Kitobni o'qish: «Остановки в пути. Вокруг света с Николаем Непомнящим. Книга первая»

© Непомнящий Н., текст, иллюстрации, 2020

© Издательство «Директ-Медиа», оформление, 2020

* * *

Моя беспокойная жизнь – несколько страничек о себе

Итожа прожитое

Только ни в коем случае не подумайте, что я имею отношение к сегодняшнему журналу «Вокруг света». Ничего подобного! Ни разу ни я, ни мои друзья там не печатались; и знать никого не знаем в этом холодном, глянцево-полугламурном «рекламнике». У редакции такого издания нет ничего общего со старым, «теплым», добрым «Вокруг света», как, кстати, и у сегодняшнего журнала «За рубежом» – со старой краминовской еженедельной газетой. Но это я так, к слову, вернее к заголовку. Просто я работал в обоих изданиях, и с сегодняшними мне не по пути.

Мой брат прыгает в будущее

На том же месте 60 лет спустя

Мой брат Сережа – в центре

Если уж сразу зашла речь о СМИ, вспомню короткую историю, рассказанную мне моим двоюродным братом Сергеем. Он старше меня на 10 лет, после окончания пединститута работал много лет с французским языком в Западной Африке и во Франции по линии Министерства рыбного хозяйства, но меня с младых лет потрясал один случай из его жизни, который он мне поведал, когда мы были еще маленькие. Оказывается, он снимался в кино! Да еще в каком! Дело было на нашей родной Красной Пресне, откуда мы родом (и роддом тоже). Поскольку мы жили в доме 12 по Мантулинской улице, то рядом с нами были кинотеатр «Красная Пресня» и главное – одноименный парк, дальняя сторона которого была обращена в сторону Москвы-реки и не забрана бетоном, как сейчас. Там был обрывистый берег, поросший кустами и даже деревьями, и там проводил свободное от прогуливания школы время мой брат, купаясь, загорая, покуривая (что он делает и до сих пор на протяжении 70 лет) и наблюдая за неумолимым строительством гостиницы «Украина» на противоположном берегу реки. И вот в один прекрасный день 195… (не знаю точно, но подозреваю, что 1955) года к купающимся подросткам подошли какие-то люди и предложили сняться в фильме по мотивам одной известной сказки советского писателя Лазаря Лагина. Про Лагина никто, конечно, не знал, но все согласились. И с энной попытки все ребята попали в фильм… «Старик Хоттабыч»! В самые первые, идущие за титрами кадры. Потом многие из них узнавали себя даже через полвека, но мой Сережка так себя и не признал, хотя его снимали больше других – мальчонка он был видный.

Крым в 1968-м

Папа и мама

Наши бывшие окна на Шмитовском проезде

Моего деда Ф. А. Могилу забирали именно из этой квартиры в 1938 г.

Ну, не люблю я Пресню! Не потому, что она связана у меня с первыми дворовыми нелицеприятными в прямом смысле слова приключениями и уходом из жизни любимой бабушки в июне 1969-го. Просто это не мой район. Каждый раз, когда оказываюсь там, в т. н. Новых домах – на Мантулинской, Шмитовском, становится грустно, чего не происходит на Осипенко (Садовнической), Бутырской или в Тушине. Мама жила до войны на Пресне с сестрой Ниной и родителями на Шмитовском проезде, на первом этаже в доме возле «Белого» магазина, окнами на остановку.

Бабушка Екатерина Васильевна была хирургической сестрой экстракласса, нарасхват в больницах, а ее муж – Федор Андереевич Могила, партработник высокого ранга. Деда по доносу арестовали в сентябре 1938 г.; мама не помнила этого момента, спала, а ее сестра Нина, которой было уже 18 лет, видела, как отец, растерянный, сидел полуодетый на кровати и не понимал, что происходит. А потом его увели – навсегда. Дали ему три года, но в 1942 году он умер на Севере. Об этом семье написали уже в конце 1950-х, когда Федора Андреевича Могилу реабилитировали. Перед арестом его по иезуитскому обычаю тех лет его понизили до самой мелкой должности, полагавшейся работникам его ранга – назначили начальником полотерно-протирочного отдела Краснопресненского райисполкома.

Кстати: микояновская интерлюдия

С начала 30-х годов мама начала дружить с соседской девочкой, чуть старше себя, которая жила в том же дворе, в школе же учившейся в одном классе с ее сестрой Ниной. Это была Эля, дочь известного летчика Петра Лозовского, разбившегося в 1932 году. Отчимом ее был Марк Иванович Шевелев, тоже летчик, позже ставший генерал-лейтенантом и начальником Полярной авиации. В войну он был начальником штаба авиации дальнего действия.

В конце 30-х Шевелев получил квартиру в доме полярника на Суворовском бульваре, и Эля переехала туда. Они с моей мамой дружили ровно 70 лет, до смерти моей мамы в 2002 году. Мама дневала и ночевала у Эли, и в 1941 году они вместе уехали в эвакуацию в Красноярск. Оттуда Эля вернулась раньше мамы и последние военные годы провела в Москве. В это время она и познакомилась с детьми Анастаса Ивановича Микояна, и вышла замуж за Степана, старшего сына, тогда уже боевого летчика, а моя мама снова примкнула к ним по возвращении из эвакуации в 1944 году. Таким образом, и я дружу с этим славным семейством всю жизнь. Много раз видел Анастаса Ивановича, отдыхал у него на дачах в Пицунде и Жуковке, а уж сколько раз бывал в Доме на набережной, где до 1977 года жила семья Степана Микояна, и не счесть. В октябре 1978-го, когда А. И. умер, я был в Мозамбике и не смог присутствовать на похоронах, но это действо описали в мемуарах младший сын – Серго (о нем, умершем в 2010 году, у меня тоже сохранились очень теплые воспоминания) и сам Степан, который ушел из жизни совсем недавно, в марте 2017-го, на 94 году жизни.

На похоронах Степана Микояна – сын и внук

На похоронах Степана Микояна – Валерий Кузнецов

Первое свое сочинение я произвел на свет году этак в 1963-м, восьми лет от роду. И произошло это у подножья Генуэзской крепости, в поселке Уютное под Судаком, в Крыму, где отдыхал с мамой и ее друзьями и родственниками – троюродным братом и уже тогда поэтом, но не очень известным – Юрой Ряшенцевым и его коллегами, одного из которых я запомнил, потому что он позже фигурировал в диссидентских разговорах под зеленым абажуром в нашей коммуналке на улице Осипенко; то был Илья Суслов, тогдашний сотрудник суперпопулярного журнала «Юность», а позже редактор родившегося на последней странице «Литературки» отдела сатиры и юмора «12 стульев», вскоре эмигрировавший в США. Под их влиянием я начал выпускать собственную стенгазету. Сначала она называлась «Колючка», а потом «Кактус». Конечно, я писал все от руки, собирая материалы в местной прессе и от корреспондентов «на местах» – близлежащем старом татарском кладбище, на котором собственно и стоял наш дом и где я гулял с друзьями; и в поселке, от нашей кухарки Вали, варившей борщи и мастерски крутившей голубцы «с винохрадных листьеу», которая была в курсе всех новостей.

Надо заметить, старшие товарищи новое издание оценили и частенько подходили к стене шалаша ознакомиться с последними событиями в мире и самом Уютном. Ну, а за грамотой моей неусыпно следили сотрудники факультета журналистики МГУ, где преподавала моя мама и откуда она регулярно заманивала к нам в Судак самых разных преподавателей, которые вносили посильный вклад в мое образование. Их имена я запомнил на всю жизнь; уже тогда они были кандидатами и докторами наук, а уж впоследствии стали совсем бессмертными, потому как написали вечные учебники по русскому языку, и со всеми ними и их детьми я дружил еще много лет, хотя учился не на том же факультете, а на соседнем, восточном, как тогда говорили, «дружественном».

Тот же дом в Уютном, которого сейчас уже нет (в этом я убедился, навестив эти места полвека спустя), был населен кучей других детей, с которыми-то я, главным образом, и дружил тогда; но имена их моя память не удержала, и как, выяснилось, не случайно. Особенно помню двоих из них, постарше меня, которые очень хорошо вырезали по дереву и делали всякое индейское оружие типа томагавков, навах и так далее. Откуда они все это знают, я понимал по обрывкам их разговоров, где упоминалась Мексика, отец, пересменка, посольство, атташе, советник… Мама говорила, что они из дипломатических семей, что это друзья ее друзей, и их забросили сюда, потому что попросту больше некуда девать, пока с родителями не имеется ясности. Закончился Карибский кризис, обновлялся состав посольств и, соответственно, резидентура в США, Канаде и Мексике. Отсюда и деревянные индейские топорики, которые для меня вырезали эти не по годам взрослые детишки.

Это потрясающе, но через много десятилетий я снова встретился с индейцами в образе писателя Карла Мая, «отца» любимых нами Виннету и Шеттерхенда и в лице народного артиста Югославии, а точнее СССР Гойко Митича, и познакомился, и даже подружился с ним в Хорватии и Москве. Творчество Мая надолго заняло мой досуг, я перевел весь его «восточный» цикл, много-много томов; надеюсь, эти книги еще порадуют будущее поколение любителей приключенческого жанра.

С Гойко Митичем, кумиром советской молодежи

В Москве я долго еще «доиздавал» в коммунальной квартире на улице Осипенко мои судакские стенгазеты. Наверное, именно с тех лет у меня появилась привычка составлять досье по разным темам, и уже в наши годы какой-то молодой парень – корреспондент люберецкой городской газеты, придя ко мне в «Вокруг света» в 1990-е, спросил: «А можно, я назову очерк о вас «Фанат поиска»?»

Конечно, было можно. Я таковым и являлся!

На родной Садовнической набережной с остатками класса

Я еще ничего не сказал о школе, знаменитой 626-й школе на Садовнической набережной, ставшей 54-й спец. немецкой, когда я учился там во второй классе. То была самая что ни на есть старая Москва – с лабиринтами узеньких проходов между домиками – «бабками ёжками», как мы их называли, окошками первых этажей, выходящими в эти лабиринты и никогда не видевшими дневного света. Это был интернациональный мир, состоявший из, понятное дело, нас, русских, а также татар-дворников и евреев-галантерейщиков с их палатками; в нашем классе не было никаких «жидов» и «чурок» – все эти оскорбительные названия появятся, наверное, позже и не у нас. И среди всего этого на набережной стояла наша серая школа; в ней же с торца жила ее бессменный директор, которая была очень пожилой, уже когда я учился в первом классе, – Зинаида Николаевна. До меня здесь учились разные известные люди, например актриса Алла Демидова. Немецкий язык преподавали профессионалы, пронесшие свои практические знания еще с войны, и, надо сказать, я их радовал своей учебой. Вот только заслуженного учителя математики Исаака Иосифовича Корогодского я не мог ничем осчастливить. Он искренне удивился, когда узнал, что я поступил в ИСАА. «Как? Непомнящий поступил в восточный институт? Но ведь он не успевал по математике!» По его святому убеждению двоечник по алгебре и геометрии не может поступить никуда, даже в востоковедный институт!

В начале 1969 года, когда я был в 7 классе, моя мама наконец дописала свою кандидатскую диссертацию и на 16 мая назначили защиту. Это было исследование популярной серии книг «ЖЗЛ», которыми у нас была заполонена вся комната нашей коммунальной квартиры. Придя из школы, я стал собираться в университет на защиту и последующий банкет «под ректором», то есть в столовке правого крыла, где, кстати, располагался тот факультет, на который мне предстояло поступать через три года. Называлась эта точка общепита так потому, что над ней раньше располагался кабинет ректора МГУ Г. Петровского. Достал пельмени и запустил их в кастрюлю; дождавшись, когда они сварятся, стал вынимать и каким-то образом задел кастрюлю. Мучнистое, только что кипевшее варево вылилось мне на левую ступню. Уже не помню сейчас, что я использовал, чтобы ослабить жуткую боль, но то, что сунул ногу в целлофановый мешок (!), помню точно. И, само собой, так и не пообедав, поехал на 6-м автобусе на Моховую.

Отсидел защиту и банкет. Правда, многие отмечали мою бледность, но относили это к волнению за мать. В конце банкета я признался ей, что у меня с ногой. Для сопровождения меня домой были отряжены двое с факультета журналистики – Михаил Васильевич Игнатов и Юрий Филиппович Шведов, один доцент, другой профессор и доктор наук, крупнейший шекспировед. Оба фронтовики. Они, несмотря на то что были в сильном «поддатии», мастерски обработали ногу и наложили повязку – так, что наутро, когда пришла сестра из поликлиники, она заявила, что ей здесь нечего делать – работали профессионалы.

Еще запомнилась наша «историчка», преподававшая у нас пару лет, – Ольга Алексеевна Очкина, дочь выдающегося врача Алексея Очкина, ведущего хирурга Лечсанупра Кремля. (Кстати, он был анестезиологом на роковой операции Фрунзе и знал много секретов, поэтому, наверное, и ушел из жизни непонятно скоро.) Ему принадлежит знаменитая фраза: «Жизнь подобна кактусу и состоит из колючек. Но несколько раз за жизнь на нем распускается цветок необыкновенной красоты». Так вот таким цветком для него была его Олечка. Женщина видная и красивая, больше следившая за собой, чем за предметом. Но меня она любила, в противоположность Исааку Иосифовичу, и прочила успешное будущее на ниве исторической науки.

Ну, а русским языком я занимался больше дома, чем в школе; так сказать в практическом разрезе. Ведь «в моем распоряжении» была вся кафедра стилистики русского языка!

Кстати: о лингвистике и икре

Как я уже говорил, языковеды-русситы окружали меня со всех сторон. Надо заметить, что на факультете журналистики была сильнейшая в Союзе школа преподавания русского языка. Начать с Розенталя. Дитмара Ильяшевича я знал лично и неоднократно видел его у нас дома, в родной коммуналке на Осипенко. Кого там только не было! Дело в том, что все пути с ноябрьской демонстрации для сотрудников факультета шли через Балчуг, а именно тут и находилась вожделенная для многих оголодавших, а главное замерзших журфаковцев, квартира с накрытым столом. Водка, селедка в шубе, картошка и мелкие закуски были заготовлены еще накануне, капусту, оливье же и прочее люди несли с собой.

