Kitobni o'qish: ««Если есть на свете рай…» Очерки истории Уругвая»

Name: «Если есть на свете рай…» Очерки истории Уругвая
Author: Н. С. Иванов
ISBN: 978-5-00165-256-4

Shrift:

Введение

Книга впервые знакомит российского читателя с историей Уругвая, одной из самых достойных внимания стран Латинской Америки. Причудливые изгибы политики великих держав при создании этой страны (предполагаемого «буфера» между двумя гигантами – Аргентиной и Бразилией); коварные хитросплетения Британской империи, сделавшей из Уругвая латиноамериканское «яблоко раздора»; проблемы расчленения огромных территорий и искусственного создания наций; смелые социальные и экономические эксперименты, которые завоевали ей титул «латиноамериканской Швейцарии»; неолиберальные реформы и «модернизация» по американским образцам; выдающиеся политики и мыслители (Х. Х. Артигас, Х. Батлье-и-Ордоньес, Х. Э. Родо и другие), составившие славу и гордость страны – все это вызывает большой интерес к теме исследования.

Не случайно российские дипломаты, работавшие в Уругвае, любили повторять фразу: «Если есть на свете рай, так это точно Уругвай!». Она является вольным переводом популярной уругвайской поговорки «Como en Uruguay no hay!».

Действительно, местность, представшая глазам первых испанских конкистадоров, ревностных католиков, которые высадились на берегах реки Ла-Платы в XVI в., вполне соответствовала описаниям рая в Библии и трудах отцов церкви.

Полноводные реки, горы со склонами, покрытыми густыми лесами, бескрайняя пампа, тучные поля и пастбища, плодородная почва, богатейшая фауна, пышная растительность, мягкий, умеренный климат. Как написано о рае в Библии (Быт. 2:8—17): «И произрастил Господь Бог из земли всякое дерево, приятное на вид и хорошее для пищи». В видениях христианских святых, на фресках, саркофагах, живописных картинах рай предстает как «обширный прекрасный сад, наполненный дивными древами, благоухающими цветами и чудно поющими птицами», где есть все прекрасное, что только может найти человек в природе.

Само название страны напоминает о красотах этого края. Индейцы гуарани нарекли «Уругваем» местную реку, что в переводе означает «река разноцветных птиц».

Вдобавок после жесточайших притеснений на родине со стороны господ и католической церкви пришельцы могли наслаждаться в этих благодатных краях полной свободой. Местные племена индейцев на первых порах относились к чужеземцам миролюбиво и дружелюбно. Казалось бы есть все условия для того, чтобы зажить мирной, «райской» жизнью: трудиться, возделывать поля, заботиться о домашних животных, создавать счастливые семьи, растить детей…

Однако «человеческий материал», прибывший в Новый Свет, изначально не мог пойти по этому «райскому» пути. Одержимые алчностью, жаждой золота, захвата земель, покорения «варваров», конкистадоры превратили континент в сущий ад, и бесконечная «война всех против всех» продолжалась столетиями. «Испанские конкистадоры, – писал известный историк В. М. Мирошевский, – разорившиеся дворяне, мечтавшие о быстром обогащении, наемные солдаты, готовые за сходную плату проливать свою и чужую кровь в любой части света, разбойники с большой дороги, спасавшиеся от виселицы, – хищной сворой ринулись в Америку, сметая все на своем пути, предавая огню и мечу богатые страны, насилуя, грабя, избивая их жителей». Мечта, увлекавшая этот сброд, была ничем иным как стремлением к наживе. Золото было их верховным божеством, требовавшим поклонения и жертв¹. «Золото может даже грешным душам открыть дорогу в рай», – писал Колумб с Ямайки в 1503 г.

Конкиста и века колонизации сопровождались геноцидом коренных народов, безжалостным мародерством, рабовладением, чудовищной эксплуатацией природных ресурсов.

Лишь несколько десятилетий в ХХ веке уругвайцы пожили, по их собственным представлениям, в «раю» (как увидит читатель, весьма относительном), но этому периоду предшествовали века бесконечных кровавых баталий, гражданских войн, изнурительного труда и лишений.

С XVI в. испанцы методично захватывали земли на территории нынешнего Уругвая, истребляя и вытесняя местные индейские племена чарруа, гуарани и чана. Однако их менее всего привлекали природные богатства и красота местного ландшафта. Ослепленные мифами об «Эльдорадо», они маниакально рыскали по континенту в поисках золота и драгоценных камней. Выяснив, что на берегах Ла-Платы нечем поживиться, они использовали эту «бросовую» (по их представлениям) территорию для прокладывания сухопутных и речных путей по рекам Уругвай и Парана к Верхнему Перу (нынешняя территория Перу, Чили и Боливии), где можно было заняться грабежом сказочных богатств империи инков, а также добывать с помощью рабов золото и серебро.

Индейцы чарруа в районе р. Ла-Плата. В руках одного из них болас – метательное оружие для охоты на животных и птиц

Любопытно, что наряду с бассейном Ла-Платы к «бросовым» землям («Tierras de ningun provecho» – «земли, не приносящие дохода») были отнесены территории к северу от Мексики. Если бы там были обнаружены драгоценные металлы, то на месте США уже в XVI в. была бы создана очередная колония Испании, и мировая история могла пойти по совершенно иному сценарию.

Помимо непривлекательности Ла-Платы с точки зрения быстрого обогащения, организации там стабильных колоний препятствовало то, что восточный берег Ла-Платы долгое время оставался спорной территорией, на которую претендовали не только испанцы, но и португальцы, обосновавшиеся в Бразилии. Они начали осваивать территорию нынешнего Уругвая с 1512 г.

Первооткрывателем Уругвая считается Хуан Диас де Солис (1470–1516).

Его происхождение до нашего времени является загадкой и предметом споров между историками. Некоторые считают Солиса португальцем, родившимся в Лиссабоне. Другие приписывают в качестве места рождения испанскую Севилью. В любом случае его карьера началась в Португалии, где он стал штурманом «Индийской Армады», организованной португальской короной и совершавшей ежегодные путешествия в Индию по маршруту, огибающему Африку у мыса Доброй Надежды и открытому Васко да Гамой в конце XV в.

Карьера его была весьма типичной для той эпохи. Добившись звания капитана и получив свой корабль для участия в португальской «армаде» 1506 г., он был вынужден бежать от правосудия, так как его обвинили в убийстве жены. Около полугода Солис занимался пиратством на одном из французских кораблей, а затем перебрался в Испанию.

В качестве штурмана он участвовал в испанских экспедициях к Юкатану (1506–1507) и Бразилии (1508). После смерти Америго Веспуччи (в честь которого новый континент был впервые назван «Америкой» в 1507 г.) Солиса назначили в 1512 г. Генеральным Командором флота Испании, и затем ему было поручено важнейшее задание – создать новую версию географической карты мира (Padrón Real), которой снабжались все капитаны кораблей испанского флота. Для изучения побережья Южной Америки командор подготовил экспедицию из трех кораблей с экипажем из 70 человек, которая отправилась в путешествие 8 октября 1515 г. Моряки обследовали восточное побережье Америки вплоть до устья реки Ла-Плата.

Помимо главной задачи – поисков драгоценных металлов и сокровищ, Солис должен был найти проход к «Южному морю». Так до Магеллана назывался Тихий океан, к которому впервые из европейцев вышел конкистадор Нуньес де Бальбоа. В 1513 г. он пересек Панамский перешеек и вышел к заливу, открытому на юг, поэтому и назвал водную гладь, открывшуюся его глазам, «Южным морем». Испанцы и португальцы, не зная гигантских размеров Южной Америки, считали, что следуя вдоль берега к югу можно довольно недалеко найти проход от Атлантики до открытого в 1513 г. моря. Поэтому Солис тщательно исследовал все встречающиеся заливы и реки. Так он дошел до Ла-Платы.

Верный традициям первооткрывателей эпохи Великих географических открытий, от давал испанские названия всем местам, которые озирали его изумленные глаза. Устье большой реки он вначале принял за проход к западным берегам огромного континента и назвал Пресным (или «сладким») морем (Mar Dulce). И действительно Ла-Плату, которая образуется от слияния двух полноводных рек Уругвая и Параны, вполне можно принять за морской пролив или залив. Это самая широкая в мире река. В горловине эстуария, где смешиваются соленые воды Атлантического океана и речные воды расстояние между берегами составляет 220 км. Бассейн Ла-Платы уступает лишь великой Амазонке и включает огромную территорию – Уругвай, Парагвай, значительную часть Бразилии, Аргентины, Боливии.

От устья «сладкого моря» (не правда ли, напоминает русскую сказку о «молочных реках с кисельными берегами») Солис в сопровождении двух офицеров и семи солдат доплыл на одном из судов до места впадения р. Параны в Ла-Плату в поисках водного пути между Атлантическим и Тихим океанами. Отряд не смог продвинуться дальше, так как подвергся нападению со стороны местных индейцев чарруа (есть свидетельства того, что сами испанцы первыми открыли огонь). В так называемой «черной легенде» о «зверствах индейцев по отношению к миролюбивым испанцам» утверждается, что чарруа убили, зажарили и съели Солиса, хотя исследователи обычаев этого племени утверждают, что чарруа никогда не практиковали каннибализм.

После гибели Солиса его родственник, участник экспедиции Ф. де Торрес, возглавил флотилию и вернулся в Испанию. Правда один из его кораблей разбился во время шторма у острова Санта Катарина (Бразилия), и о судьбе его экипажа долгое время ничего не было известно.

Затем в 1520 г. португалец Ф. Магеллан исследовал устье «сладкого моря» (которое после возвращения Торреса в Испанию назвали «рекой Солиса») и последовал далее к югу в своем первом кругосветном путешествии. Годом спустя португальский мореплаватель Кристобал Жак вошел в устье Ла-Платы и прошел по вверх по течению р. Параны примерно 140 км. В его экспедиции участвовал один из спасшихся матросов Солиса, М. Рамирес, который затем вновь вернулся к своим друзьям на о. Санта Катарина.

Помимо поисков кратчайшего пути к Тихому океану, исследователей Ла-Платы манили вглубь континента мифы о «Серебряных горах». («Sierra de la Plata»). Их распространяли оставшиеся в живых участники экспедиции Солиса. Они якобы слышали от местных жителей о «стране Серебряных гор», расположенной в глубине континента, где правил «Белый король».

В 1526 г. венецианец на службе у испанской короны Себастьян Кэбот отплыл из Испании в поисках маршрута к Молуккским островам в Индонезии. Перед ним была поставлена задача обогнуть континент через открытый Магелланом пролив, пересечь Тихий океан, достичь «островов пряностей», создать там колонию (для чего на кораблях было отправлено 250 предполагаемых поселенцев) и по возможности найти на Востоке легендарную (известную с библейских времен) страну «сказочных богатств Офира и Катая». По пути следования флотилия Кэбота остановилась у о. Санта Катарина, и там нашлись два матроса из экспедиции Солиса, М. Родригес и Э. Моралес, которые рассказали о приключениях команды.

Оказалось, что командир их корабля, потерпевшего кораблекрушение, А. Гарсия, подружился с местными племенами индейцев (он женился на местной жительнице и от их брака появился на свет его сын, как считается, один из первых метисов в Южной Америке). И от своей новой «родни» он узнал о «великой сияющей на солнце горе, состоящей из чистого серебра». Она, якобы, находится в самом центре континента, высоко в горах. Гарсия, вместе с частью своей командой и двумя сотнями местных индейцев организовал в 1524 г. экспедицию для поисков этого вожделенного места. Искатели сокровищ совершили тяжелейший переход практически через весь континент и, руководствуясь рассказами встречавшихся индейцев, достигли плоскогорья в Андах. Там, якобы, они собрали большую армию из местных индейцев и нашли дворец «Белого Короля», трон которого был сделан из чистого серебра. Захватив богатую добычу, участники экспедиции пустились в обратный путь, но Гарсия и члены его команды решили присвоить себе все приобретенное серебро. В завязавшемся конфликте европейцы были убиты их индейскими союзниками, и на остров вернулись лишь немногие оставшиеся в живых. Родригес и Моралес рассказали Кэботу об этом злосчастном походе и показывали серебряные вещи, добытые во владениях «Белого Короля».

Услышанные от матросов новости настолько разожгли алчность Кэбота, что он отбросил в сторону приказ, отданный самим королем Испании, отказался от путешествия в Ост-Индию (то есть второй в истории человечества «кругосветки»), арестовал и высадил на берег своих помощников, возмутившихся подобным вероломством со стороны капитана, и посвятил три года тщательным поискам «Серебряных гор». Его флотилия тщательно исследовала реку Ла-Плата, которая и получила с подачи Кэбота свое нынешнее название («серебряная река») в связи с «серебряногорским» мифом (как впоследствии и Аргентина – «серебряная страна»). Испанцы тщательно исследовали реки Уругвай и Парану, основали форт Санкти-Спириту («Святой Дух») – первое поселение на территории современной Аргентины, которое было через два года уничтожено местными индейцами.

В 1527 г. Кэбот приказал также построить первый укрепленный лагерь на восточном побережье р. Ла-Плата у слияния с рекой Парана. Это поселение было названо Сан-Лазаро и считается первым населенным пунктом испанских колонистов на территории нынешнего Уругвая. Но форт постигла та же печальная участь, что и Санкти-Спириту.

В районе нынешнего г. Асунсьона, Кэбот приобрел серебряные изделия у индейцев племени гуарани, и это было дополнительным подтверждением существования мифической «Серебряной горы». Но главной цели – найти эту страну – добиться не удалось, и в 1530 г. венецианец вернулся в Испанию, где был подвергнут наказанию за срыв кругосветного путешествия: его выслали на три года в Оран, испанское владение в Алжире. Затем он перебрался в Англию, и с середины XVI в. стал известен в России как основатель и глава Московской торговой компании, которая вела торговлю Англии с Россией и организовывала экспедиции в поисках Северного морского пути в страны Восточной Азии.

Лишь в 1547 г. были открыты серебряные копи Инков на территории нынешней Боливии (г. Потоси). Гора Серро-Рико с богатейшей рудой, содержащей ценный металл, видимо и стала прообразом «Серебряной горы», разбудив алчные фантазии конкистадоров.

После гибели первого поселения на территории нынешнего Уругвая прошло полстолетия и в 1574 г. конкистадор Хуан Ортис де Сарате основал в непосредственной близости от руин форта Сан-Лазаро европейскую колонию под названием Сан-Сальвадор. Однако сильное сопротивление коренных народов, в сочетании с отсутствием золота и серебра в этом районе, привело к тому, что в течение долгого времени территория Уругвая, которая тогда называлась «Восточным берегом» (Banda Oriental), оставалась фактически незаселенной европейцами.

Серро-Рико – прообраз «Серебряной горы»

Известно также, что в устье Ла-Платы заходил в 1578 г. английский пират Ф. Дрейк во время своего кругосветного путешествия. Его флотилия из пяти кораблей встала на якорь у побережья. Дрейк решил сжечь один из кораблей, находившихся в очень плохом состоянии, и его направили на мель, а затем подожгли, предварительно высадив команду на берег. С флагмана на лодках приплыл также Дрейк и другие англичане. На берегу пираты были окружены индейцами, которые, по их словам, весело прыгали вокруг них, а затем сорвали шляпу с головы командора и убежали прочь.

На противоположном берегу устья Ла-Платы в 1536 г. было основано поселение Санта-Мария-де-лос-Буэнос-Айрес (нынешняя столица Аргентины), но оно просуществовало недолго и было оставлено поселенцами после того, как его сожгли индейцы. Лишь в 1580 г. испанец Хуан де Гарай вновь возродил городок, который начал успешно развиваться.

Первым же постоянным поселением на Восточном берегу стала «вилла Сориано» – построенная испанскими иезуитами в 1624 г. миссия на Рио-Негро, с помощью которой они пытались обратить в христианство местных индейцев чарруа.

Тем временем португальцы постепенно осваивали территорию нынешней Бразилии и продвинулись к югу, где на Восточном берегу, напротив Буэнос-Айреса создали свою Колонию-дель-Сакраменто для контрабандной торговли с испанцами. Колония стала предметом постоянных конфликтов между испанцами и португальцами, и чтобы остановить продвижение португальцев испанский король Филипп V приказал построить на Восточном берегу поселение и крепость Монтевидео. Эта задача была выполнена в период с 1724 по 1730 гг. В город переселили большое количество гуанчей с острова Тенерифе. Развитию колониального хозяйства во многом способствовало животноводство, для которого в пампе (степной зоне, простирающейся от Анд до Атлантики были самые благоприятные условия.

В середине XVIII в. Восточный берег был официально закреплен за Испанией и в 1776 г. вошел в состав вице-королевства Рио-де-ла-Плата. К концу колониального правления, население территории составляло 30 тыс. человек, и треть из них жила в Монтевидео.

Постепенно здесь оседали колонисты, которые уже перестали ориентироваться на быстрый «транзит» в Перу и Боливию, где уже мало что осталось от прежнего богатства и блеска и где все «теплые места» были уже заняты креольской «аристократией» (потомками первых грабителей, убийц и мародеров). Они предпочитали жить на доходы от земледелия и скотоводства. И эти занятия, – в условиях, когда можно было привлекать дешевый труд индейцев и получать огромные земельные наделы – оказались не менее (а может быть, и более) прибыльными по сравнением с погоней за мифическими богатствами.

Исходя из основы колониального уругвайского хозяйства (скотоводство и земледелие), строилась и его структура, состоявшая из поместий (estancias), – огромных наделов, которые даровались в собственность испанской короной. В ряде мест эти земельные участки назывались асьендами (и, соответственно, их хозяевами были асендадос). Были и участки земли, переданные на условиях аренды (часто пожизненной) – энкомьендос. Причем энкомендадос часто брали на себя обязательство христианизировать своих работников-индейцев, а также получать с них налоги. Такие отношения поголовно приводили к самому жестокому крепостному праву. Так как животноводство предполагало наличие огромных пастбищ, собственники сгоняли индейцев с их земель, что приводило к массовой нищете, долговой кабале (пеонажу).

Порядок на местах обеспечивала колониальная администрация. По мере ослабления метрополии к началу XIX в. в отдельных регионах стали выдвигаться (в основном из числа богатых землевладельцев) местные «военные вожди» и предводители (каудильо), опиравшиеся на свои вооруженные отряды и местную милицию (монтонерос).

Помимо собственников (креолов) и работников (индейцев) незаменимыми элементами структуры общества стали пастухи и скотоводы гаучо (в основном метисы), которые вели полукочевой образ жизни, наподобие американских ковбоев. Вольнолюбивые и воинственные гаучо сыграли значительную роль в конфликте с португальцами в 1776 г., когда именно они решили территориальный спор в пользу испанского вице-королевства Рио-де-да-Плата. Они же составили ударную силу испанских колонистов при защите колоний от вторжения английских экспедиционных войск в 1806–1807 гг.

К концу XVIII в. позиции испанской метрополии были в значительной степени ослаблены, и на авансцену мировой истории выдвинулась Англия, укрепившая свое положение за счет Промышленной революции, создания мощнейшего в мире флота. Кроме того, креольская аристократия в колониях была недовольна из-за препятствий, чинимых метрополией как в торговле, так и статусе местной знати, которая была вынуждена десятилетиями добиваться подтверждения своего «благородного происхождения» от королевского двора.

Англичане активно подрывали позиции Испании, занимаясь пиратством и контрабандной торговлей, разжигая недовольство колонистов метрополией, поощряя планы освободительной борьбы. Наконец, посчитав, что условия в достаточной степени созрели, они осуществили ряд военных экспедиций в район Ла-Платы. Первая фаза началась с захвата Буэнос-Айреса в июне 1806 г. и закончилась разгромом англичан 46 дней спустя. Во второй фазе, в феврале 1807 года британские подкрепления овладели Монтевидео, а в июле попытались снова захватить Буэнос-Айрес, но были вновь разбиты и в конечном итоге вынуждены капитулировать.

Активное сопротивление местного населения привело к кардинальным изменениям в политической жизни вице-королевства и способствовало росту национального самосознания креолов. Были созданы местные отряды самообороны, выдвинулись признанные политические и военные лидеры, все больше сторонников независимости входили в органы местного самоуправления (кабильдо). Все это создавало предпосылки для полномасштабного развертывания национально-освободительной борьбы.

* * *

Глава 1
Артигас и война за независимость Уругвая

Судьбы Хосе Хервасио Артигаса и других выдающихся деятелей латиноамериканского освободительного движения привлекли к себе внимание всего мира во время празднования 200-летия Войны за независимость Латинской Америки (датировка освободительных войн охватывает период 1808–1826 гг., а, согласно некоторым исследованиям, до 1833 г.).

В Венесуэле обожествление самого влиятельного и знаменитого руководителя Войны за независимость С. Боливара приняло характер своеобразного культа: его именем был назван комплекс радикальных реформ президента У. Чавеса («Боливарианская революция»), сама страна сменила название (Боливарианская Республика Венесуэла), именем Освободителя были названы местные органы власти и самоуправления («Боливарианские миссии»). В дополнение к высшей награде – Ордену Освободителя, учрежденному в конце XIX в., появилась традиция награждения выдающихся деятелей копией знаменитой шпаги Боливара. Не раз во время важнейших заседаний правительства президент Чавес просил не занимать одно из кресел, призывая «дух Боливара» принять участие в обсуждениях.

В Мексике под эгидой президента Ф. Кальдерона в 2010 г. состоялась торжественная церемония перезахоронения останков героев Войны за независимость М. Идальго-и-Костилья, И. Альенде, Х. М. Морелоса в реконструированный мавзолей под Колонной Независимости².

Хосе Хервасио Артигас (1764–1850)

В Центральной Америке президенты нескольких стран в те же годы вступили в ожесточенный спор по поводу перезахоронения останков героя Войны за независимость Ф. Морасана³. На межправительственном уровне шли серьезные дискуссии по поводу возможности поочередного перемещения останков на несколько месяцев из страны в страну, то есть создания первого в мире передвижного мавзолея⁴.

Но нигде чествование Освободителей не было таким политизированным, как в Уругвае. В 2006 г. левоцентристское правительство Широкого фронта выдвинуло инициативу по перенесению останков «Отца Нации» Артигаса в новый мавзолей из здания, открытого в 1977 г. по распоряжению военной хунты. Президент Т. Васкес заявил: «Необходимо убрать Артигаса из холодного и сырого мавзолея, где все напоминает об авторитаризме, в теплое место, согреваемое любовью народа и наводящее на мысли о демократии и справедливости»⁵. Ежегодно 19 июня отмечается национальный праздник, посвященный дню рождения «Отца Нации» Артигаса, причем до сих пор идет ожесточенная идеологическая борьба за наследие великого уругвайского лидера.

