено представление, что антипатии между людьми… играют важную роль в возникновении войн. История предлагает исключительно мало доказательств для обоснования такой точки зрения. <…> Такие антипатии, похоже, являются скорее результатом, чем причиной войны». Психолог, который изучает механизмы замещения, правомерно рассмотрел бы прежде всего личность предубежденного индивида, тогда как объект агрессивного побуждения интересует его лишь между прочим. Но в исследовании конфликтной ситуации, в которой главный интерес представляет взаимодействие, социолог должен исследовать конфликтные отношения и взаимоисключающие ценности или дивергентные интересы, преследуемые противостоящими сторонами. В отношении ситуации конфликта не существует оправдания априорным утверждениям типа заявления, что «центр Земли сделан из варенья». Так, социологические исследования международной политики хотя и могут обоснованно касаться напряженности, возникающей от различных фрустраций внутри национальных социальных систем, не достигнут своей главной цели, если не будут анализировать реалистические конфликты за власть, вокруг которых возникают схемы союза и антагонизма.

Подобно этому исследования в индустриальной социологии, начало которым положили работы Элтона Мейо, продемонстрировали непризнание существования реалистического конфликта или его функций. Поведение, которое является результатом конфликтной ситуации, почти исключительно рассматривалось как нереалистическое поведение. Они противопоставили логику фактов, «логику стоимости и логику эффективности» (т. е. «факты», которые имеют в виду выгодные для руководства результаты) «логике чувств», тем самым лишая требования работников их реалистической основы. «Вывод, который возникает, независимо от того, имелся он в виду или нет, состоит в том, что администраторы руководствуются логикой разума, тогда как работники по большей части – чувствами и эмоциями». Акцент на «чувствах» скрывает существование реалистического конфликта. Действительно, эти исследования демонстрируют странное отсутствие чувствительности к борьбе за власть или деньги, которые возникают в промышленности.

Исключая возможность реалистического конфликта, индустриальные социологи естественно приходят к вопросу о том, «какого типа должен быть человек, которому может прийти в голову такая идея, и вместо того, чтобы направить свое внимание на изучение конфликтной ситуации, ищут «терапевтические средства». Будучи приверженными той точке зрения, что источник конфликта скорее должен быть найден в чувствах, которые разрушают отношения, чем в природе самих этих отношений, они рассматривают все конфликты как «социальную болезнь», а их отсутствие – как «социальное здоровье». Центром их внимания являются не источники фрустрации или вопросы, затронутые в споре, а влияние фрустрации на индивида. Говоря словами Дейла Карнеги, они пытаются «сделать другого человека счастливым с помощью того, что вы ему предлагаете», направляя чувства враждебности по «безопасному» руслу. Так, Ретлисбергер и Диксон с восхитительной откровенностью писали о системе консультирования: «Этот тип неавторитарной службы имеет своей целью управлять теми человеческими процессами в индустриальной структуре, которые неадекватно контролируются другими службами менеджмента».

Различение между реалистическим и нереалистическим конфликтом предполагает концептуальное абстрагирование от конкретной реальности, в которой два типа реально могут соединяться. Однако, как указывал Макс Вебер, «конструирование чисто рациональной линии поведения… служит социологу в качестве типа… Сравнение с ним позволяет понять, как на реальное действие влияют иррациональные факторы всех видов… объясняющие отклонения от поведения, которое можно было бы ожидать на основе гипотезы, что действие является полностью рациональным».

Реалистические конфликтные ситуации могут сопровождаться, особенно если они не имеют адекватного обеспечения для доведения борьбы до конца, нереалистическими чувствами, которые теряют связь со своим источником. В конкретной социальной реальности мы увидим смесь обоих «чистых» типов. Талкотт Парсонс очень хорошо выразил это в своем описании механизма создания козла отпущения: «Поскольку было бы опасно и неправильно свободно проявлять открытый антагонизм по отношению к членам своей группы, часто психологически легче “смещать” аффект на внешнюю группу, в отношении которой уже существует некоторая основа антагонизма. Создание козла отпущения, таким образом, редко происходит без некоторого “разумного” основания антагонизма, в котором присутствует реальный конфликт идеалов и интересов». Другими словами, один из источников элемента нереалистичности в реалистических конфликтах связан с институтами, которые определяют свободное выражение открытого антагонизма как «опасное и неправильное».

Термин «реалистический конфликт» не обязательно предполагает, что используемые средства в действительности адекватны для достижения предполагаемого результата; средства могут просто казаться участникам адекватными по той единственной причине, что они культурно одобряемы. Работники, которые начинают забастовку, чтобы добиться увольнения с предприятия своих чернокожих коллег с целью сохранить свои ставки заработной платы, участвуют в реалистическом конфликте. Но (и в этом суть предположения Зиммеля) если ситуация переменится таким образом, что другие средства окажутся более многообещающими в отношении размера их заработной платы, рабочие, очень вероятно, воздержатся от дискриминационных действий. Если они все же придерживаются дискриминационной практики, хотя доступны другие, более эффективные средства достижения того же результата, это дает основания предположить, что в конфликте проявляются нереалистические элементы, такие как предрассудки.

Возможно, сказано достаточно, чтобы прояснить причины различия между реалистическим и нереалистическим типами конфликта.

Каждая социальная система содержит источники реалистического конфликта, по крайней мере в той степени, в которой люди выдвигают конфликтующие требования по поводу дефицитных статуса, власти и ресурсов и придерживаются конфликтующих ценностей. Распределение статусов, власти и ресурсов, хотя и управляется нормами и системой распределения ролей, будет до некоторой степени продолжать оставаться объектом противостояния. Реалистические конфликты возникают, когда люди сталкиваются в преследовании требований, основанных на фрустрации запросов и ожидаемых целей.

Нереалистические конфликты возникают на основе депривации и фрустрации, проистекающих из процесса социализации и из более поздних обязательств взрослых ролей, или же, как мы видели ранее, они становятся результатом трансформации изначально реалистического антагонизма, который не нашел выражения. В то время как первый тип конфликта имеет место между самими фрустрированными агентами в ожидании достижения конкретных результатов, второй тип состоит в ослаблении напряжения посредством агрессивного действия по отношению к меняющимся объектам. Первый тип конфликта рассматривается участниками как средство достижения реалистического результата; средство, от которого можно отказаться, если другое покажется более эффективным для достижения того же результата. Второй тип конфликта не предоставляет такой возможности, так как удовлетворение проистекает из агрессивного действия самого по себе.

Дж. Тернер
Причины конфликта²⁰ [по Козеру]

I. Чем больше неимущие группы сомневаются в законности существующего распределения дефицитных ресурсов, тем вероятнее, что они должны будут разжечь конфликт.

А. Чем меньше каналов, по которым группы могут излить свое недовольство по поводу распределения дефицитных ресурсов, тем более вероятно, что они должны усомниться в законности.

1. Чем меньше в неимущих группах имеется организаций, между которыми распределяется эмоциональная энергия членов этих групп, тем более вероятно, что неимущие группы, не имеющие других поводов для жалоб, должны усомниться в законности.

2. Чем больше личные лишения членов неимущих групп, не имеющих возможности излить свое недовольство, тем более вероятно, что они должны усомниться в законности.

Б. Чем больше члены неимущих групп пытаются перейти в привилегированные группы, чем меньше допускаемая при этом мобильность, тем вероятнее, что они не станут придерживаться законности.

II. Чем больше обнищание групп из абсолютного превращается в относительное, тем более вероятно, что эти группы станут зачинщиками конфликтов.

А. Чем в меньшей степени социализация, испытываемая членами неимущих групп, порождает у них внутреннюю личную принужденность, тем более вероятно, что они должны испытывать относительное обнищание.

Б. Чем меньше внешних принуждений испытывают члены неимущих групп, тем больше вероятность того, что они испытывают относительное обнищание.

Дж. Тернер
Острота конфликта²¹ [по Козеру]

I. Чем больше осуществляется условий, вызывающих возникновение конфликта, тем он острее.

II. Чем больше эмоций вызывает конфликт у тех, кто в нем участвует, тем острее сам конфликт.

А. Чем больше участников конфликта связывают первичные отношения, тем больше эмоций он у них вызывает,

1. Чем меньше первичные группы, в которых происходит конфликт, тем сильнее его эмоциональный накал.

2. Чем больше связи между участниками конфликта являются первичными, тем меньше вероятность открытого выражения враждебности, но тем сильнее она проявляется в конфликтной ситуации.

Б. Чем больше вторичных связей между участниками конфликта, тем фрагментарное их участие в нем, тем меньше они вовлечены в него эмоционально.

1. Чем больше вторичных отношений, тем конфликты чаще, а их эмоциональный накал слабее.

2. Чем крупнее вторичные группы, тем конфликты чаще, а их эмоциональный накал слабее.