Дитмара сажали за стол первым. Все знали его маленькую слабость – старик любил икру. Любил до самозабвения, и пока он не заканчивал с плошкой, никто к столу не подходил. (Такой же особенностью организма отличался норвежец Тур Хейердал. Его друг, коллега и переводчик Генрих Анохин рассказывал мне, что эту пикантную подробность поведения знали в Академии наук СССР и всячески использовали в корыстных целях.). Помимо Розенталя здесь бывали Т. В. Шанская, И. В. Толстой и другие знаменитые языковеды, учившие меня грамоте по ходу дела, на практике. Что касается Шанской, то она просто спасла меня от проблем при поступлении в ИСАА, «закрыв глаза» на одну незначительную ошибку во вступительном сочинении, которое читала, будучи в приемной комиссии.

Отец на парапете альма-матер в конце 1940-х

Сын на том же месте в 2018-м

Раз уж зашла речь о поступлении, нельзя обойти вниманием и другой предмет – «иностранный язык», а точнее – мой любимый немецкий. Конечно, тогда, в молодости я говорил на нем не так бегло, как сейчас, и для сдачи вступительного экзамена меня решили «натаскивать». Первым моим внеклассным педагогом стала подруга Михаила Абрамовича и Веры Мироновны Каплан – моих соседей по коммуналке – по имени Виктория Наумовна (фамилии не помню), которая много лет трудилась на Мосфильме в качестве педагога-наставника для актеров, играющих роли немцев в кино. В те годы к таким вещам относились ответственнее, чем сейчас, когда в редком сериале «про войну» правильно написано по-немецки слово «комендатура», не говоря уже про фамилию Vogel. (На дверях берлинской квартиры на Ляйпцигер-штрассе в культовом фильме «Диверсант» красуется табличка с фамилией Fogel!). Так что Виктория Наумовна заложила мне в голову неплохие практические знания, здорово пригодившиеся мне в дальнейшем.

А вторым педагогом у меня была сама Любовь Яковлевна Эйдельнандт, старший переводчик на Нюрнбергском процессе, к которой я ездил заниматься на Пресню в 1971–1972 годах. В день успешной сдачи экзамена по немецкому я позвонил ей, чтобы порадовать любимого преподавателя, но, увы, услышал от мужа грустное: «Вчера похоронили нашу Любашу…». Не дожила до моей твердой пятерки. Было жутко жаркое и душное лето 1972-го, такое же, кстати, как в 2010-м. Многие старики не смогли его пережить.

Еще немного о броской фамилии Каплан. Она у всех ассоциировалась тогда исключительно с той несчастной полуслепой женщиной-эсеркой, якобы стрелявшей в Ленина. Поэтому моим соседям доставалось на орехи. И от моих друзей так же. Один из них, о котором речь еще впереди, Андрей Сверчевский, едва войдя в наш огромный коммунальный туалет и завидев висящую на стене раскладушку с выведенной синими чернилами надписью «Каплан», воскликнул: «О! На ней лежал раненый Ленин!».

Теперь о практической лингвистике, а скорее о журналистике. Туда я пришел рано. Вернее меня привел туда отец. Еще в самом начале 70-х, когда я учился в старших классах, мне нравилось переводить для себя всякие истории про животных, вычитанные в немецких книжках, купленных в магазине «Дружба» на улице Горького. Однажды я дал почитать материальчик отцу, ему понравилось, он его подправил и… опубликовал в своем журнале, где работал, – «Молодой гвардии». И пошло-поехало. Я переводил из ГДР-овских журналов всякие любопытные заметки и публиковал их в «МГ». У меня появились карманные деньги, гонорары! Так с 16 лет я стал зарабатывать. Передо мной открывался удивительный мир «лимитированных» молодежных изданий, которые я выписывал с детства – «Вокруг света», «Техника – молодежи», «Юный натуралист», а также «Знание – сила», стоящий несколько особняком от молодогвардейских журналов, но повлиявший на меня по-особенному. Их авторы и редакторы казались мне небожителями, их имена я знал наизусть, потому что все время видел их в выходных данных этих изданий. И вот теперь я увидел всех их живьем! Отец начал знакомить меня с «великими»: Левой Минцем, Олегом Соколовым, Мишей Пуховым, Василием Дмитриевичем Захарченко, знаменитым «В. Д.» А в «Знание – силе» меня удостоил вниманием сам Роман Подольный, писатель-фантаст и одновременно редактор отдела науки, и даже одобрил и отправил в печать после нескольких переделок мою статью про народ фульбе, язык которого я начал изучать в институте!

В редакции журнала с Лидией Чешковой

На презентации с М. Мейером

Там же с О. Попцовым

Прошли год-другой, и я стал много печататься. К тому времени все журналы переехали с тесной Сущевской, 21 в высотку на Новодмитровской, где получили просторные коридоры и кабинеты. Я стал там своим человеком. Более того, не работая там, я мог даже ездить от них в командировки. Правда, ездил главным образом с отцом в Эстонию. И был там в 70-е годы раз пятьдесят, не меньше.

Кстати: о пользе дальних странствий

Таллинн был местом самых неожиданных встреч, во многом повлиявших на мои жизнь и творчество. В начале 1973 года в холле отеля «Виру» мы встретили Юлиана Семенова, друга отца и сослуживца еще по «Смене». Тот осведомился, где я учусь, усмехнувшись чуть слышно: «Только не Блюмкин», но мы не поняли тогда, о чем он. Начал рассказывать о Чили, откуда только что вернулся, весь под впечатлением от Альенде, и о новом романе про молодого Штирлица; кажется, сказал: «Бриллианты для диктатуры пролетариата». Затем покормил нас фирменным шведским бутербродом, и они принялись вспоминать с отцом, как колесили по стране от «Смены» в конце 50-х. «Ездий, пиши, – говорил мне дядя Юля на прощанье, – набирайся опыта. За тебя это никто не сделает».

В самом Таллинне мы встречались с другой колоритной личностью – местным полковником внутренних войск, активно участвовавшим в ликвидации остатков лесных братьев на территории Эстонии. Как сейчас помню его имя – Павел Анатольевич Бейлинсон. Он всегда организовывал мне с отцом отель «Виру» или гостиницу ЦК КП Эстонии, передавал свежие рассказы, много рассказывал о своей нелегкой работе. И он был жив до недавнего времени! Правда, стал активным деятелем еврейской общины Эстонии… Ну, а куда деваться-то?

Обратная дорога приносила немало приятных сюрпризов. В соседнем купе поезда № 34 Таллинн – Москва как-то услышали знакомые голоса. Так и есть – Самойлов с Гердтом. Дядя Дэзик возвращался из своего имения под Пярну; Зиновия Тимофеевича брал с собой. Ночь пролетела незаметно. Дэзик позвал нас на свой творческий вечер в ЦДРИ, где поднял перед всем залом и рассказал, какие у него есть друзья – большой и маленький Коли Непомнящие, причем маленький только что приехал из Африки, где целый год работал с геологами в Мозамбике!

Несколько слов о моих однокурсниках. На проспекте Маркса, 18, в Институте стран Азии и Африки при МГУ, который стал таковым из ИВЯ именно в тот год, когда я туда поступил, в 1972-м, кто только ни учился! Моему курсу не очень повезло с точки зрения «великих» – те были раньше (Цветов, Акунин, Примаков, Жириновский…) и позже (Киселев, Песков и др.). Но у нас учились просто очень интересные люди. Один из них – Андрей Сверчевский (тот самый, что уличил моих соседей в пособничестве покушавшимся на Ленина), внук генерала Карла Сверчевского, командовавшего польской армией Людовой. Как ему удалось поступить сюда с его биографией – уму непостижимо. Наверняка помогла Антонина Карловна, дочь генерала и мама Андрея, работавшая в Институте востоковедения и знавшая пол-института. Но советская власть опомнилась позже – его вычеркнули из списков выпускников (типа при жизни), едва он подал заявление на выезд из страны в 1980-м. Еще один – Виктор Кочанов, лингвист-теоретик с фантастическими способностями. Витя мог с полчаса полистать учебник венгерского языка, а потом столько же времени болтать с телефонисткой из Будапешта, которая связывала нас с тем же Сверчевским, гостившим в Венгрии у сестры. Брат Вити – Женя, тоже наш выпускник, «бирманец», в то время вел «Международный дневник» на радио, и половина радиокомитета ночами тусовалась у меня в коммуналке на Осипенко, по соседству от Радио.

Кароль Сверчевский, генерал Войска польского

Алеша Ганюшкин и Витя Кочанов на военных сборах под Ковровом

Никита Кривцов и Саша Катушев – в электричке едем с военных сборов

Андрей Фурсов, в будущем известный политолог и социолог, был известен нам давно, был на пару лет старше и еще в коридорах института в конце 70-х за пару лет поведал нам все то, что сегодня преподает в университетах всего мира.

После окончания института мне предстояла длительная загранкомандировка. Но куда? По идее планировались Марокко или Мали, поскольку именно туда предполагалось направлять советских геологов и при них переводчиков с французским языком. Но случилось непредвиденное. Уж не знаю ценой каких усилий, но в разных местах Африки победили национально-освободительные движения в бывших португальских колониях, и срочно потребовались специалисты в эти страны, а с ними и переводчики. Но откуда взять такой экзотический язык – португальский? И вот нас, мало нам оказалось наших четыре языка, решили обучить еще и португальскому, причем срочно. До окончания института, до диплома то есть, оставалось всего-то три-четыре месяца…

Прислали из Питера молодого выпускника филфака, чуть старше нас, и тот начал учить нашу группу. Лучше всего занятия проходили в ресторане «Пекин», где мы ежедневно просиживали, практикуясь в португальском до поздних вечеров. В результате кое-что уже начали разбирать на слух и письменно. До синхрона же было как до звезд.

В первые дни в Мозамбике, пляж

В результате меня отправили в Мозамбик недоученного; вся надежда была на «сменщика», парня-армянина Рубена Грояна, который после Кубы мог подстраховать меня с похожим на португальский испанским.

Субботник по уборке тростника

Вид из моего отеля-борделя

Год в Африке пролетел незаметно. Страшно было только в первые месяцы, но я быстро осваивался, да и мои геологи оказались способными к языкам ребятами, а уж их жены освоились уже через неделю, пройдя прекрасную практику на местных рынках. Паталогически неспособным к языкам оказался только руководитель группы грузин Арчил Акимидзе, хороший мужик; но все силы у него уходили на овладение русским, на поргугальский их уже не находилось. Поэтому я был как бы при нем и в жизни и на работе.

Здесь, в Мапуту, столице страны, я начал писать свои первые страноведческие очерки, как их позже назовут – трэвел-журналистика. А уж позже, отправившись с одной из групп геологов в «глубинку», я ощутил во всю мощь настоящую Африку – девственную и неведомую. Рассказывать о том, чем мы там занимались, не буду. Не уверен, что это до сих пор можно. Если в двух словах, то с территории Мозамбика, соседней с ЮАР страны, пвтались обсчитать запасы ее аналогичных месторождений стратегического сырья. А заодно алмазов и самоцветов.

Кстати: о выгодах натурального обмена

Собираясь в неведомое, я брал с собой на всякий случай массу вещей: постельное белье, кучу всякой одежды – от носков и трусов до костюмов и полотенец. Я даже представить себе не мог, насколько все это мне пригодится… при обмене на всевозможные колониальные товары – маски, шкуры животных, скульптуры и т. д. Здесь все это ценилось много больше, чем обычные деньги. Запасы вещей в моих чемоданах быстро таяли, а рулоны змеиных шкур и поленницы из масок в гостиничном номере росли. Мои коллеги от души жалели, что поспешили переселиться на частные квартиры, не оставшись, как я, на полном пансионе в роскошном городском отеле «Кардозу». Просто геологи боялись, что в один прекрасный момент из них вычтут за проживание… но никто ничего так и не вычел. Молодое, бедное, но независимое государство не мелочилось.

Надо сказать, что работа в городских архивах и роскошной библиотеке Министерства геологии и шахт Мозамбика дала мне огромный материал на многие годы – главным образом, записки путешественников на разных языках. Я использую их и поныне. Ну а несколько месяцев полевых работ позволили пожить в глубинке, на настоящей фактории, где еще царили законы старого времени, с колониальным бытом XIX века, кухарками, слугами, мальчиками-с-опахалами, ручными мангустами и павлинами на крыше.

Под ногами всюду хрустели самоцветы, в речушках можно было мыть лотками золото, что и делали наши геологи, а я им помогал и попутно ловил любимых бабочек.

Однако вот уже последняя пара носков обменяна на базаре на скульптуру маконде; простыня с пододеяльником ушли владельцу огромной, с унитаз, раковины с острова Иньяка – пора собираться домой.

Но перед отъездом вспомнились первые дни в Мапуту, когда нас скопом посетили в несколько номеров второсортного отеля «Санта круш», что означает «Святой крест».

Кстати: под знаком святого креста

Мы жили по четыре человека в номере, там же готовили на плитке обеды, когда нас привозили на два часа домой из министерства, и даже успевали полчасика поспать днем.

Вот как раз о своем спальном месте я и хочу поведать.

Кровать моя почему-то меньше всего походила на обычный гостиничный диван, а скорее напоминала постель для послеоперационных больных – у нее имелось множество всяческих приспособлений, рычажков и ручек. Первые дни мне было не до обследования моего «лежбища» – от акклиматизации все время хотелось спать. Но когда через месяц-другой я пообвыкся, захотелось выяснить, на чем это я сплю. И я заглянул под кровать. Нет, там было чисто: девушки-мулатки и юноши-мулаты регулярно все мыли и скоблили.