Каковы же основные вехи изобиловавшего драматическими событиями жизненного пути этого уникального деятеля революционной эпохи в истории Латинской Америки?

От контрабандиста до командира ополчения

«Отец-основатель уругвайской нации» родился в Монтевидео 19 июня 1764 г. в благополучной семье рехидора (чиновника городского совета Монтевидео) Мартина Хосе Артигаса и Франсиски Антонии Асналь. Вместе с братом он посещал школу при францисканском монастыре Сан-Бернардино в Монтевидео, затем работал в усадьбах отца в Карраско и Пандо или занимался скотобойным промыслом в имении Касупа, где его жизнь протекала в обществе гаучо, пеонов, индейцев, негров-рабов. Помимо промысла гуртовщика, он занялся контрабандной продажей крупного рогатого скота и лошадей на границе с Бразилией. Оттуда он возвращался с португальскими и английскими товарами⁶.

Незаконной торговлей занимался не только Артигас. Она была широко распространена в конце XVIII в., когда местное общество задыхалось от торговой монополии Испании. Лишь метрополия могла ввозить товары в свои колонии. Но ввиду полнейшего упадка промышленности Испании и дезорганизации торговых связей в конце века, она не могла снабжать колонии всем необходимым, как и приобретать то, что там производилось. Кризис торговли привел к тому, что местные власти не только терпели, но порой даже способствовали контрабандному ввозу и вывозу различных товаров.

Существует немало свидетельств и документов, в которых Артигас предстает как руководитель вооруженных групп пеонов и гаучо, занятых контрабандой на границе с Бразилией. Даже среди этой степной вольницы, своеобразных «ковбоев» Испанской Америки он выделялся мастерским умением набрасывать лассо, метать копье, нож, болас, укрощать лошадей, пересекать водные преграды, ориентироваться на местности. Его отряду не раз приходилось вступать в столкновения с королевскими частями. Наконец, после многочисленных вооруженных стычек, колониальные власти предложили ему амнистию за совершенные преступления (контрабанду и сопротивления властям) и пригласили вступить на военную службу. Хосе решил ответить согласием. Он порвал со своим прошлым и в 1797 г. вступил в недавно созданный отряд улан – кавалерийского ополчения, которое занималось охраной приграничных районов, борьбой с контрабандистами и шайками разбойников.

Благодаря своим заслугам молодой человек быстро продвинулся по службе и получил звание капитана. Помимо достоинств военного командира, современники отмечали у этого слегка сутулого, немногословного креола другие положительные качества – умение вести себя в обществе, приверженность долгу и чести, образованность, знание языков индейцев гуарани и чарруа, искусство врачевать раны и болезни с помощью трав, мастерство в игре на гитаре и исполнении популярных тогда песен. Главное же, что привлекало к нему друзей – патриотизм, увлечение либеральными идеями и желание освободить родину от колониальных пут⁷.

Взгляды Артигаса, как и других выдающихся деятелей Войны за независимость, стали формироваться с конца XVIII в. под влиянием идей европейского Просвещения, книг и эссе, переведенных в Испании и полученных в колониях Нового Света. Главные из понятий – принципы личной свободы, федерализма, республиканизма и концепция народного суверенитета – стали определяющими в освободительной борьбе. В русле этих политико-философских принципов общество предшествует конституции, которая лишь оформляет основы его существования и форму правления. Когда общество достигает некоей достаточно высокой стадии развития, граждане свободно и сознательно передают часть свои прав государству, не переставая при этом быть источником и носителем суверенитета.

Как любое порождение человека, учили классики, гражданская власть не может быть непогрешимой и неизменной, но сохраняет свою легитимность лишь в той мере, в которой она обеспечивает благосостояние своих граждан и гарантирует соблюдение их прав. В условиях существования дуализма между светской властью и гражданским обществом необходимо регулировать взаимоотношения с помощью «общественного договора», который гарантирует, что обязательства сторон не будут нарушены, и государство не прибегнет к тирании или деспотизму. Если таковое случается, то народ (гарант и главный субъект суверенитета) имеет право разорвать общественный договор, свергнуть государство и установить свое прямое правление.

Именно эти принципы, перенесенные на почву испанских колоний, стали основанием для развертывания борьбы против тирании метрополии, которая ограничивала индивидуальные права их жителей.

Нежелание Артигаса служить испанским властям привело к отставке в 1805 г. под благовидным предлогом того, что «тяжелая походная жизнь стала причиной ревматизма и артрита».

Тем временем недовольство колонистов жесткими ограничениями, установленными метрополией, запретами, дискриминацией, высокими налогами, тормозившими экономическое развитие колоний, дошло до прямого неповиновения властям и развертывания вооруженных конфликтов.

Англичане на Ла-Плате

Почувствовав слабость своего основного соперника на международной арене, Испании, Англия стала все чаще переходить к военным операциям в Латинской Америке – высадке десантов, бомбардировке и разорению портовых городов под предлогом «защиты своих граждан». Разбив в 1805 г. у Трафальгара франко-испанскую эскадру, Британия стала безраздельной «владычицей морей». В начале 1800-х годов шотландский генерал Томас Мейтланд представил правительству свой план военной интервенции в Испанскую Америку. Главными пунктами стали одновременные высадки десанта в Буэнос-Айресе и Венесуэле (с последующим продвижением по суше на юг и захватом Лимы). После завершения операции на Ла-Плате английский корпус, пополненный рекрутами среди местного населения до 7 тыс. человек, должен был перейти через Анды, захватить Чили и также идти на соединение с войсками в Перу⁸. Таким образом весь континент должен был оказаться во власти Британии.

Премьер-министр У. Питт в 1805 г. назначил военно-морского офицера Х. Р. Попхэма (Popham) экспертом для детального изучения плана, и в итоге было решено не распылять силы, а нанести один удар в районе Ла-Платы. Для облегчения переброски войск в Южную Америку в июне 1806 г. англичане захватили у голландцев военно-морскую базу на мысе Доброй Надежды (Попэм был назначен командующим этой базой), и затем оттуда отправили корабли к Буэнос-Айресу.

Адмирал Х. Р. Попхэм (1762–1820)

Высадка англичан и захват города облегчались тем, что испанский вице-король, маркиз Собремонте отправил войска на подавление мятежей в Верхнем Перу (нынешняя Боливия). Кроме того, местные жители, недовольные политикой метрополии, на первых порах в целом благожелательно относились к англичанам.

Но Попхэм, до этого наблюдавший, с какой легкостью войска генерала Д. Бэрда, переброшенные на его кораблях, захватили Капскую колонию, пренебрег советами своего агента в Буэнос-Айресе У. Уайта. Тот рекомендовал англичанам всячески пропагандировать их «второстепенную роль» помощников и союзников в освободительной борьбе колонистов. Но высадившиеся 25 июня 1806 г. оккупанты (около 2 тыс. солдат и офицеров во главе с генералом У. Бересфордом) решили, что вполне достаточно жестко подавить сопротивление городского гарнизона и показать аборигенам, «кто здесь хозяин».

Поначалу внешне все шло хорошо. Собремонте сбежал из Буэнос-Айреса, бросив казну всего вице-королевства. Огромные запасы золота и серебра попали в руки Попхэма, и они с лихвой могли окупить все расходы на экспедицию. Большинство местных олигархов публично присягнули на верность Британской короне в обмен на гарантии того, что англичане не затронут их торговые привилегии и религиозные убеждения. Большинство обывателей спокойно восприняли оккупантов и не собирались бунтовать против нового режима.

Однако через несколько дней бесцеремонность и наглость англичан вызвали негативную реакцию среди колонистов. Многие представители местной элиты, получавшие дивиденды от торговли с Испанией, опасались конкуренции со стороны английских купцов. Им также пришлось не по душе, что Попхэм просто-напросто украл их казну, т. е. общественные деньги. Хотя они не испытывали особой любви к Испании, но решили, что «из двух зол выбирают меньшее». Как выразился, будущий предводитель аргентинского освободительного движения М. Бельграно, «либо прежний Господин, либо вообще без господ» («Queremos al antiguo amo o a ninguno»).

Генерал Линье принимает капитуляцию войск Бересфорда

Пока англичане почивали на лаврах, по другую сторону Ла-Платы в Монтевидео испанский генерал С. де Линье разработал план освобождения Буэнос-Айреса. В этой операции, забыв свой «артрит», принял активное участие Артигас. В августе испанцы, совместно с отрядами колонистов с Восточного берега, сосредоточили свои силы к северу от захваченного города и вторглись в него. Внутри города повсеместно вспыхивали очаги сопротивления со стороны местных жителей. Войска Бересфорда, привыкшие к баталиям на открытой местности, оказались непригодны для уличных боев. После нескольких дней ожесточенных боев англичане капитулировали.

Пехотинцы Бересфорда были захвачены в плен (позже генерал смог самостоятельно добраться до Англии и даже стал одним из героев в Пиренейской войне 1808–1814 гг.), а организатор интервенции, Попхэм благополучно отплыл с награбленным богатством в Англию. Возможно за счет взяток, розданных им из «призовых» денег, он отделался за свои своевольные действия легким порицанием, а затем даже получил «меч славы» от городских властей Лондона за «неутомимую деятельность по открытию новых заморских рынков».

Британские власти были взбешены унизительным поражением, но списали его на ошибки Попхэма и Бересфорда, по-прежнему полагая, что оккупация устья Ла-Платы не представляет никакой проблемы при наличии достаточных сил. В конце 1806 г. для переброски через Атлантику были подготовлены 15 тыс. солдат и офицеров во главе с генералом С. Окмьюти. Первой целью экспедиции был захват Монтевидео, окруженного мощной крепостной стеной с гарнизоном из 5 тыс. человек. После высадки в окрестностях города в январе 1807 г. англичане отрезали полуостров, на котором находится Монтевидео, от континента и организовали осаду (Sitio de Montevideo). Однако Окмьюти был вынужден торопиться, поскольку подозревал, что на выручку придут испанские войска из других районов. Поэтому 3 февраля он бросил 6 тыс. человек на взятие городских стен.

Оборона Монтевидео (1807)

В обороне были пробиты бреши, через которые британцы ринулись на штурм, однако встретили отчаянное сопротивление со стороны гарнизона и местного ополчения (отрядами уланов командовал Артигас) и были вынуждены отступить. Однако вторая волна атакующих смогла подавить оборону. Испанский командующий Р. Уидобро капитулировал с условием, что с испанскими пленными поступят гуманно. Победа далась англичанам высокой ценой: были убиты и ранены более 500 человек. Потери испанцев и колонистов составили более 1,5 тыс. В итоге Окмьюти захватил один из лучших портов в Южной Америке, который мог быть использован как мощная военно-морская база и опорный пункт для дальнейших завоеваний на континенте. Англичане сразу же объявили «полную свободу торговли», наводнили местные рынки своими товарами, и в течение всего периода оккупации, продолжавшейся полгода, захватывали самые прибыльные места в городском хозяйстве.

10 мая 1807 г. прибывший из Британии генерал Джон Уайтлок сменил Окмьюти на посту командующего. Перед ним была поставлена задача захватить Буэнос-Айрес, однако новый военачальник значительно уступал по своим качествам предыдущему. План операции был непродуман, англичане по-прежнему рассчитывали на грубую силу, а не на антииспанскую пропаганду среди населения.

Уайтлок считал, что отправленных им для захвата Буэнос-Айреса 8 тыс. профессиональных солдат и офицеров вполне достаточно для разгрома значительно уступавших сил генерала Линье. Однако были допущены две роковые ошибки. После переправы на западный берег Ла-Платы интервенты промедлили с началом штурма и дали возможность горожанам хорошо подготовиться к военным действиям (вырыть траншеи на улицах, превратить дома в пункты обороны, запастись водой и провизией). И главное, они руководствовались обычной британской спесью по отношению к «низшей расе» креолов, а также гневом и жаждой мести за прошлогоднее унизительное поражение. Уайтлок был уверен, что преподаст «хороший урок» колонистам. Однако недооценил ненависти к англичанам, которая зародилась во время первой экспедиции, и сплотила горожан.

В июле 1807 г. началось беспорядочное наступление на город, в результате которого передовые части британцев были разгромлены или попали в плен. Совершенно растерявшийся и шокированный нанесенным ему поражением, Уайтлок подписал 12 августа 1807 г. капитуляцию с Линье, согласно которой он должен был полностью вывести все английские войска из района Ла-Платы (включая Монтевидео). Взамен испанцы освобождали всех британских военнопленных, обещали оказать медицинскую помощь раненным и предоставить им беспрепятственный проход в расположение английских войск.

Британские власти не простили Уайтлоку «катастрофы на Ла-Плате». По возвращении на родину он предстал перед трибуналом, и в 1808 г. его разжаловали и с позором уволили со службы.

Артигас после захвата англичанами Монтевидео предпочел уйти со своим отрядом вглубь территории, в Ринкон-де-Серро. Он организовал партизанскую войну, продолжавшуюся весь период оккупации. После того, как генерал Уайтлок ретировался в Англию, Артигас вернулся в Монтевидео и снова занял пост командира ополченцев.

После впечатляющих побед над англичанами Линье назначили вице-королем Ла-Платы. Однако ему оставалось недолго наслаждаться спокойствием и безопасностью колонии. Тот факт, что оборона Монтевидео и Буэнос-Айреса опиралась в гораздо большей степени на местные отряды ополчения, чем на испанские регулярные войска, продемонстрировал в глазах большинства колонистов, страдающих под игом Мадрида, бессилие испанской власти. Они не без основания полагали, что если смогли победить легендарных английских «красномундирников», то смогут избавиться и от испанских господ. Таким образом активное сопротивление англичанам со стороны местного населения привело к ряду изменений в политической жизни вице-королевства и способствовало росту национального самосознания креолов, были созданы местные военные соединения. Все это создало предпосылки для развертывания масштабной борьбы за освобождение колоний.

Мощным побудительным мотивом стали события в метрополии в 1808 г., после вторжения наполеоновских войск в Испанию, которые привели к полной зависимости страны от Франции. В вице-королевстве Рио-де-ла-Плата определились две политические партии, отражавшие борьбу интересов различных слоев общества. Происпанская, роялистская партия включала олигархов, монополистов, ростовщиков, откупщиков, высших чиновников, заинтересованных в сохранение власти метрополии. На заседании кабильдо (органа местного самоуправления) Монтевидео в сентябре 1808 г. они поддержали правительственную Хунту во главе с испанским губернатором города Х. Элио (в 1810–1811 гг. он был назначен вице-королем Рио-де-ла-Платы).

Партию патриотов составляли креолы, мечтавшие о политическом самоопределении и выступавшие против монополизма в торговле. Во время «Майской революции» 1810 г. патриоты Буэнос-Айреса фактически принесли стране национальное освобождение и начали проводить прогрессивные реформы во всех областях общественной жизни. Революционная хунта во главе с М. Морено начала проводить первые революционные мероприятия, вызвавшие яростное сопротивление консерваторов и монархистов.

В конце 1810 г. в Монтевидео Элио объявил войну Революционной хунте Буэнос-Айреса. Находившиеся в его распоряжении военно-морские силы установили контроль над устьем Ла-Платы и приступили к блокаде Буэнос-Айреса, опираясь на помощь и поддержку со стороны португальцев. Ополченцы Артигаса получили приказ от испанского командования выдвигаться к Буэнос-Айресу.

Именно тогда Артигас принял самое важное, судьбоносное решение в своей жизни – вместе с несколькими верными ему офицерами он перешел на сторону патриотов. В марте 1811 г. он уже был в революционном Буэнос-Айресе, где ему присвоили звание подполковника, дали 180 песо и полторы сотни солдат, и он со своим маленьким отрядом отправился в Энтре-Риос для организации сопротивления испанцам.

Во главе антииспанского восстания

Восстания патриотов охватили многие районы Восточного берега Ла-Платы. Штаб Артигаса находился в Мерседесе, куда начали стекаться пеоны, гаучо, индейцы чарруа – все, кто желал участвовать в освободительной борьбе. 11 апреля 1811 г. Артигас обнародовал свою первую прокламацию. В ней он призывал соотечественников к единению и победе: «Наш триумф не за горами, победа или смерть – вот наш лозунг. Тираны должны испытать на себе весь ваш гнев. Американцы смогут доказать, что они готовы отстоять свою родину. Лучше умереть с честью, чем жить в бесчестье, в плену, в зависимости»⁹.

Большую известность получила «миссия Вильяграна», попытка испанцев подкупить Артигаса. От имени вице-короля ему был предложен чин генерала, большие деньги и назначение губернатором одной из провинций. В письменном ответе вице-королю разгневанный Артигас написал: «Оскорбление, которое ваше высочество нанесли мне и тем чувствам, которые мной владеют, направив мне предложения с вашим посланцем Мануэлем Вильяграном, столь же недостойно вашего авторства, как и моего ответа. Я ни о чем другом не помышляю, как о благе родины и о справедливой цели, к которой я иду».

Артигас узнал, что испанские части численностью более тысячи человек во главе Хосе де Посадасом, посланные для уничтожения сил патриотов, заняли местечко Лас-Пьедрас и укрепились там. Артигас призвал на соединение с основными силами повстанцев отряд своего брата Мануэля Франсиско. 18 мая началось сражение. Артигас разделил свою кавалерию на несколько колонн, одной из которых было поручено обойти врага с тыла и не дать ему уйти от преследования. На бой против регулярных частей противника – пехотинцев и кавалеристов, поддержанных артиллерией, под командой опытных офицеров, вышли отряды гаучо (местных скотоводов) и народного ополчения общим числом около тысячи человек, вооруженные самым элементарным оружием.

Битва при Лас-Пьедрас (1811)

Патриотам помог талант их командира – он послал один из отрядов для отвлекающего маневра. Посадас попался на эту удочку и бросил все силы на преследование. Тогда Артигас повел своих солдат в атаку. Битва продолжалась около шести часов. К вечеру испанцы признали себя побежденными.

Битва при Лас-Пьедрас укрепила политическое и военное положение хунты Буэнос-Айреса и патриотов Восточной провинции. Ряд историков считают, что победа Артигаса сыграла решающую роль в сохранении завоеваний революции во всем регионе Рио-де-ла-Платы, учитывая поражения патриотов под командованием М. Бельграно в Парагвае и Паране, которые поставили под сомнение само существование хунты Буэнос-Айреса¹⁰. Не случайно день битвы при Лас-Пьедрасе, 18 мая, ежегодно отмечается как один из главных национальных праздников Уругвая.

Триумфальная победа укрепила моральный авторитет вождя – и не только среди победителей, но и потерпевших поражение. Артигас призвал свое воинство, привычное к жестокости и насилию, быть милосердным по отношению к раненным и пленным испанцам¹¹. Этот факт часто отмечают в полемике против сторонников «черной легенды», утверждающих, что психологической доминантой Артигаса была крайняя жестокость. В своем отчете о битве, отправленном в Буэнос-Айрес, Артигас писал: «Есть мгновения, когда фортуна возносит меня на вершины счастья, и это происходит тогда, когда я с оружием в руках приношу пользу великому делу освобождения моего любимого Отечества»¹².

Уже через три дня, 21 мая, отряды Артигаса осадили Монтевидео. Но планам патриотов по захвату города не суждено было сбыться. Хунта Буэнос-Айреса, в которой победили противники Морено (сам он был вынужден выйти из состава хунты и отправлен послом в Англию, но умер во время переезда в марте 1811 г.), была недовольна усилением позиций Восточного берега и взяла курс на унитаризм (в противовес федерализму Артигаса). Она предательски пошла на сговор с испанцами и португальцами. Вторжение португальских войск на территорию Восточного берега началось в июле. В итоге все блестящие победы патриотов в 1811 г. оказались напрасными – более того, улучшилось положение испанцев, которые находились тогда на грани полного краха¹³.

Триумвират Буэнос-Айреса (который сменил в сентябре 1811 г. хунту) решил заключить договор с испанцами. Помимо окончательного снятия осады с Монтевидео, было признано, что власть Элио распространяется не только на всю Восточную провинцию, но и на территорию вплоть до реки Параны, т. е. и на часть нынешней территории Аргентины¹⁴.

По инициативе Артигаса было созвано заседание в Кинта-де-ла-Парагвайа, где его участники высказали свое возмущение заключенным договором и перспективой вновь оказаться под властью испанцев. Артигас решил отступать вместе со всеми соотечественниками, желающими идти с ним до берега реки Уругвай. Он был избран «Верховным вождем Восточной провинции».

Видный уругвайский исследователь Э. Галеано пишет, что именно предательство Буэнос-Айреса, оставившего в руках испанских властей и португальских войск в 1811 г. территорию, ныне занимаемую Уругваем, вызвало массовый исход населения на север. «Народ воюющий стал народом уходящим: мужчины и женщины, старики и дети бросали все и шли бесконечной вереницей вслед за вождем»¹⁵. Тяжелейший поход, в который вышли 4 тыс. военных и более 8 тыс. гражданского населения, длился два месяца и получил название «Исхода уругвайского народа»¹⁶.

Большинство историков считают Исход «первой суверенной акцией уругвайского народа», в котором он проявил свою самостоятельность по отношению к «аргентинцам». Однако есть и «очернители» (в основном из числа аргентинских исследователей), которые клеймят Артигаса за «безответственность, раскол в рядах патриотов», и называют его за агитацию в пользу исхода не иначе как «анархистом и вождем варваров».

Соглашаясь с уругвайскими историками, известный британский исследователь Дж. Стрит считает Великий Исход «славным отступлением, триумфом в поражении»¹⁷. Люди, ушедшие с Артигасом, стремились к независимости от португальцев даже ценой добровольной ссылки, бросая дома и оставляя за собой выжженную землю и пустые поля. Это было первым проявлением народного суверенитета, фактическим провозглашением того, что жители Восточного берега предпочитают отделиться, и не станут подчиняться ни Испании, ни Рио-де-Жанейро, ни Буэнос-Айресу. Однако этот акт сопротивления остался бы пустым жестом, если бы не был связан с лидером, который стал в глазах народа Вождем – каудильо, заботящимся о бедных и богатых, защитником индейцев и креолов¹⁸.