III. Чем более жесткой является социальная структура, тем меньше в ней будет институциализированных средств, позволяющих гасить конфликты и напряженность, тем острее будет конфликт.

A. Чем больше участников конфликта там, где он происходит, связывают первичные отношения, тем жестче структура.

1. Чем менее устойчивы первичные отношения, тем жестче их структура.

2. Чем более устойчивы первичные отношения, тем свободнее их структура.

Б. Чем больше вторичных (основывающихся на функциональных взаимосвязях) отношений между участниками конфликта там, где он происходит, тем вероятнее наличие институциональных средств, необходимых для того, чтобы погасить конфликт и снять напряженность, тем мягче конфликт.

B. Чем больше механизм управления системой, тем жестче ее структура и острее конфликт.

IV. Чем больше группы, вовлеченные в конфликт, преследуют свои реалистические (объективные) интересы, тем мягче конфликт.

А. Чем больше группы, принимающие участие в конфликте, преследуют свои реалистические (объективные) интересы, тем выше вероятность того, что они попытаются найти компромиссные способы реализовать свои интересы.

1. Чем больше различия в распределении власти между группами, принимающими участие в конфликте, тем меньше вероятность того, что они попытаются отыскать альтернативные средства.

2. Чем более жесткой является система, в которой происходит конфликт, тем меньше в ней альтернативных средств.

V. Чем в большей мере группы конфликтуют из-за нереалистических спорных вопросов (ложных интересов), тем острее конфликт.

А. Чем в большей мере конфликт происходит из-за нереалистических проблем, тем сильнее эмоции его участников, тем острее конфликт.

1. Чем острее были предыдущие конфликты между данными группами, тем сильнее их эмоции по поводу последующих конфликтов.

Б. Чем более жесткой является система, в которой происходит конфликт, тем выше вероятность того, что конфликт окажется нереалистическим.

В. Чем дольше длится реалистический конфликт, тем больше возникает нереалистических спорных проблем.

Г. Чем в большей мере возникновение конфликтных групп было обусловлено целями конфликта, тем нереалистичнее последующие конфликты.

VI. Чем в большей мере конфликты объективируются за пределами индивидуальных интересов и на более высоком уровне, тем острее конфликт.

А. Чем в большей мере группа едина в идеологическом отношении, тем дальше выходят конфликты за пределы личных интересов.

1. Чем выше идеологическое единство группы, тем большее распространение получают в ней ее общие цели, тем больше они выходят за пределы личных интересов.

2. Чем выше идеологическое единство группы, тем лучше осознаются конфликты, тем дальше они выходят за пределы личных интересов.

VII. Чем больше конфликт в группе связан с наиболее существенными ценностями и проблемами, тем он острее.

А. Чем более жесткой является структура, в которой происходит конфликт, тем более вероятно, что возникновение конфликта связано с самыми основными ценностями и проблемами.

Б. Чем больше эмоций вызывает ситуация, в которой происходит конфликт, тем выше вероятность того, что его возникновение связано с самыми существенными ценностями и проблемами.

Дж. Тернер
Длительность конфликта²² [по Козеру]

I. Чем меньше ограничены цели противоположных сторон, принимающих участие в конфликте, тем продолжительнее конфликт.

А. Чем слабее вызванный конфликтом эмоциональный накал, чем меньше жесткость структуры, чем менее реалистичен конфликт, тем вероятнее, что цели, преследуемые участниками конфликта, должны быть ограничены.

II. Чем меньше единодушия проявляют конфликтующие стороны относительно целей конфликта, тем продолжительнее конфликт.

А. Чем менее реалистичен конфликт, тем больше вероятность разногласий по поводу целей конфликта.

III. Чем меньше интерпретаций участвующие в конфликте стороны могут дать символическому смыслу победы или поражения своих противников, тем продолжительнее конфликт. А. Чем меньше у обеих сторон согласия по поводу символов, тем меньше каждая из них способна интерпретировать символический смысл победы или поражения своих противников.

1. Чем сильнее поляризация конфликтующих сторон, чем сильнее они втянуты в конфликт, тем меньше у них согласия по поводу символического смысла победы или поражения.

2. Чем меньше экстремистских фракций имеет каждая группа, принимающая участие в конфликте, тем выше вероятность того, что они будут одинаково понимать символический смысл победы или поражения.

IV. Чем лучше лидеры конфликтных групп сумеют понять, что за то, чтобы полностью достичь своих целей, нужно заплатить гораздо дороже, чем за то, чтобы одержать победу, тем менее продолжительным будет конфликт.

А. Чем равномернее распределена власть между двумя конфликтующими группами, тем выше вероятность того, что их лидеры поймут, как дорого обходится достижение целей в полном объеме.

Б. Чем более четкими являются показатели победы или поражения в конфликте, тем вероятнее, что лидеры должны понять, как дорого обходится полное достижение всех целей.

1. Чем больше согласия по поводу символов поражения или победы, тем более четкими являются показатели поражения или победы.

V. Чем лучше лидеры каждой из конфликтующих групп умеют убеждать своих последователей в необходимости положить конец конфликту, тем он менее продолжителен.

A. Чем лучше лидеры знают символы своих сторонников, чем больше согласия среди них по поводу этих символов, тем лучше они умеют убеждать своих сторонников.

Б. Чем выше централизация конфликтных групп, тем лучше их лидеры умеют убеждать своих последователей.

B. Чем меньше расхождений внутри конфликтных групп, тем лучше умеют их лидеры убеждать своих сторонников.

Г. Чем больше лидеры претендуют на то, чтобы добиться каких-нибудь выгод, тем лучше они умеют убеждать своих сторонников.

Дж. Тернер
Функции конфликта²³ [по Козеру]

I. Чем острее конфликт, тем соответственно более четкие границы имеет каждая конфликтная группа.

II. Чем острее конфликт, чем более дифференцировано разделение труда в каждой конфликтной группе, тем вероятнее, что каждая из них будет иметь централизованную структуру принятия решений.

А. Чем острее конфликт, чем слабее дифференцирована структура, чем неустойчивее структура и слабее внутренняя солидарность, тем в большей мере централизация носит деспотический характер.

III. Чем острее конфликт, чем очевиднее, что он воздействует на все сегменты каждой группы, тем больше конфликт укрепляет структурную и идеологическую солидарность членов соответствующих конфликтных групп.

IV. Чем первичнее отношения, связывающие членов соответствующих конфликтных групп, чем острее конфликт, тем сильнее он подавляет разногласия и отклонения в каждой конфликтной группе и заставляет подчиняться нормам и ценностям.

А. Чем сильнее конформизм, вызванный межгрупповым конфликтом, тем больше накапливается враждебность и тем вероятнее, что в конце концов разразится внутри-групповой конфликт.

V. Чем меньшей жесткостью обладает социальная структура там, где происходит межгрупповой конфликт, чем чаще и мягче конфликт, тем вероятнее, что конфликт вызовет изменения системы, усилив ее адаптивность и интеграцию.

А. Чем менее жесткой является система, тем вероятнее, что конфликт поддержит в системе все новое и творческое.

Б. Чем менее жесткой является система, тем меньше вероятность того, что конфликт связан с перенесением враждебности на альтернативные объекты, тем вероятнее, что конфликт столкнулся с реалистическими источниками напряженности.

1. Чем в большей мере система базируется на функциональной взаимообусловленности, тем чаще конфликты, тем более мягкими они являются, тем больше вероятность того, что они снимут напряженность, не вызывая при этом поляризации системы.

2. Чем устойчивее первичные отношения в системе, чем чаще и мягче конфликты, тем вероятнее, что они снимут напряженность, не вызывая при этом поляризации системы, но не в такой мере, чтобы система стала базироваться на вторичных отношениях.

В. Чем менее жесткой является система, тем вероятнее, что конфликт будет восприниматься теми, кто находится у власти, в качестве сигнала плохой приспособленности системы, на который следует обратить внимание.

VI. Чем чаще происходят конфликты, тем меньше вероятность того, что они отражают разногласия по поводу наиболее существенных ценностей, тем вероятнее, что их функции будут направлены на то, чтобы поддерживать равновесие.

А. Чем в большей мере конфликтная группа может апеллировать к основным ценностям системы, тем меньше вероятность того, что конфликт вызовет разногласия по поводу этих ценностей, тем вероятнее, что он будет содействовать интеграции системы.

Б. Чем меньше конфликтная группа защищает крайние интерпретации основных ценностей, тем меньше вероятность того, что образуется противостоящая ей конфликтная группа, тем менее разрушительным для системы будет конфликт.

VII. Чем чаще конфликты и чем они мягче, тем вероятнее, что они должны содействовать нормативному регулированию конфликта.

А. Чем менее жесткой является система, тем чаще и мягче конфликты.

1. Чем менее жесткой является система, тем вероятнее, что конфликт восстановит жизненность существующих норм.

2. Чем менее жесткой является система, тем вероятнее, что конфликт породит новые нормы.