Я обнаружил там не грязь, а нечто иное – странное приспособление типа педали, на которое явно кто-то раньше усердно нажимал. Для чего? Разгадка меня ошеломила. Один из уборщиков, привлеченных моими подарками в виде уже упоминавшихся носков, «раскололся» и поведал мне, что раньше, до народной революции, здесь был публичный дом, и рычаг под кроватью специально установлен для, так сказать, «подмахивания» – в помощь паре, не слишком усердно занимающейся любовью. На стуле возле лежанки сидел друг моего уборщика, что возрастом постарше, и исполнял эту нелегкую функцию помощника. А «Святым крестом» этот отель назвали, чтобы отвести подозрения в первоначальном назначении заведения. Надо ли говорить, что я стал спать здесь еще крепче?

…Старый кадровик в Управлении внешних сношений Мингео никак не хотел меня отпускать:

– Ну поработай еще годик-другой! Куда ты рвешься? Такие волшебные условия!

Он хотел сказать, что страна идет по первой категории, зарплата максимальная, живи – не хочу, так не сидится ему!

– Специалистов вон по три-четыре года оттуда не выгонишь, ведь не попадешь больше никогда туда, как пить дать, не попадешь!

Опытный министерский работник как в воду глядел. Такого больше у меня не было.

Вопреки ожиданиям в Москве меня тоже никто особо не ждал. В «обещанной» «Комсомолке» места не оказалось, но замечательный человек, мой научный руководитель и вообще Учитель Аполлон Борисович Давидсон, ныне академик РАН, устроил меня в газету «За рубежом», к своему другу Владимиру Иорданскому, у которого я несколько лет проходил суровую школу журналистики, о чем никогда не жалел. Главный редактор издания Даниил Краминов был известным правдистом и как мог делал из газеты популярнейшее тогда издание, и журналисты здесь работали неплохие. Особенно интересно было общаться с бывшими разведчиками, уже разоблаченными или находящимися, так сказать, в этом процессе, которых никуда кроме АПН и «За рубежом» обычно не пристраивали. Поработав там в азиатско-африканском отделе, я перешел в отдел науки и культуры, где повстречал замечательного и светлого человека, бывшего инженера-королёвца из Подлипок Леонарда Никишина, который буквально открыл для меня мир научной популяризации, а заодно и советской науки. Он как свои пять пальцев знал космонавтику, дружил и ладил с учеными, научил меня грамотно редактировать и упрощать сложные тексты, – искусству, которым я владею и сегодня, и если бы не его ранний уход из жизни, мы дружили бы и сейчас.

Работа в «За рубежом» запомнилась одним забавным путешествием, позволившим мне познакомиться с нашей Сибирью, когда я, став «путешественником поневоле», объехал много городов в компании с молодым немецким журналистом, фактически моим одногодком, Ульфом Дитрихом Штольцем. У газеты имелся побратим в ГДР – еженедельник «Хорицонт», и между редакциями существовал обмен. Правда, «туда» от нас ездило исключительно руководство, а сюда присылали молодых. И вот Ульфу дали задание написать серию очерков о нашей Сибири, а сопровождать его назначили меня, чтобы таким образом еще и сэкономить на переводчике. И вот летом 1980 года мы, побывав в новосибирском Академгородке, двинулись дальше, в глубинку и в результате оказались, уж не помню сейчас, в результате чего, в каком-то поселке под Усть-Илимом, выбраться откуда быстро не представлялось возможным из-за редко летающих «кукурузников». Развлекаться, по представлению принимающей стороны, здесь можно было только возлияниями и баней. Со всеми вытекающими… в результате в Ульфа «втекло» очень много, непропорционально его возможностям, а вот «вытекать» ничего никак не хотело, хотя местные девушки обеспечили радушный прием. Ночью из бани принесли не подающее явных признаков жизни тело корреспондента немецкой газеты без следов какой-либо одежды (носки и трусы потом так и не нашли) кроме футболки, а руководившая доставкой девушка из комитета комсомола стройки на мой вопрос, как же это произошло, ответила: «А шо? Мы выпили, он полез целоваться, а мне-то интересно, как немчики целуются, ну я его отнесла на диван, а он там заснул. Вот и все. Ничего такого не было».

Наутро, одолжив Ульфу сменное белье, я стал прикладывать усилия, чтобы поскорее выбраться из гостеприимного поселка строителей. На двух или трех попутках мы выехали в другой район, а уже оттуда перелетели в Братск. Вскоре в «Хорицонте» вышла серия очерков про советскую Сибирь, признанная тамошним руководством блестящей. Ульф получил повышение, и я его навестил в Берлине, когда он был уже зав. отделом. Ну, а мне дали премию 50 р.

Меня влекла молодежная печать. Очень хотелось попасть в «Вокруг света», но там все было занято, и я перебрался поближе, на соседние этажи, чтобы там подождать лакомое место – сначала в «Ровеснике», а затем и в «Юном натуралисте».

Бытность моя в «Натуралисте» совпала с массовым «уходом» старых генсеков, в связи с чем вспоминаю такой случай. В 1985 году, когда умер Черненко, в здание «Молодой гвардии», где располагались все журналы ЦК ВЛКСМ, прислали оттуда комиссию отдела пропаганды, чтобы все члены просматривали верстки изданий на предмет сомнительных аналогий в названиях, рубриках с происходящими грустными для всей страны событиями.

И надо же было такому случиться, что именно «Юный натуралист» «порадовал» их удачной находкой. Прямо на 2-й обложке красовался печальный совиный попугай какапо из Новой Зеландии, вымирающий у себя на родине, и над ним красовался заголовок «Бедный старый какапо»! Вот это находка! Слава богу, никому не досталось, все были настроены лояльно, убрали и ладно. Остается добавить, что автором этой публикации был я, и приготовлено все было задолго до печальных дат.

Надо заметить, что был еще один особый небольшой период, когда я работал в «Неделе», приложении к «Известиям», в отделе семьи и быта. Дело в том, что мои кадровики из Мингео все же уговорили меня начать оформляться переводчиком, но уже в другую страну – Бразилию. И я начал. Но все заглохло. То ли Бразилия взбрыкнула сама, то ли моя анкета оказалась слишком пестрой; глядь, а я уже в «Неделе». Но по-своему это был тоже важный и поучительный этап. Там я работал у известной в Москве журналистки Елены Романовны Мушкиной, которая вначале отнеслась ко мне благосклонно, а затем стала нещадно ревновать ко всем моим побочным делам, и ревность та доходила у нее до патологии. Но именно у нее я познакомился и с Ю. В. Никулиным, и главное, Вильямом Похлебкиным, только-только выплывающим тогда на московскую авансцену из своего Подольска.

Юрий Владимирович на выставке кошек

Кстати: Похлебкин научил, а Никулин спас

Он приходил в редакцию «Недели» на Пушкинской часто, неизменно с мятыми грязными листочками, исписанными заметками вдоль и поперек. Был неопрятен. Известинцы его не любили, даже спускали с лестницы, не буду говорить – кто; сегодня этого уважаемого человека, в прошлом кадрового разведчика, явно не поняли бы.

Но Вильям Иванович нес в массы нечто новое, и оно входило в эти массы необычным способом в виде Похлебкина. Мне же он подарил знания о пряностях, любовь, что ли, к ним и презрение к тем, кто говорит про них – специи. Вообще от этого последнего слова Похлебкина трясло. Меня, по наследству, тоже. Специи, учил Похлебкин, это не пряности, а ванилин, глутамат натрия, сахар, соль, фруктоза… Пряности – только растения. И так далее. Но сегодня кругом «специи» – даже на тех каналах, которые позиционируют себя знатоками мировой и отечественной кухни.

Ну а Юрий Владимирович покорно судил различные конкурсы – главным образом по тортам и пирогам, и с ним судьба свела меня чуть позже, когда жена принудила его судить уже нечто другое – кошек.

Судейство

Та история произошла 16 мая 1987 года в Битцевском парке, где была организована первая в истории СССР выставка кошек. Народу набралось видимо-невидимо. Кошки сидели в кроличьих клетках. К слову, ни одной породистой кошки там не было, одни помоешные мурки клуба «Фауна», собачьей частью которого заведовали Татьяна Николаевна, жена Никулина, а кошачьей – Ольга Фролова и я. Очередь стояла километра в два, люди грозились уже начать битье стекол, нужно было решать с толпой. Экстренное совещание постановило выпустить Никулина с кошкой на руках к народу, чтобы мы с ним прошлись вдоль очереди и поговорили с любителями. Что и было сделано. Народ был ублажен.

Позже, на рубеже 90-х, начались мои путешествия по свету «с кошкой наперевес»; и эта малая, так сказать, кругосветка, предвосхитила кругосветку большую, «вокругсветовскую», начавшуюся в середине 90-х, когда я уже работал в этом благословенном журнале на руководящих должностях. Но с кошками я покуролесил… Одна из них после этого даже надолго задержалась у меня дома. То была бестия породы русская голубая, привезенная специально для меня из Чехословакии и никак не хотевшая мириться со своим вынужденным одиночеством в моей квартире. Я утром уходил на работу, приходил вечером и видел в доме сущий кавардак. Мэби – так звали чертовку – устраивала погром и на кухне, и в комнате, причем мстила мне особо извращенным способом: тихо гадила в местах, где я сразу не мог обнаружить следы ее жизнедеятельности. Один такой след я нашел лет через пять после нее, в старой кепке на вешалке, в сильно окаменевшем виде.

Нет, видно, никак не хочет покидать меня эта душещипательная тема. Вспомню немецкие вояжи за кошками в конце 1980-х.

В ГДР у меня был друг, Ханнес Вайхсель, долгое время поставлявший кошек для московского клуба «Фауна». Я ездил к нему неоднократно в гости и попутно служил курьером по доставке пушистого товара. Обитал Ханнес в городишке Бад-Берка под Веймаром, в гете-шиллеровских местах, в Тюрингии. Время было интересное, обе Германии жили в предвкушении перемен.

Одним ноябрьским вечером, нагруженный двумя «персиянками» в специальных корзинках-перевозках, я сел в Веймаре на экспресс и поспешил в Берлин. Три часа в компании польских студентов пролетели незаметно, и, прибыв на вокзал, я понял, что до поезда в Москву у меня еще есть пара часов. И я, с корзинками наперевес, отправился гулять по вечернему городу, попутно заглядывая в киоски с предрождественским глинтвейном. Я не заметил, потягивая предательский напиток, как толпа вокруг меня стала сгущаться, и скоро нас втроем целенаправленно понесло куда-то в сторону Западного Берлина. «Позвольте, а где стена?» – как-то лениво подумалось мне, но я смирился с тем, что меня плавно несет в противоположную от вокзала сторону. В результате мы перебрались через какие-то обломки (скоро я понял, что это и есть бывшая Берлинская стена) и пошли, пошли… Очнулся я через полчаса уже далеко на «вражеской» территории, которая, как оказалась, только что стала больше не вражеской. И кошки мои стали просто немецкими, а не «из ГДР».

В поезде я забросил корзинки на верхнюю багажную полку и в компании друзей-журналистов из московских молодежных изданий продолжил празднование объединения двух Германий, совершенно забыв позаботиться о моих подопечных. Вошли пограничники, и один, не удовлетворившись моими «кошачьими» документами, сразу же полез наверх удостовериться, те ли животные сидят в перевозках и вообще животные ли это или безбилетники. Задвинутую подальше корзинку от пододвинул к себе, но та, «споткнувшись» о порожек полки, наклонилась к нему, и из поддона прямо на пограничную фуражку и то, что было под ней, вылилось и вывалилось все, что накопилось за долгие часы персиянского терпения. Трудно передать, что творилось в купе в следующие полчаса. Все впечатление от объединения Германий было испорчено в момент. Я чудом спасся от штрафа, и только то обстоятельство, что пограничник оказался кошатником (!), немного спасло ситуацию. (Замечу, что в следующий раз я вез кошек от Ханнеса уже на самолете, и они мирно спали на коленях у офицеров из бывшей группы советских войск в Германии, спешно и массово покидавших родной Вюнсдорф в сильно нетрезвом состоянии.)

Вторая половина восьмидесятых ознаменовалась для меня, как и для всей страны, многочисленными переменами в жизни, личной и общественной; остановлюсь на знаковых переходах. Вступив в партию в 1985-м (а не сделать я этого не мог по карьерным соображениям), я оставил «Юный натуралист», где проработал шесть лет, и поднялся в прямом и переносном смысле с 13 этажа на 16-й и с должности старшего литсотрудника на зав. отделом и члена редколлегии «Вокруг света». Отдел был литературный, о чем мог мечтать любой редактор в этом многоэтажном здании «Молодой гвардии». Но только не я! То есть, конечно, это было круто, но меня интересовали отделы международный или на худой конец «Наша родина», однако там все было беспробудно занято. И я погрузился в литературу, что очень повлияло на мою дальнейшую жизнь. Такого количества писателей и переводчиков я не видел еще никогда. И какие люди! Со многими из них я дружу и сейчас. Но фортуна стала выделывать неожиданные кульбиты. Летом 1987-го меня неожиданно вызвали из сочинского санатория – намечалась ответственная командировка по линии ЦК ВЛКСМ в… Америку! Крепить горбачевскую народную дипломатию. Полетела огромнейшая делегация, из которой московских журналистов, и тем более пишущих, было всего трое-четверо. Володя Симонов из «Ровесника», Никита Кривцов из «Молодого коммуниста», Оля Билан из «Московского комсомольца», Толя Мороз из «Пионера»… ну и модный тогда «бывалый» писатель Юрий Поляков для «укрепления рядов». Основной же костяк составляли украинские кадровые комсомольцы на уровне главных редакторов районных газет и выше – аж до местного ЦК. Они-то в Америке и отличились.

Кстати: о встрече двух одиночеств и не только

Первые несколько дней мы вживались в нью-йоркские будни, ходили по редакциям, с ребятами навестили нашего друга Владимира Сухого, собкора «Правды», а украинские комсомольцы изучали местное телевидение, но не на студиях, а в гостиничных номерах, переключая каналы новомодными пультами. Ну и допереключались! Один из любопытных секретарей какого-то горкома комсомола Украины, завороженный видами, а вернее образами, возникающими на канале типа «учебного эротического», забыл обо всем на свете и, с пультом в дрожащих руках, пошел прямо на экран, не замечая ничего на своем пути. А на пути стоял стеклянный столик, который он и свалил, да так, что тот разбился, и один из осколков разрезал бедолаге руку. Кровь брызнула аж в потолок. Едва ее замотав, поехали в местный травмпункт, сидели там несколько часов среди негров с оторванными частями тела, на темном фоне которых наша рана казалась просто царапиной.