«Исход уругвайского народа» (1811)

Артигасу приходилось действовать в крайне сложных условиях, имея перед собой такой клубок проблем, которых не было нигде на континенте. Он в одиночку был вынужден сражаться против трех могущественных противников: португальцев, испанцев и властей Буэнос-Айреса (при этом с оглядкой на постоянно меняющиеся позиции великих держав, прежде всего Англии). После ухода португальцев из Восточной провинции – по договору, заключенному между властями Буэнос-Айреса и Рио-де-Жанейро при посредничестве англичан – триумвират в Буэнос-Айресе попытался возобновить кампанию против испанцев в Восточной провинции и привлечь к участию в ней Артигаса. И в начале 1813 г. войска «восточников» (orientales) присоединились к кампании¹⁹. С октября 1812 г. они окружили Монтевидео.

Самая радикальная конституция эпохи

В январе 1813 г. (во время осады Монтевидео) в Буэнос-Айресе собралась Конституционная ассамблея. Для формулирования предложений «восточников» 5 апреля в поселке Трес-Крусес собрался конгресс, на который съехались делегаты от Восточной провинции, участники революционного движения. Там Артигас представил свой главный документ, который после окончательной редакции получил название «Инструкций 13-го года» – фактически своего проекта конституции, который выдвинул его в ряды не только выдающихся вождей и военачальников революционной эпохи, но и идеологов и политиков той эпохи.

Он предполагал рассмотреть эту конституцию на конгрессе провинций, и его цель была предельно ясна: по достижении территориального единства всей Ла-Платы наладить социальную и политическую организацию провинций и защитить конституционно их интересы.

Хотя за основу проекта была взята конституция североамериканского штата Массачусетс 1780 г. (считавшаяся тогда самой передовой), но «Инструкции» были самостоятельным, оригинальным документом латиноамериканской революционной эпохи.

В первой статье была четко зафиксирована абсолютная независимость колоний от испанской власти. Далее речь шла о свободах, права и обязанностях граждан. Построенная на принципах прогрессивной политической мысли XVIII и XIX вв., эта статья во многих отношениях была более углубленной по сравнению с европейскими конституциями.

Первый параграф первой статьи провозглашал, в соответствии с идеями Просвещения, «основные и неотъемлемые» права граждан, которые «родятся свободными и равными», обязанность государства защищать личность, и, наконец, право народа, если эти пункты не выполняются, «менять правительство и предпринимать необходимые меры для собственной безопасности, процветания и счастья». Таким образом, освящался революционный тезис о вмешательстве народа в дела государственного управления.

В одном из параграфов первой статьи речь шла о свободе религии и утверждалось, что «никакой гражданин не может быть преследуем или ограничен в своих правах по причине того, какой веры, он придерживается». Проблемы образования и культуры были изложены в параграфе третьем, в котором говорилось о «необходимости и обязанности всех жителей, рожденных в этой провинции, уметь читать и писать».

В первой главе, в которой были сформулированы основные принципы государственного устройства, утверждался принцип свободы совести и полного равноправия. Параграф пятый гласил, что различные законослужители и служащие правительства являются исполнителями воли народа, ибо «всякая власть исходит от народа». Этот принцип исключал любой другой, который мог бы способствовать возникновению классовых привилегий. Титулы и чины, согласно «Инструкциям», не могли рассматриваться как наследственные и не могли передаваться детям или родственникам.

Отсюда логически следовал принцип, зафиксированный в следующем параграфе: «Люди, принимающие какие-либо титулы, или дворянство, или почести от иностранных королей или государств, лишаются своего гражданства».

Конгресс в Трес-Крусес (1813)

Выдвигалось требование создания федерации – Объединенных Провинций Ла-Платы. Постулировалось повсеместное установление республиканской формы правления, недопустимость попрания провозглашенных принципов с помощью военной силы или авторитарного правления («военный деспотизм должен быть категорически исключен, и во всех конституционных документах должно быть подтверждено неотъемлемое право народов на суверенитет»), «полнейшая гражданская и религиозная свобода», разделение законодательной, исполнительной и судебной власти.

В одной из статей содержалось требование «поддержания равенства, свободы и безопасности граждан и народов», причем выдвигалось условие, чтобы каждая провинция избирала свое правительство в согласии с этими принципами, и затем формировалось бы Высшее правительство Нации; чтобы в каждой провинции создавались свои собственные вооруженные силы и милиция для поддержания общественного порядка. Наряду с общими демократическими принципами излагались и экономические пункты – признание права портов Восточной провинции Мальдонадо и Колонии-дель-Сакраменто на свободу внутренней и внешней торговли, возможность создания там военного флота для охраны торговой навигации, отсутствие «преференций в отношении отдельных провинций или портов» (имелся в виду прежде всего Буэнос-Айрес), таможенных пошлин, налогов и сборов в торговле между провинциями.

Все это, считали Артигас и делегаты ассамблеи, привлечет народы на поддержку центрального правительства, которое «будет придерживаться целей свободы, благочестия, справедливости, умеренности и предприимчивости»²⁰.

Федералистская программа Артигаса, противопоставленная централизму (унитаризму) властей Буэнос-Айреса, отнюдь не была механической копией североамериканских конституций. Она имела свои собственные корни. Идея федерации (конфедерации) принадлежала М. Морено, который считал, что, когда будут разрушены старые связи, привязывавшие народы колонии к испанской метрополии, каждая провинция должна стать самостоятельной.

Более того, по мнению видного аргентинского политика и мыслителя Х.Б. Альберди, именно последовательное осуществление идеи федерализма привело к Майской революции в Буэнос-Айресе, и этот же принцип лежал в основе создания там местной администрации. Развитию и распространению идеи федерализма более всего способствовали, по его мнению, М. Морено и Пасо²¹. Эту точку зрения разделяют большинство исследователей²², за исключением приверженцев «черной легенды», настаивающих на том, что «Инструкции», призывающие к «дроблению» территории на самостоятельные федерации, способствовали ослаблению сил патриотов.

При всей тщательной подготовке «Инструкций 13-го года», пунктуальному соблюдению требований Буэнос-Айреса, делегатов от Восточной провинции, приехавших на Ассамблею, даже не допустили в зал заседаний! Власти Буэнос-Айреса настояли на том, чтобы в Монтевидео в противовес Артигасу провели «свое» заседание, отменившее «Инструкции», игнорировавшее Артигаса и избравшее новый местный орган из числа сторонников централизма.

Федерализм против унитаризма

Артигас, опасаясь внезапного нападения со стороны «союзников» с противоположного берега Ла-Платы в январе 1814 г., снял осаду Монтевидео. А в феврале «Верховный директор» Буэнос-Айреса Х. де Посадас издал декрет, в котором Артигас объявлялся вне закона и лишался всех своих постов; голова этого «врага родины», живого или мертвого, была оценена в шесть тысяч песо. В декрете указывалось, что в случае сопротивления он должен быть убит²³. По этому факту биографии также идут бурные дебаты: все направления (естественно, за исключением «черного», делающего упор на дезертирство Артигаса в «решающий момент, когда уже была близка как никогда победа над испанцами») оправдывают вождя.

По поводу противоречий между федералистами (артигистами) и унитаристами Э. Галеано пишет: «Идея «единой нации», выдвинутая тогда латиноамериканскими патрициями, слишком уж была похожа на замысел создать для них шумный порт, в котором постоянно толпятся британские купцы и ростовщики, а вокруг этого оживленного порта – сплошные латифундии и горные разработки»²⁴. Учитывая роль порта в жизни Буэнос-Айреса, не случайно в провинциях называли всех его жителей «портовиками» (porteños).

В одной из последних прижизненных встреч с аргентинским генералом Хосе Марией Пасом, навестившим изгнанника в Парагвае, Артигас следующим образом описал причины борьбы, которую он вел против Буэнос-Айреса: «Мне не оставалось ничего иного, как ответить войной на закулисные маневры Директории и на военные действия, которые она развязала против моих войск, объявив меня врагом централизма, который в то время мало чем отличался от роялизма. Взяв в качестве образца Соединенные Штаты Америки я хотел установить автономию провинций, дав каждой из них свое правительство и свою конституцию, свой флаг и свое право избирать своих представителей, своих судей, губернаторов из числа местных граждан, проживающих в каждом из этих государств (штатов). Этой цели я придерживался и в отношении своей провинции, для тех людей, которые провозгласили меня их Защитником (Протектором). Для осуществления задуманного надо было, чтобы у всех провинций были свои руководители. Но Пуэйрредон (верховный правитель Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы с 1816 г. – Н.И.) и его приспешники желали, чтобы Буэнос-Айрес стал новым имперским Римом, посылающим своих проконсулов в качестве военных губернаторов во все провинции и лишающим всех публичного представительства, как они сделали, отвергнув депутатов Конгресса, избранного народом Восточного Берега, и когда они назначили цену за мою голову»²⁵.

Известный латиноамериканист Дж. Линч считает, что столкновение между войсками Буэнос-Айрес и Артигаса было неизбежным даже с психологической точки зрения. Для «профессиональных революционеров» (Б. Ривадавии, Х. де Сан-Мартина), которые ратовали за «респектабельную» революцию, «сама мысль о том, что придется получать приказы от «дикаря, сидящего верхом на коне», или о том, что надо разделить власть с каудильо из числа гаучо была дичайшей нелепицей»²⁶.

Однако ход событий показал, что без «дикарей» обойтись нельзя. Буэнос-Айрес не мог выиграть войну без поддержки со стороны провинций, без солдат и материальных ресурсов, которые могли прийти только оттуда. Для обеспечения всего этого, он должен был по необходимости передавать властные полномочия местным элитам и ополчению, которые предпочитали воевать от собственного лица, нежели от лица porteños²⁷.

Ряд либеральных исследователей считают, что основная причина конфликта между Восточной провинцией и Буэнос-Айресом состоит в столкновении монархизма, которого стали придерживаться столичные консерваторы, и последовательного либерального демократизма Артигаса и его сторонников²⁸. На Тукуманском конгрессе 1816 г. большинство делегатов выступали за конституционную монархию (включая Бельграно и Сан-Мартина) в противовес республиканизму и федерализму Артигаса. За всеми спорами о форме правления стояли прежде всего экономические интересы – все провинции, в той или иной степени, стремились получить прямые выгоды от независимости и требовали свободы торговли и беспошлинного вывоза своих товаров через морские порты. Как образно выразился Артигас, «каждый хочет положить рыбку на свою тарелку»²⁹.

Реформы Артигаса

Начались военные действия против войск Буэнос-Айреса – по существу гражданская война. Причем она шла на фоне продолжающейся борьбы против колониальных испанских властей. Войска Буэнос-Айреса продолжали осаду Монтевидео до капитуляции этого последнего оплота колониализма в Рио-де-ла-Плате 20 июня 1814 г. Тем временем обострилась борьба между федералистами и унитаристами. Мощный удар войскам Буэнос-Айреса был нанесен в начале 1815 г. в битве при Гуаябосе, в которой против частей Доррего выступили все артигасовские командиры – Ривера, Руфино Бауса, Лавальеха. Победа Артигаса ускорила взятие его войсками Монтевидео 27 февраля³⁰. К марту 1814 г. Артигас уже фактически контролировал все междуречье.

Власть в Восточной провинции перешла в руки местного лидера. Артигас реорганизовал управление и продолжал воплощать в жизнь свою идею федеративного устройства. Еще в начале 1814 г. он объявил о создании «Лиги свободных народов» (Liga de los pueblos libres) во главе с ним – «Протектором свободных народов». В следующем году большие усилия были сделаны для формирования Федеральной лиги. Она была официально оформлена 29 июня 1815 г. на «Восточном конгрессе» (Congreso de Oriente) в г. Арройо-де-ла-Чина (Консепсьон). В Лигу помимо Восточной провинции вошли аргентинские провинции Санта-Фе, Коррьентес, Энтре-Риос и Мисьонес. Кордоба также одобрила идею федерализма, но не согласилась на подчинение военной власти Протектора. В каждой из провинций была своя автономная власть, сохранялись прежние позиции местных каудильо, но все согласились быть членами военного союза во главе с Артигасом³¹.

Артигас создал свой лагерь в стратегически удобном месте, на плоскогорье Эрвидеро, на берегу реки Уругвай. Его назвали Пурификасьон («Чистилище»), что подчеркивало чистоту целей Лиги. (В католическом вероучении это место, где души очищаются от грехов, прежде чем попасть в рай). Там, по свидетельству шотландца Дж. Робертсона, в простой и аскетической обстановке³² зарождались и затем проводились в жизнь либеральные реформы Протектора.

Одним из выдающихся вкладов Артигаса стала первая прогрессивная аграрная реформа Латинской Америки. Аграрное законодательство Артигаса 1815 г., по мнению многих исследователей, было «самым передовым и славным документом эпохи»³³. Оно появилось как ответ на потребность в экономическом и социальном возрождении после многолетних войн³⁴.

В июле 1815 г. Артигас дал указание начать раздачу казенных земель и тех земель, которые принадлежали европейцам – врагам революции. Эти земли должны были получить «трудолюбивые жители, желающие ее обрабатывать». Он также написал в кабильдо, прося его заставить помещиков заселять свои имения и обрабатывать их при необходимости с помощью государства. На это давался двухмесячный срок. В ответ был созван Совет землевладельцев, который разработал документ, отосланный Артигасу в Пурификасьон. Там ничего не говорилось об острой проблеме землеустройства огромной массы крестьян. Отмечалась лишь необходимость положить конец многочисленным злоупотреблениям военных отрядов, находившихся в сельских местностях в качестве гарнизонов.

Не утвердив привезенный документ, Артигас составил вместо него свой собственный, который назывался «Временный Регламент Восточной провинции касательно развития ее сельского хозяйства и обеспечения безопасности землевладельцев». Он был отослан в кабильдо для исполнения.

«Временный Регламент» представлял собой своеобразный аграрный кодекс, основанный на принципах равноправия и социальной справедливости. Он содержал 29 статей. Территория Восточной провинции делилась на три зоны, власти которых несли ответственность за распределение земли. Оно должно было осуществляться рационально и справедливо: выявлялись земли, которые можно раздать, а также жители, которые были достойны получить участок («самые обездоленные должны стать самыми обеспеченными»). Земли врагов изымались без всякого возмещения, а в их собственности находилось тогда подавляющее большинство латифундий. Индейцам принадлежало, согласно концепции Артигаса, «первейшее право»³⁵. Основной смысл этой аграрной реформы состоял в том, чтобы расширить социальную базу революции и привязать к земле сельскую бедноту, превратив в крестьянина пастуха-гаучо, привыкшего к бродячей жизни и контрабанде, дать землю тем, кто ее обрабатывает, расширив число мелких и средних собственников-земледельцев. Право на земельный надел получали, помимо индейцев, свободные негры, самбо (потомки смешанных браков негров и индейцев), бедные креолы, если только они обладали «трудолюбием и достоинством, которых требовало с них благосостояние страны». Землю могли получить также бедные вдовы с детьми³⁶.

С предельной ясностью были сформулированы все основные аспекты аграрной проблемы. К землям, которые надлежало раздать, относились те, которые принадлежали эмигрантам, «плохим европейцам и еще более плохим американцам», а также те, которые начиная с 1810 по 1815 г., т. е. до того времени, когда в Монтевидео вошли войска Артигаса, были проданы или пожалованы предшествующим правительством. Но даже и в этих случаях судьбу этих земель не следовало решать на основе чувства мести. Так, если на этой земле жила целая семья, то вопрос о ней должен был решаться в зависимости от числа детей.

Так как раздел земли должен был не допускать сосредоточения ее в одних руках, то было предусмотрено, что каждый может получить не более одного участка; кроме того, запрещалось отчуждать земельную собственность, продавать ее или отдавать под залог. Землю надлежало обрабатывать, и в статье шестой предусматривалось лишение права собственности в случае нарушения этого предписания. В последней статье регламента были перечислены меры по развитию скотоводства, а также по созданию сельской полиции.

Сторонники «розового» и «красного» направлений в историографии того периода считают, что «Временный Регламент» возвещал настоящую социальную реформу, до уровня которой не поднялось до сих пор подавляющее большинство стран Латинской Америки³⁷. Сторонники либерального («голубого») направления более осторожно оценивают аграрную реформу, считая ее радикализм следствием чрезвычайно тяжелого экономического положения, в котором оказалась провинция. Для приверженцев «черной легенды» «Регламент» Артигаса является одним из доказательств его приверженности «анархизму» и защите «черни» вопреки насущным интересам экономики.

Однако никто не отрицает огромного значения земельной реформы для экономической, социальной, политической жизни Восточного берега. В ней были заложены принципы, способствующие сглаживанию экономического неравенства.

Документ вступил в силу, и с 25 августа началась раздача первых участков. Во всех населенных пунктах были вывешены соответствующие объявления. Кабильдо восприняло радикальную реформу в штыки. Землевладельцы всеми силами пытались заблокировать ее проведение в жизнь. Тем не менее большие наделы стали делить на маленькие участки, гаучо, индейцы, бедняки стали строить ранчо, возделывать землю, собирать первые урожаи. Равенство, в согласии с либеральными принципами Руссо, перестало быть лишь абстрактным юридическим принципом, а стало осуществляться в реальной жизни. Именно этот «прогрессивный североамериканский путь развития», путь создания мелкой земельной собственности, описанный В. И. Лениным, начал воплощаться в жизнь в Уругвае и сулил возможности радикальных преобразований, быстрого экономического прогресса. Таким образом Артигас в аграрном законодательстве выступил в качестве последовательного защитника принципа частной собственности, в противовес феодальным отношениям в сельском хозяйстве.

Наряду с аграрной реформой Артигас занялся преобразованиями других сторон общественной жизни. Прежде всего он всемерно укреплял кабильдо, считая его главным административным органом демократической власти. Большое внимание уделялось сфере образования. Всеобщее обучение объявлялось обязательным, ответственность за это несло государство. Артигас считал, что образование неотделимо от воспитания, в котором на первое место ставилась мораль и гражданственность. В мае 1816 г. была торжественно открыта Публичная библиотека Монтевидео с благословением Артигаса «Да будет просвещенность жителей Восточной провинции такой же высокой, как их отвага»³⁸.

Одной из главных целей Артигас считал искоренение коррупции – наследия гнилого колониального режима. Причем был убежден, что в этой борьбе надо начинать с себя. Его аскетизм и отказ от всяческих привилегий были известны всем³⁹. Отсутствие «показухи» и сребролюбия, столь характерных для других каудильо, стремление к честности даже в мелочах было следствием искреннего и глубокого стремления к демократии. «Всяческие титулы, – писал он, – это пустой мираж. Мне достаточно одного звания – гражданин; порядочность моего собственного поведения должна стать нормой для всех прочих – ведь по тому тону, какой задают лидеры, настраиваются и остальные. Нельзя нарушать закон справедливости и одновременно бороться за ликвидацию последствий деспотизма. Каждый человек равен перед законом»⁴⁰.

Реформы Артигаса были восприняты с энтузиазмом «низами» общества, однако элита была весьма обеспокоена социальным вектором политики Освободителя. Противниками Артигаса в Восточной провинции были крупные землевладельцы, олигархи, которые занимали прочные позиции в кабильдо Монтевидео. Но главную угрозу представляли португальцы и власти Буэнос-Айреса, которые рассматривали Артигаса не иначе как «опасного анархиста» и «предводителя вандалов»⁴¹.

Поражение и ссылка

Власти Буэнос-Айреса проводили изощренную политику: они отправили в Рио-де-Жанейро секретную миссию, которая должна была договориться об интервенции португальцев на территорию Восточного берега под предлогом «ликвидации волнений в этой провинции». Помимо того, для ослабления Лиги тайно велись переговоры с властями провинции Санта-Фе (которая входила в артигистскую Федеральную лигу) с целью заключения сепаратного мира – по старому принципу «разделяй и властвуй».

Португальцы издавна боролись за «спорную» (по их мнению) территорию Восточной провинции. Расширение границ Бразилии до берегов р. Ла-Платы позволило бы португальцам установить господство над пятой в мире по величине системой водных путей, доходящих от Атлантики до самого центра Южной Америки⁴².

Ситуация 1816 г. была идеальной для агрессии – аграрные реформы Артигаса вызвали недовольство олигархической элиты как в Буэнос-Айресе, так и в самой Восточной провинции. Это обеспечивало по меньшей мере нейтралитет со стороны «porteños», враждебно относившихся к федералистской Лиге. Международная обстановка также благоприятствовала вторжению: Венский конгресс 1814–1815 гг., создание Священного Союза, Реставрация и торжество легитимизма создали отрицательный настрой по отношению к борьбе колоний за освобождение от европейских метрополий. Ситуация также гарантировала Португалии отсутствие враждебных действий со стороны властей Испании, которых убедили в том, что в случае победы Португалия возвратит территорию Восточной провинции Испании⁴³.

У захватчиков было два основных войсковых соединения под командованием генерала К. Ф. Лекора: одно должно было захватить Монтевидео, второе – провинции Мисьонес, Коррьентес (главную опору Артигаса) и Санта-Фе, чтобы помешать отступлению войск Артигаса. Соединения состояли из 15 тыс. солдат, находившихся в полной боевой готовности. 28 августа 1816 г. без всякого объявления войны португальские войска вторглись в Восточную провинцию на юго-востоке и взяли крепость Санта-Тереса.

У Артигаса было лишь 8-тысячное войско, примитивно вооруженное, плохо дисциплинированное, но настроенное на решительную борьбу⁴⁴. Однако самоотверженность артигистов не принесла им успеха. Кровопролитные сражения продолжались более трех лет, но отдельные победы перекрывались крупными поражениями. В начале 1817 г. португальцы вошли в Монтевидео. Весь состав кабильдо вышел к городским воротам, чтобы вручить победителям ключи от города. По словам Э. Галеано, реформистский курс Артигаса был повержен в прах португальским вторжением, «когда олигархия открыла ворота Монтевидео перед генералом Лекором, встретила этого “освободителя” с распростертыми объятиями и повезла его под балдахином в собор на торжественный молебен… в честь захватчика»⁴⁵.

Упорная борьба продолжалась во внутренних районах провинции. Артигас упорно сопротивлялся и использовал все возможности, чтобы нанести урон противнику. Сторонники «черной легенды» подробно описывают его договоренности об использовании иностранных пиратов (англичан, французов и североамериканцев) для захвата испанских и португальских торговых кораблей. И эти действия шли не только в Атлантике, но даже в Средиземном море. Силы противников Артигаса получали полную поддержку могущественной Британии. Сам же «Протектор» мог рассчитывать лишь на хорошее отношения с консулом США Т. Хелси и симпатии со стороны президента Монро. Однако американцы в те времена не могли и помышлять о реальном соперничестве с «владычицей морей». Они лишь тайно содействовали операциям корсарского флота, базой которого стал Балтимор.