Б. Чем чаще и мягче конфликты, тем вероятнее, что группы должны быть централизованными в своих попытках укрепить конформизм всех членов каждой группы по отношению к нормам, управляющим конфликтом.

1. Чем равномернее распределение власти между конфликтными группировками, тем вероятнее, что конфликт породит такую централизацию, которая будет укреплять нормативный конформизм.

VIII. Чем менее жесткой является система, тем вероятнее, что именно конфликт может установить равновесие и иерархию власти в системе.

А. Чем меньше известно о силах противника и чем меньше показателей, характеризующих эти силы, тем вероятнее, что конфликт между двумя группами, соперничающими в борьбе за власть, укрепит равновесие отношений власти в системе.

IX. Чем менее жесткой является система, тем вероятнее, что конфликт вызовет образование ассоциативных коалиций, которые увеличат сплочение и интеграцию системы.

A. Чем больше коалиции одних партий представляют угрозу для других, тем вероятнее, что эти последние тоже образуют ассоциативные коалиции.

Б. Чем больше система основывается на функциональной взаимообусловленности, тем вероятнее, что коалиции будут носить инструментальный характер и окажутся менее длительными.

1. Чем больше разногласий обнаружится в системе, тем выше вероятность того, что интересы групп, входящих в коалицию, носят конфликтный характер, а вся коалиция является чисто инструментальной.

2. Чем в большей мере коалиция образуется в чисто оборонительных целях, тем выше вероятность того, что она будет иметь инструментальный характер.

B. Чем сильнее структурирована система, чем первичнее существующие в ней связи, тем выше вероятность того, что в коалициях возникнут общие нормы и ценности и образуются более постоянные группы.

1. Чем в большей мере коалиции состоят из индивидов (или, если выразиться более обобщенно, чем меньше единицы, образующие коалицию), тем выше вероятность того, что они образуют постоянную группу.

2. Чем больше взаимодействий требуется от участников коалиции, тем вероятнее, что они образуют более постоянную группу.

II
Описание конфликта в классической психологии

Основные темы и понятия раздела

• Модель конфликта: теории личности

• «Я» и «Оно»

• Культура и невроз

• Материнские конфликты

• Типы конфликта

• Супружеские конфликты

• Ролевые конфликты

• Различные подходы к пониманию индивидуального внутреннего конфликта

• Конструктивное разрешение конфликтов

* * *

Конфликт – явление психической жизни человека, занимающее особое место в психологической науке: оно непосредственно связано как с пониманием природы личности и ее развития, так и с проблемой психического здоровья и психологического благополучия человека. Роль конфликтов и их место в общей психологической феноменологии проявляются в том, что каждая значительная психологическая система тем или иным образом определяла свое отношение к конфликтам. Классическая западная психология предложила несколько вариантов понимания конфликтов – как явления, природа которого определяется интрапсихическими процессами и факторами; как явления, возникновение и особенности которого определяются прежде всего ситуацией; как явления, для понимания которого недостаточно знания личностных особенностей или объективного описания ситуации, но необходимо понимание субъективной интерпретации человеком происходящего.

Противоречия и конфликты между различными сферами личности становятся ключом к пониманию личности и ее развития в психодинамических подходах. Традиция описания конфликта как интрапсихического феномена была заложена З. Фрейдом. Конфликту приписывается изначальный характер в силу противоречивости самой природы человека. Основное внимание в психоаналитических работах уделяется внутренним конфликтам неосознаваемого характера. Они же являются ключом к пониманию межличностных проблем и трудностей человека, поскольку поведение человека скорее детерминировано его собственными внутренними особенностями, чем внешней ситуацией.

Оппозицией подобного понимания конфликтов человека стали идеи К. Левина, заложившего традиции субъективного описания ситуации и ситуационной детерминации поведения. Он был первым психологом, сделавшим конфликт предметом специального исследования. Левин описывал конфликт в контексте ситуации, жизненного пространства индивида, воздействующих на него «сил поля». Его интерпретация конфликта способствовала развитию и усилению как ситуационных, так и когнитивистских подходов в изучении конфликтов.

Фрейд и Левин были авторами наиболее оригинальных, наиболее фундаментальных концептуальных описаний психологических конфликтов человека. На их основе возникло множество более частных представлений, полемизировавших с «классиками» в отдельных моментах, но чаще заимствовавших и развивавших их идеи.

Современная гуманистическая психология с ее попытками противопоставить «официальной» и «академической» психологии «живое» знание реальных человеческих проблем и опыт работы с ними оказала влияние на отношение психологической науки к конфликтам. Это влияние сегодня выражается прежде всего в преимущественной ориентации на практическую работу с конфликтами (в какой-то мере в ущерб их теоретическому исследованию) и в утверждении отношения к конфликтам как к явлениям «здорового» и «нормального» характера, выполняющим важные позитивные функции.

В раздел «Описания конфликта в классической психологии» включены тексты, отражающие отмеченное выше разнообразие подходов к пониманию природы конфликтов и их интерпретации. Предваряет их фрагмент работы С. Мадди, систематизировавшего существующие в психологии теории личности в зависимости от фундаментальной модели, лежащей в их основе, – в данном случае модели конфликта. Психоаналитическая традиция представлена фрагментами работ З. Фрейда и К. Хорни. Работа Фрейда «”Я” и “Оно”» считается классической в его наследии и позволяет составить представление об основных идеях Фрейда, связанных с конфликтами личности. Две работы Хорни отражают ее теоретические взгляды на природу конфликтов человека, во многом отличные от идей основателя психоанализа, а также ее практические подходы на примере интерпретации конкретного случая в ее практике.

Наследие другого основателя традиции исследования конфликтов в западной психологии – К. Левина – представлено его классической работой «Типы конфликтов», имеющей поистине хрестоматийный характер, а также его статьями, посвященными супружеским и рабочим конфликтам. Его описание конфликтов оказало влияние не только на теоретическую разработку проблем конфликтов, но и на их экспериментальное изучение, в том числе в бихевиористской парадигме. Некоторые результаты известных исследований Н. Миллера отражены в их описании из работы Х. Хекхаузена.

Значительное влияние на понимание конфликтов человека – и особенно практику работы с ними – оказали идеи и практика работы основателя психодрамы Дж. Морено. Они представлены описанием разных типов ролевых конфликтов, выполненных в парадигме Морено его ученицей и директором Института психодрамы, социометрии и групповой психотерапии Морено в Германии Г. Лейтц.

Известную сложность для выбора конкретных описаний тех или иных психологических феноменов представляет гуманистическая традиция. Влияние ее основателей и приверженцев на понимание и интерпретацию конкретных психологических явлений выражается зачастую скорее в общем духе их описаний, как теоретического, так и – особенно – практического характера, чем в конкретной разработке отдельных проблем. В данный раздел включен небольшой фрагмент работы Р. Мэя, отражающий характерное для всей гуманистической психологии отношение к конфликтам, а также фрагмент книги И. Ялома, противопоставляющий экзистенциальный подход к конфликтам психоаналитическим интерпретациям.

В завершение данного раздела приводится статья М. Дойча – известного современного исследователя конфликтов, пытающегося сочетать психологические, социально-психологические и социологические подходы в описании конфликтов и отражающего характерную для современной литературы о конфликтах тенденцию к преимущественной ориентации на практику работы с ними.

С. Мадди
Модель конфликта²⁴

Всю суть модели конфликта можно понять, получив представление о том, что с точки зрения этой теории человек находится в ловушке неразрешимого противостояния двух мощных сил. В интрапсихическом варианте модели конфликта, примерами которого могут служить концепции Ранка, Ангьяла, Бейкана, обе эти мощные силы возникают внутри человека. В психосоциальном варианте этой модели только одна из двух сил берет свое начало в человеке, в то время как другая присуща обществу. Теории Фрейда, Мюррея, эго-психологов и Салливана делают допущение о конфликте такого рода. Во всех теориях конфликта конфликт представляется как неприятное состояние напряжения и тревоги. Общая цель жизни поэтому – максимально возможное уменьшение напряжения и тревоги путем сведения конфликта к минимуму.

Во всех вариантах модели конфликта жизнь – это в лучшем случае компромисс. Эта точка зрения неизбежно возникает, если вы признаете, что на уровне ядра личности существует неотъемлемый и неизбежный конфликт. Компромисс не может принять форму уничтожения одной из двух мощных сил, поскольку обе силы – неотъемлемые и базовые, даже если одна из них и не зарождается в самом человеке. Поэтому психологическое нездоровье или дезадаптация обычно определяются сторонниками теории конфликта как попытка существовать так, как если бы была всего одна из двух сил. Если следовать логике конфликтной модели, такую попытку следует считать неудачной. В теориях Бейкана и Ангьяла неограниченное действие автономии приводит к изоляции, психологическим и физическим расстройствам и смерти, в то время как абсолютная общность – к утрате собственного «Я». В теориях Фрейда и Мюррея неограниченное проявление инстинктов – силы, присущей человеку, – определяется как психопатология и ведет в направлении разрушения себя и других, в то время как неограниченное выражение силы, присущей обществу, в форме «Суперэго» приводит к непомерной, нереалистичной, карательной вине и действию защитных механизмов, что считается причиной возникновения неврозов. Тогда понятно, что попытка жить так, как если бы существовала только одна из двух основных сил, является неосуществимой.