С Борей Непомнящим в Пенсильвании

Но не все было так грустно. Приехав, например, в областной центр, то есть другой штат Пенсильванию, мы встретились с местными активистами, которые растащили нас по домам. Каково же было мое изумление, когда я обнаружил в предназначенной мне комнате огромную постель, а в ней – Бориса Вениаминовича Непомнящего, большого тогдашнего начальника с Центрального телевидения («Маяк», «Время») и впоследствии моего друга. По-английски он не говорил и безропотно пошел, куда его ведут. А привели в семейную постель, потому что решили, что раз у нас фамилии одинаковые, значит, мы родственники, ну или еще что-то там… Короче, можем спать в одной койке.

В поездке я пригодился руководству нашей группы по части перевести и выполнить поручения туда-сюда; словом обратно они ехали уже с готовым решением относительно меня. Не прошло и недели, как я был уже ответственным секретарем редакции. Прощай, художественная литература! Почти двадцать лет потом я делал журнал (и то, что от него осталось в результате его передач-продаж-видоизменений-«спасений» и – угробливаний).

В новую Россию журнал вписался всем своим многомиллионным тиражом, но быстро стал терять подписку; может, на поворотах его не туда заносило; может, мы, уже тогда почти «старики», и еще более старые сотрудники приспосабливаться под новое не желали, компьютеры в штыки принимали, одно ясно – журнал проср… да, упустили. Забрали у нас его те, кто не смог его подхватить и понести, а только испортили. Одно название осталось.

В результате смену тысячелетий я встретил в агонизирующем «Вокруг света», а также при «Всемирном следопыте» (тоже не сохраненном, а зря!) и при армянской газете «Планета диаспор», которую выпускал банк «Анелик», и довольно неплохо, как, впрочем, и все, что делали бывшие вокругсветовцы.

До последних своих дней сохранял свою верность журналу старейший его член редколлегии и любимый автор, а также мой сосед Валентин Иванович Аккуратов. Судьба подарила мне несколько лет дружбы с ним и его сыном Иваном.

Одна из лучших фотографий В. И. Аккуратова

«Дядя Валя», как любовно звали его близкие и более молодые друзья, знаменитый полярный летчик, флаг-штурман полярной авиации, был неистощим на истории, причем не все из них вписывались в «парламентские рамки» тех времен, а потому становились достоянием только наших ушей. Одна из них относилась к заметному предмету туалета, стоящему в кабинете В. И., – креслу, в котором, кстати, обычно я и сидел.

«А знаешь ли ты, Николаич, из чего сделаны у него ручки?» – помнится, спросил дядя Валя, когда я впервые уселся на кресло году этак в 1988-м. «Ну, тебя это не сильно заденет, а вот на девушек, которые тут бывали, это действовало…» И он рассказал, как вскоре после войны друзья-полярники доставили ему несколько бакулюмов (пенисов) моржа, которые достигают длины более 50 сантиметров; вернее не самих пенисов, а их костей (у человека таких нет; уж не знаю – хорошо это или плохо), которые весьма удачно надеваются на ручки кресел и украшают их, будучи унизаны искусной резьбой. Когда В. И. задавал девушкам тот же вопрос, что и мне, они буквально падали в обморок, а это ему и было, собственно, нужно.

Не успевал я отойти от подобной информации, а он уже переходил ко второй истории, связанной с нашими, тушинскими географическими реалиями. «Вот мы с тобой живем в Тушине на одной улице в соседних домах. А знаешь ли ты, что бульвар Яна Райниса до начала 1960-х был одной из взлетных полос аэродрома полярной авиации – Захарковского. И мы с другом моим Иваном Черевичным (Герой Советского Союза, три ордена Ленина) летали отсюда на свидания (он сказал другое слово). И однажды я отпустил его одного, ну с девушкой, при условии, что прилечу за ним в условное место, тут, рядом, по Рижской дороге, в Опалиху, одним словом. Прилетаю, как договорились, сажусь у леска, за болотом, а Ваньки на условленном месте нет, а стоит он поодаль, сгорбившись за кустом, а в сторонке девушка жмется. «Что-то тут не так», – думаю. И точно. Ванька машет мне рукой. Подбегаю. Смотрю, он без одежды, трусы черные в руках держит. «Что случилось?» «Ты, Валь, не поверишь. Только мы собрались с девушкой, ну, это, на травку, как мысль пришла – дай, думаю, немного ополоснусь после дороги. Черт меня дернул. Ну, в болотце зашел, поплескался. Выхожу – что-то не так. Глядь, а у меня там, ну понимаешь, где, огромная пиявка присосалась. Попробовал оторвать – больно! А девушка кричит: «Ваня, ты где уже там?» А мне не до нее…» Валентин Иванович усмехнулся и закончил трагикомичную историю: «Большой проблемой было везти их на себе в Москву. Едва разместил. Ванька даже трусы надеть не может, так его раздуло. Прямиком к медсанчасти. Подрулил, завел туда, потом несколько дней тот дома отлеживался. Какие уж там девушки!»

Иван Черевичный в кабине самолета

Сам Валентин Иванович жил в хрущевской пятиэтажке рядом с бывшим аэродромом и там же ушел из жизни в январе 1993-го, а его сын Иван и поныне там обитает.

Попутно с долгими вечерами и ночами в компании Валентина Ивановича все 1990–2000-е годы я не вылезал из пресс-туров, киноэкспедиций, командировок и просто частных поездок в места, которые раньше-то и не снились, типа Канар и Мальдив. Все это давало уникальный материал, очень пригождающийся сейчас, выливающийся в книги, лекции, выступления на ТВ. Случались и трагикурьезы – как со мной, так и с мими друзьями и попутчиками.

Душа общества Саша Стрелецкий

Кстати: в Таиланде как в Грязях

В первую поездку в Таиланд я ездил вместе с художественным редактором нашего журнала Костей Янситовым, который призван был исполнять при мне обязанности фотографа. Константин очень хороший человек, и мы дружим по сию пору, но тогда, на жарком юге, он вел себя крайне безрассудно: кроме всего прочего бродил под солнцем по мелководью с фотоаппаратом и пытался отснять каких-то подводных обитателей. После неоднократных предупреждений он неизменно отвечал мне: «Да что мне это солнце, у нас в Грязях под Липецком… вот там жара!» в результате в последние дни поездки он лежал в номере отеля, не в состоянии двинуться с места с опухшими ногами и до аэропорта добрался с огромным трудом. Погранзону преодолевал на четвереньках в буквальном смысле слова, и паспорт забросил снизу в окошечко служащего. Чтобы увидеть Костю, тому пришлось свеситься наполовину в проход. В самолете его буквально спасли случайно оказавшиеся в салоне спортивные врачи, летевшие с соревнований из Бангкока в Москву, насильно раздев и растерев мазями в конце салона. Шереметьево он преодолевал также ползком. А потом две недели лежал дома на больничном.

Другой мой друг Никита Кривцов, известный журналист и кандидат исторических наук, однажды получил грант за серию очерков о Сейшельских островах – бесплатную поездку на оные. Отправляясь в даль несусветную, купил в отечественном дьюти-фри бутылку виски, вознамерившись употребить их в дальнем перелете. На пересадке в Париже при проходе таможни у него попросили выбросить сокровенный напиток в мусорный бак (таковы их драконовские правила). Надо знать Никиту – ему такая несправедливость очень не понравилась. «Да я выпью ее прямо сейчас, чем она вам достанется», – произнес он по-французски, что и сделал. Следующий этап полета он, как потом признавался, помнил плохо. Единственное, что врезалось в его память, – пальмы совсем рядом с самолетом при посадке после 9-часового глубокого сна.

Его разместили в бунгало, а вместо электрического освещения везде расставили крошечные плошки со свечками. Плохо владея телом после сильного похмелья, Никита тут же задел пару плошек, и огонек быстро побежал по волосам на ногах. Ожог был сильный! Надо ли говорить, что программа пребывания на островах была сильно скорректирована!

Наконец-то нашлось местечко, чтобы посвятить несколько строк поистине удивительной истории того, как я стал «ветераном труда». Нет, физической работой я не был переутомлен; то были скорее бессонные будни (в основном ночи) на ниве газетного дела. В июле 1985 года начался XII Международный фестиваль молодежи и студентов, в котором я участвовал, находясь в группе журналистов, делавших фестивальную газету – традиционное издание всех мероприятий такого рода.

Надо заметить, что располагались мы в тех самых «Известиях», где я уже работал за пять лет до того. Наша группа находилась в бывшем кабинете Николая Бухарина, и сидели там вместе со мной Дима Лиханов, Артем Боровик, Гена Максимович и Ваня Аккуратов – знакомые все лица и фамилии. Иных уж нет… Моя задача была самой «творческой» – я был в ответе за синхронный перевод газеты на два иностранных языка, английский и французский, который осуществляли сотрудники издания напротив – «Московских новостей». Мне надлежало забирать их, переводчиков, у них на работе и вести к нам, в «Известия», усаживать, обеспечивать всем необходимым, ожидать, пока все не будет переведено, проверено и отправлено в типографию, и обеспечивать развоз переводчиков по домам, ибо время было уже почти утреннее.

Для развоза использовались обычные таксомоторы, которые я, стоя в качестве диспетчера на балконе «Известий», вызывал громким голосом с нескольких стоянок под зданием. Этой исключительно «творческой» работой, помимо множества других дел, я занимался в течение всего фестиваля. Такой самоотверженный труд был замечен на самом верху – в ЦК ВЛКСМ, и позже, в числе прочих отличившихся, мне была вручена медаль «За трудовое отличие» – как ни крути, правительственная награда. Отсюда и ветеранство.

И еще пара любопытных приключений из недавних времен.

Компания «Неизвестная планета», с которой я одно время сотрудничал и чей одноименный журнал редактировал, дважды направляла меня в Мексику собирать материалы для журнальных статей и фильмов про тайны и загадки этой удивительной страны. Понятное дело, не всегда все гладко проходило по части общественного питания. Однажды в далеком штате Веракрус я злоупотребил острыми продуктами и на несколько дней слег с отравлением. Лекарства помогали мало; спас местный брухо, или шаман, но не заклинаниями, а конкретно – народным средством. Вывел на улицу, отвел к озерцу с водой сомнительного бурого цвета, зачерпнул полкружки и приказал: «Пей!»

Ну, что мне оставалось делать? Через пару часов у меня все прошло. Я спросил у нашего местного сопровождающего, какая колдовская сила в этой воде, и тот, усмехнувшись, ответил: «Гематит. Под озером месторождение минерала, он благотворно действует на организм, здесь даже мамаши ново-рожденных купают».

Очередная необходимость заставила меня провести пару недель в Испании – собирать материалы для путеводителя по Коста-Бланке, популярному у россиян курорту. Я старательно вооружился испанскими материалами и вроде мог ответить на любые вопросы. Но на улице разговаривал почему-то по-португальски, думая, что говорю по-испански. То есть поступал, как Паганель в известном романе Жюля Верна, убежденный что выучил испанский. Меня поняла только одна пожилая португальская пара, приняв меня за португальца. Она-то объяснила мне, куда идти в незнакомом городе Торревьехе, где я жил.

С бабочками по жизни

Несколько десятков заметок из разных уголков земли – малая часть написанного, составленного, подобранного мной в разные годы. Возможно, кому-то они покажутся любопытными.

На акуле

Мозамбик

Жаркие дороги Замбезии

…Как хорошо никуда не спешить, прилечь на походной складной кровати и уставиться в потолок. Потом выйти во двор, сморенный дневной жарой, и постоять в тени акаций, послушать, как рядом стрекочет уставшая цикада, а потом вернуться в дом, и выпить из термоса стакан зеленого чая, и снова прилечь и не двигаться…

Группа советских геологов в Мозамбике

«В Народную Республику Мозамбик направляется группа советских геологов-консультантов для работы в системе Национальной дирекции геологии и шахт…» С момента подписания этого контракта до начала работ в Мозамбике прошел не один месяц. Оформление, сборы, перелет, акклиматизация… В Союзе – минус двадцать, в Мапуту – плюс тридцать восемь… Труднее всего приходилось нашему руководителю, Арчилу Захарьевичу Акимидзе. Не из-за жары, к ней он привык в Грузии, а из-за «африканской специфики». Одно дело – проработать 22 года по цветным и редким металлам на Большом Кавказе, где, как говорится, даже свои горы помогают, и другое дело – здесь, в Африке, начинать, по сути, дело с нуля.

Группа наших геологов-консультантов – самая представительная и авторитетная в системе Национальной дирекции. Арчил Захарьевич стал заместителем Национального директора по геологии. Владимир Александров, опытный минералог, кандидат наук, возглавил Национальную химическую лабораторию – он ответствен за анализы со всех месторождений. Каждый день в семь утра сигналит машина под окнами Геры Кузьмина – надо ехать за несколько десятков километров на границу со Свазилендом, в Намашу, заканчивать разведку обсидианового месторождения. Геофизик Володя Щепетов и геохимик Михаил Сергеевич Штанченко уехали в длительные и интересные командировки на север. Первый совершенно самостоятельно, с одним только мозамбикским помощником, проводит разведку месторождения графита под Монапо, второй работает с прорабами из пегматитовой жилы в Муйане. Ребята работают с увлечением: Африка доставляет им истинное геологическое наслаждение…

Однажды я настиг Арчила Захарьевича в кабинете Национальной дирекции и, сдвинув в сторону кипы карт, отчетов, приборов, буквально заставил рассказать об основных задачах группы.

– Главное, – Арчил Захарьевич подошел к карте, – это оказать техническую помощь в создании национальной геологической службы страны. Затем нужно создавать национальные кадры. Сейчас в Мозамбике нет своих геологов. Мы уже организовали курсы. Наш Юрий Колдин читает лекции группе помощников.