Однако прежде всего судьба Лиги зависела от ближайшего соседа – Буэнос-Айреса. Пуэйрредон, стоявший во главе масонской Ложи Лаутаро, проводил поистине иезуитскую политику, чтобы добиться краха Артигаса. Для диффамации Артигаса по его заказу был состряпан один из первых пасквилей – предшественников исторических работ в русле «черной легенды», в котором Артигас назывался «чудовищем», «хищным волком», «бичом родины», «новым Аттилой, свирепствующим на несчастных землях, которые ему подвластны». Этот образчик «черной пропаганды», автором которого был П. де Кавиа, чиновник правительства Пуэйрредона, был разослан по всей Восточной провинции, чтобы подорвать престиж Артигаса⁴⁶.

Бесконечная цепь поражений и предательская политика Буэнос-Айреса постепенно привели к снижению морального духа артигистов. В 1818 г. усилилось дезертирство офицеров, в основном выходцев из состоятельных семей, что засвидетельствовала комиссия конгресса США, посетившая Рио-де-ла-Плату в начале 1818 г.⁴⁷

Дезертиры изначально были озабочены тем, что в материальном смысле им сулит победа артигистов. Что станет с их латифундиями, доходами, если будет проводиться в жизнь «Регламент», обеспечивавший интересы обездоленных за счет состоятельных людей? Поэтому их не пришлось долго уговаривать перейти на сторону врага. Но эти факты не могли заставить Артигаса прекратить борьбу. Он заявил делегатам из США: «Я буду и дальше бороться, если только у меня останется хотя бы один солдат». «А с португальцами, – добавил он, – я буду бороться, если у меня не останется ни одного солдата, а только дикие собаки».

Однако последним ударом в череде неудач стала битва при Такуарембо 22 января 1820 г. Собственно говоря это не было битвой, а резней, учиненной португальцами, внезапно ворвавшимися в лагерь федералистов ранним утром, когда воины А. Латорре, изможденные постоянными стычками и преследованием со стороны врага, крепко спали⁴⁸.

У Артигаса еще теплились надежды, связанные с «доном Фрутосом» (Фруктуосо Риверой), которому он всегда доверял и под командованием которого были самые лучшие войска федералистов. Однако тот предал своего вождя, перейдя на сторону португальцев. Более того, в письме губернатору Энтре-Риоса Ф.Рамиресу, написанном 13 июня 1820 г., он призвал каудильо «покончить с Артигасом – монстром, деспотом, анархистом и тираном»⁴⁹.

В 1820 г. в Лиге начались центробежные тенденции, с выдвижением на первый план местных каудильо, среди которых выделялись амбициозный Франсиско Рамирес из Энтре-Риоса и Эстанислао Лопес из Санта-Фе. В феврале 1820 г. они пришли к секретному соглашению с властями Буэнос-Айреса, предусматривающему боевые действия против Артигаса⁵⁰. Рамирес, бывший соратник Артигаса, превратился в самого яростного врага, который без устали преследовал его до самой границы Парагвая. Там Артигас попросил убежища у парагвайского диктатора Хосе Гаспара Франсии и дал клятву, что отказывается от дальнейшей политической деятельности⁵¹.

5 сентября 1820 г. Артигаса интернировали власти Парагвая. Такова была конечная дата артигистской революции в Восточной провинции, которую большинство исследователей считают самой глубокой и последовательной, – целью которой была и национальная независимость, и глубокие социально-экономические преобразования.

Х. Г. Франсия приказал содержать Артигаса в полной изоляции. Сам он ни разу не повидался с вождем и не отвечал на его письма. Через три месяца после прибытия в Асунсьон «Великий Правитель» распорядился отвезти пленника в Сан-Исидро-Лабрадор, отдаленное место на берегу реки Куругату. Рамирес несколько раз посылал письма Франсии, обещая различные льготы и преимущества в обмен на выдачу Артигаса. Однако ни один из его эмиссаров не вернулся из Парагвая.

В Сан-Исидро Артигасу дали небольшой участок земли, он сам построил себе жилище из кирпича-сырца с черепичной крышей. Ежемесячно получал одну унцию золота и этого ему вполне хватало: средства к существованию он добывал, главным образом, возделывая землю. За стремление помочь нуждающимся жители городка прозвали его «отцом бедняков». В 1831 г. Артигаса навестил известный французский натуралист Бонплан, который привез ему изданный в Монтевидео проект конституции его родной провинции. Очевидцы рассказывали, что Артигас поцеловал эту книжку и возблагодарил судьбу за то, что дожил до того времени, когда его родина обрела независимость⁵².

После смерти Франсии в 1840 г. Артигаса на полгода заковали в кандалы и посадили под стражу. Однако пришедшие к власти в марте 1841 г. «Консулы» К. Лопес и М. Алонсо отнеслись к Артигасу дружественно и выпустили из тюрьмы. Ему разрешили вернуться на родину, однако Артигас отказался. Президент Парагвая (с 1844 г.) К. А. Лопес, расположенный дружески к престарелому вождю, распорядился перевезти его в окрестности Асунсьона. В 1848 г. к Артигасу на три месяца приехал сын Хосе Мария, но и ему не удалось уговорить отца переехать на родину. Умер Артигас 23 сентября 1850 г. в возрасте 86 лет, и через шесть лет его останки были тайно перевезены из Асунсьона. Позднее прах Артигаса был, наконец, доставлен на родину.

Большинство исследователей отмечают, что за 10 лет бурных коллизий, кровопролитных сражений, блестящих побед и жестоких поражений Артигас сумел сохранить цельность, волевой напор, решимость добиться поставленных целей – освобождения родины, создания республики на принципах федерализма, конституционности, равноправия граждан перед законом, обеспечения социальных прав беднейших слоев, справедливого распределения феодальной земельной собственности. Э. Галеано пишет: «Он был самым выдающимся и проницательным из федералистских руководителей, боровшихся против губительного централизма города-порта Буэнос-Айреса. Артигас сражался против испанцев и португальцев, но в конце концов его силы были раздавлены жерновами Рио-де-Жанейро и Буэнос-Айреса, выступавшими тогда как орудия Британской империи, и в этом им помогала олигархия: следуя привычному рефлексу, она тотчас же предала Артигаса, как только он выдвинул программу социальных преобразований, не отвечавшую ее интересам»⁵³.

«Цветные» легенды об Артигасе

В конце 2006 г. президент Т. Васкес, пришедший к власти от Широкого Фронта (коалиции левых сил), подписал указ о том, что 19 июня, национальный праздник, посвященный дню рождения «Отца Нации» Хосе Артигаса, станет называться Днем «Никогда впредь» (El «Día del nunca más») и будет посвящен памяти жертв военной хунты, правившей в стране в 70-е – 80-е годы ХХ в. «Народ, – заявил президент, – осознавший свой суверенитет и выдвинувший к власти Артигаса, вновь подтверждает свою волю и свое желание добиться осуществления важнейшей цели – чтобы никогда впредь не было недоверия и вражды между уругвайцами, чтобы драмы и ужасы недавнего прошлого никогда впредь не повторились»⁵⁴.

Репрессивный режим, правивший в 70-е – 80-е гг. в Уругвае, пытался укрепить свои позиции, выдвигая себя в качестве исторического преемника «военного режима Генерала Артигаса». Однако на стенах усыпальницы нет ни одной надписи с изречениями Артигаса, несмотря на то, что многие из них превратились среди простых уругвайцев в крылатые фразы и поговорки. Военные издали специальный декрет, запрещавший гравировать на гранитных стенах изречения их «великого предшественника», так как (не без основания) полагали, что любое из них можно трактовать как «враждебную пропаганду» против их режима⁵⁵.

Широкий Фронт, пришедший к власти в 2005 г., решил очистить образ Артигаса, искаженный военной хунтой. Освободитель стал прежде всего борцом за национальную независимость и социальную справедливость.

Прямое включение «Отца уругвайской нации» в политические баталии нынешней эпохи с ожесточенным перетягиванием его наследия то «вправо» (к консерваторам и путчистам), то «влево» (к либералам и даже социалистам) уникально даже для Латинской Америки. Уругвайский Освободитель, как никто другой из плеяды великих деятелей Войны за независимость, вызывал и вызывает до сих пор споры, противоречия и жаркие дебаты. Исследователи насчитывают по крайней мере «четыре легенды» (или идеологические версии), связанные с его судьбой и наследием.

Долгое время после отъезда Артигаса в Парагвай в 1820 г. уругвайские консервативные политики и литераторы пытались вытравить воспоминание о его реформах и вкладе в дело освобождения страны, называя его не иначе как «бандитом», «анархистом» и «контрабандистом», который пренебрегал всеми законами и моралью, «опасным злоумышленником», который выступал против сил порядка. Этой «черной легендой» был не только оклеветан Артигас – этот образ, как считают уругвайские исследователи, заложил идеологические основы архетипа «анархистского каудильо», который использовался и используется по сию пору во многих трудах, посвященных истории Латинской Америки⁵⁶.

Большую (если не главную) роль в создании «черной легенды» в историографии сыграли труды видных аргентинских деятелей Д. Ф. Сармьенто и Б. Митре. Сармьенто в своей главной работе «Факундо» (1845) прямо противопоставляет силы цивилизации на территории Рио-де-ла-Платы (естественно, имея в виду буржуазно-патриотическую интеллигенцию Буэнос-Айреса) варварству аргентинской пампы, одним из центральных воплощений которого (наряду с каудильо Факундо Кирогой) считает Артигаса.

«Человек-зверь», жестокость которого не знает пределов, – вот суть образа уругвайского вождя в «Факундо». Даже ремни из кожи полковника Масиэля, служившие упряжью для коня аргентинского диктатора Росаса, были, по его мнению, «предвосхищены обычаями Артигаса, прочих каудильо – варваров и татар». Да и диагональная красная полоса на своем знамени, добавленная Артигасом к бело-голубому («аргентинскому») флагу, возвещает, по мнению аргентинского мыслителя, «ужас, кровь и варварство!»⁵⁷. «Человеческий род, – пишет он, – во все времена вкладывал именно такое значение в кровавый, багрово-алый, пурпурный цвет: пойдите-ка и изучите историю правления тех народов, что предпочитают этот цвет, и вы найдете там Росаса и Факундо: террор, варварство, потоки крови». Повторяются известные истории о жестокости монтонерос (партизан) Артигаса, которые зашивали живьем своих пленников в сырые телячьи кожи и оставляли на медленную мучительную смерть в степных просторах пампы.

Одна и та же сила, пишет Сармьенто, поддерживала Артигаса в Энтре-Риос, Лопеса в Санта-Фе, Ибарру в Сантьяго, Факундо в Лос-Льяносе: «Индивидуализм был ее сутью, копье – ее единственный оружием». «Орды бедуинов, в наши дни грабящие пограничные районы Алжира, дают точное представление о том, что такое аргентинская революция, которую использовали и дальновидные политики, и знаменитые злодеи». Инстинкты этого «зверя в человеческом облике» враждебны европейской цивилизации, «как и любой другой упорядоченной организации: враждебны монархии, как и республике, так как обе происходят из города и несут порядок и уважение к власти». Врожденный бандитизм и жестокая ярость сами по себе противоположны любым законодательным рамкам⁵⁸.

В работах Б. Митре (аргентинский военачальник, политик, президент Аргентины в 1862–1868 гг.), посвященных Сан-Мартину и Бельграно⁵⁹, воспеваются подвиги этих патриотов как основателей Аргентины, и олигархи в них выступают в качестве охранителей, выразителей общенациональных интересов. Эта либеральная версия истории, закрепленная в героических (и в большинстве своем вымышленных) картинах художников конца XIX в. (одним из создателей «исторической иконографии» был М.А. Куартероло) с отвращением описывает Артигаса, Факундо Кирогу и Росаса как некие «дефекты», аберрации в общем победоносном ходе истории.

Особое негодование Митре вызывал радикализм Артигаса при проведении аграрной реформы, и его решимость не только возродить сельское хозяйство, но и передавать земли пеонам, воевавшим в его армии. Именно при описании этой политики Митре не может выдержать общий академический тон своих произведений, характеризуя Артигаса как «каудильо вандализма и создателя полу-варварской федерации»⁶⁰.

В 1841 г. Митре написал биографические заметки об Артигасе, которые дают более эмоциональную, по сравнению с более поздними работами, картину уругвайского Освободителя, не меняя при этом негативной окраски. Эти заметки, отредактированные генералом М. де Ведиа, были опубликованы в Аргентине в 1937 г.⁶¹ Впрочем, экс-президент Уругвая М. Сангинетти в речи, посвященной 100-летию со дня смерти Б. Митре, попытался сгладить предвзятость великого аргентинца тем, что стрелы его критики были направлены не столько против личности Артигаса, сколько против самого феномена каудильизма⁶².

Что же касается личных качеств Освободителя, сказал Сангинетти, Митре дал скорее позитивную, нежели негативную оценку: «Хладнокровный и изобретательный, он никогда не испытывал страха. Артигас был воистину человеком с железной волей. Придумав и приняв для себя план действий, ничто не могло заставить его изменить, отменить или отложить его осуществление; его огромная воля была храмом его души, и он обладал всеми возможностями для того, чтобы добиться выполнения своих замыслов… Оригинал в своих идеях, в стиле жизни и манерах, он смог благодаря своей открытости и откровенности оказать глубочайшее воздействие на души и разум своих сограждан»⁶³.

Немалую лепту в «черную легенду» об Артигасе внес известный английский историк Т. Карлейль. В своем эссе «Доктор Франсия», изданном в 1843 г., он противопоставляет положительный для него образ парагвайского президента («южноамериканского Кромвеля», «чья жестокость перевешивалась его чувством цели и способностью навести порядок») «бандиту и смутьяну» Артигасу. В рамках своей главной идеи о героях как главной движущей силе исторического процесса, Карлейль уподобил Франсию тирану Сиракуз Дионисию, и оправдал использование парагвайским президентом «всех мыслимых и немыслимых средств» для достижения позитивной цели – очищения своей страны от пережитков феодализма. Времена крутых перемен всегда требуют от вождей применения жестоких средств, пишет Карлейль. Но они оправданы «огнем высшей нравственности, которая побуждает лидера к поискам истины». Этой «силе порядка и прогресса» противопоставлен Артигас как олицетворение «сил хаоса и кровавых конфликтов, раздиравших континент от края до края». «Мудрый» Франсия создал мощные пограничные кордоны, воспрепятствовавшие проникновению в страну банд его естественного врага – Артигаса, который «прошел с мечом и огнем по всей Восточной провинции» и «сжег дотла провинцию Энтре-Риос».

Более того, Артигас служит Карлейлю дополнительным подспорьем для демонстрации благородства его героя Франсии. Когда «давний враг» попросил у парагвайского президента убежища, тот проявил «человечность и благородство», с готовностью предоставил беглецу место для проживания в одном из отдаленных районов и пансион в «тридцать пиастров в месяц до конца жизни». «Бандит, – пишет далее Карлейль, – обрабатывал данный ему участок земли, раздавал милостыню местным нищим и провел остаток жизни, раскаиваясь в совершенных им преступлениях»⁶⁴. Причины такого подхода очевидны: Артигас, с его противоборством «портовикам» (фактически ставшим пособниками англичан) и стремлением к социальной справедливости стал главной мишенью Альбиона в политике и идеологии (неотъемлемой частью которой были «объективные» работы Карлейля и других историков).

Политическим фоном господства «черной легенды» было турбулентное развитие Уругвая с конца 20-х годов XIX в. Само создание страны было навязано Аргентине и Бразилии для того, чтобы наилучшим образом обеспечить коммерческие интересы англичан, дать им возможность зарабатывать на посреднической торговле через «окно» свободной торговли, привязать их напрямую к торговле с Англией.

Внутри «нео-государства» шли постоянные войны за власть между соперничавшими группировками, которые постоянно обращались за помощью к соседям, бразильцами и аргентинцами, которые в свое время были противниками Артигаса. Поэтому-то на первом этапе безраздельно господствовала «черная легенда».

Однако затем внутри хаоса «революций» сформировалось ядро местных политиков и латифундистов, которые понимали необходимость стабилизации обстановки и создания исторического фундамента уругвайской нации.

Через пять лет после смерти Артигаса, в 1855 г. его останки были перевезены из Парагвая на родину и в 1877 г. помещены в Национальный Пантеон. В 1860 г. известный историк и общественный деятель Исидоро де Мария опубликовал первую в истории Уругвая биографию Х. Артигаса⁶⁵ и охарактеризовал Артигаса в качестве «отца-основателя уругвайской нации».

Официальная либеральная версия биографии Артигаса достигла пика популярности в 70-е гг. ХХ в. Затем полемика переместилась в противоборство между консерваторами, либералами, а также левыми течениями за наследие Артигаса. Историк У. Демуро считает, что в уругвайской историографии и общественной мысли противоборствовали либеральная («голубая») версия о том, что Артигас не только заложил основы уругвайской нации, но и стал родоначальником республиканско-демократической формы правления; «черная легенда» (приверженцами которой стали историки ультраконсервативного направления, считающие Артигаса предтечей военных, совершавших «революции» и государственные перевороты); и «красная легенда», делающая упор на народный характер движения, которое возглавил Артигас, а также прогрессивный, «левый» характер его реформ⁶⁶.

Более последовательной является позиция таких историков как Х. Риаль, изображающая историческую смену «легенд». Он считает что после «черной» и «голубой» преобладающей стала «красная», которая относится к Артигасу прежде всего как социальному реформатору, озабоченному судьбой обездоленных классов. Эту традицию породил в начале ХХ в. «розовый» (как его называют официальные историографы) Х. Сорилья де Сан-Мартин, а с 50-х годов развили и отточили левые уругвайские интеллектуалы.

Радикальное противопоставление левыми партиями и движениями «нашего Артигаса» политическим противникам было характерно для эпохи политического кризиса конца 60-х – начала 70-х гг. XX в. с логикой «победы или смерти». По существу почти каждое крупное выступление левых деятелей сопровождалось ссылками на Артигаса⁶⁷. Характерным примером было, например, выступление перед студентами одного из лидеров «Широкого Фронта» В. Родригеса Белетти под названием «Артигас – наш»: «Артигас – не их. Артигас – наш, он принадлежит гражданам Восточного Берега, которые своим поведением и своим трудом воздавали дань благодарности его памяти все эти годы. Артигас принадлежит рабочим, пеонам из эстансий, интеллигенции, левым движениям и студентам. Он не был и не будет своим среди банкиров, ставших черным пятном на нашей истории, политиканов и прежде всего сторонников президента Хорхе Пачеко Ареко»⁶⁸.

«Городские партизаны» из подпольной организации «тупамарос» (многие из которые стали в наше время видными политиками в рядах «Широкого Фронта»), считавшие себя продолжателями дела великого Освободителя, выкрали историческое знамя Артигаса (местонахождение которого до сих неизвестно) и грозили похитить урну с прахом вождя.

В годы хунты, по мнению Риаля, появилась «зеленая» (ультраконсервативная) легенда – по цвету военных мундиров – созданная военными и подчеркивающая роль Артигаса как «великого полководца и каудильо»⁶⁹.

Но после краха военного режима в середине 80-х годов вновь на передний план выдвинулись либеральная (с 90-х годов даже неолиберальная) версия, которая затем сменилась доминированием «красной легенды».

Несомненным положительным аспектом «красной легенды» является тщательное исследование роли Британии в событиях Войны за независимость в регионе Рио-де-ла-Платы – преуменьшаемой или вовсе исключаемой из рассмотрения и либералами и «очернителями» Артигаса. Лишь сторонники «красной легенды» отмечают, что в Новом Свете Британия давно проводила изощренную подрывную политику, поощряя конфликты между колониями и метрополией, наводняя местные рынки контрабандными дешевыми товарами.

К наследию Артигаса обращались не только представители Широкого Фронта. Президент Венесуэлы У. Чавес нередко цитировал его в своих призывах выступить единым латиноамериканским фронтом против планов «мировой элиты», МВФ и Мирового банка⁷⁰.

Политические и идейные баталии вокруг фигуры Освободителя не утихают. Наверное, это в какой-то мере естественно – невозможно написать биографию любого человека, не пытаясь реконструировать его идеи, фантазии, мечты. При этом у историков начинается «перетягивание каната» в сторону своих собственных гипотез и политических предпочтений.

Мифы и реальность

«Отец уругвайской независимости», «Отец-основатель нации», «Вождь», «Великий», «Вождь Восточной провинции», «Защитник (Протектор) свободных народов», просто «Он» («ÉL») с большой буквы (так называется труд никарагуанского поэта Р. Дарио, посвященный Артигасу⁷¹)…

Многие авторы, пишущие об Артигасе, признают, что сейчас уже сложно сказать, где кончается миф об Артигасе и где начинается реальность⁷². Некоторые говорят о том, что огромное разнообразие образов Артигаса в нынешнем «обществе потребления» позволяет рассматривать Вождя как один из продуктов потребления, «с его образом происходят постоянные мутации, и создаваемые представления все больше говорят не о нем, а об обществе, которое его использует»⁷³.

В апреле 2011 г. в Национальном музее изобразительных искусств Монтевидео открылась инсталляция двух художников А. Бароффио и А. Гонсалеса Сока под названием «Фикции Артигаса». Авторы обращаются к изначальному значению латинского словосочетания fictio-onis, означающего не только подделку, но и некое изобретение, независимо от того, сделано ли оно с хорошими или плохими намерениями.

Работа представляет собой десятиметровое панно, на котором собраны все образы Артигаса (включая все портреты, монеты и банкноты с его изображением, фото памятников, проекты монументов и т. п.). Но все это, как правильно назвали художники, во многом «фикции» реального образа, искусственные конструкции, созданные трудом романистов, историков, политиков, художников и поэтов⁷⁴.

Реальный образ Освободителя попытался дать Дж. Линч, который представил в своей работе Артигаса как одного из ярчайших представителей каудильо революционной эпохи. Личное мужество, безусловная харизма, способность создать вокруг себя группу соратников, возглавить победоносное войско, административный талант в управлении своим регионом – все эти качества были характерны для лидеров, выдвинувшихся из народных масс.