То, к чему стоит стремиться, – это компромисс, в котором достигается равновесие между двумя противостоящими силами. Таким образом, для того чтобы жизнь была полезной, нужно, чтобы конкретные паттерны жизнедеятельности одновременно выражали обе силы. В рамках модели конфликта можно представить осуществимый компромисс, при котором одна из сил будет время от времени доминировать над другой, однако это возможно только в результате динамического равновесия между силами. С точки зрения Бейкана, если вы хотите избежать физических и психологических расстройств, вы должны и проявить силу, и выразить свое «Я» – каждое из них уравновешивает друг друга. Ангьял также считает, что наиболее эффективное сочетание независимости и объединения происходит в результате совместного проявления автономии и капитуляции. В терминах Ранка каждый должен свести к минимуму и страх жизни, и страх смерти. А для Фрейда, Мюррея и эго-психологов высшая цель в жизни – это достижение максимального удовлетворения инстинктов при минимальном ощущении боли и вины. Здесь мы тоже видим представление об уравновешивании двух основных сил в форме потребностей «Ид» и «Суперэго». Салливан во многом соглашается с этим. С точки зрения модели конфликта лучшее, чего можно достичь в жизни, – это компромисс равновесия.

Но нужно еще поговорить о том варианте модели конфликта, который признает, что одна из сил присуща человеку, а другая – обществу, поскольку, для того чтобы существовал конфликт, силы должны быть противоположны друг другу. Эта позиция определяет человека как индивидуалиста с эгоистическими целями, так как общество, естественно, должно определяться в терминах группы на основе всеобщего блага. Поскольку общество состоит из обладающих разумом существ, эгоизм индивида может быть выявлен и сурово наказан. Поскольку в своей эгоистичности человек противостоит другим людям, его можно заставить чувствовать стыд и вину. Все это означает, что одна из двух сил, та, что присуща обществу, обладает властью обнаружить и пресечь другую, индивидуалистическую силу. Но индивидуалистическая сила совсем не обладает подобной властью. Поэтому, если нужно достичь компромисса, подразумевающего равновесие, индивидуалистическая сила должна быть как-то защищена, чтобы компенсировать возможности по обнаружению и пресечению, которыми обладает социальная сила. Если бы такой защиты не существовало, человеку пришлось бы отказаться от своей природы, что сделало бы невозможным достижение компромисса.

Здесь я пытаюсь показать, что логика психосоциального варианта модели конфликта с большей долей вероятности приводит к представлению о защите как постоянном, необходимом процессе в успешной жизнедеятельности. Именно защита компенсирует обнаруживающую и пресекающую мощь социальной силы. Пытаясь избежать боли и вины, возникающих из-за эгоистических инстинктов, человек устанавливает защиту, которая служит двоякой цели, ограждая его от осознания своей эгоистичности и поощряя выражение инстинктов способами, которые относительно безвредны с точки зрения общества. Теория Фрейда – это, конечно, важнейший пример такого рода взглядов. Вспомните, что он даже называет неограниченное выражение инстинктов жизнью по принципу удовольствия, а существование, при котором происходит максимальное удовлетворение инстинктов при минимальной вине и боли, – жизнью по принципу реальности.

Итак, когда вы сталкиваетесь с теорией конфликта, в которой одна сила принадлежит человеку, а другая – обществу, вы можете ожидать, если теория логически непротиворечива, что понятие защиты будет важнейшим в достижении компромисса равновесия, который является самым здоровым состоянием. В таких теориях различие между психическим здоровьем и болезнью не делается на основе того, существует или нет защита, поскольку защита существует всегда. Это различие делается на основании того, создает ли защита эффективный компромисс равновесия или неэффективное отрицание одной или двух противостоящих сил.

Обратившись для сравнения к тому варианту теории конфликта, где считается, что обе силы присущи человеку, мы не найдем там такого акцентирования защиты, как в психосоциальных моделях, обсужденных ранее. Поскольку обе силы берут свое начало в человеке, нет особой проблемы, заключающейся в том, что одна сила будет обнаруживать другую и противостоять ей. Поэтому здесь нет логической необходимости в том, чтобы более уязвимая сила была снабжена неким концептом, выполняющим защищающую функцию. Для меня совершенно неудивительно, что Ранк, Ангьял и Бейкан не уделяли в своих теориях большого внимания понятию защиты, хотя можно с определенной долей достоверности сказать, что их концепции не обладают той степенью завершенности, что концепции ученых психосоциальной ориентации. По сути дела, сторонники интрапсихического подхода не нуждаются в понятии защиты, и поэтому их взгляд на компромисс равновесия не подчеркивает защитность.

В психосоциальном подходе с присущим ему акцентом на компромиссе и защиту высшая или наиболее здоровая форма существования определяется на основе приспособленности человека к социально детерминированному общественному благу. Такая позиция неизбежно приводит к определению высшей формы существования в терминах надежности, тактичности, ответственности, щедрости, высокой нравственности и конформности. И действительно, в теориях Фрейда и других ученых психосоциальной ориентации мы видим акцент на то, что можно назвать «быть хорошим гражданином». Небольшой отголосок этого акцента можно найти и у сторонников интрапсихического подхода. То, что в интрапсихическом варианте модели конфликта меньше внимания уделяется приспособлению к давлению со стороны общества при определении наиболее здорового состояния, следует из того, что эти теории не особенно полагаются на понятие защиты и, кроме того, считается, что обе противостоящие силы зарождаются в самом человеке.

Еще одним следствием акцента на компромисс и защиту является представление о том, что личность полностью задана в своих основных чертах к моменту окончания детства. Поэтому оставшуюся часть жизни вполне можно описать как выполнение и развитие паттернов, установившихся в раннем периоде жизни. Те изменения, которые происходят в личности взрослого человека, – это скорее вопрос количества, а не качества. И действительно, устойчивость личности для сторонников модели конфликта – это более заметный факт, чем ее изменение. И опять-таки то, что я сейчас сказал, больше относится к психосоциальному, чем к интрапсихическому варианту модели, поскольку в первом защите уделяется больше внимания, чем во втором.

Теперь скажем несколько слов о содержании этих двух сил в теориях конфликта. Все варианты модели конфликта склонны подчеркивать, что одна сила является индивидуалистической, а вторая – общинной, и не важно, зарождаются ли обе эти силы в самом организме. Автономия – это стремление к независимости и изоляции, деятельность похожа, но подразумевает акцент на власть над предметами и другими людьми, а инстинкты являются эгоистичными. И наоборот, общность – это стремление к зависимости, объединение с другими, с обществом, а общество озабочено проблемами всеобщего блага. Возможно, строгой логической необходимости в том, чтобы две противостоящие силы теории конфликта подчеркивали индивидуалистическое и общинное содержание, и нет, однако они, тем не менее, делают именно это.

Содержание периферии личности

По содержанию периферии личности мы можем составить себе более яркую картину того, что, по мнению теоретика, характеризует жизнь, чем это было бы возможно при рассмотрении мелких деталей формы (то есть понятий). Мне представляется, что при окончательном анализе различия и сходства между периферическими уровнями теорий будут выяснены главным образом на основании содержания или сущности. А содержание периферического уровня полезнее для понимания конкретных путей жизни взрослых людей, чем содержание уровня ядра, где нет места понятию типа… И я намерен обратить особое внимание на то, какое содержание вкладывают анализируемые нами авторы в понятие идеального и неидеального функционирования.

Вы можете вспомнить, что на уровне ядра сущность модели конфликта выражается в неизбежном противостоянии двух мощных сил. В психосоциальной форме данной модели одна из этих сил определяет человека как индивида, в то время как вторая – как члена общества. Так как общество обладает большей властью, чем индивиды, эта версия модели конфликта полагает все поведение оборонительным. Человек сможет заполучить то, что он хочет, лишь в том случае, если сумеет найти такой способ сделать это, который согласуется с общественным благом, боясь того, что произойдет в обратном случае. Можно ожидать, что на периферическом уровне в этих теориях идеальным будет считаться такое функционирование, которое свидетельствует о социализации (зависимости, адаптации, приспособлении к социальному давлению, отношениях и ценностях, оправдываемых и согласованных с общественным порядком), а неидеальным то, которое свидетельствует о социальной незрелости (безответственности, соперничестве, импульсивности, отстраненности, недисциплинированности, конформности).