Полевая, практическая работа началась не сразу. Ей предшествовали долгие месяцы тщательных поисков в архивах, библиотеках, фондах Мапуту. Разрозненные, неоконченные, пожелтевшие, часто рваные доклады и отчеты на разных языках, фрагменты схем, планов. А первые шаги наших мозамбикских помощников? Память пока удерживает все их имена… Они не знали, что такое пантограф, понятия не имели об алювиальных апробированиях, о разбивке профилей. Их назначали шефами-администраторами бригад, и у них опускались руки: с чего начинать? куда бежать? где что покупать? Но грузились машины, уходили «караван за караваном», летели самолетами геологи – настоящие и будущие…

Договорить не дали. Постучался шеф-администратор Ланга и сказал, что камарада Арчил может завтра лететь в Тете, все оʼкэй… Арчил тут же закурил (а ведь почти не курил раньше!) и снова, мгновенно забыв об мне, уткнулся в карту полезных ископаемых долины Замбези. И я пошел готовиться к завтрашнему маршруту.

Дороги Замбезии

Коралловая змейка дороги извилисто протянулась от горы до горы. С обеих сторон непроходимой стеной подступает к ней трехметровый капим – сухая желтая трава. Ночью, когда спадает жара, к дороге выходят все лесные обитатели. Светятся в темноте глаза газелей. Мельтешит зигзагами серый заяц. Шумно продирается по капиму кабан. Звери не боятся шума моторов, света фар и фонарей. Они сторонятся человека в лесу, но не на дороге. На двадцать метров подпускает урчащую машину ослепленная газель. Прекрасный ориентир – блеск огромных глаз… Но сезон охоты еще не начался. Еще не жгли сухой желтый капим, не появилась молодая свежая травка, так любимая копытными парковой саванны. Пока у дороги и леса две самостоятельные жизни. Первая живет шорохами и криками соседей чащи, вторая внимательно прислушивается к треску, гулу и скрипам красной полоски, протянувшейся от горы до горы…

Наш «лендровер», казалось, совсем обезумел. Бешенная скачка по трассе Муйане – Нампула продолжается уже больше двух часов, а конца дороги не видно. По переднему щитку перекатываются, чувствуя все неровности дороги, сорванные по пути апельсины, вспенилась вода в бутылках. Часто по пути попадаются пересохшие русла рек, и тогда машина осторожно, словно переступая колесами, переходит через груды кварца, гранитные и гнейсовые глыбы. Василий Илларионович Гук, главный геолог месторождения Муйане, то и дело останавливает машину, выходит и обстукивает молотком глыбы на дороге. Ребята-помощники подают холщовые мешочки, пишут сопроводительные записки – где, когда и что найдено, – кладут в кузов. А на том берегу снова непроходимые заросли капима уже обтекают «лендровер», залезая в кабину, царапают локти и ладони.

…И все же сейчас, когда только-только начинается жаркое и дождливое мозамбикское лето, дороги спокойны. Лишь немногое напоминает о тех буйных месяцах года, когда они превращаются в реки, затапливающие все распадки и низины. Цвета дорог – от темно-коричневых до алых. Красят их латериты, вымытые сотнями дождей, выветренных сотнями ветров. Краснота их отражается на деревьях и траве, и целые районы приобретают красноватый оттенок – то ли бушуют где-то рядом лесные пожары, то ли освещает их африканский закат.

Непосредственно в районах наших геологических исследований не побывал ни один известный путешественник. Дэвид Ливингстон прошел южнее, по Замбези, и вышел в 1859 году к Индийскому океану в Келимане. Немногочисленные португальцы, обследовавшие эти места в прошлом веке, не нашли практически ничего, они просто закрепились в Альто-Лигонии, построили поселки. Но Ливингстон все же помог нашим специалистам. В архиве геологической службы мы нашли старый доклад. Безымянный автор, основываясь на данных спутников путешественника – Бейнса и Торнтона, – давал интересные сведения об углях Тете и Ньясы. Эрнст Николаевич Салазкин изучил доклад и потом, в Метангуле, на берегах озера Ньяса, завершил дело, косвенно начатое Ливингстоном: в составе интернациональной бригады, состоящей из шведов, болгар, бельгийца, итальянца и американца, нашел и оценил запасы угля. Месторождение скоро внесут в список объектов, пригодных для эксплуатации…

Сейчас мы работаем в долине реки Метуиссе. Вода магнитом притягивает людей. На километры вокруг это единственная более или менее крупная речка. Женщина с горшком на голове, с ребенком, подвязанным на спине платком; дети повзрослее с деревянными пестиками на плечах у мужчины с тяжелыми ступками медленно спускаются к реке. Здесь, среди зарослей маниоки, они выберут зрелые клубни, затем мерными, спокойными ударами разотрут их в муку и смешают с речной водой. По соседству разжигает огонь другое семейство – у них маниока жаренная, она ни чем не отличается от нашей картошки. В речке, поросшей острой осокой, водятся крокодилы. Днем их не видно. Размеры русла и множество людей не дают им возможности поохотиться. Но ночью под звуки жабьего оркестра они выползают на берег и ловят наиболее активных земноводных солистов. А ранним утром, если посчастливится, можно еще видеть на камнях у брода свежие длинные следы, слизь и кусочки чешуи…

Основной объект наших поисков – редкометалльные пегматиты Муйане. Их надо исследовать, подсчитать запасы. В них танталит, слюда, полевой шпат, турмалины – ценное промышленное сырье. Гора, где мы ведем изыскания, совсем белая – не от снегов на вершине, а от каолинизированных, выветренных полевых шпатов, покрывающих мощную, важную для нас и желаемую пегматитовую жилу. Десятки, сотни километров исходил вокруг горы Володя Савин; сотни проб, взятых им а маршрутах, помогут другим геологам определить ценность и степень важности всего месторождения. До нас здесь побывали не только дожди и ветры – десятки владельцев концессии хищнически тащили из Муйане ценное сырье, сбывали в ЮАР и Европу, не заботясь о последствиях: брали одно, засыпали, калечили другое.

– Голову оторвать надо за эти художества, – каждый раз произносит Гук, поднимаясь наверх. – Вы поглядите, какие отвалы оставили! Ведь из-под них не то, что лопатой, бульдозером не вытащить проб…

Но пробы брали, везли их к изготовленной собственными руками промывочной, мельчили, пропускали через сита, словом, делали все, что надо…

Два ближайших года наша группа распланировала настолько плотно, что порой даже не верится, как все это можно успеть. Но успеть необходимо. Главным объектом продолжают оставаться пегматиты, тут к нашим ребятам подключаются немецкие геологи. На пегматиты основная ставка мозамбикского правительства. А параллельно идут исследования районов цветных, благородных и черных металлов и угля в провинции Тете, на реке Замбези, самый, пожалуй, тяжелый участок – граница с Южной Родезией¹.

Я видел Замбези только с самолета – спокойная, величавая, похожая на Днепр. Словно и не было мартовских тревог, вражеских катеров из Южной Родезии, обстреливающих лагеря беженцев, тысяч голов погибшего скота, десятков затопленных деревень, школ, госпиталей, сотен тысяч садовых деревьев, залитых посевов… Вода хлестала через разрушенную плотину, затапливала берега. Обследованное Салазкиным месторождение в Тете оказалось под водой. Была разрушена понтонная связь через Замбези. И транспорт на север долго идет из Мапуту через Малави – дорогое и не очень надежное путешествие.

Но ребята работают. Эрнст Салазкин регулярно вылетает в Моатизе и дает консультации. Однажды немецкие угольщики, работающие там, «потеряли» пласт угля. Приехал Эрнст, походил с нашим переводчиком Рубеном Грояном по шахте, понюхал, посмотрел и нашел пласт. С тех пор камарада Эрнешту частенько наведывался в Тете…

Гора не единственный объект пристального внимания нашей группы. Змейки-дороги все чаще приводят геологов к рекам – тоже дорогам, но особым, по ним путешествуют не люди, а минералы. Веками, тысячелетиями вымывает поток тяжелые породы, окатывает, несет, зарывает в речное дно, образуя концентрации полезных минералов.

Еще в глубокой древности в Замбезии добывали золото. Древнейшие упоминания об этом записаны первопоселенцами… на скалах – века, а может быть, и тысячелетия назад. Неведомые нам племена оставили здесь наскальные рисунки – нехитрые впечатления от дальних странствий, трудной, полной неожиданностей жизни первых мигрантов.

Что за люди прошли первыми по этим зарослям, кто поднялся на горные вершины, забрался в темные пещеры, разжег огонь и зажарил первого жавали – дикого кабана, изумился грации непуганных жирафов? Этого, видимо, мы никогда не узнаем. История с именами и датами наступит позже…

Но большинство ученых, попытавшихся анализировать мозамбикскую живопись, склонялось к выводу: эти и другие южноафриканские рисунки имеют четкую генетическую связь с изображениями Центральной Сахары и Северной Африки. С другой стороны, в Танзании найдены наскальные фрески, очень схожие с эфиопскими, а в самом Мозамбике, в свою очередь, – с теми, танзанийскими. Снова, который уже раз, возникает цепочка: Испанский Левант – Северная Африка – Сахара – Восточная Африка – Мозамбик – мыс Доброй Надежды. В спорах об этой гипотезе сломали немало копий представители многих этнологических школ, оставим за ними право привязать хронологически ту или иную миграцию к определенной археологической культуре.

Ну а нам, геологам, рисунки помогли так. На некоторых изображениях прилежная рука художника выписала сцены торговли золотом и медью. И Геральд Свирин, наш консультант по золоту, с головой погрузился в архивы. Он поднял свыше 500 отчетов на португальском и английском языках.

Первые европейцы еще застали за работой лучших мозамбикских рудознатцев. В те годы, когда португальцы не враждовали с местными племенными союзами, они старательно изучали положение шахтных дел внутри страны. Оказалось, ежегодно из Софалы уходили 3–4 судна, груженных золотом, в общей сложности на шесть с половиной тонн. Добывали его, если верить хронисту Алкансове, так: «Они копают землю наподобие шахты и делают там проход через камень, и берут они из жил землю, смешанную с золотом; собрав ее, они бросают ее в горшок и сильно нагревают на огне, а потом высыпают в сторону. Остыв, земля получается отдельно, в золото – чистое золото! – отдельно. И никогда никто не имеет права добывать золото без ведома правителя под страхом смерти».

Ранний португальский хронист усмотрел только один вид золотых поисков – видимо, речь шла о кварцевых жилах или золотоносных железистых кварцитах. Жоау ди Барруш, тот самый, что оставил потомкам несколько сотен страниц великолепного описания своих путешествий, увидел больше – он впервые упомянул о геологических работах в древности. «Речное золото добывают круглый год, – писал хронист, – но более интенсивны работы в конце дождливого сезона, когда спадает вода в реках. Август, сентябрь и октябрь – лучшие месяцы, ибо потом стенки шахт начинают «плыть» и работы останавливаются». (Отметим в скобках, что мы опробовали наши алювии в то же время, что и указал Барруш. Действительно, португалец не ошибался в своих наблюдениях.)

И Свирин делает вывод – в этих районах надо провести разведку. И поехал в Тете и Манику вместе с Владимиром Яковлевичем Ушаковым, нашим «медником». Больше месяца на дикой жаре проработали они в Казуле, 100 километров севернее Тете, нашли и описали несколько медных и золотых проявлений, связали все это с общей геологической картиной долины Замбези, вывели закономерности.

И вот теперь каждое утро, пока нежарко, мы приезжаем на реку, вынимаем из кузова лотки, рулетки, зубила, тетради. На берегу нас уже ждут рабочие. Помощник берет пробу со стенок шуфра, пересыпает в лоток, и рабочий начинает мыть. После получасовой работы на дне лотка остается горсть сырого тяжелого минерала – танталита, иногда мелькают микроскопические частички золота или гранатов. Рабочие не могли сначала понять, зачем нам эта серая пыль. Раньше их заставляли мыть только золото… Но скоро привыкли, старательно сбрасывали глину и песок, оставляя тяжелую фракцию.

Василий Илларионович Гук больше двадцати лет проработал на пегматитах в Забайкалье. Знает о них практически все. Жили мы в Муйане на усадьбе, и места для камералки не было. Василий Илларионович нашел выход из положения: в своей же комнатушке он поставил лишний стол, завалил его образцами, приволок бинокуляр, люминоскоп, толстые книги по минералогии и до поздней ночи просиживал, сгорбившись, над кусками породы, рассматривая собранное за день.

За работой промывщиков внимательно следит дежурный: с глиной и кварцевым песком ничего не стоит выплеснуть из лотка драгоценные частички танталита. «Осторожнее, осторожнее, размахался! – суетится Гук около рабочего на берегу и обращается к нам: – Надо будет его проверить: кинем дробинку свинцовую завтра в лоток, интересно, выплеснет или нет?..» Но тут же забывает об этом, отвлекаемый очередным делом…

Немного выше по течению, как раз там, где тридцать лет назад рабочие нашли самый крупный в Мозамбике самородок золота – 64 грамма, расположилось семейство охотника Алберту. В сплетении веток плотины вложены в ряд несколько десятков ловушек для крыс – они уже несколько дней вымачиваются в воде для того, чтобы стать гибкими и прочными. Капкан состоит из деревянного выдолбленного цилиндра с хитроумной петлей внутри и приспосблением из веток для захлестывания. Называется силок «жанго», и попадаются в него жирные сильные крысы.

Но сезон настоящей охоты еще не начался. И «безработный» пока Алберту поехал с нами. К вечеру, когда прошли сумерки, и стало совсем темно, машина подъехала к старой шахте в Нуапарра, где добывают турмалин. Возле самых разрезов – соломенная, на бревенчатых подпорках хижина. Мальчишки – сторожа. Возле самого домика ветвистое дерево, и метрах в четырех от земли на нем какая-то странная площадка из досок. Я спросил, что это такое.

– А это от каррамо (льва), – ответил сторож. – Когда мы видим, что каррамо приближается, или слышим его, то через дыру на крыше выбираемся на дерево и смотрим на каррамо сверху. Но в последнее время каррамо редко навещают шахту – слишком много людей.

Алберту сидел на копоте «лендровера», медленно двигавшегося по неровной и темной дороге, и пристально вглядывался в кусты.