Все каудильо пытались привлечь на свою сторону максимальное количество сторонников, поэтому давали чисто популистские обещания личной свободы, равноправия, получения земельных наделов. Надо было собрать значительные средства на ведение войн, конфликтов, содержание армии, поэтому тяготы ложились не только на плечи низших слоев – богатых вынуждали делать крупные взносы, собственность и произведенные продукты часто конфисковались, пеонов насильственно рекрутировали в армию. Все каудильо, впрочем как и политики Буэнос-Айреса, привлекали рабов в свои вооруженные силы, обещая освобождение в обмен на службу. Но была «небольшая» разниц между Артигасом и другими каудильо. Она состояла в том, что «классические» каудильо лишь обещали всяческие блага своим сторонникам и стремились к максимальному расширению своей власти. Артигас же пытался выполнить все данные им обещания и исходил в своих действиях не из желания получить личные выгоды, а из либеральных идеалов и принципов, последовательно проводимых им в жизнь⁷⁵.

Он, по мнению Линча, стремился скрыть свой патернализм и установить, хотя бы внешне, подобие равновесия личной власти и участия представителей народа в принятии решений. Артигас не очень доверял торговцам и землевладельцам Монтевидео, и они также отвечали ему недоверием и подозрительностью. Он передал вопросы управления Монтевидео городскому совету, кабильдо, и подчеркнуто уважал и признавал все его решения, тогда как сам лично занимался общими политическими вопросами, организацией армии и реформой сельского хозяйства. Это было чудовищно трудной задачей в провинции, опустошенной пятью годами войны, с резко упавшим поголовьем скота, с упадком торговли.

Вождь искренне стремился наладить хозяйство и привести свою провинцию, как и все остальные регионы Ла-Платы, к процветанию на основе либеральных принципов, установления свободы торговли, и с этой целью поощрял активность британских торговцев. Создание мелкой земельной собственности было, без сомнения, для того времени огромной прогрессивной мерой. Благодаря ей эффективнее становился труд, возникали новые социальные отношения равноправных граждан. Артигас был, таким образом, защитником частной собственности, которой он хотел заменить собственность феодальную.

Линч, как и многие другие исследователи, считает, что при последовательном проведении артигистской радикальной аграрной реформы был бы создан массовый слой мелкой буржуазии, который позволил бы постепенно устранить феодальные пережитки в экономических отношениях, стабилизировать внутриполитическую обстановку, избежать кровопролитных междоусобиц, которые раздирали регион вплоть до конца XIX в., и поставить федерацию стран Южного Конуса на путь интенсивного развития, наподобие США⁷⁶.

Обобщая вклад Артигаса, Дж. Линч пишет: «Он осознал необходимость расширения своей массовой базы, и показал решимость и способность выйти за рамки традиционных слоев, поддерживавших каудильо. Он действовал в политике, основываясь не только на превратностях судьбы, но и на идеях, и вышел далеко за горизонты других каудильо, лишь амбициозно стремившихся к расширению своей личной власти. Смог бы Артигас выдвинуться от уровня провинциального каудильо и стать национальным лидером? Смог бы он отойти от режима личной власти и перейти на конституционный уровень? Ответа на эти вопросы нет, но есть убеждение в том, что Артигас представлял собой нечто более высокое по сравнению с другими каудильо, и что место, которое он занимал могло стать ступенькой в его дальнейшем возвышении»⁷⁷.

В нынешнюю эпоху засилья глобализма и неолиберализма всячески пропагандируется хищнический тип предпринимателя, прекрасно описанный в классической работе В. Зомбарта⁷⁸. Этот образ аморального, циничного, алчного капиталиста рекламируется в качестве позитивного экспертами масс-медиа и социальной психологии – прежде всего в США. Они понимают, что именно он исключительно важен для воспроизводства «новой мировой элиты».

Эта пропаганда обращена и ко взрослым, и к детям. Одной из самых популярных в мире видеоигр стала игра «Колонизаторы». Главное в ней – захватить остров Катан, создать поселения на «незанятой» (или занятой местными «дикарями», обреченными на уничтожение) территории, вытеснение или уничтожение конкурентов и максимальное «освоение» местных ресурсов.

Именно в рамках «романтизации» данного типа неоколонистов действуют и «взрослые» историки, которые утверждают, что разбойники и бандиты сыграли положительную роль не только в истории США, но и странах Латинской Америки. Поэтому появилось множество работ, которые трактуют «черную легенду» об Артигасе со знаком «плюс» – утверждая, что именно криминальные «авторитеты» (разумеется, Артигас в их числе) были «героями» освободительной войны в латиноамериканских странах. И порой авторы этих работ сожалеют, что этим «первопроходцам капитализма», «социальным бандитам» (описанным в трудах Э. Хобсбаума⁷⁹) не дали завершить начатую ломку старого режима⁸⁰.

В противоборстве с этими домыслами в Уругвае появилось множество работ, описывающих Вождя как в высшей степени нравственного и религиозного деятеля⁸¹. И действительно, если брать документы, написанные или надиктованные Артигасом, то в них неизменно присутствует сильный религиозный подтекст, что роднит его с будущими консерваторами, традиционалистами. В одном из главных документов эпохи, «Инструкциях 13-го года», в качестве важнейшей цели государства значится «поддержание набожности». Э. Санчес де Кризолито пишет, что «глубокое чувство справедливости было привито Вождю в церковной школе, где преподавали францисканские монахи». Великая сила характера, «главный ресурс великих душ» по выражению самого Артигаса сочеталась в нем со справедливостью и религиозной нравственностью⁸².

Религиозный фактор является одним из главных отличий типичного колониста Южной Америки от североамериканского образца. Это ставит под сомнение выводы тех исследователей, которые делают упор на «пунктуальном» следовании Артигасом конституции Массачусетса и другим источникам об американской революции (известно, что Артигас внимательно изучал книгу Г. Сены по истории Соединенных Штатов⁸³, читал работы, посвященные открытию Америки, Конкисте, американской революции). В «Инструкциях Тринадцатого года», как и других документах, Вождь исходил прежде всего из теоретических разработок латиноамериканских патриотов и революционеров, из собственного отношения к либеральной идеологии.

Весьма важным моментом в освобождении образа Артигаса от мифологических наслоений представляется анализ причин, по которым Артигас (в отличие от других каудильо Рио-де-ла-Платы) искренне взялся за реализацию прогрессивной земельной реформы и защищал интересы «низов». Ведь альтруизм и благотворительность совершенно чужды как типичному колонисту (эгоисту, оторванному от родины и ищущему выгод лишь для себя и своей семьи), так и классическому типу «каудильо» – жадным и властолюбивым «князькам».

Ясно, что «Великий вождь» (el Prócer), признанный каудильо, под властью и защитой которого находились около 100 народностей и племен и 6 провинций Рио-де-ла-Платы, боролся против испанцев, португальцев, властей Буэнос-Айреса не ради выгод или борьбы как таковой. Он менее всего похож на невежественного бандита, и все его действия исходили из зрелых размышлений и рассуждений – как политических, так и моральных. Его крылатые фразы говорят сами за себя: «Дело народов не признает промедлений»; «Те, кто живут в нужде, должны стать самыми привилегированными».

В поисках причин этой уникальной приверженности делу свободы и социальной справедливости правомерными выглядят работы, посвященные первому периоду в жизни Артигаса. Историк Карлос Магги считает (и эта версия пока не опровергнута), что Артигас вообще несколько лет жил среди индейцев чарруа и пытался защитить их от испанских колонизаторов, что впоследствии сказалось на его политике в отношении коренного населения Америки и в целом «низов» общества. В 21 год он стал отцом «маленького касика» Мануэля Артигаса, рожденного индианкой Исабэль Санчес⁸⁴.

Связь с индейцами он поддерживал всю жизнь, помогая им во всем. Индейцы называли его «el Padre Artigas» и он никогда не предал их доверия. В частности, уже будучи офицером ополчения, он разрушил планы улан, которые хотели организовать военную экспедицию во главе с Рокаморой против индейцев. Артигас старался примирить между собой враждующие племена коренного населения, привязать их к сельскохозяйственному труду, развить существующие ремесла. (Индейцы были очень хорошими мастерами, славилась их чеканка по металлу, изготовленные ими музыкальные инструменты). Вождь писал: «Эти крепкие руки дадут новую жизнь этим плодородным землям, которые не раскрыли еще для своего народа всех тайн и богатств, которые они могут произвести»⁸⁵.

Артигас часто напоминал о необходимости улучшать положение индейцев, в частности в провинции Коррьентес, где они составляли большую часть населения. В своих посланиях он требует создать условия, чтобы индейцы могли вести оседлый образ жизни, просит помочь им наладить трудовую жизнь, что, по его мнению, «несомненно будет содействовать процветанию провинции». Артигас писал: «Индейцы, хотя они и дикари, способны оценить добро, и, приложив усилия, можно помочь встать на стезю добродетели, за что они впоследствии отблагодарят нас». Он считал их истинными хозяевами этой земли. «Я желал бы, – писал он, – чтобы индейцы имели самоуправление», – и хотел отдать им территорию для создания отдельной провинции для коренных жителей Южной Америки⁸⁶.

Слава об отношении Артигаса к индейцам распространилась далеко за пределы Восточной провинции, и индейцы оказывали всемерную помощь войскам Артигаса. Индейцы гуарани приняли участие в «Исходе уругвайского народа», боролись вместе с Артигасом за свои права, и вождь отмечал их мужество и отвагу в боях. В 1815 г. представители племен гуайкуруэ и абипоне пришли из Чако в лагерь Артигаса в Пурификасьоне и были встречены с радушием и дружелюбием. Индейский вождь Андресито (Андрес Гуасурари) был одним из командующих войсками Артигаса в годы сражений против португальцев и самым верным соратником «Защитника свободных народов» (он даже просил называть себя «Андресито Артигас», и некоторые авторы утверждают, что Артигас усыновил его). Индейский каудильо одержал несколько важных побед, но в конце 1819 г. был взят в плен и умер в тюрьме на острове Кобрас в 1821 г.⁸⁷

Близость к «почве», традиционализму, к коренному населению Америки, вообще к «низам», трудовому люду в противовес олигархам и латифундистам, и создала ту приверженность делу социальной (и национальной) справедливости, которая явилась главной отличительной чертой реформ Артигаса.

Какова была «национальная принадлежность» Артигаса? Ведь большинство авторов упорно называют его «отцом уругвайской нации». Однако истинный Артигас, в отличие от легендарного, никогда не был «уругвайцем» в том смысле, что никогда не думал и не желал государственной независимости для «Уругвая» или «Восточной Республики Уругвай», как ее назвали с подачи англичан. Он всегда жил и действовал в рамках тогдашней реальности – в одной из провинций бывшего вице-королевства Рио-де-ла-Плата. И, по собственному признанию, не имел национальной принадлежности, поскольку не хотел «выделять ни один из народов из великой массы, которая должна стать нашей родиной»⁸⁸.

Главным побудительным мотивом участия Артигаса в революции, как и у многих его соотечественников, была свобода и равноправие всех жителей континента. Вот одно из его размышлений на эту тему: «Народы Южной Америки самым тесным образом связаны друг с другом узами окружающей природы и взаимных интересов»⁸⁹. Это высказывание практически идентично понятию «Большой Родины», близкому всем жителям континента, на что обратил внимание известный уругвайский публицист К. Кихано в одной из работ под названием «Малая и большая родина» («Patria chica y patria grande»): «Быть уругвайцем значит быть артигистом. Быть артигистом значит быть жителем Рио-де-ла-Платы. Быть жителем Рио-де-ла-Платы значит быть испаноамериканцем. Есть законы природы, и это – закон нашей природы. Наш характер это наша судьба. Артигас является уникальным феноменом для нашей Америки. В нем есть все – прошлое и будущее, ради которого стоит жить и работать. Он принадлежит всей нашей Большой Родине»⁹⁰.

В работах Кихано и ряда других авторов подчеркивается величие героя, его общеконтинентальные цели и интересы. Они считают, что Артигас, ратуя за федерализм, думал прежде всего о «братских чувствах» всех жителей Южной Америки, о том, что автономия является ступенью в созданию прочного континентального союза.

Х. Родо считал, что главное отличие Артигаса от других великих деятелей его эпохи состояло в сочетании городской образованности, которую он получил в юные годы, с глубокой и эмоциональной привязанностью к вольной степной жизни, к грубому, но благородному труду крестьян. Это, считал Х. Родо, «дает ключ к пониманию исторического значения Артигаса, его величия, уникального соединения сердечности, широты характера и просвещенности суждений»⁹¹.

Как-то раз Артигаса спросили: «Откуда вы сами?», и он ответил: «Из рая!»⁹² («Del Paraíso»), подразумевая и свою «столицу» Пурификасьон («преддверие рая»), и то идеальное общество, которое он стремился создать – где нет диктаторской власти, (а должность «Протектора» используют только для того, чтобы защищать сограждан от внешних угроз), где у каждого есть свой земельный надел и возможность трудиться, где нет эгоизма и стяжательства, где все люди равны и свободны.

Глава 2
Образование Уругвая

Важнейшую роль в создании уругвайского государства сыграла Великобритания. Период XVI–XVIII вв. прошел под знаком непримиримой борьбы между Англией и Испанией. Британия, опоздавшая к разделу «американского пирога» между Испанией и Португалией, пыталась всеми силами наверстать упущенное. Создание колоний в Северной Америке, а также два века беспрестанных нападений английских пиратов на испанские галеоны, перевозившие золото в Мадрид, не могли удовлетворить ненасытную алчность англичан, взоры которых были обращены на юг. Первыми колониями англичан в Новом Свете стали острова в Карибском море, захваченные в 20-е гг. XVII в. – Сент-Китс, Барбадос, Невис, Антигуа и Барбуды. В 1655 г. они завоевали Ямайку. (все эти территории отошли к Британии по Утрехтскому миру 1713 г.). Но они также всячески стремились создать опорные базы для проникновения вглубь континентальной Южной Америки.

Одной из целей участия Англии в крупнейшем европейском конфликте начала XVIII в., Войне за испанское наследство (1701–1714) было установление британского контроля над устьем крупнейшей речной системы р. Ла-Плата, по которой шли самые оживленные торговые пути. По Утрехтскому мирному договору Англия получила значительные концессии на торговые операции в районе Ла-Платы. Важнейшим же итогом заключенного мира стало право «асьенто» – работорговли и продажи черных рабов из Африки на территории Южной Америки, причем Буэнос-Айрес стал одним из главных пунктов доставки «живого товара» на южноамериканский континент. Из 12,5 млн чернокожих рабов, перевезенных в Южную Америку в XVI – середине XIX вв. англичанами, более 6 млн были проданы на невольничьих рынках Буэнос-Айреса⁹³.

Таким образом, в первоначальном накоплении капитала в Британии (и последующем превращении страны в «мастерскую мира» и «владычицу морей») важнейшую роль сыграли грабежи богатств Южной Америки, а также работорговля. К этому следует добавить масштабную контрабанду, так как получившие право захода в южноамериканские порты британские корабли везли не только рабов, но и английские товары, которые нелегально сбывали местным «предпринимателям»⁹⁴.

Используя принцип Римской империи «разделяй и властвуй», британцы всячески раздували конфликты между Испанией и Португалией (которую использовали в качестве своего союзника, а затем фактически превратили ее колонию, Бразилию, в свой бастион в Южной Америке). Для этого прежде всего использовалась спорная территория – «Восточный берег» (Banda Oriental) Ла-Платы, и англичане всячески подстрекали Португалию к захвату этих земель.

Во время Семилетней войны, крупнейшего европейского конфликта 1756–1763 гг., который У. Черчилль назвал «по-настоящему первой мировой войной» военные действия активно велись в колониях. Испания первоначально придерживалась нейтралитета, однако после смерти короля Фердинанда VI в 1759 г. его преемник Карлос III подписал так называемый «Семейный пакт» с Францией (воевавшей против англичан), и Британия в 1762 г. объявила Испании войну. Испанцы, захватили португальскую Колонию-дель-Сакраменто на территории Восточного берега, мотивировав тем, что Португалия является экономическим партнером Великобритании, а также тем, что этот городок находится в зоне, которую испанцы считали частью своей провинции Рио-де-ла-Плата.

Англичане стразу же попытались раздуть конфликт, организовав «неформально» (через Британскую Ост-Индскую компанию) совместное англо-португальское вторжение в испанские владения. Компания приобрела у Адмиралтейства два военных корабля, и перебросила на них войска и вооружения в Рио-де-Жанейро, где к ним присоединились два португальских корабля и пять транспортов с войсками на борту. Первоначальный план командующего этой флотилией Р. Макнамары состоял в захвате Буэнос-Айреса и Монтевидео, однако выяснилось, что испанцы хорошо подготовились к отражению атаки, поэтому англичане со своими союзниками решили отбить Колонию-дель-Сакраменто. Атака началась в январе 1763 г. с обстрела города корабельными пушками, но неожиданно его защитники открыли ответный огонь. Флагман англичан «Лорд Клайв» загорелся, взорвался и затонул (среди погибших 272 английских моряков был и их командир Макнамара). Другие корабли также получили серьезные повреждения и были вынуждены ретироваться.

Попытки прямого завоевания Ла-Платы англичанами продолжались во время наполеоновских войн. Вождь уругвайцев Артигас, как и другие жители Восточного берега, приняли самое активное участие в разгроме британских экспедиций с целью захвата Буэнос-Айреса и Монтевидео в 1806–1807 гг.

Потерпев унизительное военное поражение от колонистов, казавшихся спесивым британцам плохо организованным и слабо вооруженным «сбродом», Лондон изменил свою тактику. На первое место вышла поддержка местных оппозиционеров, помощь в антииспанской освободительной борьбе, захват английскими купцами и банкирами ведущих позиций в экономике колоний (пользуясь бедственным положением испанской метрополии) – то есть весь набор средств, которые в наше время называют «мягкой силой» или «гибридной войной».

Высочайшее мастерство в осуществлении этой политики проявилось в том, что Британия умудрялась поддерживала хорошие отношения с деятелями национально-освободительного движения, с их непримиримыми врагами – испанцами (в ходе наполеоновских войн Испания стала союзницей Британии), со странами Священного Союза (созданного в 1815 г. Россией, Австрией и Пруссией), Португалией и побежденной Францией.

Главная цель оставалась прежней – завоевать господствующие позиции в Южной Америке. Однако это предполагалось осуществить уже не через военное вторжение, а экономическое закабаление континента.

Лондон на словах поддерживал испанцев в их стремлении восстановить утраченные позиции в колониях, лицемерно признавал «законные права» Мадрида в отношении южноамериканских колоний, а на деле проводил секретные переговоры с южноамериканскими заговорщиками и оппозиционерами, помогая расшатывать власть метрополии. Обычная тактика «коварного Альбиона» состояла в том, чтобы ставить «на всех лошадей», не упуская ни одной из возможностей.

«Посреднические» услуги по примирению Испании с восставшими колониями, которые оказывались Мадриду, имели своей целью (в случае победы испанцев) получить максимальные права на английскую торговлю с Южной Америкой, а также обеспечить для колоний ограниченное самоуправление.

Одновременно, пользуясь разрывом связей между Мадридом и его колониями, континент наводнялся английскими товарами. Шла бойкая торговля, которая фактически разорвала «континентальную блокаду» (тогдашние «санкции» Франции и ее союзников – главным образом запрет на ввоз в Европу промышленных товаров из «северного Альбиона», который должен был подорвать экономику Британии). Экономическая блокада могла иметь успех только в случае господства французов и их союзников на море, однако в октябре 1805 г. в Трафальгарской битве совместный флот Франции и Испании (союзницы Наполеона до 1808 г.) потерпел сокрушительное поражение от флотилии адмирала Нельсона. С тех пор английские корабли установили полное превосходство в мировой акватории, и никто не мог помешать британской торговле с Америкой.

Хотя открытое экономическое проникновение Англии в Уругвай началось с британской оккупации Монтевидео в 1807 г., контрабандная торговля с Великобританией телячьими шкурами в обмен на промышленные товары шла по возрастающей с момента основания испанской колонии на Восточном берегу, и во многом способствовала быстрому экономическому росту региона.

К 1800 г. на Восточном берегу сформировалась небольшая элита торговцев-скотоводов испанского (креольского) происхождения, использовавшая 50 000 жителей в качестве рабочей силы для ухода, выпаса и реализации продукции животноводства – огромного количества диких коров, составлявших ее главное богатство⁹⁵.

В то же время купцы Монтевидео стали соперничать с Буэнос-Айресом за положение крупнейшего международного торгового центра в южной части Латинской Америки. К 1800 г. они решительно выступали против мадридских властей, ограничивающих «свободу торговли», считая, что прямые коммерческие отношения, торговля с индустриализирующейся Англией, самой динамичной экономикой Европы, принесут им огромные выгоды⁹⁶.

Англия, в свою очередь, рассматривала Америку как источник сырья и обширный рынок для реализации продукции быстро растущего мануфактурного производства. В XVIII в. было разработано множество планов захвата Испанской Америки в интересах британской торговли. Растущее экономическое значение колоний Ла-Платы, их стратегическое расположение, а также ярко выраженное недовольство местных элит властью Мадрида способствовали тому, что Ла-Плата все чаще стала фигурировать в этих планах, схемах и сценариях развертывания как военных, так и торговых операций. Именно они побудили англичан организовать вторжения 1806–1807 гг. и объясняли те почести, которыми купцы лондонского Сити удостоили своего покровителя при королевском дворе, командующего флотом сэра Х. Попхэма⁹⁷.

Бесцеремонность оккупантов в навязывании британского суверенитета вызвала сопротивление колонистов, и экспедиции 1806–1807 гг. закончились политической и военной катастрофой. Однако, по мнению тогдашних лондонских экспертов, 6-месячная британская оккупация Монтевидео имела большой коммерческий успех, состоявший в распространении среди местных жителей «вкуса к изящным, практичным и дешевым товарам английского производства по всему бассейну реки Ла-Плата»⁹⁸.

«Неформальная» империя на Ла-Плате

Отношения между Британией и Латинской Америкой в XIX в. строились как «неформальная империя» (синонимами также являются «джентльменская», «торговая», «либеральная» империя).

Известно, что история империализма традиционно была историей «формальных» империй, устанавливавших в захваченных странах колониальную администрацию и размещавших там оккупационную армию. Таким образом, конец империи обычно связывался с обретением политической независимости. С этой точки зрения латиноамериканская история окончательно порвала с испанским колониальным наследием после Войны за независимость, и XIX в. рассматривается в официальной историографии как период «консолидации национальных государств».

Эта общепринятая точка зрения была оспорена в 1953 г. Р. Робинсоном и Дж. Галлахером, которые утверждали, что определяющей характеристикой взаимоотношений между Британией и Латинской Америки стало создание «неформальной» империи⁹⁹.

Против них сразу же выступили ортодоксальные историки (Г. Фернс, У. Мэтью, Д. Платт), которые настаивали на том, что Британия никогда не стремилась к созданию в Латинской Америке какой-либо империи и не создавала ее¹⁰⁰.