В чисто психосоциальной модели конфликта Фрейда мы видим много такого, что соответствует высказанным ранее ожиданиям. Идеальный или генитальный тип личности – это некто, кто способен истинно любить и работать. Но помните, что и любовь, и работа протекают на основе защиты, сублимации, и, следовательно, даже эта высшая форма жизни не выходит за пределы общественной регуляции. Как выражение и восприятие любви на биологическом, социальном и психологическом уровнях, так и продуктивная деятельность предполагают стабильность, зависимость и приспособление к давлению. В большей степени здесь должно иметь место великодушие, ответственность и предсказуемость, нежели, скажем, импульсивность. В любого рода действиях проявляется устойчивость. Наоборот, неидеальный или прегенитальный тип погрязает в вопросах: как, когда, почему и надо ли выражать и воспринимать, брать и отказываться, гетеросексуализировать свою жизнь. Процесс, движущийся непосредственно к цели, зависимой, продуктивной жизни, часто прерывается этими моментами ненадежности, самокопания, эгоизма и ригидности. Прегенитальная личность слишком занята собой, чтобы быть хорошим гражданином. То, что говорит Фрейд о периферии личности, вполне согласуется с тем, что он говорит о ее ядре.

Другой сторонник модели психосоциального конфликта – Салливан – даже приблизительно не дает столь четкой картины. К сожалению, все выделяемые им типы описывают неидеальное функционирование. Кроме того, рассматриваемое им содержание типов характера не представляет собой следствие его идей относительно ядра личности. Рассуждения Салливана о периферии личности кажутся неким образом приклеенными к остальной части его теории, причем с малой тщательностью или невниманием к согласованности. Однако насколько я могу судить, содержание типов по Салливану, по крайней мере, не противоречит тому, что мы можем ожидать от теоретика психосоциального конфликта.

Модификации модели психосоциального конфликта Мюррея и Эриксона в положениях относительно неидеального функционирования в общем вполне соответствуют нашим ожиданиям. Мюррей переписывает с некоторыми доработками прегенитальные типы Фрейда. То же самое при описании неидеального функционирования делает и Эриксон, добавляя, однако, ряд разновидностей такого функционирования, а именно диффузию идентичности, социальную изоляцию, стагнацию и отчаяние. Но, как вы можете видеть, эти дополнения весьма в духе модели психологического конфликта. В отношении характеристик идеального функционирования Мюррей и Эриксон лишь частично представляют данную модель. В дополнение к качествам, обозначенным Фрейдом и его последователями, Мюррей и Эриксон рассматривают возможность наличия (по крайней мере в некоторой степени) воображения, оригинальности и переменчивости. Эти дополнительные акценты не всегда кажутся убедительно сочлененными с положениями относительно ядра личности. Вспомните, например, что Уайт критиковал взгляды Эриксона на идеальные периферические характеристики как чересчур оптимистичные для модели конфликта с ее неизбежным порабощением индивида социумом. Далее я призывал ваше внимание в 6-й главе к тому странному факту, что периферические воззрения Мюррея на потребности и интеграты потребностей мало соотносятся с характеристиками «Ид», «Эго» и «Суперэго» (т. е. с характеристиками ядра). Возможно, наиболее осмысленное заключение, которое можно сделать в этом случае, сводится к тому, что теории Мюррея и Эриксона находятся в пограничной зоне, уходящей за пределы модели психосоциального конфликта.

В интрапсихической версии модели конфликта источник всех неизбежно противостоящих сил кроется внутри человека. Поскольку здесь не делается акцент на мощное общество, помешанное на отслеживании и расстройстве планов индивида, идеальное функционирование не предполагает наличия оборонительных реакций. Нельзя сказать, правда, что отношения между индивидуумом и обществом, к которому он принадлежит, вовсе не принимаются во внимание. Они всегда значимы, так как одна из противостоящих сил направлена в сторону индивидуализации (а также изоляции), в то время как другая сила направлена в сторону зависимости. Лучшее, чего можно достичь, это компромисс между этими силами. Таким образом, на периферическом уровне идеальное функционирование предполагает, что человек обладает такой индивидуальностью, которую окружающие его люди могут уважать, и связывает себя с людьми и идеями без препятствий для собственного роста. Поведение гибко и осознанно, оно не перегружено защитой. Неидеальное функционирование должно выражать защитное отрицание либо силы, направленной на индивидуальность, либо силы, направленной на отношения. Первый вариант будет подчеркивать недисциплинированность и отрицание других людей, второй – тревожную конформность. Оба варианта предполагают негибкость, поскольку они по своей природе оборонительные. Как вы можете заметить, неидеальное функционирование в интрапсихической теории и в теории психосоциального конфликта имеет много общего, хотя надо отметить, что в интрапсихической версии идеальное функционирование описано чуть менее конкретно и чуть более ярко.

Из трех строго интрапсихических теорий конфликта лишь теория Ранка имеет пространные формулировки, относящиеся к периферии личности. Предлагаемые им содержательные акценты хорошо соответствуют нашим ожиданиям. Два неидеальных типа представляют собой среднего человека (акцент на конформность, пассивность и зависимость) и невротика (акцент на недисциплинированность и настойчивую отчужденность от людей). Идеальный тип выходит за пределы условностей общества, но в манере, которую другие могут уважать и которая, следовательно, позволяет ему сохранять свои обязательства по отношению к ним. Его можно назвать героем. То, что он делает, экстраординарно, но он не делает это только для себя.

З. Фрейд
«Я» и «Оно»²⁵

…«Быть сознательным» есть чисто описательный термин, ссылающийся на наиболее непосредственные и наиболее надежные восприятия. Но дальше опыт показывает нам, что психический элемент, например представление, обычно не осознается длительно. Напротив, характерно то, что состояние осознательности быстро проходит; осознанное сейчас представление в следующий момент делается неосознанным, но при известных легко осуществимых условиях может снова вернуться в сознание. И мы не знаем, чем оно было в промежутках; мы можем сказать, что оно было латентно, и подразумеваем под этим, что оно в любой момент было способно быть осознанным. Но и в этом случае, если мы скажем, что оно было бессознательным, мы даем правильное описание. Это бессознательное совпадает тогда с латентной способностью к осознанию. Правда, философы нам возразили бы: нет, термин «бессознательное» здесь неприменим; пока представление было в состоянии латентности, оно вообще и не было ничем психическим. Если бы мы уже тут начали им возражать, то завязался бы спор, который бы никакой пользы не принес.

Мы, однако, пришли к термину или понятию о бессознательном другим путем, а именно – обработкой опыта, в котором играет роль психическая динамика. Мы узнали, т. е. должны были признать, что есть сильные психические процессы, или представления (здесь, прежде всего, важен квантитативный, значит, экономический момент), которые для психической жизни могут иметь все те последствия, что и прочие представления, в том числе и такие последствия, которые могут быть вновь осознаны как представления, но они сами не осознаются. Нет надобности подробно описывать здесь то, что уже так часто излагалось. Короче говоря, тут вступает в действие психоаналитическая теория и заявляет, что такие представления не могут быть осознаны, так как этому противится известная сила; что в иных случаях они могли бы быть осознаны и тогда было бы видно, как мало они отличаются от других, признанных психических элементов. Эта теория становится неопровержимой ввиду того, что в психоаналитической технике нашлись средства, которыми можно прекратить действие сопротивляющейся силы и сделать данные представления сознательными. Состояние, в котором они находились до осознания, мы называем вытеснением, а силу, которая привела к вытеснению и его поддерживала, мы ощущаем во время аналитической работы как сопротивление.

Таким образом, мы приобретаем наше понятие о бессознательном из учения о вытеснении. Вытесненное является для нас примером бессознательного; мы видим, однако, что есть два вида бессознательного: латентное, но способное к осознанию, и вытесненное – само по себе и без дальнейшего неспособное для осознания. Наше представление о психической динамике не может не повлиять на номенклатуру и описание. Мы называем латентное – бессознательное – только в дескриптивном, а не в динамическом смысле, предсознательным названием бессознательного мы ограничиваем только динамически бессознательно вытесненное и получаем, таким образом, три термина: сознательное (СЗ), предсознательное (ПСЗ) и бессознательное (БСЗ), смысл которых – уже не чисто дескриптивный. ПСЗ, как мы думаем, гораздо ближе к СЗ, чем БСЗ, и так как БСЗ мы назвали психическим, то тем увереннее отнесем это название к латентному ПСЗ.

…В дальнейшем течении психоаналитической работы выясняется, что и эти подразделения недостаточны и практически неудовлетворительны. Среди возникающих ситуаций отметим следующую как решающую: мы создали себе представление о связной организации психических процессов в личности и называем эту организацию «Я» личности…

…Индивид для нас – психическое «Оно», неузнанное и бессознательное, на котором поверхностно покоится «Я», развитое из системы В как ядра. Если изобразить это графически, то следует прибавить, что «Я» не целиком охватывает «Оно», а только постольку, поскольку система В образует его поверхность, т. е. примерно так, как пластинка зародыша покоится на яйце. «Я» не четко отделено от «Оно», книзу оно с ним сливается.