Была уже совсем ночь, когда пыльный «лендровер» с нагретыми от бесконечной езды колесами подъехал, наконец, к поселку, где предстоит провести ночь. Наутро снова месить пыль и грязь дорог Замбезии.

В тени старой крепости

Крепость в Мапуту

– Бон диа, бон диа! – Старый служитель в поношенном черном костюме (в такую-то жару!) почтительно поднялся навстречу и распахнул дверь. – Сегодня вы первый. С утра – никого. – И он снова уселся на скрипучий стул у ворот.

Крепость приняла меня в свои стены. Жарко, очень жарко сейчас в Мапуту. По всем прогнозам давно должна начаться осень с ее благодатным ветерком и прохладой, но дни проходят, а жара остается. Все живое инстинктивно прячется в тени. Я тоже поскорее нырнул между стенами и устроился на скамеечке возле большого колодца-журавля. Сейчас это экспонат. Когда-то он исполнял свои прямые обязанности. Когда-то…

В чем же в этой крепости грань между прошлым и настоящим? Может быть в последнем выстреле этой убогой чугунной пушки на стене? Но – стоп. Почему убогой? Вот, вот эта грань. Убогая для нас пушка, и мощное, грозное для них орудие. Вот она, эта грань…

Нас разделяют столетия. Что мы знаем о них? Лишь то, что оставили немногочисленные хроники, карты и книги на старопортугальском. Можем посмотреть полуистлевшие камзолы и потускневшие регалии в музеях. И еще – погладить стволы их пушек. Чем они жили? Мы знаем фактически крохи. От них не осталось ничего живого… Разве что старая португальская крепость на берегу залива Делагоа. Через каждые десять метров в бойницах торчат жерла четырехдюймовых пушек. Обстреливается практически все пространство вокруг форта.

Пушки молчат

Это началось очень давно, задолго до того, как была построена эта крепость. Здесь, на территории нынешнего Мозамбика, белых людей пока не знали…

Этот период истории у африканцев принято называть «временем доевропейской колонизации». В Европе шел пятый, а может быть двенадцатый век. Для Африки это было безразлично. Здесь таких понятий не существовало. Тут вели счет правителям, лунам, солнечным затмениям, праздникам и урожаям. Юго-Восточная Африка только-только научилась возделывать зерновые, жила охотой, собирательством и морским промыслом. Всюду, где жили готтентоты, распространялось скотоводство. На развалинах смитфилдской и уилтонской культур рождались новые производственные отношения. Эти люди были одаренными художниками. Они использовали окислы железа – лимонит и гематит для получения желтого и красного цветов. Они делали прекрасные изображения самих себя, зверей, рыб, птиц, крокодилов. Их легкие и крепкие суда намного опережали по скорости и остойчивости тяжелые и неуклюжие европейские барки и каравеллы. Их рудокопы и старатели добывали золото в шахтах и аллювиях рек в таких количествах, какие и не снились средневековым европейским алхимикам. Правда, у них не было пороха и ружей, и это их погубило.

– Кто же кого цивилизовал? – спрашивают одни ученые.

– Но белые люди были для них богами, – парируют другие.

– Богами? Но ведь вся «божественность» их была в белой коже – ритуальном цвете для многих африканских племен, – отвечают первые. – В остальном они были захватчиками, наглыми и бесцеремонными расхитителями африканских народных ценностей.

– Но они были любопытными, полными дерзаний открывать новые земли.

– Таких были единицы. У всех «исследовательских» плаваний португальцев была одна цель – выйти на золото и рабов, пряности и слоновую кость.

Споры еще долго не кончатся. Но здесь, в тени старой крепости, их не слышно. За стеной тихо плещет волна, на боку невысокой башенки сидит как изваяние крупная серая ящерица. Время как будто остановилось. Какой сейчас год? 1415-й?

…Этот год принято считать началом морской экспансии Португалии. Захват Сеуты королем Жуаном I. Кампания, о которой ничего не было б известно, если бы не хроники, рассказавшие, как король «умыл руки в крови неверных»… «Неверные» были для португальского правителя ловкой отговоркой, ему нужно было другое – золото, текущее по караванным путям из Африки через Сеуту, и еще – раз и навсегда уничтожить мусульманское пиратство в районе Гибралтара. Подлинный зачинщик захвата города – придворный авантюрист Жуан Афонсу и Аленкер, быстро понявший, сколько прибыли может дать город: и золото Африки, и мусульманские суда Средиземноморья. О «золотых дорогах» португальцы были хорошо информированы благодаря арабским и европейским картографам. Но вот они узнают, что там есть не только золото, но и пряности, и слоновая кость и рабы…

В Европу проникают рассказы о могущественной империи Мали, о Мансе Мусе, малийском правителе, совершившем в 1324 году знаменитое «золотое паломничество в Мекку». Манса Муса умирает в 1332 году, а через семь лет Анжелико Дульсерт уже доделывает на Майорке знаменитую карту мира с «Королевством Мали». Позже появляются другие карты. Конечно же, они становятся известными при португальском дворе. Незадолго до экспедиции в Сеуту Жуан Афонсу посылает в город своего человека – узнать, насколько же велика торговля золотом. Агент возвращается и расписывает красоты города и богатства его жителей… История сохранила подробности захвата Сеуты, но мы их опускаем. Нам важен результат. В июле 1415 года армада поднимает паруса – 200 судов с 20 тысячами войск на борту. 15 августа город захвачен с легкостью непостижимой. Среди войск, участвовавших в штурме, – принц Энрике. Через несколько лет он станет Генрихом-Мореплава-телем…

Из разговоров с жителями и пленными защитниками города, из попавших в руки бумаг Энрике черпает обширную информацию о Северо-Западной Африке. Хронист Зурара, писавший еще до смерти Генриха, выдвинул несколько предположений о том, что же побудило его начать многочисленные морские путешествия. Первое – это атмосфера европейского Ренессанса: принц хотел выяснить, что там, за границами современных ему знаний, которые простирались не далее Канарских островов и мыса Бохадор. Второе – ему нужны были хорошие порты для торговли и ремонта судов. Третье – усиливающееся арабское влияние в Африке: Португалии надо было спешить. И последнее – распространение христианской веры. Генрих надеялся найти в отдаленных районах Африки христианскую поддержку. Уверенность эта, несомненно, основывалась на легенде о пресвитере Иоанне, слухи о котором ходили по Европе с середины XII века. В 1165 году в европейских столицах читали письмо, якобы написанное самим Иоанном императору Византии. «Я, пресвитер Иоанн, – говорилось в нем, – правитель из правителей, под небесами. Я самый сильный и богатый. 72 царя подчиняются мне…» Предполагают, что это письмо было специально сфабриковано, чтобы подлить масла в огонь крестовых походов. С 1422 года Генрих посылает суда вдоль Африканского побережья к югу от Марокко. Главная задача – «перешагнуть» через мыс Бохадор, Кабо де Нао – Мыс Нет. Сахара здесь вплотную подступает к океану, и нет ни малейших признаков растительности. Ветер дует с севера, и возвращаться трудно. Пашеко Перейра пишет в 1505 году: «Кто дойдет до мыса Нет – вернется или нет». Но вот преодолены и эти трудности, помог опыт длительных плаваний на Азорские острова и Мадейру. Жил Эаниш огибает наконец мыс Бохадор и возвращается на родину в 1434 году. Через два года Балдайя доходит до Рио-де-Оро.

Вскоре после этого зарвавшиеся португальские моряки под началом Генриха и его младшего брата Фернандо решают сделать невыполнимое – захватить Танжер. Кусок оказывается не по зубам – арабы сбрасывают португальцев в море. Пленным морякам обещают жизнь при условии отказа от Сеуты. В залог арабы оставляют у себя Фернандо. Но ему так и не суждено было увидеть родных берегов, ибо упрямые португальцы не отдают город.

Появляется новый вид судна – каравелла. Она имелась в Португалии еще в XIII веке, но это были убогие одномачтовые суденышки, годные только для рыболовства и каботажного плавания. В XV веке они вырастают до крупных трехмачтовых кораблей с высокими бортами. В 1441 году Тристан доплывает на них до Кабо-Бранко в Северной Мавритании и берет пленных, которые рассказывают массу интересных вещей о золотой торговле в Сахаре. Все это обещает баснословные прибыли. Африканское Эльдорадо бродит в умах авантюристов. Экспедиции следуют одна за другой. В 1444 году Тристан открывает устье Сенегала – реки, отделяющей Сахару от остальной Западной Африки. В то же время Диниш Диаш впервые высаживается на островах Зеленого Мыса, а через некоторое время тот же Тристан решает подняться вверх по Гамбии и находит там смерть от руки местных жителей, не пожелавших отправиться в рабство…

Форт живет как музей

Принц Генрих продолжает осуществлять полный контроль над плаваниями вдоль Африканского побережья. Венецианец Кадамосто, посетивший Западную Африку с разрешения принца, сообщает, что из одной лишь фактории Аргун к югу от Кабо Бранко ежегодно в Португалию отправляется 800 рабов. Африка начинает платить свою печальную дань Европе. Кровавая заря работорговли захватывает пока лишь самый краешек Черного континента.

…Крепость представляет собой прямоугольное сооружение с большим внутренним двором и крытыми помещениями в стенах. Служитель старательно поливает и стрижет траву. Вдоль периметра форта проложены бетонные дорожки для осмотра. Они проходят как раз под стенами, поэтому там можно спастись от жаркого солнца. Стены 5–6 метров высотой, слегка наклонные, с узкими высокими бойницами со всех сторон. Опасность могла прийти и с моря, и с суши, надо было быть готовым ко всему…

Карты того времени рассказали о мучениях, которые испытывали мореходы, упрямо двигавшиеся на юг. Но они шли и шли. Сегодняшние ученые проделали титанический труд, отождествив почти все португальские названия тех лет с современной топонимикой Южной Африки. Стало ясно, как долго, лига за лигой, продвигались вперед португальские каравеллы. Проходит еще несколько лет, сменяются имена. Бартоломеу Диаш и Васко да Гама. Оба высвечены в истории достаточно ярко. Наступает прелюдия открытия Мозамбика. Кончается XV век. События последующих лет расписаны по месяцам. Португальцы уже в Юго-Восточной Африке.

…Этой крепости тогда еще не было. Первые португальцы сгоряча прошли мимо этих благословенных мест. Бухта Делагоа послужит верой и правдой их детям.

В 1498 году они впервые встречаются с банту – племенами Юго-Восточной Африки. Люди здесь живут в соломенных хижинах и женщин больше, чем мужчин. У воинов копья и стрелы с железными наконечниками – это португальцы замечают сразу. «Наверное, в районе много меди», – говорят капитаны, разглядывая украшения африканцев. А те подносят мореходам калебасы с пресной водой. Знакомство состоялось. Эту страну называют «Терра де боа женте» – Землей Добрых Людей. Отметим, что обработка железа не была диковинкой в этой части Африки. Племена банту плавили железо уже во II веке нашей эры на Верхней Замбези, в V веке – в Свазиленде, в XI – в Трансваале; точные методы радиоактивной датировки сильно подняли престиж африканских народов.

22 января корабли бросают якорь в широком, поросшем манграми устье реки. Это Келимане. Суда гостят здесь 32 дня. Местные жители «все черные и хорошо сложены, одежда их состоит из матерчатой повязки вокруг бедер, а вожди одеты богаче», – отмечает в дневнике капитан одной из каравелл. Название он дает в розовом цвете: Река Добрых Знаков. Второго марта эскадра подходит к острову Мозамбик. Дневник гласит: «Люди этого острова достаточно темнокожи и хорошо сложены. Они исламской веры и говорят, как мавры. Одежды их из тонких хлопковых тканей, богато украшенных. Оружие и посуда позолочены и посеребрены. Они купцы и торгуют с белыми маврами, которые приплывают сюда на судах с севера». Благодаря моряку, который когда-то был в плену у африканцев и знает арабский язык, португальцы получают много сведений о побережье, о городах и торговле. Они впервые слышат об империи Мономотапа, о ее золоте.

Золото, золото, золото… Его блеск стоит перед глазами португальцев во всех их плаваниях. Пусть уймутся те, кто утверждает, что их одолевала жажда странствий. Их влекло золото, образ тяжелого желтого металла в слитках, в песке, в монетах…

Через месяц корабли приходят на остров Момбаса. Шейх острова радушно встречает да Гаму сахарным тростником и лимонами. Но португальцы не глядят на угощения. Они смотрят на кольца, браслеты и кулоны. Сразу же после ухода с Момбасы они захватывают бангала – небольшое местное суденышко, груженное серебром и золотом. Тогда же эскадра берет на борт арабского лоцмана ибн-Маджида и 24 апреля с юго-западным муссоном отплывает в Индию.

Время перевалило в XVI век. В 1505 году португальцы захватывают Софалу. История сохранила десятки имен и дат. Кажется, с этого времени все в истории португальской колонизации Мозамбика становится ясным…

…Я вышел из своего укрытия и поднялся наверх. Вдоль всех стен крепости идет площадка для тех, кто ее оборонял. Здесь лежали груды ядер, бочки со смолой, горели костры. Каменные плиты сохранили следы былой активности жителей форта. Они потрескались и стерлись. Отсюда, сверху, виден весь залив. Каравеллы подходили с востока, из открытого океана, и бросали якорь в полукабельтове от берега. Сейчас там прочно стоит полузатонувшая проржавевшая баржа. Тогда не было бетонной набережной и ровного ряда пальм, они росли беспорядочно, воздух был намного чище.

Эти пушки умеют стрелять

Одна фигура в истории освоения этих районов не дает мне покоя. Антониу Фернандиш, «первооткрыватель Мономотапы» – так называют его португальские и английские исследователи. История эта необычайна и полна загадок.

Не так давно в одном из лиссабонских архивов английский историк Эрик Аксельсон нашел необычную карту. Она была составлена «каким-то белым», посетившим «очень-очень давно» империю Мономотапа, чей правитель был властителем Великих Золотых Шахт.