При этом в их работах сознательно затушевывались главные черты империализма, изложенные в классических трудах Дж. Гобсона и В.И. Ленина. Цель империалистов состоит в том, чтобы контролировать подвластную территорию, природные ресурсы, человеческий капитал. Для этого необязательно аннексировать страны, превращать их в формальные колонии с оккупационными органами политической власти. Достаточно установить господство над финансами, экономикой, средствами массовой информации и местными марионетками, формально занимающими высшие посты в «независимом» государстве¹⁰¹. Как говорил М. Ротшильд, сыгравший большую роль в проникновении Британии в Южную Америку: «Позвольте мне печатать деньги и контролировать финансы страны, и мне без разницы, кто там будет принимать законы»¹⁰².

Главную особенность британского империализма в отношении Латинской Америки подметил в конце XIX в. бразилец (немецкого происхождения) К. фон Розериц, который в теоретических дебатах 1886 г. противопоставил «греческую колонизацию» (экономическое и культурное проникновение в формально независимые страны) – «римской» (с оккупацией, аннексией, колониальными органами власти). «Греческий путь» (автор намекал на то, что молодая германская империя должна перенимать этот позитивный опыт), иногда называемый «мирным проникновением» (pénétration pacifique), утверждал фон Розериц гораздо более эффективен, не требует колоссальных затрат на содержание войск, подавление бунтов и восстаний, материальное обеспечение своих органов власти. Он также не сопровождается повышенными рисками потери колонии в ходе войн, революций, захвата созданной колонизаторами инфраструктуры, предприятий, «эффектом домино» для других владений и проч¹⁰³.

За полвека до него «греческий путь» (очевидно не зная ничего о древних предшественниках) интуитивно нащупал в своей политике талантливый министр иностранных дел Англии Р. Л. Каслри, находившийся около 20 лет у руля британской внешней политики. Он одним из первых государственных деятелей Британии сформулировал принципы новой политики в отношении Южной Америки, которая была направлена не на завоевание и аннексию, а на открытие обширного рынка для британских мануфактур и обеспечение Англии богатыми природными ресурсами региона, оставляя задачу управления местным элитам, находящимся под контролем Лондона.

Англия, заявил Каслри, должна использовать свою власть, чтобы противостоять притязаниям европейских конкурентов на установление своей собственной гегемонии в Южной Америке, и направить свою политику на «создание и поддержку дружественных нам местных правительств, с которыми смогут процветать торговые отношения – единственное, к чему мы стремимся и чего в равной степени должны желать народы Южной Америки»¹⁰⁴.

Хотя эта формула была изложена в мае 1807 г., когда войска англичан продолжали оккупировать Монтевидео и готовилось повторное наступление на Буэнос-Айрес (которое привело к полному провалу военной экспедиции) Каслри четко обозначил цель Британии – освобождение колоний от власти испанской метрополии и установление «неформального» контроля над новыми государствами.

Роберт Стюарт Каслри (1769–1822)

Таким образом «посреднические услуги в возврате колоний» Испании камуфлировали помощь освободительному движению – ирония состояла в том, что самоотверженную борьбу против «формальной» испанской империи Лондон мастерски использовал для установления «неформальной» британской. «Святой» лозунг свободы и независимости, за который положили свои жизни десятки тысяч латиноамериканцев, в который раз послужил тараном для смены одних господ другими.

Более того, примечательным в формуле Каслри было то, что говорилось о «новых правительствах» во множественном числе, что явно противоречило всем планам борцов за национальное освобождение, которые мечтали о создании единого, мощного государства на территории континента. Однако такой гигант был бы «не по зубам» британцам и мог в любой момент стряхнуть с себя алчную империю как назойливое насекомое. Поэтому цель изначально состояла в том, чтобы поощрять местные сепаратистские движения, подпитывать их тщеславие перспективами создания своих «суверенных» государств, стравливать друг с другом.

«Дружбу» с Мадридом использовали, чтобы всеми силами препятствовать восстановлению его колониальной власти. Страны, входившие в Священный союз (прежде всего Испания), неоднократно обращались к Британии с целью организации военной экспедиции в Южную Америку – без позволения и участия «владычицы морей» такое мероприятие было невозможно. Однако Каслри в секретных депешах английскому послу в Мадриде в 1816 г. заявил, что не только считает невозможным отвечать на подобные проекты, но и не желает слышать о них.

С другой стороны в отношениях с местными организациями освободительного движения в Южной Америки всячески распространялись сведения о том, что только Англия является их верной союзницей, что без нее неизбежно произошла бы реставрация колониальной власти. Все без исключения важнейшие деятели Войны за независимость (включая «Великого Предтечу» Франсиско де Миранду, С. Боливара, Х. де Сан-Мартина, Б. О’Хиггинса и других патриотов) побывали в Лондоне, где были милостиво приняты на самом высоком уровне. Там же они прошли обряд посвящения в масонские ложи, которые стали главными центрами распространения революционных взглядов в Южной Америке, обеспечили финансирование и рекрутирование волонтеров для вооруженной борьбы, поставки вооружений¹⁰⁵.

Боливар и его соратники понимали, что имеют дело с весьма коварным союзником, который исходит только из своих эгоистических интересов. Тем не менее у них не было выбора, и они считали необходимым использовать заинтересованность Британии в Южной Америке, благоприятное отношение парламентской оппозиции к патриотам для привлечения Лондона на свою сторону. Из лондонского Сити (единственного места на планете) шло финансирование освободительного движения. Банкиры выдавали ссуды патриотам под письменные гарантии и высочайшие проценты, мотивируя это «огромным риском подобных операций». Таким образом закладывались основы долговой кабалы, в которой страны региона оказались в течение всего периода своего существования.

Успехи британской политики зиждились не только на искусном маневрировании на политической арене, но главным образом на господствующем положении, которое стала занимать Англия после победы над главным конкурентом, наполеоновской Францией. Лондон не стал обременять себя вхождением в Священный союз (под формальным предлогом того, что в условиях конституционной монархии английский король не имел единоличного права подписи под государственными документами), однако его представители играли решающую роль во всех конгрессах союза.

Испанская корона, осознав тщетность надежд, возлагаемых на британское «посредничество» смогла консолидировать свои силы в колониях и к 1818 г. восстановила свою власть, подавив первые очаги независимости на Ла-Плате, в Венесуэле, Чили. Однако успехи метрополии были кратковременными. С возвращением Боливара в 1819 г. началась освободительная война, которая окончательно похоронила планы Фердинанда VII.

В ней немалую роль сыграли «контрактники» из Британии, которые, оставшись без работы после окончания наполеоновских войн, с готовностью (за деньги и долговые расписки) встали под знамена Освободителя. Наряду с 10-тысячным британским легионом (который был сформирован в нарушение всех заявлений Лондона о «нейтралитете»), большую (если не решающую) роль сыграли действия флотилии под руководством английского адмирала Т. Кохрана в водах Бразилии, Чили и Перу.

Британия использовала подготовку Веронского конгресса Священного союза в 1822 г. (последнего в истории этой коалиции) для манипулирования общественным мнением в Южной Америке, утверждая, что спасла континент от «смертельной опасности», связанной, якобы, с планами организации совместной интервенции европейских держав для реставрации власти испанского короны. Но все это было чистейшим вымыслом. К тому времени у европейских монархов главной заботой было подавление революций на юге континента, в Испании, Италии, Греции. В повестке дня, вопрос о Южной Америке занимал второстепенное место и формулировался как «Признание независимости южноамериканских государств».

Британию должен был представлять Каслри, но все хитросплетения и интриги той эпохи, связанные прежде всего с Южной Америкой, привели его к психическому расстройству (циркулировали также слухи о том, что он заразился сифилисом), и в августе 1822 г. он покончил жизнь самоубийством, перерезав себе горло перочинным ножом. Вместо него в Верону поехал герцог Веллингтон, который 24 ноября вручил участникам конгресса меморандум об английской политике в южноамериканском вопросе. В нем декларировалось право Лондона признать де-факто «одно или несколько образовавшихся в Америке правительств». Позиция Франции заключалась в поддержке Испании, «но она все же должна уступить силе вещей». Александр I объявил о своей верности «охранительным принципам» и пожелал Испании успеха в восстановлении ее связи с колониями на «прочной взаимовыгодной основе». То есть не шло и речи об организации интервенции в Южную Америку, и дискуссии шли лишь по конкретным вопросам, связанным с признанием независимости молодых латиноамериканских государств.

Но новый министр иностранных дел Дж. Каннинг всерьез претендовал на роль «спасителя испанской Америки от козней Священного союза». И английские газеты опубликовали фальшивку – так называемый «секретный договор Вероны», якобы заключенный Россией, Францией, Австрией и Пруссией, в котором монархи клялись силой уничтожить любые конституционные правительства в Старом и Новом Свете. В Латинской Америке (да и в Европе) многие десятилетия этот «документ» воспринимался как подлинный, а Каннинг выступал в роли рыцаря, победившего «четырехглавого дракона».

«Большую ложь» Каннинга, состоящую в том, чтобы представить сложившуюся в начале 20-х гг. обстановку как противоборство Лондона с «экспансионизмом Священного союза», Франции и Испании на самом деле можно назвать одним из первых глобальных «фейков» в новой истории, сознательным извращением ситуации, созданием «образа врага» в лице европейских монархий с целью привлечения на свою сторону (и подчинения своему влиянию) новых, независимых государств Южной Америки¹⁰⁶. Этот опыт американцы использовали в ХХ в. при создании мифа о «красной угрозе», который служил в годы Холодной войны мощным орудием закабаления латиноамериканских стран, подчинения их диктату Вашингтона.

Следует отметить, что Британии еще за два года до Вероны удалось навязать свою позицию Священному союзу и добиться решения Аахенского Конгресса, состоявшегося в июне 1818 г., об отказе от применения военной силы в отношении Южной Америки. Англия мотивировала это своими планами «посредничества и мирного разрешения противоречий между Мадридом и бывшими колониями». Провал испанских планов по организации интервенции в Южной Америке (ставший следствием «посредничества» Лондона) привел к тому, что Фердинанд VII отказался от тактики переговоров и сосредоточился исключительно на планах военного разрешения конфликта. К 1819 г. власти Мадрида уже были заняты лихорадочной подготовкой военной экспедиции в район Рио-де-ла-Плата. К парадоксам истории относится то, что она так и не прибыла в Америку, потому что колоссальные расходы на ее организацию полностью подорвали королевскую казну. Экономический крах стал причиной развертывания либеральной революции в Испании. Смена режима, происшедшая на Пиренеях в 1820 г., повлекла за собой глубокие последствия для международной политики и фактически поставила крест на планах восстановления королевской власти в Южной Америке.

Создание «моста доверия» с национально-освободительным движением латиноамериканцев было крайне важным для англичан, главная задача которых состояла в расколе прежде единой и гомогенной Южной Америки на множество «независимых» государств. С этой целью поощрялись все местные движения и, напротив, всеми силами и средствами наносились удары по объединительным инициативам, причем вне зависимости от их политического содержания. Так, британцы разрушили планы испанской инфанты Карлоты Жоакины, королевы-консорт Португалии, аннексировать Восточный берег, Объединенные провинции Рио-де-Ла-Плата и другие страны и провозгласить себя «королевой Рио-де-Ла-Плата». Но с не меньшим рвением они боролись против планов С. Боливара объединить все страны континента в единой федерации демократических республик. При подготовке Панамского конгресса Освободитель рассчитывал, что Лондон станет опорой и защитником испано-американской федерации. В переписке с Сантандером, Сукре, Москерой, Эресом и другими сподвижниками он постоянно затрагивал эту тему, высказывал предположения о возможности в союзе с Англией добиться перестройки всемирных международных отношений на основах справедливости.

Но этот идеализм быстро выветрился. Вместо поддержки объединительных планов, Лондон в конце 1824 г. объявил, что будут заключены торговые договоры с Мексикой, Колумбией и Буэнос-Айресом. «Результатом этих договоров после их раздельной ратификации Его Величеством станет дипломатическое признание правительств «де-факто» данных трех стран». Договоры предоставляли Британии статус «наиболее благоприятствуемой нации», обусловливали различные преференции в торговле, гарантии возврата британских кредитов (и закупки на них только английских товаров) и проч.

Несмотря на явно неравноправные и несправедливые условия договоров, они воспринимались колонистами как первое официальное признание независимых государств, и поэтому Боливар после смерти Каннинга в августе 1827 г. (сменившего три месяца назад пост главы Форин Офис на кресло премьер-министра) заявил: «Америка никогда не забудет, что мистер Каннинг помог ей утвердить свои права».

Вскоре после принятия присяги в качестве президента Великой Колумбии Боливар принял решение направить две специальные дипломатические миссии для заключения договоров о дружбе, союзе и конфедерации с соседними странами, сбросившими испанское иго (Перу, Чили, Буэнос-Айрес и Мексика). В подписанных документах специально подчеркивалось, что в испано-американской лиге никоим образом не будет ограничиваться суверенитет входящих в нее стран, их конституционные нормы и взаимоотношения с другими государствами. Эти пункты должны были опровергнуть инсинуации, идущие из Лондона и Вашингтона о «гегемонистских устремлениях» Колумбии и желанию Боливара «подчинить своему диктату соседей по региону».

Главной мечтой Освободителя было создание могучей Великой Колумбии (конфедерации государств, которая бы включала в свой состав нынешнюю Колумбию, Венесуэлу, Эквадор, Панаму, Перу, Боливию, западную Гайану и северо-западную часть Бразилии). Этой мечте не было суждено сбыться. На Панамском конгрессе 1826 г., во многом благодаря подрывной политике Англии и США, не приняли участие Чили, Объединенные провинции Рио-де-Ла-Платы, Бразилии, Парагвая. К концу своего жизненного пути (1830) Боливар пришел с чувством самого горького разочарования. В одном из последних писем он с горечью констатировал: «Я правлю уже двадцать лет, и сделал из этого несколько очевидных выводов: (1) Америка неуправляема; (2) люди, которые служили делу революции, пытались вспахать море; (3) единственное, что можно сделать в Америке – это эмигрировать из нее; (4) Эта страна неизбежно попадет в руки необузданных масс, а затем в лапы тиранов различных рас и оттенков кожи, которые будут настолько мелкими, что их почти невозможно будет различить (5) после того, как мы будем съедены заживо преступностью и уничтожены своей же свирепостью, европейцам даже не надо будет завоевывать нас; (6) если какая-либо часть мира вернется к первобытному хаосу, так это Америка в ее последний час»¹⁰⁷.

Главная душевная боль состояла в том, что умерла мечта его жизни, разорванная грязными руками корыстолюбивой и аморальной стаи олигархов, ориентировавшихся на новых британских господ. Правление Освободителя закончилось полным поражением великого плана создания могучего, единого южноамериканского государства, развалом “Великой Колумбии» и созданием независимых друг от друга стран.

Для закрепления сепаратистских тенденций новые, «суверенные» государства стравливались друг с другом, и Британия (стоявшая за этими конфликтами) с готовностью играла роль «миротворца», еще туже затягивая местные правительства в свои сети. Так в 1828 г. разразился вооруженный конфликт между Перу и Колумбией, в 1825–1828 гг. шла война между Буэнос-Айресом и Бразилией за Восточный берег.

Эта спорная территория занимала особое место в планах Лондона. После бегства португальского двора в 1808 г. в Рио-де-Жанейро и Майской революции 1810 г. в Буэнос-Айресе, англичане столкнулись с постоянными запросами своих союзников, португальцев, стремившихся овладеть Восточным берегом. Великобритания была союзницей Португалии и получила значительные торговые привилегии в Бразилии. Казалось, что это неразрывно связывало ее с Португалией и в вопросе о Восточном береге. В то же время Майская революция положила начало свободной торговле с Британией, росту английской общины в Буэнос-Айресе.

Первым делом по прибытии в Бразилию, принц-регент Жуан (он управлял делами монархии по причине слабоумия своей матери, королевы Марии I) открыл все порты для торговли с англичанами, и это стало прецедентом для других стран Южной Америки. Лорд Стрэнгфорд, британский посланник в Португалии, сопровождавший королевскую семью в Бразилию, имел поручение от Каннинга «превратить Бразилию в торговый центр для британских мануфактур, предназначенных для распространения по всей территории Южной Америки»¹⁰⁸.

Сразу же начались переговоры по заключению торгового договора, которые завершились в феврале 1810 г. подписанием документа. Получив незадолго до этого колоссальный по тем временам кредит в размере 600 тыс. ф.ст. от банкиров из Сити, Жуан даровал в договоре право на 15-процентную преференцию для британских товаров, завозимых в Бразилию. В обмен на эту щедрую уступку Британия предоставила «гарантию защиты от любой внешней агрессии на всех подвластных Португалии территориях».

Однако в ходе наполеоновских войн Испания также стала союзницей Англии, и менее всего была заинтересована в усилении позиций Португалии на Ла-Плате. Казалось бы для примирения сторон можно было принять план Карлоты Жоакины (жены Жуана и одновременно урожденной испанской инфанты) и объединить Бразилию, Восточный берег и Буэнос-Айрес под властью Карлоты (в самом радикальном варианте предполагалось установить господство над большей частью Испанской Америки)¹⁰⁹.

Однако Лондон менее всего был заинтересован в усилении Бразилии и приложил все силы для дезавуирования этой инициативы. Были созданы жесткие условия, оградившие Карлоту от ее эмиссаров и союзников в Буэнос-Айресе. У Стрэнгфорда также были проблемы с командующим британским флотом У. Сидней Смитом, который поддержал инфанту и собирался использовать британские войска и флот для захвата Ла-Платы. Его пришлось срочно отозвать на родину, и оттуда отправить в средиземноморское «захолустье», подальше от греха.

Провал «карлотизма» в Буэнос-Айрес стал одной из причин радикализации и его сторонников, их сплочения вокруг революционной партии, которая активно участвовала в Майской революции 1810 г. Британия, верная своей двуличной тактике, советовала революционной хунте сохранять верность испанской метрополии, а Жуану – воздержаться от вторжения на Восточный берег. Однако произошло ровным счетом наоборот: Ф. Х. де Элио (последний испанский вице-король Рио-де-Ла-Платы), находившийся в Монтевидео, вместо того, чтобы укрепить свои позиции, приступил к блокаде Буэнос-Айреса. В результате городская хунта Буэнос-Айреса предприняла атаку на Восточный берег, и кроме того, там вспыхнуло народное восстание во главе с Артигасом. Элио обратился за поддержкой к Жуану, и тот направил португальские войска «на помощь испанцам».

Посол Стрэнгфорд лицемерно сохранял позицию «нейтралитета» в сложной обстановке на Ла-Плате, однако без его согласия ни одно из местных правительств не стало бы совершать радикальные действия. Так в мае 1812 г., когда власти Буэнос-Айреса находились на грани войны с португальцами, оккупировавшими Восточный берег, по настоянию британского посла португальское правительство подписало с Объединенными провинциями договор (Радемейкера-Эррера), по которому оно покинуло территорию Восточного берега, и правительство Буэнос-Айреса получило возможность начать вторую осаду Монтевидео.

Во время Войны за независимость в Латинской Америке население Восточного берега р. Ла-Плата активно участвовало в борьбе против испанцев. К 1814 г. Восточный берег Ла-Платы был освобождён от испанских войск, а в начале 1815 г. Народная ассамблея провозгласила Хосе Артигаса «Вождем народа Восточной провинции». На территории Федеральной лиги (куда вошли Восточная провинция, Энтре-Риос, Санта-Фе и Корриентес) стали проводить прогрессивные либеральные реформы. В соответствии с новым аграрным законодательством, земли контрреволюционеров передавались гаучо (мелким скотоводам), индейцам, беднякам.

Однако эта «варварская демократия», как ее называли англичане и местные олигархи, не устраивала ни одну из сторон. Поэтому Стрэнгфорд подталкивал португальцев и власти Буэнос-Айреса разрешить эту проблему, причем желательно руками Рио-де-Жанейро. Во-первых, это сохраняло бы напряжение в отношениях между двумя «гигантами», а, во-вторых, в этот период уже созревало решение использовать Восточный берег как собственную территорию, «буферное пространство», удобное и для экономической экспансии вглубь континента и плетения интриг против соседних стран.

Поэтому Верховный правитель Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы Х. М. де Пуэйрредон дал согласие на вторжение португальцев в 1816 г. и оставил без внимания просьбы Артигаса о помощи. После пятилетней героической борьбы силы Артигаса потерпели поражение, и он сам в 1820 г. был вынужден просить убежища в Парагвае.

Любопытно, что несмотря на сетования Стрэнгфорда по поводу целой серии «неудач» в осуществлении примиренческой миссии, его карьера, по возвращении в Лондон шла по восходящей – в 1817–1820 гг. чрезвычайный и полномочный посол («министр») при дворе шведского короля, затем посол в Оттоманской империи, в 1825–1826 гг. посол при российском императорском дворе, получивший звание «барона Пэнсхорста» и место в палате лордов. Так что есть все основания полагать, что все перипетии событий на Ла-Плате вполне устраивали Лондон.

«Неформальная» империя на Ла-Плате утвердилась прежде всего благодаря финансовому господству Сити, торговле прочными и удобными британскими мануфактурными изделиями, изысканными предметами роскоши для местных олигархов. Однако нельзя недооценивать и элементы «культурного империализма».

Идеология империи строилась на «цивилизаторской миссии» англичан, которые, благодаря своим особым «талантам», возвысились над другими народами. Латиноамериканцы для них были «туземцами», ограниченными существами, страдающими от комплекса неполноценности. Их эксплуатация была исторической неизбежностью¹¹⁰. «Миссионеры» британского империализма брали пример с испанских и португальских предшественников, стараясь сохранить прежнюю схему – экспортировать в Европу сырье и драгоценные металлы, и использовать континент как обширный рынок для своей готовой продукции¹¹¹.