Но и вытесненное сливается с «Оно» – оно является лишь его частью. Вытесненное только от «Я» резко отграничено сопротивлениями вытеснения; при помощи «Оно» оно может с ним сообщаться. Мы тотчас распознаем, что все подразделения, описанные нами по почину патологии, относятся к только нам и известным поверхностным слоям психического аппарата. Эти соотношения мы могли бы представить в виде рисунка, контуры которого, конечно, только и представляют собой изображение и не должны претендовать на особое истолкование.

Прибавим еще, что «Я» имеет «слуховой колпак», причем – по свидетельству анатомов – только на одной стороне. Он, так сказать, криво надет на «Я». Легко убедиться в том, что «Я» является измененной частью «Оно». Изменение произошло вследствие прямого влияния внешнего мира при посредстве В-СЗ. «Я» – до известной степени продолжение дифференциации поверхности. Оно стремится также применить на деле влияние внешнего мира и его намерений и старается принцип наслаждения, неограниченно царящий в «Оно», заменить принципом реальности. Восприятие для «Я» играет ту роль, какую в «Оно» занимает инстинкт. «Я» репрезентирует то, что можно назвать рассудком и осмотрительностью. «Оно», напротив, содержит страсти. Все это совпадает с общественными популярными делениями, но его следует понимать лишь как среднее – или в идеале правильное.

Функциональная важность «Я» выражается в том, что в нормальных случаях оно владеет подступами к подвижности. В своем отношении к «Оно» оно похоже на всадника, который должен обуздать превосходящего его по силе коня; разница в том, что всадник пытается сделать это собственными силами, а «Я» – заимствованными. Если всадник не хочет расстаться с конем, то ему не остается ничего другого, как вести коня туда, куда конь хочет; так и «Я» превращает волю «Оно» в действие, как будто бы это была его собственная воля.

…Если бы «Я» было только частью «Оно», модифицированным влиянием системы восприятий – представителем реального внешнего мира в психике, то мы имели бы дело с простым положением вещей. Добавляется, однако, еще нечто другое.

Мотивы, побудившие нас предположить в «Я» еще одну ступень – дифференциацию внутри самого «Я» – назвать эту ступень «Идеалом Я» или «Сверх-Я», разъяснены в других местах. Эти мотивы обоснованные. Новостью, требующей объяснения, является то, что эта часть «Я» имеет менее тесное отношение к сознанию.

Здесь мы должны несколько расширить пояснения. Нам удалось разъяснить болезненные страдания меланхолии предположением, что в «Я» снова восстанавливается потерянный объект, то есть, что загрузка объектом сменяется идентификацией. Но тогда мы еще не вполне поняли полное значение этого процесса и не знали, насколько он част и типичен. Позднее мы поняли, что такая замена играет большую роль в оформлении «Я» и значительно способствует становлению того, что называют своим характером.

…Мы теперь отвлекаемся от нашей цели, но нельзя, не остановиться еще раз на объектных идентификациях «Я». Если таковые берут верх, делаются слишком многочисленными, слишком сильными и неуживчивыми между собой, то можно ожидать патологического результата. Дело может дойти до расщепления «Я», причем отдельные идентификации путем сопротивлений замыкаются друг от друга; может быть, тайна случаев так называемой множественной личности заключается в том, что отдельные идентификации, сменяясь, овладевают сознанием. Если дело даже и не заходит так далеко, все же создается тема конфликтов между отдельными идентификациями, на которые раскалывается «Я»; конфликты эти, в конце концов, не всегда могут быть названы патологическими.

…Если мы еще раз рассмотрим описанное нами возникновение «Сверх-Я», то мы признаем его результатом двух в высшей степени значительных биологических факторов, а именно: длительной детской беспомощности и зависимости человека и факта наличия его, Эдипова комплекса, который мы ведь объяснили перерывом в развитии либидо, вызванным латентным временем, т. е. двумя – с перерывом между ними – началами его сексуальной жизни. Последнюю, как кажется, специфически человеческую, особенность психоаналитическая гипотеза представила наследием развития в направлении культуры, насильственно вызванным ледниковым периодом.

Таким образом, отделение «Сверх-Я» от «Я» не является чем-то случайным: оно отображает самые значительные черты развития индивида и развития вида и, кроме того, создает устойчивое выражение влияния родителей, т. е. увековечивает те моменты, которым оно само обязано своим происхождением.

…Таким образом, «Идеал Я» является наследием эдипова комплекса и, следовательно, выражением наиболее мощных движений и наиболее важных судеб либидо в «Оно». Вследствие установления «Идеала Я», «Я» овладело эдиповым комплексом и одновременно само себя подчинило «Оно». В то время, как «Я», в основном, является представителем внешнего мира, реальности, – «Сверх-Я» противостоит ему как поверенный внутреннего мира, мира «Оно». Мы теперь подготовлены к тому, что конфликты между «Я» и идеалом будут в конечном итоге отражать противоположность реального и психического, внешнего мира и мира внутреннего.

…История возникновения «Сверх-Я» делает понятным, что ранние конфликты «Я» с объектными загрузками «Оно» могут продолжаться в виде конфликтов с их наследником – «Сверх-Я». Если «Я» плохо удается преодоление эдипова комплекса, то его загрузка энергией, идущая от «Оно», вновь проявится в образовании реакций «Идеала Я». Обширная коммуникация этого идеала с этими БСЗ первичными позывами разрешит ту загадку, что сам идеал может большей частью оставаться неосознанным, для «Я» недоступным. Борьба, бушевавшая в более глубоких слоях и не прекратившаяся путем быстрой сублимации и идентификации, как на каульбаховской картине битвы гуннов, продолжается в сфере более высокой.

…Наши представления о «Я» становятся более ясными, его различные соотношения приобретают четкость. Мы видим теперь «Я» в его силе и в его слабости. Ему доверены важные функции: в силу его отношения к системе восприятий оно устанавливает последовательность психических процессов и подвергает их проверке на реальность. Путем включения мыслительных процессов оно достигает задержки моторных разрядок и владеет доступами к подвижности. Овладение последним, правда, больше формальное, чем фактическое – по отношению к действию «Я» занимает, примерно, позицию конституционного монарха, без санкции которого ничто не может стать законом, но который все же сильно поразмыслит, прежде чем наложить свое вето на предложение парламента. «Я» обогащается при всяком жизненном опыте извне; но «Оно» является его другим внешним миром, который «Я» стремится себе подчинить. «Я» отнимает у «Оно» либидо, превращает объектные загрузки «Оно» в образования «Я». С помощью «Сверх-Я», «Я» неясным еще для нас образом черпает из накопившегося в «Оно» опыта древности.

Есть два пути, по которым содержание «Оно» может проникнуть в «Я». Один путь – прямой, другой ведет через «Идеал Я»; для многих психических деятельностей может стать решающим, какому из обоих путей они следуют. «Я» развивается от восприятия первичных позывов к овладению ими, от повиновения первичным позывам к торможению их. «Идеал Я», частично ведь представляющий собой образование реакций против процессов первичных позывов «Оно», активно участвует в этой работе. Психоанализ является тем орудием, которое должно дать «Я» возможность постепенно овладеть «Оно».

Но, с другой стороны, мы видим это же «Я» как несчастное существо, исполняющее три рода службы и вследствие этого страдающее от угроз со стороны трех опасностей: внешнего мира, либидо «Оно» и суровости «Сверх-Я». Три рода страха соответствуют этим трем опасностям, так как страх выражает отступление перед опасностью. В качестве пограничного существа «Я» хочет быть посредником между миром и «Оно», хочет сделать «Оно» уступчивым в отношении мира, а своей мускульной деятельностью сделать так, чтобы мир удовлетворял желаниям «Оно». «Я» ведет себя, собственно говоря, так, как врач во время аналитического лечения: принимая во внимание реальный мир, «Я» предлагает «Оно» в качестве объекта либидо самое себя, а его либидо хочет направить на себя. Оно не только помощник «Оно», но и его покорный слуга, добивающийся любви своего господина. Где только возможно, «Я» старается остаться в добром согласии с «Оно» и покрывает его БСЗ поведения своими ПСЗ рационализациями; изображает видимость повиновения «Оно» по отношению к предостережениям реальности и в том случае, когда «Оно» осталось жестким и неподатливым; затушевывает конфликты между «Оно» и реальностью, и где возможно, и конфликты со «Сверх-Я». Вследствие своего серединного положения между «Оно» и реальностью, «Я» слишком часто поддается искушению стать угодливым, оппортунистичным и лживым, примерно как государственный деятель, который при прекрасном понимании всего все же хочет остаться в милости у общественного мнения.