Известно об этом человек очень мало. Прибыл ли он в Африку с флотом Васко да Гамы или его доставили туда корабли Кабрала – сказать трудно. В 1505 году он появляется в Софале. Что он там делает – осталось тайной, о нем самом-то известны крохи. Знают, что он был беглецом из Португалии. За что его преследовали – неясно. Вместо казни он выхлопотал себе поездку в Африку: по тогдашним временам эти понятия были равноценными. Кое-какие сведения есть и о нем в хрониках. «…Были они в городе Килоа (Килва. – Н. Н.), и там был Антониу Фернандиш, морской плотник, которого оставил там Педру Алвареш, и карта при нем была…» Какая карта? Наверное, достаточно важная, раз о ней упоминает хронист. А карта действительно была у Фернандиша наиважнейшая. В Килве он, если верить хронике, собирает информацию о том, что «происходит у этих добродушных людей с обычаями явно варварскими», то есть у жителей внутренних районов Мозамбика. Фернандиш знакомится с африканцем Мафамедо Анкони, который и сообщает ему массу интересных сведений.

В 1514 году он собирается в первое опаснейшее путешествие в Африку. «Первый белый человек в Мономотапе» – так через 400 с лишним лет назовут его исследователи. Удалось установить месяц отправки его в Африку. Афонсу ди Албукерке, второй губернатор Индии, писал из Гоа королю Португалии 25 октября 1514 года: «Официальные лица написали мне из Софалы, что нашелся человек, которому и было приказано открыть тот город в Мономотапе, откуда золото проистекает, и отправился он к маврам, о чем докладываю почтеннейше Вашему Величеству». По всей вероятности, письмо шло из Софалы до Гоа два месяца, и Фернандиш отбыл в конце июля, в сухой сезон. К тому же в июле – сентябре от Африки к Индии дуют благоприятные ветры, так что письмо было передано именно тогда.

Сообщение о путешествии Антониу Фернандиша написал его современник, хронист Гаспар Велозу, и немедленно отправил ко двору. При письме была та самая карта, которую и нашел в Лиссабоне Аксельсон…

Фернандиш был в Мономотапе два, а может быть, три раза. Карта, составленная им, стоила всего золота юга Восточной Африки, но картографам того времени не было дано оценить титанический труд безвестного «морского охотника». Понадобились столетия, чтобы современные ученые наложили на карту Фернандиша новенькую карту золотых и медных месторождений Мозамбика и Южной Родезии и со священным ужасом обнаружили, что они совпали в мельчайших деталях! Откуда появилась такая карта у Фернандиша? Может быть, он сделал ее по образцу каких-то древних местных, неизвестных нам планов, находившихся в распоряжении правителя Мономотапы? Самое удивительное то, что на этой карте, датируемой 1514–1515 годами, нанесены золотые и медные месторождения, которые начали исследоваться и разрабатываться только в начале и середине нашего века! А некоторые золотоносные жилы, указанные на карте, разведаны совсем недавно.

Следы Фернандиша теряются в первых десятилетиях XVI века. Как сложилась его судьба после путешествий? По одним данным, он женился на африканской красавице и ушел с ней в глубь континента, по другим, он бесславно и тихо умер, не признанный современниками, не оценившими его подвига.

Потрясает другое. Фернандиш, несомненно, пользовался местными африканскими источниками для составления своей карты. Каких же высот должен был достичь опыт мономотапских рудознатцев, чтобы создать схему месторождений благородных металлов огромного района междуречья Замбези и Лимпопо! Может быть, им кто-нибудь помог? Ведь найдены же в Зимбабве осколки китайского фарфора и египетские статуэтки… Плавали же по Индийскому океану мореходы из Мохенджо-Даро и малайские рыбаки…

Доказательств пока нет. Ясно одно. Португальцы пришли на готовое. Воспользовавшись своим превосходством, они выжали из Мономотапы гигантские порции золота.

…Я не заметил, как подступили сумерки. За эти часы меня никто не потревожил. Ни одна живая душа не заглянула в крепость Нашей Богоматери на берегу залива Делагоа: здесь скучно и жарко, абсолютно нечего смотреть, голые стены да пушчонки – эка невидаль…

Мозамбик, частица Мозамбика

Остров Мозамбик заслуживает, конечно, дней и недель пристального внимания, а вовсе не часов. Но получилось так, что у нашей машины испортились аккумуляторы и необходимо было засветло успеть в Нампулу – ехать вечером без огней в этих местах небезопасно. Поэтому за те немногие часы, что мы провели на острове, нужно было узнать максимум интересного при минимуме затрат времени.

С чего же все началось? Для португальцев в XV веке – с Васко да Гамы. Для нас – с длинной пыльной дороги…

На среднемасштабной карте страны остров Мозамбик представляется совсем рядом с районом Альто-Лигонья, где мы работали, – всего 150 километров до Нампулы и столько же от Нампулы. За первые полтора часа езды из нашего геологического лагеря руки, ноги и шея деревенеют от постоянных усилий сохранить тело в неподвижности. Скачущая за окном картина – типичная парковая саванна, разбавленная отдельными скальными образованиями – инзельбергами.

Классический пейзаж Юго-Восточной Африки

В Нампулу въезжаем ранним африканским утром. На небе ни облачка, но жары пока нет. Столица провинции встречает нас аллеями оранжевых, в цвету, акаций и розовыми олеандрами. Проходим город насквозь, иначе не успеть на остров к обеду. От Нампулы до океана дорога прекрасная, после 150-километровой грунтовки асфальт с выбоинами кажется зеркалом. Исчезают горы и холмы, тянутся поля сизаля, появляются пальмы и баобабы. Гигантские деревья стоят по краям дороги серые и голые, будто из камня, – зелень на них появится позже, в Мозамбике – зима.

И наконец, последняя развилка. Налево – дорога в порт Накала, направо – на остров. Гигантская трехкилометровая стрела из бетона и железа соединяет материк с островом. Еще несколько минут – и наш «лендровер» ныряет в лабиринт узких улочек. Мы на острове.

Заглянем теперь в век пятнадцатый…

«Люди на этом острове красны кожей и хорошо сложены. Одежда их сшита из тонкого льна и хлопка и украшена золотом. Они – купцы и торгуют с маврами…» И дальше: «Четыре судна имелось здесь на погрузке, и нагружали их серебром, золотом, тканями, перцем, имбирем, жемчугом и прочими богатствами». Это строчки из судового дневника экспедиции Васко да Гамы. В первых числах марта 1498 года после многомесячного плавания эскадра пришла на остров Мозамбик. Первое, что узнали португальцы, были данные о золотой торговле на побережье. «Эти сведения, а также многое другое так нас порадовали, – записал в дневнике один из участников экспедиции, – что мы закричали от счастья и возблагодарили всевышнего за то, что после долгих мытарств он дал нам наконец искомое…» Сам да Гама проявил меньше эмоций. Узнав о многочисленных торговых операциях золотом и камнями, он уже прикидывал, как лучше закрепиться на острове, и недоумевал, почему здесь так много арабов.

Тогда, в 1498-м, ему неоткуда было узнать всей предыстории этого района Африки. Не знаем ее досконально сегодня и мы. По фрагментам уцелевших хроник, свидетельствам ранних путешественников-арабов и португальцев ученые только начинают восстанавливать отдельные вехи богатой событиями истории этой части восточноафриканского побережья.

…Да Гама пригласил на борт местного правителя, и тот был очень польщен приемом и подарками. Португальское знакомство с островом состоялось.

Через два года остров посетил направлявшийся в Индию флот Алвариша Кабрала. Взяв воды и лоцманов, Кабрал ушел дальше, в Килву. На обратном пути мореходы вновь зашли на Мозамбик – стоянка на острове становилась необходимостью.

Проходили десятилетия. Как грибы росли форты на побережье и по берегам крупнейших рек Юго-Восточной Африки – Замбези и Сави. Застраивался и остров. Сменялись коменданты, оставляя творения рук своих подчиненных: крепости, тюрьмы, склады…

На острове все как в прошлые века

После сытного обеда в таверне «Сухой док» – крупного лангуста с рисом, устриц под острым соусом карри и португальского «тинто» – захотелось посидеть на берегу, посмотреть на океан, подышать живительным морским воздухом. Мы вышли на набережную. Весь берег справа занимала величественная крепость.

…Крепость Сан-Себастьян на острове Мозамбик – крупнейшее из всех укреплений португальцев в Юго-Восточной Африке. Этот форт, охранявший пролив между островом и материком, построен из массивных гранитных блоков и вооружен превосходными, дальнобойными по тем временам пушками, простреливавшими пролив. Эту крепость видел русский путешественник начала нашего века Сергей Аверинцев, она поразила его размерами и мрачностью.

Ее не раз испытали на прочность и голландцы, и арабы, и французы. Крепость отбила все атаки. Сейчас под ее стенами мозамбикские мальчишки ловят крабов, а чуть дальше в море белеют паруса рыбачьих суденышек. От этого промысла зависит благосостояние всего населения острова. Запах рыбы преследует нас повсюду. Остров пропах морем, чешуей, раковинами. Лучшее время лова – шесть месяцев лета. У жителей три основных типа лодок. Алмадиаш, выдолбленные из цельного ствола дерева, могут достигать значительных размеров. Лодки эти узкие, и для устойчивости рыбаки ставят на них балансир. Кашкиньяш сшиты из шкур животных («кашка» в переводе с португальского означает «кожура», «шкурка») или из коры дерева. Кахото наиболее современны, сделаны из досок или другого удобного материала.

Остров Мозамбик

Что берут с собой в море? Только пресную воду. Несмотря на то, что ловля продолжается шесть-восемь часов, люди не запасаются едой – лишний груз на борту ни к чему.

Нам посчастливилось: в той части пляжа, где мы смывали накопившуюся за день усталость, расположилось семейство – мать и трое детей. Расставив на берегу корзины с мокрыми водорослями внутри, они поджидали отца. Тот охотился под водой на осьминога. Скоро появился рыбак с длинной острогой. В левой руке он держал за щупальца некрупного осьминога. Как он его поймал? Когда рыбак увидел головоногого в расселине, то всплыл, глотнул воздуха и снова ушел под воду. Потом прицелился и воткнул гарпун в тело животного. И тут же снова всплыл. Будь рядом напарник, он помог бы вытащить животное из расселины, но рыбак был один, осьминог яростно сопротивлялся, меняя окраску, пытался обвить противника щупальцами. Но поединок закончился победой рыбака – добыча в корзине. Сейчас ее понесут на рынок.

После полудня цвет океана немного меняется. Он перестает искриться и становится синим. Такого цвета мы не видели пока нигде – ни на юге, в бухте Мапуту, ни севернее, в Накале. Может, здесь особое, волшебное море? В каком-то смысле да. Ведь воды острова – настоящий музей подобной археологии…

В португальских архивах сохранился интереснейший документ – Кодекс Лузуарти ди Абреу, в котором отмечены все перемещения флотов в XVI–XVIII веках в водах Мозамбика. Кодекс иллюстрирован. На рисунках изображены острова Мозамбик, Сантьяго, Сан-Жоржи, Терра-Фирме и указана эскадра из 16 кораблей. Эскадра затонула. Причины неясны. Зато известно место – где-то около крепости Носса Сеньора. Еще одно упоминание о крушении – в работе Антониу Дурау 1633 года: в 1607 году голландские суда подожгли и потопили два галеона, шедшие из Индии с ценными товарами. Произошло это около крепости Сан-Себастьяна. Еще через четыре года комендант крепости приказал сжечь два корабля, чтобы не достались врагу. Вполне естественно, сами голландцы не имели в XVII веке достаточных технических средств, чтобы поднять суда с богатствами…

Десятки случайных любителей-рыболовов, подводников и моряков заставили ученых серьезно отнестись к подводным исследованиям. Комиссия по памятникам и историческим реликвиям начала работу несколько лет назад и продолжает ее по сей день. Здесь, на острове, ученые с успехом применили сравнительно новый метод поисков – интерпретацию аэрофотографий. Впервые ее использовали археологи при поисках руин торгового порта в Карфагене. Тогда, в 1947 году, порт нашли, а ныряльщики прояснили картину окончательно. Так же решили сделать и на острове Мозамбик. Выбрали места вероятных крушений – в проливе у стен крепости и возле маленького островка с фортом Сан-Лоренсу. И сразу же обнаружили несколько затонувших судов. Но велики были трудности их идентификации. Во-первых, можно было определить только крупные объекты, во-вторых, течения сильно повредили затонувшие корабли, смыв с них все, что можно, и, в-третьих, суда и лодки заросли кораллами и подводными растениями, полностью слившись с фоновой окраской.

По дороге на остров можно заехать на базар масок

В водах острова пока что скрывается много затонувших богатств. Вполне вероятно, что там лежит значительная часть того золота, которое арабы и португальцы не смогли вывезти из страны из-за штормов и аварий, и оно до поры покоится в трюмах под охраной лангустов, крабов и осьминогов…

На берегу у рыбаков можно купить акулу

Наше время истекло. Близился вечер. Сделав прощальный круг по набережным, мы въехали на мост. И бросили последний взгляд назад. Мы знали: таким, как мы его видели, он навсегда останется в памяти – белой полоской низких строений на берегу, кучкой перевернутых лодок на зеленом от водорослей песке, серым пятном форта на островке Сан-Лоренсу… Остров – тезка и неотъемлемая часть большой красивой страны, связанный с ней прочным мостом…

Кому принадлежит земля гереро?

Мы спустились ужинать немного позже обычного. Еще издалека я увидел, что столик наш занят. Навстречу поднялись двое.

– Извините, – начал я по-португальски, – но здесь наше обычное место.

Ребята не поняли и обменялись несколькими словами на непонятном языке. Потом один из них улыбнулся: «Сорри?»

Мой друг владел английским лучше меня, и совместными усилиями мы все выяснили: ребята в гостинице только что поселились, правил не знают.

Официант принес еще два стула. Первое время царило неловкое молчание. Но неожиданно, после того, как друг что-то сказал мне, один из них проговорил на хорошем русском языке:

– Простите, вы говорите по-русски?

– Да, немного, – сказал мой друг. – Мы из Москвы.

– А мы из СВАПО!