Великий ученый и гуманист Ч. Дарвин недалеко отошел от этого подхода при своем описании Ла-Платы (он был там в 30-е гг. XIX в. во время второй экспедиции на корабле «Бигль»). Осматривая местность, он писал, что не мог избавиться от чувства, что перенесся на несколько столетий в прошлое, что из-за испанцев время там остановилось. Местные жители, констатировал он, полностью пренебрегают окружающими их чудесными дарами природы: прекрасные водные артерии Ла-Платы и Параны почти не используются для создания разветвленной сети транспорта. «Насколько изменилась бы эта река, если бы английские колонисты по воле судьбы первыми поднялись вверх по Ла-Плате! Какие величественные и прекрасные города выросли бы вдоль ее берегов!»¹¹²

Расистский подход был характерен для политики, социологии и этнологии. Расовое и этническое смешение в Южной Америке сделало «гибридность» главной мишенью расистских этнологических теорий, которые предсказывали неизбежное вырождение и гибель коренного населения и метисов. Г. Спенсер в классической работе «Принципы социологии» утверждал, что полукровки (half-caste), составляющие большинство населения Южной Америки, не могут адаптироваться к быстрым общественным переменам, спокойно развиваться в социальном плане, придя к выводу, что «современные южноамериканские республики с их вечными революциями показывают нам плачевный результат этого смешения»¹¹³.

Однако этот расизм существовал для «внутреннего пользования». А у местных жителей вызывали зависть манеры новых господ, аккуратность, деловитость. Лондон не жалел средств для поддержания «имиджа» британцев. Именно они свели цивилизацию к простой формуле: «красота, чистота и порядок». В моду вошли английские костюмы, прически, спортивные игры, повсеместно возникали «Английские клубы», школы и кружки по изучению английского языка, издавались газеты и журналы. Эта культурная экспансия оказалась гораздо более действенной, чем сила штыков. Дошло до того, что местные жители стали ассоциировать себя с британцами. Чилийцы с гордостью называли себя «латиноамериканскими англичанами», а о жителях Ла-Платы (после наплыва туда иммигрантов из Италии) говорили, что это «итальянцы, говорящие по-испански и воображающие себя англичанами».

Прошло менее десяти лет с кровавых событий английского десанта на Ла-Плате, и враждебность к британцам сменилась рабской угодливостью. Дошло до того, что власти Буэнос-Айреса (опасаясь интервенции Испании) обратились к послу Стрэнгфорду с просьбой установить колониальную власть Британии над Ла-Платой! В письме Верховного директора Соединенных провинций Рио-де-ла-Платы К.М. Альвеара говорилось дословно: «Сеньор Мануэль Гарсия, государственный советник, проинструктирует вас о моих последних замыслах относительно умиротворения и будущей судьбы этих провинций. Пять лет болезненного опыта убедили всех людей, имеющих разум и рассудок, в том, что эта страна не созрела и не в состоянии самостоятельно управлять собой, и ей нужна сильная внешняя рука, которая руководила бы ею и поддерживала в ней правопорядок, иначе она неизбежно погрузится в ужасы анархии»¹¹⁴.

Очевидные успехи Англии в навязывании экономического, политического и культурного империализма позволили главе Форин-офис Дж Каннингу произнести в апреле 1823 г. в парламенте речь, в присутствии посла Франции (которому пришлось молча перенести это унижение): «Пусть вам достанется слава победы, за которой последовали бедствия и разруха, а нам – не столь славные успехи в промышленности и постоянно растущем благосостоянии… Время конных рыцарей миновало, настало время экономистов и счетоводов»¹¹⁵.

Бывшие испанские колонии и Бразилия стали рынком для английских товаров, источником дешевого сырья, местные правительства получали фунты стерлингов под ростовщические проценты. Каннинг не ошибался, когда в 1824 г. писал: «Дело сделано, последний гвоздь вбит, Испанская Америка свободна, и, если мы не провалим дело сами, она будет принадлежать Англии». Ла-Плата вступила в период «Pax Britannica», который продлился вплоть до начала первой мировой войны¹¹⁶.

Сисплатинская провинция

Политический контекст событий, связанных с созданием Уругвая, включал не только «верхний уровень» решений, принимаемых в Лондоне, а также противоборства между Аргентиной (так стали называться Объединенные провинции Рио-де-ла-Плата после принятия конституции 1826 г.) и Бразилией, но и жестокие баталии между различными политическими партиями и группами на местном уровне (которые также поощрялись британцами в их стратегии тогдашнего «контролируемого хаоса»).

После захвата Восточного берега португальцами, он с 1821 г. был официально включен в состав Бразилии как Восточная Сисплатинская (дословно «находящаяся по эту сторону Ла-Платы») провинция. Расширение границ Бразилии до берегов р. Ла-Платы позволило установить господство над пятой в мире по величине системой водных путей, доходивших от Атлантики до самого центра Южной Америки.

Довольно многие представители тогдашней «элиты» Уругвая с удовлетворением воспринимали «наведение порядка» португальскими войсками, ликвидацию прогрессивных реформ Артигаса («анархии»). Один из них, политический и религиозный деятель А. Ларраньяга, призывал сограждан «наслаждаться покоем, воссоздавать здоровое общество, пользуясь либеральной конституцией Бразилии, защитой благонадежных граждан ее армией». В этом, считал он, и заключается «истинный патриотизм»¹¹⁷. Бывший командующий в армии Артигаса, Фруктуосо Ривера, также считал невозможным получение независимости и ратовал за «относительную независимость» (некую автономию в рамках Бразильской империи, провозглашенную в октябре 1822 г.). Его сторонники называли себя «реалистами» или «посибилистами»¹¹⁸.

Однако довольно многие уругвайцы покинули оккупированную родину и нашли прибежище в Буэнос-Айресе.

Считается, что причины вражды между Ф. Риверой и М. Орибе, которые в итоге привели к созданию двух главных уругвайских партий «Колорадо» и «Бланко», лежали в политической плоскости и взаимной личной антипатии. И тот, и другой в свое время служили в армии Артигаса. Оба придерживались либеральных взглядов. Но в конце 1817 г., когда Монтевидео уже был в руках португальцев, М. Орибе, его брат Игнасио и полковник Р. Бауса ушли в Буэнос-Айрес с частью войск, находившихся под их командованием. Ривера же остался в Монтевидео и пошел на службу к португальскому командующему Лекору.

В итоге среди уругвайцев сложилось две главные политические силы – «группа Монтевидео», включая Ф. Риверу, его про-португальскую фракцию и так называемый «Клуб барона» (подразумевая титул португальского главнокомандующего К. Ф. Лекора – «барон де Лагуна»); и эмигранты из Буэнос-Айреса во главе с М. Орибе, которые придерживались принципов унитаризма и максимального сплочения с другими провинциями Ла-Платы.

В 1821 г. Орибе вернулся в Монтевидео. Там он организовал тайное масонское «Общество Восточных кабальерос», целью которого было сплочение сил уругвайских патриотов, возвращение на родину, участие в Сисплатинском конгрессе и достижение независимости провинции от бразильцев.

В это время среди португальско-бразильских сил начался раскол: одни поддерживали регента Педру, который вел себя все более независимо, другие оставались верны королю Жуану VI. Орибе встал на сторону генерала-роялиста Алвару да Коста, продолжавшего удерживать Монтевидео, в то время как генерал Лекор (как и его соратник Ф. Ривера) разместился в Канелонесе и поддержал Педру.

Упования Орибе и его «кабальерос» на Сисплатинский конгресс 1821 г. и мирный переход власти к кабильдо Монтевидео не оправдались. Туда были допущены лишь те уругвайцы, которые сотрудничали с оккупантами. И они единодушно проголосовали за присоединение к Португалии. Делегаты добились лишь минимума автономии – признания провинции «особым регионом», имеющим свои границы, некоторые местные законы, обычаи, традиции, гарантии от дополнительных налогов и поборов, религиозную автономию. Политиканы, торговцы, священнослужители и землевладельцы восхваляли решения конгресса как «триумф посибилизма» ¹¹⁹.

В октябре 1822 г. «кабальерос» выпустили манифест, в котором указывали на необходимость предоставления членам кабильдо «права самоуправления для обеспечения индивидуальной и общественной безопасности, права собственности, восстановления прав, узурпированных у граждан Монтевидео». Завершался документ призывом к мирному соглашению с Буэнос-Айресом, так как «именно там находятся наши дети, а не на территории Бразилии»¹²⁰.

В 1822 г. Бразилия провозгласила независимость, и португальские войска в Сисплатинской провинции были заменены на бразильские. А в 1824 г. А. да Коста отплыл со своими войсками в Лиссабон, оставив на произвол судьбы тех, кто поддерживал его. Орибе и его соратники, сознавая, что их ожидает, если они попадут в руки Лекора, вновь отправились в Буэнос-Айрес. Лекор и Ривера вступили в Монтевидео без единого выстрела и потребовали, чтобы местные власти присягнули на верность бразильскому императору Педру I.

Хотя бразильцы неоднократно заявляли, что не собираются вторгаться в пределы Буэнос-Айреса, Британия давала понять, что целью новых властей Рио-де-Жанейро было расширение владений в Южной Америке. Надо было в очередной раз стравить два гиганта, чтобы затем в «миротворческой миссии» создать буферное, независимое государство.

Не только поддерживались выпады из Буэнос-Айреса в сторону Бразилии, но всячески поощрялись местные движения, направленные на обретение независимости. Так в 1823 г. в кабильдо Монтевидео созрел заговор с целью организации восстания против бразильских оккупантов. Бывший известный «артигист» Х.А. Лавальеха был одним из его организаторов. После провала заговора Лавальеха бежал в Буэнос-Айрес.

Власти Буэнос-Айреса вынуждены были вести осторожную политику в отношении Бразилии, армия которой была значительно сильнее. Поэтому вели дипломатические переговоры, хотя и однозначно утверждали о непризнании аннексии Восточного берега. В ходе переговоров стало очевидно, что бразильцы не собираются отдавать Восточный берег. Тогда на авансцену выступили сами жители Восточного берега, недовольные оккупантами. Это было на руку англичанам, которые уже сделали ставку на независимость Восточного берега.

Тридцать Три героя и аргентино-бразильская война 1825–1828 гг

19 апреля 1825 г. (этот день отмечается как национальный праздник Уругвая) группа революционеров, вошедших в историю страны под именем «Тридцати Трех героев», под предводительством Хуана Антонио Лавальехи (также одного из бывших артигистов) и М. Орибе, получив материальную поддержку и оружие от Аргентины, выступила из Буэнос-Айреса, пересекла Ла-Плату, и подняла восстание, которое охватило Восточный Берег.

Постепенно повстанцы установили контроль над внутренними, сельскими районами. Лавальеха организовал выборы в конгресс, который открылся 17 июня 1825 г. в г. Флориде. И 25 августа (этот день также стал национальным праздником Уругвая – Днем Независимости) представители из провинций Восточного Берега объявили о независимости от Бразилии, вхождении Восточного Берега в Объединенные Провинции Рио-де-Ла-Плата и учредили временное правительство во главе с Лавальехой.

Власти Буэнос-Айреса, предвидя неизбежность войны с Бразилией в случае удовлетворения запроса конгресса патриотов, решили заручиться поддержкой самого Боливара, отправив на встречу с Освободителем К. Альвеара и Х.М. Диаса Велеса. Боливар был не против поддержки жителей Ла-Платы против бразильской империи, но хотел увязать этот вопрос с участием представителей Объединенных провинций в Панамском конгрессе. Однако запуганные английскими мифами о «гегемонизме» Боливара и стремлении подчинить все испано-американские государства под властью «тирана», аргентинцы отказались участвовать в конгрессе. Встреча посланцев Рио-де-ла-Платы с Боливаром закончилась безрезультатно.

Клятва 33 героев 19 апреля 1825 г.

Все же после побед патриотов Восточного берега при Ринконе (24 сентября 1825 г.) и Саранди (12 октября 1825 г.) конгресс в Буэнос-Айресе 25 октября решился включить Восточный берег в состав Объединенных провинций, а 10 декабря 1825 г. в ответ на это император Бразилии Педру I объявил войну Аргентине.

Все нити войны находились в руках англичан, и они с легкостью могли прекратить ее в любой момент, особенно учитывая, что военно-морские силы и Аргентины, и Бразилии были сформированы из английских моряков, так что они формально воевали против своих же соотечественников. Не говоря уже о полной финансово-экономической зависимости двух стран от Лондонского Сити. Однако англичанам надо было создать обстановку «неразрешимости» противоречий без их посредничества и необходимости нового государства. Поэтому трехлетние кровопролитные бои были нужны лишь для «закрепления» на долгие годы враждебности между двумя латиноамериканскими гигантами, а также реализации долгосрочных целей Лондона.

Конфликт, который продолжался с 1825 по 1828 гг., стал первым в длинной череде «классических» войн в Южной Америке. Несмотря на частые и кровопролитные стычки, ни одна из сторон не получала решающего преимущества. В этом проявилась воля «неформальной империи», которая, за счет этих столкновений получала для себя все новые преимущества и поддерживала враждебность в отношениях между своими сателлитами.

Сэр Чарльз Стюарт (1779–1845) – создатель идеи независимого Уругвая

Британские планы создания независимого государства на Восточном берегу зародились задолго до войны (и отнюдь не были «следствием неразрешимости конфликта иным способом», как писали и пишут до сих пор британские историки), и это подтверждается тем, что в регион были направлены лучшие кадры Форин-офис. Прежде всего, занимавший ключевой пост «министра во Франции» сэр Чарльз Стюарт, был отправлен в качестве посла в Бразилию.

Именно он, («блестящий и экстравагантный дипломат») по данным английского историка Кауфмана, первым предложил еще в 1824 г. создать на Восточном берегу независимое государство. Однако, пишет Кауфман, это предложение было «холодно отвергнуто Каннингом», который тогда еще, якобы, придерживался плана передачи этих земель Буэнос-Айресу¹²¹.

Глава Форин Офис отметил, что «реакцией на такое решение сразу же станет обвинение Великобритании в эгоизме. Это будет выглядеть так, как если бы она стремилась создать буфер между Буэнос-Айресом и Бразилией, зону британского влияния, которую можно было бы использовать для контроля над их политикой, плацдарм в Южной Америке или замаскированную колонию»¹²².

Из этого заявления очевидно, что Каннинг прекрасно осознавал все выгоды создания независимого государства, но его беспокоило лишь то, как это будет выглядеть в глазах европейских держав и молодых государств Южной Америки. Самым идеальным вариантом стала бы война между «гигантами», результатом которой стала бы патовая ситуация, которую сможет разрешить лишь «мудрое посредничество» Англии.

Для этого надо было подтвердить суверенитет как Бразилии, так и Аргентины. Британия признала Декларацию о независимости Объединенных провинций Рио-де-ла-Плата в декабре 1823. Однако полное дипломатическое признание состоялось именно накануне войны, в 1825 г., когда был подписан «Договор о дружбе, торговле и навигации» между Буэнос-Айресом и Британией.

Дипломатический представитель Буэнос-Айреса в Лондоне Б. Ривадавия пытался в 1825 г. заручиться поддержкой Англии по вопросу Восточного берега, ссылаясь в беседе с Каннингом на гарантии, данные Лондоном еще испанцам в 1812 г. о принадлежности этой территории вице-королевству Рио-де-ла-Плата. Однако получил в ответ ледяной душ от министра, который в ригористической манере намекнул на полную некомпетентность собеседника в вопросах мировой политики: «ни одна страна не предоставляет гарантию без серьезнейших причин или высшего интереса»¹²³. В преддверии войны главе Форин Офис отнюдь не были нужны никакие разговоры о «гарантиях». С этого момента Ривадавия полностью потерял расположение Каннинга¹²⁴.

Война не должна была вовлечь европейские державы, и для этого надо было также подтвердить суверенитет Бразилии (которая объявила о своей независимости от Португалии в 1822 г.). Король Жуан VI, после того как его сын Педру провозгласил независимость Бразилии, формально находился в состоянии войны со своими американскими владениями. Согласно своей тактике «разделяй и властвуй» Англия стремилась отделить Португалию от Бразилии, и эту задачу блестяще реализовал Ч. Стюарт.

Он уже имел опыт дипломатической работы в регионе, так как в 1810–1814 гг. служил в качестве Чрезвычайного и полномочного посланника в Португалии и Бразилии. В 1825 г. вновь в статусе посланника он прибыл в Лиссабон. Используя все находившиеся в его распоряжении рычаги, Стюарт добился экстраординарного успеха – Жуан VI назначил его своим послом с правом ведения переговоров и подписания с Бразилией договора о признании независимости этой страны. Имея такие полномочия, 29 августа 1825 г. Стюарт подписал с бразильцами договор о независимости Бразилии, а 22 ноября (за месяц до начала аргентино-бразильской войны) Жуан VI ратифицировал этот документ. Он признал независимость Бразилии под властью своего сына дона Педру (получившего официальный статус императора Педру I Бразильского) и отказался от прав на бразильский престол, хотя пользовался формальным титулом «монарха соединенного королевства».

Однако затем, на пике успеха Стюарт совершил «промашку» – решил «улучшить» торговое соглашение между Британией и Бразилией (хотя по инструкции Каннинга должен был лишь пролонгировать существовавший договор). В итоге вызвал ярость шефа тем, что внес туда пункт о статусе Англии как «наиболее благоприятствуемой нации». Это обычное в коммерческих отношениях право уже давно не устраивало амбициозный Альбион, претендовавший на исключительное положение в регионе.

Каннинг написал Стюарту послание, которое, по свидетельству историков, «могло бы занять первое место среди шедевров брани в официальной переписке политических деятелей»¹²⁵. Полностью отметая возможность ратификации этого документа (новый торговый договор с Бразилией был подписан в 1827 г., через семь дней после смерти Каннинга) он устроил настоящую выволочку подчиненному по поводу того, что пункт о «наиболее благоприятствуемой нации» сводит на нет все преимущества гегемонизма Англии: «Если бы такой договор был подписан, Франция могла бы заключить точно такой же договор, и тогда нам пришлось бы стыдиться того, что мы ухватились за него и при этом лишились всех преимуществ нашего эгоизма» (selfishness)»¹²⁶. Как видим, в те времена не стеснялись прямо называть вещи своими именами и словосочетание «национальный эгоизм» отнюдь не носило негативного оттенка в переписке английских политиков.

Стюарт был отозван в Лондон, и, несмотря на критику Каннинга, получил множество наград за выполнение миссии в Бразилии (в том числе звание «пэра Англии»). Его карьера продолжалась по-прежнему в Европе, а последним стало назначение в 1841 г. послом при дворе российского императора Николая I.

Начало боевых действий на Ла-Плате между «двумя суверенными государствами» англичане представили как «настоящую катастрофу». Целью противоборства было обладание Восточным берегом, стратегической территорией, которая находилась между Бразилией и Аргентиной и контролировала судоходные маршруты вверх по Рио-де-Ла-Плате, в самую сердцевину континента. «Неожиданный» для них конфликт, горько сетовали британские политики, угрожал разрушить финансовую состоятельность и политическую стабильность как воюющих сторон, так и нанести немалый урон торгово-экономическим интересам Британии. Все силы и вся мощь британской дипломатии, заявляли в Лондоне, была направлена на то, чтобы добиться окончательного урегулирования путем мирных переговоров¹²⁷.

Теперь уже можно было готовить почву для выдвижения вопроса о независимости Восточного берега. На Ла-Плату был отправлен главный персонаж, который и завершил комбинацию Лондона по созданию Уругвая – лорд Джон Понсонби. Один из лучших британских дипломатов той эпохи, светский красавец, остроумный джентльмен, любовник фаворитки короля (по этой причине впавший в немилость при дворе и отправленный в начале 1826 г. по настоянию Георга IV «полномочным министром» в далекий Буэнос-Айрес для разрешения конфликта между Аргентиной и Бразилией), стал легендарной личностью после событий, связанных с Французской революцией. Будучи в начале 90-х гг. XVIII в. в Париже, Понсонби был захвачен толпой санкюлотов, которая намеревалась казнить аристократа, однако, согласно рассказам очевидцев, его красота вызвала такое сочувствие у парижанок, что они отбили молодого человека у революционеров и спасли его.

Дипломат полностью разделял взгляды Каннинга на необходимость создания независимого государства на Восточном берегу. Он отмечал в своей переписке с Форин-офис, что «независимый Уругвай позволит Британии контролировать водные пути во внутренние районы континента», и помимо того, Монтевидео является лучшим портом в регионе. Понсонби также предвкушал, что новое государство станет торговым центром обширного бассейна реки Ла-Плата и центром быстрой экспансии британской торговли, капитала и иммиграции. Ла-Плата, по его словам, станет «английской водной артерией и обеспечит господство британской торговли и влияние на всю южную часть континента». Более того, создание Уругвая, британского сателлита, поставит непреодолимый заслон возможным притязаниям европейских конкурентов и «североамериканских выскочек»¹²⁸.

Посол получил в марте 1826 г. инструкции от Каннинга отправиться в Рио-де-Жанейро и «привести Педру в благоразумное состояние духа». Исходя из полученных указаний, Понсонби представил императору заведомо неприемлемую альтернативу: либо передать Восточный берег Буэнос-Айресу, либо создать там независимое государство. Уже шли военные действия, и любой из предложенных англичанами вариантов рассматривался бы как позорная капитуляция. Педру в ответ заявил, что при заключении мирного договора может пообещать, что Монтевидео получит статус «свободного порта на Ла-Плате». Понсонби сразу же охарактеризовал уступку бразильцев как «неудовлетворительную» и «оскорбляющую правительство Буэнос-Айреса и английскую корону, к посредничеству которой решили прибегнуть воюющие стороны». Педру, писал Понсонби своему шефу, находится «в возбужденном состоянии и заявляет, что не собирается ничего уступать». И затем посол отправился в Буэнос-Айрес¹²⁹.

Война продолжалась, и Каннинг отнюдь не впал в уныние из-за этой неудачи и не стал критиковать Понсонби за «неисполнение» инструкций (что свидетельствует об истинных намерениях Лондона). Он явно предпочитал, чтобы военные действия продолжались и истощали силы обеих сторон, которые должны «сами» прийти к заключению договора о мире. В его письме послу очевидно удовлетворение от хода событий: «Возможно, вы закладываете гораздо лучшую основу для более эффективного вмешательства во имя Его Величества в будущем, когда события войны вызовут отвращение и истощат обе стороны, чем заявив, что вы выполнили все данные вам инструкции по вопросу о посредничестве, и в итоге ваше правительство сможет только глубоко сожалеть о том, что они не привели к хорошему результату»¹³⁰.

Каннинг по-прежнему на словах поддерживал уступку Восточного берега Буэнос-Айресу, зная, что аргентинцы готовы заплатить Педру солидную сумму «откупных», чтобы получить эту территорию. Но в своих речах и письмах глава Форин-офис стал особенно подчеркивать «опасность» сохранения и усугубления конфликтов, которые остались в наследство от прежней колониальной истории. Это уже была подготовка к радикальному варианту независимости Восточного берега: «Если только по общему молчаливому соглашению не будет допущено, чтобы государства Нового Света стояли друг против друга в отношении географических границ и пределов точно так же, как они действовали, когда были колониями, – писал Каннинг лорду Понсонби, – то из их соперничающих и конфликтующих притязаний неизбежно возникнут вопросы величайшей запутанности; и весь американский континент, будь то испанский или португальский, будет в конечном счете открыт для замыслов любых предприимчивых авантюристов, которые сочтут нужным создать для себя новые колонии и доминионы»¹³¹.