К. Хорни
Культура и невроз²⁶

Анализ любого человека ставит новые проблемы даже перед самым опытным аналитиком. Работая с каждым новым пациентом, аналитик сталкивается с индивидуальными трудностями, с отношениями, которые трудно выявить и осознать и еще труднее объяснить, с реакциями, которые весьма далеки от тех, что можно понять с первого взгляда. Если принять во внимание всю сложность структуры невротического характера, как она была описана в предыдущих главах, и множество привходящих факторов, такое разнообразие неудивительно. Различия в наследственности и тех переживаниях, которые испытал человек за свою жизнь, особенно в детстве, вызывают кажущееся бесконечным разнообразие, в конструкции вовлеченных факторов.

Но, как указывалось вначале, несмотря на все эти индивидуальные вариации, конфликты, играющие решающую роль в возникновении невроза, практически всегда одни и те же. В целом это те же самые конфликты, которым также подвержен здоровый человек в нашей культуре. Стало уже до некоторой степени трюизмом говорить о том, что невозможно провести четкое различие между неврозом и нормой, но может оказаться полезным повторить его еще раз. Многие читатели, столкнувшись с конфликтами и отношениями, о которых они знают из собственного опыта, могут спросить себя: невротик я или нет? Наиболее достоверный критерий состоит в том, ощущает или нет человек препятствия, создаваемые его конфликтами, может ли он правильно воспринимать и преодолевать их.

Когда мы осознаем, что в нашей культуре невротики движимы теми же самыми основными конфликтами, которым также подвержен нормальный человек, хотя и в меньшей степени, мы снова сталкиваемся с вопросом, поднятым вначале: какие условия в нашей культуре ответственны за то, что неврозы сосредоточиваются вокруг тех специфических конфликтов, которые я описала, а не вокруг других?

Фрейд лишь вскользь коснулся данной проблемы; обратной стороной его биологической ориентации является отсутствие социологической ориентации, и, таким образом, он склонен объяснять социальные явления в основном биологическими факторами (теория либидо). Эта тенденция привела психоаналитических исследователей к убеждению в том, например, что войны вызываются действием инстинкта смерти, что корни нашей нынешней экономической системы лежат в анально-эротических влечениях, что причину того, почему машинный век не начался две тысячи лет тому назад, следует искать в нарциссизме этого периода.

Фрейд рассматривает культуру не как результат сложного социального процесса, а главным образом как продукт биологических влечений, которые вытесняются или сублимируются, и в результате против них выстраиваются реактивные образования. Чем полнее вытеснение этих влечений, тем выше культурное развитие. Так как способность к сублимации ограничена и так как интенсивное вытеснение примитивных влечений без сублимации может вести к неврозу, развитие цивилизации неизбежно должно вызывать усиление неврозов. Неврозы являются той ценой, которую приходится платить человечеству за культурное развитие.

Подразумеваемой теоретической предпосылкой, лежащей в основании этого хода мыслей, является вера в существование биологически детерминированной человеческой природы, или, точнее, вера в то, что оральные, анальные, генитальные и агрессивные влечения имеют место у всех людей и примерно одинаковы в количественном отношении. Вариации в строении характера от индивида к индивиду, как и от культуры к культуре обусловливаются тогда различной интенсивностью необходимого вытеснения, с дополнительной оговоркой, что такое вытеснение воздействует на различные виды влечений в разной степени.

Исторические и антропологические данные не подтверждают такой прямой связи между уровнем развития культуры и вытеснением сексуальных или агрессивных влечений. Ошибка заключается главным образом в допущении количественной вместо качественной связи. Связь существует не между долей вытеснения и объемом культуры, а между характером (качеством) индивидуальных конфликтов и характером (качеством) трудностей, порождаемых культурой. Нельзя игнорировать количественный фактор, но его можно оценить лишь в контексте всей структуры.

Существуют определенные характерные трудности, неотъемлемо присущие нашей культуре, которые отражаются в виде конфликтов в жизни каждого человека и которые, накапливаясь, могут приводить к образованию неврозов. Так как я не являюсь социологом, то лишь кратко выделю основные тенденции, которые имеют отношение к проблеме невроза и культуры.

Современная культура экономически основывается на принципе индивидуального соперничества. Отдельному человеку приходится бороться с другими представителями той же группы, приходится брать верх над ними и нередко «отталкивать» в сторону. Превосходство одного нередко означает неудачу для другого. Психологическим результатом такой ситуации является смутная враждебная напряженность между людьми. Каждый представляет собой реального или потенциального соперника для любого другого. Эта ситуация вполне очевидна для членов одной профессиональной группы независимо от стремлений быть справедливым или от попыток замаскировать соперничество вежливым обращением. Однако следует подчеркнуть, что соперничеством и потенциальной враждебностью, которая ему сопутствует, проникнуты все человеческие отношения. Соревновательность является одним из господствующих факторов в социальных отношениях. Соперничество присутствует в отношениях мужчин с мужчинами, женщин с женщинами, и безотносительно к тому, что является поводом для него – популярность, компетентность, привлекательность или любое другое социально значимое качество, – оно крайне ухудшает возможности прочной дружбы. Оно так же, как уже указывалось, нарушает отношения между мужчинами и женщинами не только в выборе партнера, но в плане борьбы с ним за превосходство. Оно пронизывает школьную жизнь. И, возможно, самое главное, оно пронизывает семейную ситуацию, так что, как правило, ребенку прививают зародыш соперничества с первых лет жизни. Соперничество между отцом и сыном, матерью и дочерью, одним и другим ребенком не является общим человеческим феноменом, это лишь реакция на культурно обусловленные воздействия. Одним из великих достижений Фрейда остается то, что он открыл роль соперничества в семье, что нашло свое выражение в понятии эдипова комплекса и в других гипотезах. Однако следует добавить, что соперничество само по себе не является биологически обусловленным, а является результатом данных культурных условий и, более того, не только семейная ситуация порождает соперничество, но оно стимулируется начиная с колыбели вплоть до могилы.

Потенциальное враждебное напряжение между людьми приводит в результате к постоянному порождению страха – страха потенциальной враждебности со стороны других, усиленного страхом мести за собственную враждебность. Другим важным источником страха у нормального человека является перспектива неудачи. Страх неудачи вполне реален и потому, что в общем шансы потерпеть неудачу намного больше шансов достичь успеха, и потому, что неудачи в обществе, основанном на соперничестве, влекут за собой реальную фрустрацию потребностей. Они означают не только экономическую небезопасность, но также потерю престижа и все виды эмоциональных переживаний неудачи.

Еще одной причиной того, почему успех становится такой манящей мечтой, является его воздействие на наше чувство самоуважения. Другие нас оценивают не только по степени нашего успеха; волей-неволей наша собственная самооценка следует по тому же пути. Согласно существующим идеологиям, успех отражает неотъемлемо присущие нам заслуги, или, на религиозном языке, является видимым воплощением Божьей милости; в действительности он зависит от многих факторов, не поддающихся нашему управлению, – случайных обстоятельств, чьей-то недобросовестности и т. п. Тем не менее под давлением существующей идеологии даже абсолютно нормальный человек считает, что его значимость напрямую связана с успехом, сопутствующим ему. Нет надобности говорить о том, что это создает шаткую основу для самоуважения.

Все эти факторы вместе – соперничество и сопутствующие ему потенциальные враждебные отношения между людьми, страхи, сниженное самоуважение – в психологическом плане приводят к тому, что человек чувствует себя изолированным. Даже когда у него много друзей и он счастлив в браке, эмоционально он все же изолирован. Эмоциональную изоляцию выносить трудно любому человеку, однако она становится бедствием, если совпадает с мрачными предчувствиями и опасениями на свой счет.

Именно такая ситуация вызывает у нормального современного человека ярко выраженную потребность в любви и привязанности как своего рода лекарстве. Получение любви и расположения способствует тому, что у него ослабевает чувство изолированности, угрозы враждебного отношения и растет уверенность в себе. Так как это соответствует жизненно важной потребности, роль любви переоценивается в нашей культуре. Она становится призрачной мечтой – подобно успеху, – несущей с собой иллюзию того, что является решением всех проблем. Любовь сама по себе не иллюзия, несмотря на то что в нашей культуре она чаще всего служит ширмой для удовлетворения желаний, не имеющих с ней ничего общего; но она превращается в иллюзию, так как мы ждем от нее намного больше того, что она в состоянии дать. И идеологический упор, который мы делаем на любовь, служит сокрытию тех факторов, которые порождают нашу чрезмерную в ней потребность. Отсюда человек – а я все еще имею в виду обычного человека – стоит перед дилеммой, суть которой в огромной потребности в любви и привязанности, с одной стороны, и трудности ее достижения – с другой.