Полное взаимопонимание между Каннингом и Понсонби дополнялось назначением в 1826 г. на пост посла в Бразилии сэра Роберта Гордона, который продолжал оказывать давление на двор императора Педру. Гордон приобрел известность не только как один из ведущих британских дипломатов, но и как арендатор знаменитого замка Балморал. После нелепой смерти дипломата (он подавился рыбной костью во время одного из приемов), замок был выкуплен королевой Викторией и до сих пор является резиденцией английской королевской семьи в Шотландии.

Лорд Джон Понсонби (1770–1855), британский посол в Буэнос-Айресе

Весьма любопытна поистине фарисейская аргументация Каннинга, которая была направлена на создание независимого Уругвая (он изложил ее в одном из писем лорду Понсонби). Трудность урегулирования вопроса, заявил Каннинг, «заключается в том, что ценность Монтевидео для каждой стороны состоит, возможно, не столько в положительной выгоде, которую они могут ожидать от него сами, сколько в ущербе, который они ожидают от того, что он будет находиться во владении противоположной стороны»¹³².

В ходе военных действий аргентинцы (для которых обладание Восточным берегом имело принципиальное значение как символ завершения Войны за независимость и единства Аргентины) под командованием Альвеара одержали в 1827 г. победу над бразильцами в сражении при Итусайнго и добились своей главной цели – освобождения Восточного берега, создав также благоприятные возможности для захвата Монтевидео и Колонии-дель-Сакраменто, которые все еще оставались в руках противника.

В феврале 1826 г. конгресс избрал Ривадавию президентом Объединенных провинций Рио-де-ла-Платы (Аргентины), и президент взял курс на победу в войне с Бразилией. В своей инаугурационной речи Ривадавия заявил, что Восточный берег должен принадлежать Объединенным провинциям и без него страна не может существовать.

Англичане были заинтересованы в истощении ресурсов обеих стран, поэтому заняли позицию «нейтралитета» и зарабатывали огромные барыши на военных субсидиях, которые предоставляли и Бразилии, и Аргентине.

Как только аргентинцы приблизились к победе более мощный бразильский флот (укомплектованный английскими моряками) организовал блокаду аргентинских портов. Причем Британия не только признала блокаду, но и усугубила ее, так как торговцы и судовладельцы не могли страховать корабли и грузы, предназначавшиеся в блокированные порты. Британская торговля в этом районе быстро сократилась, и в 1827 г. только два английских судна достигли Буэнос-Айреса. Каннинг, хотя его со всех сторон бомбардировали просьбами о вмешательстве, тем не менее воздержался от принуждения Бразилии отказаться от своих прав на ведение морской войны и блокаду аргентинских портов¹³³.

1.Мирошевский В. М. Освободительные движения в американских колониях Испании. М.—Л., 1946, С. 7.

2.Noticias Al Día. México, 2010.31.05.

3.El Latino de Hoy. Washington, 2010.15.09.

4.См. например: La Prensa. Tegucigalpa, Honduras, 2009.19.05.

5.La República. Montevideo, 2009.23.07.

6.Sosa J. Artigas. Montevideo, 1961. P. 26.

7.См.: La fête en Amérique latine: Rupture, carnaval, crise. Centre de recherches interuniversitaire sur les champs culturels en Amérique latine. Colloque international. Paris, 2002. P. 42.

8.Racine, 2003. P. 179.

9.Romero J. L., Romero L. A. Pensamiento político de la Emancipación. Montevideo, 1985. Vol.2. P. 11.

10.Rock D. Argentina, 1516–1982: from Spanish colonization to the Falklands War. N.Y., 1985. P. 84. Scheina R.L. Latin America’s Wars: The age of the caudillo, 1791–1899. Dulles, 2003. Vol.1. P. 46.

11.Fernández Huidobro E. Artigas olvidado. Montevideo, 2000. P. 88.

12.Uruguay: cronología histórica anotada. Ed. W. Rela. Montevideo, 1998. P. 14.

13.Rela W. Uruguay: cronología histórica anotada. Artigas, 1811–1820. Montevideo, 1998. P. 16.

14.Ibid. P. 17.

15.Галеано Э. Вскрытые вены Латинской Америки. М., 1986. С. 166.

16.Maggi С. La nueva historia de Artigas: 1811. La redota: la invasión portuguesa y el éxodo. Montevideo, 2005.

17.Street J. Artigas and the Emancipation of Uruguay. Cambridge, 1959. Р. 147–152.

18.Muños E.P. Artigas: Federalismo y soberanía. Montevideo, 1988. P. 68.

19.Street J. Op. cit. P. 174, 175. Montevideo, 1910. Vol.1. P. 238, 413, 414.

20.Miranda H., Zorrilla de San Martín J. Las instrucciones del año XIII.

21.Alberdi J. B. Obras selectas. Buenos Aires, 1920. V. 12. P. 80, 360.

22.Díaz B. El federalismo rioplatense: origen, crisis y futuro. Buenos Aires, 1976. P. 90, 237; Acevedo E. Artigas: su obra cívica. P. 75, 88; C. Grandeza y decadencia del federalismo argentino: su historia, su evolución, su valor. Buenos Aires, 1963; Perez S. Filosofía del federalismo en el Río de la Plata. Buenos Aires, 1948. P. 96, 285; Levene R. Ensayo histórico sobre la Revolución de Mayo y Mariano Moreno. Buenos Aires, 1960. P. 433; Galasso N. La Revolución de Mayo: el pueblo quiere saber de qué se trató. Buenos Aires, 1994.

23.Rela W. Op. cit. P. 162–181.

24.Галеано Э. Указ. соч. С. 165.

25.I. de. Compendio de la historia de la República Oriental del Uruguay: comprendiendo el descubrimiento, conquista y población del Río de la Plata. Montevideo, 1901. Vol.1. P. 64.

26.Lynch J. Caudillos in Spanish America, 1800–1850. Oxford, 1992. Р. 36.

27.Halperin Donghi T. Politics, Economics and Society in Argentina in the Revolutionary Period. Cambridge, 1975. P. 262–263.

28.См.: Sosa J. Op. cit. P. 234.

29.Rela W. Op. cit. Р. 73.

30.Maggi C. La nueva historia de Artigas: 1815. Guayabos: victoria sobre Buenos Aires. Montevideo, 2005. P. 18–32.

31.Frega A., Islas A. Nuevas Miradas en Torno al Artiguismo // Recopilación de ponencias e intervenciones del Simposio “La Universidad en los 150 años de la Muerte de José Artigas: Nuevas Miradas y Debates Actuales sobre el Artiguismo”. Montevideo, 2001. P. 323–340.

32.Robertson J. Р., Robertson G. P. La Argentina en la época de la Revolución. Buenos Aires, 1920.

33.См. например: Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967. Р. 75.

34.Maeso J. El general Artigas y su época: Apuntes documentados para la historia oriental. Montevideo, 1886. Vol.III. P. 420.

35.Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Op. cit. Р. 46.

36.Cabral S. Artigas y la patria grande. México, 1978, P.84–105; Trias V. Reforma agraria en el Uruguay. Montevideo, 1962; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas y su revolución agraria, 1811–1820. México, 1978; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Evolución económica de la Banda Oriental. Montevideo, 1967.

37.См. например: Галеано Э. Указ. соч.; Dutrénit A. C. El Reglamento provisorio de 1815. Montevideo, 1966; Torre N. de la, Rodríguez J. C., Touron L. S. de. Artigas: tierra y revolución. Montevideo, 1967.

38.Bernales Alvarado M., Lobosco M. Filosofía, educación y sociedad global. Montevideo, 2005. P. 73

39.Larrañaga D.A. Viaje de Montevideo a Paysandú. México, 1973. P. 87.

40.Cabral S. Artigas y la patria grande. México, 1978, P. 159.

41.Mitre B. Historia de Belgrano y de la independencia argentina. Buenos Aires, 1960. Vol.II. Р. 326.

42.Muniz Carbalho S. Coronel don Angel Muniz, un caudillo y un idealista, 1823–1892. Montevideo, 1978. Р. 12–18.

43.Reyes Abadie W. Artigas y el federalismo en el Río de la Plata: 1810–1820. Montevideo, 1975. P. 174, 195–197; Barragán D. La invasión portuguesa. Montevideo, 2005.

44.Correspondencia del general José Artigas al Cabildo de Montevideo (1814–1816). Montevideo, 1946. P. 224.

45.Галеано Э. Указ. соч., С. 166.

46.Rocha Imaz R. Artigas para todos: un ideario popular, democrático y federal. Montevideo, 1992. P. 30.

47.United States Congress. Congressional edition. Washington, 1818. P. 300.

48.Guerrillas y montoneros en la independencia. Montevideo, 1997. P. 1286–1309.

49.La carta de fecha 13 de junio de 1820 del General Fructuoso Rivera al Gobernador de Entre Ríos Francisco Ramírez // Archivo de Corrientes, Sala 2 Don Hernán Félix Gómez, Correspondencia Oficial años 1810–1921, T. 09. Folio 053 al 055// www.larepublica.com.uy/larepublica/2007/09/23/politica/276140/ultimar-al-tirano-de-nuestra-tierra. Latina: La crisis estructural de las sociedades implantadas. Paris, 2003. P. 198–205.

50.Rojas Rabiela T., Carrera Damas G.A. Historia general de América

51.Pastore C. Artigas en el Paraguay. Montevideo, 1952. P. 7.

52.Ribeiro A. Los tiempos de Artigas: El largo final. Montevideo, 1999. P. 34.

53.Галеано Э. Указ. соч. С. 166.

54.El País. Montevideo, 2007.20.07.

55.Sosnowski S., Popkin L.B. Represión, exilio y democracia: la cultura uruguaya. Montevideo, 1987. Р. 139.

56.О «черной легенде» см.: Pivel Devoto J.E. De la leyenda negra al culto artiguista // Biblioteca básica de cultura uruguaya. Montevideo, 1989. V.2. P. 57; Rocha Imaz R. Artigas para todos: un ideario popular, democrático y federal. Montevideo, 1992. P. 30; Maggi C. La nueva historia de Artigas. Vol.1–8, Montevideo, 2005; Abella G. Artigas: el resplandor desconocido. Montevideo, 1999. P. 7; Hammerly Dupuy D. Artigas and the Emancipation of Uruguay. N.Y., 1959. P. 370; Idem. San Martín y Artigas: adversarios o colaboradores? Montevideo, 1951. P. 393–418; Idem. Los descubrimientos de la investigación histórica artigasiana. Montevideo, 1961.

57.На самом деле в 1814 г. по проекту Артигаса было создано знамя «Конфедерации (Лиги) свободных народов». Основой был так называемый флаг Бельграно, хотя для различения от знамени porteños вместо голубого-белого-голубого горизонтальных полей Артигас предложил синее-белое-синее) с диагональной красной линией. Несмотря на «ужасы», которые виделись Сармьенто в красном цвете, он не был забыт, флаг Артигаса использовался как официальное знамя аргентинской провинции Энтре-Риос (в свое время входившей в «Лигу свободных народов»), а также до начала ХХ в. был морским флагом Уругвая. Флаг с красным-голубым-белым горизонтальными полями до сих пор является знаменем аргентинской провинции Мисьонес (также в свое время входившей в Лигу), а также партийным флагом «Широкого Фронта» (Frente Amplio) Уругвая – левой коалиции, лидеры которой Т. Васкес и Х. Мухика занимали президентский пост с 2005 по 2020 гг.

58.Сармьенто Д. Ф. Факундо. М., 1988. С. 32, 39; Sarmiento D. F. Facundo: civilization and barbarism. First Complete Translation. L., 2003. P. 31, 32, 81, 139.

59.Mitre B. Historia de Belgrano y de la Independencia Argentina. Buenos Aires, 1877; Idem.

60.Mitre B. Historia de Belgrano y de la independencia argentina. Buenos Aires, 1927. Vol.1. P. 256.

61.Mitre B., Vedia M. de. El manuscrito de Mitre sobre Artigas. Buenos Aires, 1937.

62.Sanguinetti J. M. Mitre y los uruguayos // La Nación. Montevideo, 2006.15.03.

63.Mitre B., Vedia M. de. Op.cit. P. 12.

64.Carlyle T. Critical and miscellaneous essays. Boston, 1855. P. 560–567.

65.María Isidoro de. Vida del Brigadier General D. José Gervasio Artigas, Fundador de la Nacionalidad oriental. Gualeguaychú, 1860.

66.См.: Demuro W.G. De historiografías y militancias. Izquierda, artiguismo y cuestión agraria en el Uruguay // Anuario de Estudios Americanos (Montevideo). 2003. № 2.

67.Devoto F., Pagano N. La historiografía académica y la historiografía militante en Argentina y Uruguay. Buenos Aires, 2007. P. 76–80.

68.La Idea. Montevideo, 1971.28.08.

69.Rial J. Social imaginary: Utopian political myths in Uruguay // Sosnowski S., Popkin L.B. Repression, exile, and democracy. P. 59–83.

70.Chávez Frías H.R. Las líneas de Chávez (Строки размышлений Чавеса). М., 2010. С. 357–358.

71.Darío R. Él. Montevideo, 1964.

72.«Отливы и приливы» в роли Артигаса как ключевой фигуры в национальной мифологии рассматриваются в работах Г. Васкеса Франко: Vásquez Franco G. La historia y los mitos. Montevideo, 1994; Idem. Francisco Berra: la historia prohibida. Montevideo, 2001.

73.Brecha. Montevideo. 2011.30.07.

74.La República. Montevideo. 2011.18.04.

75.Lynch J. Op. cit. P. 87–113 Rodríguez J. C. Artigas y su revolución agrarian 1811–1820. México, 1978; Halperín D. Politics, Economics and Society in Argentina, N. Y., 1996.

76.Lynch J. Op. cit., P. 43–50; см. также: Sala de Touron L., de la Torre N.,

77.Lynch J. Op. cit., P. 44.

78.Зомбарт В. Буржуа, М., 1924.

79.Hobsbawm E. J. Primitive Rebels: Studies in Archaic Forms of Social Movement in the 19th and 20th Centuries. N. Y., 1959; Idem. Bandits. N. Y., 1985.

80.Slatta R. W. Bandidos: the Varieties of Latin American Banditry. N.Y., 1987; Idem. Gauchos and the Vanishing Frontier. Lexington, 1992; Donato Salvatore R., Aguirre C. Crime and Punishment in Latin America: Law and Society Since Late Colonial Times. Durham, 2001; Pablo Dabove J. Nightmares of the Lettered city: Banditry and Literature in Latin America. Pittsburgh, 2007.

81.Cм. например: Vázquez Franco G. La historia y sus mitos. Montevideo, 1994; Gaudiano P. Artigas católico. Montevideo, 2002.

82.Sánchez de Crisolito E. La personalidad de José Artigas y su influencia ideológica en América. Montevideo, 2007. P. 23, 48.

83.Sena G. Historia concisa de los Estados Unidos. Philadelphia, 1812.

84.Maggi C. Artigas y el lejano norte: refutación de la historia patria. Montevideo, 1999. P. 13; Maggi C. La nueva historia de Artigas. Montevideo, 2005. Vol. 1. P. 48.

85.Artigas J.G. Correspondencia del general José Artigas al Cabildo de Montevideo, 1814–1816. Montevideo, 1946. P. 105.

86.Artigas al Gobernador de Corrientes el 3 de mayo de 1815 // Rela W. Op. cit. P. 69.

87.Cabral S. J.A. La epopeya del indio Andresito. Montevideo, 1999.

88.Trigo A. Caudillo, estado, nación: literatura, historia e ideología en el Uruguay. Montevideo, 1990. P. 147, 263.

89.Artigas J.G. Ideario de Artigas. Montevideo, 1973. P. 49.

90.Quijano C. América Latina: una nación de repúblicas. Uruguay. Asamblea General. Cámara de Representantes. Montevideo, 1989. V. III. P. 260.

91.Rodó J.E. Artigas. Montevideo, 1950, P. 10.

92.Biblioteca Artigas: Colección de clásicos uruguayos. Montevideo, 1965. P. 40.

93.Borucki A. The Slave Trade to the Río de la Plata, 1777–1812: Trans-Imperial Networks and Atlantic Warfare / Colonial Latin American Review, V. 20, № 1, 2011, P. 81.

94.González Mezquita M. L. La Paz de Utrecht y su impacto en el mundo Atlántico / Anuario de Estudios Americanos, Sevilla (España), vol. 72, № 1,Enero-Junio, 2015, P. 97–102.

95.Sala de Touron L., Torre N. de la, Rodriguez J. C. Estructura económico-social de la colonia. Montevideo, 1967, Р. 85–171.

96.Jacob W. Plan for Occupying South America with Observations on the Character and View of Its Inhabitants», 26 Oct. 1804 / Public Record Office, Chatham Papers, 30/8/345 /Winn, Op.cit, P. 101/

97.Lynch J. British Policy and Spanish America, 1783–1808 / Journal. of Latin American Studies, № 1, 1969. P. 1–21.

98.Walton W. Present State of the Spanish Colonies. V. 1, L., 1810, P. 349.

99.Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade / Economic. History Review., 2nd ser., № 6, 1953. P. 1–15.

100.Ferns H. S. Britain and Argentina in the Nineteenth Century. Oxford, 1960; Mathew W. M. The Imperialism of Free Trade: Peru, 1820–1870 / Economic. History Review., 2nd ser., N 21, 1968, P. 562–79; Platt D. C. M. The Imperialism of Free Trade: Some Reservations / Economic. History Review, 2nd ser., № 21, 1968, P. 296–306.

101.Hobson J. A. Imperialism: A Study. L., 1902; Ленин В. И. Империализм как высшая стадия капитализма. Изд. 5, т. 27, с. 299–426.

102.Optimizing Contemporary Application and Processes in Open Source Software / Ed. by Khosrow-Pour Mehdi. Hershey (PA) IGI Global. Р. 217.

103.Schöllgen G., Kießling F. Das Zeitalter des Imperialismus, Oldenburg Verlag, 2009, p. 52.

104.Memorandum for the Cabinet, Relative to South America, 1 May 1807 /Memoirs and Correspondence of Viscount Castlereagh, Second Marquess of Londonderry, ed. by C. W. Vane, 12 vols. L., 1848–1853, V. 7. P. 320–321.

105.Иванов Н. С. Франсиско де Миранда и британская политика по отношению к Испанской Америке // Латиноамериканский исторический альманах, № 21, 2019. С. 7–33; Он же. Освободители Латинской Америки и британское масонство в конце XVIII – начале XIX вв. //Латиноамериканский исторический альманах, № 23, 2019. С. 298–315.

106.Kossak M. El contenido burgués de las Revoluciones de independencia en América Latina / Secuencia, № 13, enero-abril, 1989. P. 144–162.

107.Bolivar, 1977. P. 285.

108.Cunning to Strangford, April 17, 1808 / Kaufmann, Op. cit, P. 55.

109.Webster. Op. cit., P. 65

110.Pratt M. L. Imperial eyes: Travel writing and transculturation. London: Routledge. 1992, Р. 152–53.

111.Franco J. A Not-So-Romantic Journey: British travelers to South America, 1818–1828. / Critical passions: Selected essays. Ed. by M. L. Pratt, K. Newman. Durham, NC: Duke University Press. 1999, P. 133, 144.

112.Darwin Ch. Journal of researches into the geology and natural history of the various countries visited by H.M.S. Beagle, under the command of Captain Fitzroy from 1832 to 1836. London: Colburn. 1840, P. 164.

113.Spencer H. The Principles of sociology. Vol. 1. N. Y.: D. Appleton. 1885. Р. 592.

114.Carta enviada por el director supremo del Río de la Plata Carlos María de Alvear al vizconde y embajador ante la Corte del Brasil lord Strangford, Buenos Aires, 25 de enero de 1815 / Pueyrredón C. A. Gestiones diplomáticas en América, 1815–1817, Academia Nacional de la Historia, v. VI, Buenos Aires, El Ateneo, 1947, pp. 449–450.

115.Kaufmann. Op. cit., P. 140.

116.Temperley H. The Latin American Policy of George Canning / American Historical Review. N. 11, 1906, P. 796.

117.Pivel Devoto J.E. El Congreso cisplatino (1821). Montevideo, 1937. P. 152, 165.

118.Antuña J. G. Un caudillo, el general Fructuoso Rivera, prócer del Uruguay. Montevideo, 1948. P. 45.

119.Arreguine V. Historia del Uruguay. Montevideo, 1892. P. 301.

120.Sosa J. M. ^{Lavalleja Y Oribe.}Montevideo, 1902. Р.87, 88.

121.Kaufmann. P. 195.

122.Manchester. British Preeminence in Brazil, P. 154.

123.Canning to Parish 19 Oct. 1825 / Webster C. Britain and the independence of Latin America 1812–1830. 2 vols. London, 1938. Vol. I. P. 121.

124.Ibid.

125.Kaufmann. P. 191.

126.Canning to Liverpool, November 27, 1825 / Stapleton E. J. Some official correspondence. Vol. I. P. 334.

127.Winn. P. 103.

128.Lord Ponsonby, H. B. M. Minister to the United Provinces of La Plata, to George Canning, Foreign Secretary, Buenos Aires, 20 Oct. 1826: P.R.O., F.O. 6/13; Ponsonby to Lord Dudley, Foreign Secretary, Buenos Aires, 20 Dec. 1827: P.R.O., F.O. 6/19; Ponsonby to Dudley, Buenos Aires, 18 Jan. 1828: P.R.O., F.O. 6/22. / Winn, Op. cit, P. 103.

129.Manchester. British Preeminence in Brazil, P. 182–184; Pratt E. J. Anglo-American Commercial and Political Rivalry on the Plata, 1820–1830 /Hispanic American Historical Review, v.11, №. 3, 1931. P. 325.

130.Canning to Ponsonby, November 27, 1826, / Webster, Britain and the Independence of Latin America, v. 1, P. 160.

131.Canning to Ponsonby, March 18, 1826 / Wellington, Despatches, v. III, P. 208.

132.Canning to Ponsonby, March 18,1826 / Wellington, Despatches, v. III, P. 202–205.

133.Kaufmann. P. 194.

Bepul matn qismi tugad.