Такая ситуация дает обильную почву для развития неврозов. Те же самые культурные факторы, которые влияют на нормального человека и которые приводят к колеблющемуся самоуважению, потенциальной враждебной напряженности, тяжелым предчувствиям, соперничеству, порождающему страх и враждебность, усиливают потребность в приносящих удовлетворение личных отношениях, – те же факторы воздействуют на невротика в большей степени. Те же самые результаты оказываются гораздо более глубокими, приводя к краху чувства собственного достоинства, разрушительным стремлениям, тревожности, усилению соперничества, порождающему тревожность и деструктивные импульсы, и к обостренной потребности в любви и привязанности.

Когда мы вспоминаем, что в каждом неврозе имеют место противоречивые тенденции, которые невротик не способен примирить, возникает вопрос о том, нет ли определенных сходных противоречий в нашей культуре, которые лежат в основе типичных невротических конфликтов. Задачей социологов будет исследование и описание этих культурных противоречий. Мне же здесь достаточно кратко и схематично указать на некоторые главные противоречивые тенденции.

Первое противоречие, о котором следует упомянуть, – это противоречие между соперничеством и успехом, с одной стороны, и братской любовью и человечностью – с другой. С одной стороны, все делается для достижения успеха, а это означает, что мы должны быть не только напористыми, но и агрессивными, способными оттолкнуть других с дороги. С другой стороны, мы глубоко впитали христианские идеалы, утверждающие, что эгоистично хотеть чего-либо для себя, а должно быть смиренными, подставлять другую щеку, быть уступчивыми. Для этого противоречия есть лишь два решения в рамках нормы: всерьез следовать одному из этих стремлений и отказаться от другого или серьезно воспринимать оба этих стремления и в результате испытывать серьезные внутренние запреты в отношении того и другого.

1.Маркс К., Энгельс Ф. Соч. – М.: Гос. изд-во полит. лит-ры, 1959. – Т. 13. – С. 6–8.

2.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 129.

3.Зиммель Г. Человек как враг // Социологический журнал. – 1994. – № 2. – С. 114–119.

4.Человек человеку волк (лат.).

5.Бог из машины; развязка вследствие непредвиденного обстоятельства (лат.).

6.Его враждебность относилась не к папству или протестантизму, монархическому правлению или республиканскому правлению, дому Стюартов или Нассаускому дому, но вообще ко всему в то время установившемуся (англ.). Речь идет о памфлетисте Р. Фергюсоне (1637–1714), Фергюсоне-заговорщике, как его называли.

7.Единосущего и подобносущего (греч.). Имеется в виду знаменитый догматический спор относительно природы Христа.

8.Что-то не ладится (лат.).

9.Исходный пункт (лат.).

10.Старокатолицизм – течение, отколовшееся от католицизма после Ватиканского собора (1869–1870).

11.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 134.

12.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 135.

13.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 136.

14.Социологические исследования. – 1994. – № 5. – С. 142–147.

15.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 151.

16.Императивно координированные ассоциации, по Дарендорфу, – любые социальные группы, в организации ролей которых существует явное дифференцированное распределение власти. – Примеч. сост.

17.Социальный конфликт: современные исследования: Реферативный сб. – М.: МГУ, 1991. – С. 22–26.

18.Социальный конфликт: современные исследования: Реферативный сб. – М.: МГУ, 1991. – С. 27–35.

19.The function of social conflict // Sociological theory: A book of readings / Coser L. A., Rosenberg B. – N. Y.: Macmillian, 1957. – P. 48–55. (Перевод Н. В. Гришиной.)

20.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 167.

21.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 169.

22.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 173–174.

23.Тернер Дж. Структура социологической теории. – М.: Прогресс, 1985. – С. 175–177.

24.Мадди С. Р. Теории личности: сравнительный анализ. – СПб.: Речь, 2002.

25.Фрейд З. «Я» и «Оно»: Труды разных лет. – Тбилиси: Мерани, 1991. – Кн. 1. – С. 352–390.

26.Хорни К. Невротическая личность нашего времени: Самоанализ / Пер. с англ; Общ. ред. Г. В. Бурменской. – М.: Издательская группа «Прогресс» – «Универс», 1993. – С. 214–220.

Bepul matn qismi tugad.

Психология конфликта

Н. В. Гришина

3,5

14 baho

Izoh qoldirish

sitatalar

Parchani o`qish

16 064,85 s`om

Janrlar va teglar

Ijtimoiy psixologiya

Konfliktologiya

Shaxslararo muloqot

Yosh cheklamasi:

Litresda chiqarilgan sana:

09 iyun 2009

Yozilgan sana:

2016

Hajm:

593 Sahifa 39 illyustratsiayalar

ISBN:

978-5-496-02350-4

Mualliflik huquqi egasi:

Питер (Айлиб)

Yuklab olish formati:

epub, fb2, fb3, ios.epub, pdf, txt, zip

Kitobni o'qish: «Психология конфликта»

* * *

Предисловие

Предисловие к первому изданию

I
Философско-социологическая «конфликтная парадигма»

* * *

К. Маркс
К критике политической экономии¹

Предисловие

Дж. Тернер
Ключевые тезисы Маркса²

Г. Зиммель
Человек как враг³

I

II

Дж. Тернер
Ключевые положения Зиммеля, касающиеся остроты конфликтов¹¹

Дж. Тернер
Функции социального конфликта по отношению к участвующим в нем сторонам¹² [по Зиммелю]

Дж. Тернер
Функции конфликта по отношению к социальному целому¹³ [по Зиммелю]

Р. Дарендорф
Элементы теории социального конфликта¹⁴

V

VI

VII

Дж. Тернер
Положения схемы Дарендорфа¹⁵

Л. А. Козер
Функции социального конфликта¹⁷

Л. А. Козер
Завершение конфликта¹⁸

Л. А. Козер
Реалистический и нереалистический конфликт¹⁹

Дж. Тернер
Причины конфликта²⁰ [по Козеру]

Дж. Тернер
Острота конфликта²¹ [по Козеру]

Дж. Тернер
Длительность конфликта²² [по Козеру]

Дж. Тернер
Функции конфликта²³ [по Козеру]

II
Описание конфликта в классической психологии

* * *

С. Мадди
Модель конфликта²⁴

Содержание периферии личности

З. Фрейд
«Я» и «Оно»²⁵

К. Хорни
Культура и невроз²⁶

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

Kitobni o'qish: «Психология конфликта»

* * *

Предисловие

Предисловие к первому изданию

IФилософско-социологическая «конфликтная парадигма»

* * *

К. МарксК критике политической экономии1

Предисловие

Дж. ТернерКлючевые тезисы Маркса2

Г. ЗиммельЧеловек как враг3

I

II

Дж. ТернерКлючевые положения Зиммеля, касающиеся остроты конфликтов11

Дж. ТернерФункции социального конфликта по отношению к участвующим в нем сторонам12 [по Зиммелю]

Дж. ТернерФункции конфликта по отношению к социальному целому13 [по Зиммелю]

Р. ДарендорфЭлементы теории социального конфликта14

V

VI

VII

Дж. ТернерПоложения схемы Дарендорфа15

Л. А. КозерФункции социального конфликта17

Л. А. КозерЗавершение конфликта18

Л. А. КозерРеалистический и нереалистический конфликт19

Дж. ТернерПричины конфликта20 [по Козеру]

Дж. ТернерОстрота конфликта21 [по Козеру]

Дж. ТернерДлительность конфликта22 [по Козеру]

Дж. ТернерФункции конфликта23 [по Козеру]

IIОписание конфликта в классической психологии

* * *

С. МаддиМодель конфликта24

Содержание периферии личности

З. Фрейд«Я» и «Оно»25

К. ХорниКультура и невроз26

Janrlar va teglar

Ushbu kitob bilan o'qiladi

O'xshash kitoblar

Muallifning boshqa kitoblari

I
Философско-социологическая «конфликтная парадигма»

К. Маркс
К критике политической экономии¹

Дж. Тернер
Ключевые тезисы Маркса²

Г. Зиммель
Человек как враг³

Дж. Тернер
Ключевые положения Зиммеля, касающиеся остроты конфликтов¹¹

Дж. Тернер
Функции социального конфликта по отношению к участвующим в нем сторонам¹² [по Зиммелю]

Дж. Тернер
Функции конфликта по отношению к социальному целому¹³ [по Зиммелю]

Р. Дарендорф
Элементы теории социального конфликта¹⁴

Дж. Тернер
Положения схемы Дарендорфа¹⁵

Л. А. Козер
Функции социального конфликта¹⁷

Л. А. Козер
Завершение конфликта¹⁸

Л. А. Козер
Реалистический и нереалистический конфликт¹⁹

Дж. Тернер
Причины конфликта²⁰ [по Козеру]

Дж. Тернер
Острота конфликта²¹ [по Козеру]

Дж. Тернер
Длительность конфликта²² [по Козеру]

Дж. Тернер
Функции конфликта²³ [по Козеру]

II
Описание конфликта в классической психологии

С. Мадди
Модель конфликта²⁴

З. Фрейд
«Я» и «Оно»²⁵

К. Хорни
Культура и невроз²⁶