Их скованность и стеснительность как рукой сняло.

Как раз сегодня в Мапуту начиналась очередная консультативная встреча прифронтовых государств – Мозамбика, Замбии, Анголы, Танзании. Ребята – их звали Самуэль и Матломбе – приехали на эту встречу, а затем должны были остаться учиться в университете имени Э. Мондлане, на историческом факультете. Временно их поселили в гостиницу «Кардозо». После ужина мы поднялись в наш номер. Ребята были великолепны: сдержанные, подтянутые, вежливые. Они несколько раз были в Москве, последний раз совсем недавно, и мы, два коренных москвича, расспрашивали их о своей Родине, которую не видели уже около года.

– Самуэль, а где ты родился? – спросил я осторожно, зная, что подчас вопрос об этнической принадлежности «замыкает» многих африканцев. Но вопреки опасениям парень не смутился.

– Я с Севера.

– Овамбо?

– Да.

– А ты, Матломбе?

– У меня мать гереро, а отец – овамбо.

Овамбо и гереро… Нам даже не верилось, что перед нами прямые потомки тех самых гереро и овамбо…

…Пустынный берег Южной Атлантики, три деревянных сруба, мачта с флагом. Справа и слева от мачты – рота морской пехоты. Все как на казарменном дворе. Возле самой мачты – офицер. Во всю силу легких, пытаясь перекричать прибой, он читает листовку: «С поднятием этого флага да установится тут территория под защитой его величества, да прославится это событие!»

Немецкий поселок в Юго-Западной Африке

Черно-бело-красный флаг взмывает по столбу, оркестр играет «Венок победителя», фрегаты «Лейпциг» и «Элизабет» дают салют в 21 залп.

Так 7 августа 1884 года началась трагедия Юго-Западной Африки. Рейх приобрел первую колонию.

…Через три с лишним десятилетия в Швейцарии, в Цюрихской кантональной библиотеке, среди сотен разноязыких книг Владимир Ильич Ленин найдет одну и выпишет из нее скупые строчки по истории колониального раздела этой части Африканского континента. Несколько пунктов библиографии скрупулезно занесет в «Тетради по империализму».

«Восстание Гереро (юго-западная Африка) – 1904 – XII.1905. Их песня: “Кому принадлежит земля Гереро?” и припев: “Нам принадлежит земля Гереро”. Немецкое войско дошло до 17 000 человек (с. 298–9). Гереро “большей частью уничтожены”, (sic!) – тяжелый урон как для них, так и для нас» (299), ибо-де «рабочих рук» нет (!!)…»

И сбоку, отчеркнув двумя вертикальными линиями: «к вопросу об итогах колониальных войн».

…То был заброшенный богом и цивилизацией уголок Африки к югу от Сахары. Вдоль побережья раскинулось море песка – Намиб. Лишь редкие безлесые холмы нарушали унылое однообразие пустынного ландшафта. Дальше на востоке начиналась огромная жаркая Калахари. Только один процент огромной территории был пригоден для земледелия. Единственный хороший, созданный самой природой порт на всем полуторатысячекилометровом протяжении пустыни – Уолфиш-бей, – вот уже шесть лет как прибрала к рукам Англия.

И вот бременский табачник и авантюрист Адольф Людериц, впоследствии – персонаж всех немецких букварей, выкупил у местных жителей за 600 фунтов стерлингов и 260 ружей полоску побережья и бухту Ангра Пекена, позднее названную его именем. Он же попросил Берлин «признать его законное владение и охранять его, Людерица, право на обладание им». А чтобы было меньше возражений, добавил: «Так как, само собой разумеется, владение это может быть германизировано, то здесь должны появляться только немецкие подданные и уважаться германские законы».

Бисмарк поначалу не хотел колоний. Он не видел ровно никакого смысла в том, чтобы тыкать повсеместно трехцветные флажки да охранять их от аборигенов. «На это предприятие сомнительного толка я не дам ни гроша», – заявил он в июне 1884 года в рейхстаге. Но когда Людериц порассказал канцлеру о новых землях, Бисмарк быстро переменил точку зрения. Он отправил в далекие края канонерку и поручил африканисту и путешественнику Густаву Нахтигалю договориться с местными вождями племен, заключить с ними охранные договоры от имени германского рейха.

Несколько лет спустя преемник Бисмарка Каприви столковался с Англией об окончательном разделе Юго-Западной Африки. Восточную границу прочертили по линейке через Калахари, оставив на севере выход к Замбези.

Колония оказалась почти вдвое больше империи. Ее протяжение с севера на юг соответствовало линии Ганновер – Рим, с востока на запад равнялось расстоянию Мюнхен – Париж. А жило здесь менее двухсот тысяч человек коренного населения. Концентрировалось оно в тех редких участках, где было возможно скотоводство. На севере – овамбо, в центре – гереро, на юге – готтентоты и более мелкие племена. Гереро были воинственными племенами банту, в свое время мигрировавшими с севера. Готтентоты пришли из Капа, были полуевропеизированы и говорили на языке африкаанс.

Подчинение этих народов колониальному господству до сих пор остается несмываемым пятном в истории европейских колонизаторов. В Юго-Западную Африку белые подались давно. В конце XV века местные жители видели каравеллы Диогу Кана и Бартоломеу Диаша, позже – немецких, английских купцов. Белые высаживались на берег, ходили по нему, не ведая, что песок под их ногами алмазный.

Готтентоты выходили на лодчонках в океан, охотились с острогой на китов, тюленей, ловили чаек-глупышей. Гереро занимались скотоводством. Белых методы готтентотов явно не прельстили. У них были гарпунные пушки, и вместо костяных крючков европейцы привезли сети. Сардины и треска отошли от берегов. Пришлось готтентотам окончательно «выбираться» на сушу.

Конфликт начался сразу же после провозглашения германского «покровительства». В 1888 году гереро изгнали из местечка Оджимбингве рейхскомиссара Генриха Геринга (отца будущего рейхсмаршала). Поспешно ретировавшись, Геринг вынужден был искать убежище в Уолфишбее, у британцев – довольно стыдная процедура для шефа германских властей в Юго-Западной Африке. Немцы создали охранный отряд. Он состоял из кадровых военных, откомандированных в Африку. Построили сильный форт на центральном плоскогорье страны – Виндхук, новый управленческий центр колонии. Отсюда начали посылать карательные экспедиции на усмирение отдельных районов. Первый комендант форта и командир отряда капитан Курт фон Франсуа занялся южными готтентотами. Вначале он решил «мобилизовать» их для войны с северными соседями. Но влиятельный каптейн (вождь племени) Генрик Витбой отклонил притязания Франсуа на подписание охранного договора.

– Что вы подразумеваете под защитой? – спросил он коменданта в первой беседе. – От кого вы хотите нас охранять? Я независимый правитель и могу сам постоять за себя и свой народ.

Памятник Людерицу

На этом «торжественная часть» окончилась. В апреле 1893 года две роты Франсуа окружили главный крааль Витбоя Хорнкранс. Солдаты были вооружены новыми карабинами-88, последним достижением германской военной промышленности. Без предупреждения открыли огонь. Франсуа хотел уничтожить племя. Двое свидетелей опубликовали сообщения об этом избиении – лейтенант Курт Швабе и доктор Карл Дове, географ.

«Несмотря на быстроту нападения, – вспоминает Дове, – готтентоты успели создать оборону, да так, что немецкая сторона понесла потери в виде раненых и одного убитого».

Швабе: «Я оценил потерн противника в 1500 человек, из них – 600 воинов…»

Дове: «Единственное, о чем сожалели, это не смерть женщин и детей, которая в данной ситуации была неизбежна, а то, что среди убитых не было сколько-нибудь значительных личностей».

Витбою удалось скрыться. Его крааль сожгли, а женщин и детей угнали в Виндхук на принудительные работы. Результатом резни стала постоянная «малая» война – восставать начали все племена.

В 1894 году Берлин послал в Юго-Западную Африку нового губернатора, майора Теодора Лейтвайна, считавшегося либералом. Но либерализм его выветрился с приездом в Африку. Плоды своей деятельности он суммировал в следующем списке:

«1896. Вождь восточных гереро и его основные сановники. Расстреляны. Все племя хауас (готтентоты) интернировано в Виндхук. Продолжительность военных действий – два месяца; 1897. Готтентоты-африканеры. Все племя захвачено в плен. Вождь расстрелян в соответствии с законами военного времени. Продолжительность акции – три месяца; 1898. Готтентоты Свартбоя. Значительная часть интернирована в Виндхук, продолжительность акции – четыре месяца; 1901. Метисы Гротфонтейна. Все племя переведено в Виндхук. Вожди приговорены к смерти, но по политическим соображениям помилованы. Продолжительность акции – два месяца».

Но спокойствие в Юго-Западной Африке так и не воцарилось.

Когда в 1903 году при попытке ареста вождя готтентотского племени Бондельсварт были застрелены офицер и два солдата, кайзер Вильгельм II взорвался в далеком Берлине. «При таких делах, – писал он в гневе в заморское ведомство, – мне скоро предложат отозвать колониальные войска, чтоб сэкономить средства. Думаю, что следует подумать об их усилении, иначе мы лишимся наших колониальных владений! Все это требует неотложных мер».

И меры были приняты. Вильгельмовская Германия втянулась в настоящую, классическую колониальную войну: в 1904 году против чужеземного господства поднялись все племена гереро.

О подавлении их восстания написаны десятки исследований. Общий вывод: удивительная смесь тупости, жестокости и изобретательности.

С самого начала власти в Берлине питали надежды наводнить этот участок Африки германскими поселенцами. Для этого все местное население по бурскому образцу должно было быть сосредоточено в резерватах. Таким образом создавалась территория для белых. Взгляды берлинского руководства лучше всего выражены Паулем Рорбахом, комиссаром по поселениям, в книге «Немецкое колониальное хозяйство»: «Распространение белой расы должно стать руководящим моментом всей нашей деятельности. В этом отношении не должно быть проявлено никаких сантиментов. Решение колонизировать Южную Африку означает не что иное, как удаление местных племен с земли, где они жили со всем их скотом, чтобы на этих землях разводил скот белый человек…»

Сказано – сделано. Как это однажды было в Капе с голландцами, белые поселенцы стали получать от германских властей гигантские земельные наделы. Многие из новоиспеченных фермеров были сынками богатых крестьян, авантюристов, просто солдатами, бывшими участниками карательных экспедиций. Неожиданно сами ставшие господами, они рьяно защищали притязания рейха. Миссионер Айгнер сообщал в Рейнское миссионерское общество: «Значительное число белых рассматривают местных жителей как существа, которые стоят на одной ступени развития с павианами (излюбленная кличка аборигенов). По этим соображениям часто возникают стычки, случаи дикой эксплуатации, рукоприкладства, нередко доходящего до убийства». Правовые нормы благоприятствовали произволу. Поселенец, убивший черного, оправдывался, если вообще дело доходило до суда. Самым тяжким наказанием для белых в одиннадцатилетний период управления Лейтвайна было трехлетнее тюремное заключение. В то же самое время черное население за малейшую провинность подвергалось наказанию плетьми из бегемотовой кожи, за убийство колониста полагался расстрел. По официальным данным, в 1902–1903 годах состоялось 473 экзекуции.

Ответом на постоянные унижения, репрессии и стало всеобщее восстание. Вождь гереро Самуэль Махареро объявил германской империи войну.

– Самуэль, а ты не знаешь, случайно, о своем тезке, вожде гереро?

– Знаю, но немного. На политзанятиях нам рассказывали, что он одним из первых поднял народ против колонизаторов. Теперь сам изучаю литературу об этом времени.

Здесь, в Мапуту, осталось много старых книг, где история искажена в пользу колонизаторов. Мы ее отсеиваем. На основании прочитанного делаю конспекты, потом сам по ним буду читать лекции…

Лейтвайну не удавалось подавить восстание. 12 января 1904 года отряды Махареро блокировали Виндхук. Гереро наносили колонизаторам одно поражение за другим. Женщины помогали мужчинам в бою. Если гереро и германские войска находились друг от друга в пределах слышимости, африканские женщины скандировали по-немецки: «Кому принадлежит земля гереро? Нам принадлежит земля гереро! Нам принадлежит земля гереро!» Никогда еще империя, ставшая со времен Седана суперсилой, не получала такого отпора и не испытывала такого унижения. Вильгельм II послал в Юго-Западную Африку войска с артиллерией, аэростатами и новейшим саперным оборудованием. Лейтвайна сместили как размазню. На его место назначили генерала Лотара фон Троту.

Генерал уже сделал себе имя в подавлении «боксерского» восстания в Китае, а также в Восточной Африке. Его поведение здесь, в Юго-Западной Африке, Август Бебель позднее охарактеризовал в рейхстаге как «действия мясника».

Трота прибыл с твердым намерением уничтожить гереро. Основную массу племени он загнал в Ватерберг, горный массив на краю пустыни Омахеке. К началу августа 1904 года войска оттеснили туда, по данным Генерального штаба, «от 50 до 60 тысяч голов, включая женщин и детей». 11 августа началось наступление. Кроме пехоты и конницы, использовалось 30 орудий и пулеметов.

Битва длилась два дня. В последнюю ночь Самуэль Махареро прорвал кольцо. Сколько гереро погибло в этом прорыве, неизвестно. Осталось свидетельство лейтенанта Болье: «Сцены, которые происходили у меня на глазах, незабываемы. Краали, находившиеся на большом расстоянии друг от друга, были пристанищем тысячам людей и скота. Там, где побывали наши артиллеристы, все превращалось в руины».

Но «работа» Троты на этом не завершилась. После неудачной попытки уничтожить гереро в Ватерберге он начал планомерно загонять их в пустыню. Потом он «запер» Омахеке и издал листовку: «Внутри германских границ каждый гереро с оружием или без оного будет расстрелян. Мне больше не нужны женщины и дети. Я возвращаю их племени или стреляю в них».

Это означало приговор народу гереро. Трота знал об этом. В одном из сообщений в генштаб он обвинял прежнего губернатора в том, что тот пытался заключить с гереро «всякие там соглашения». «Я совсем другого мнения, – писал генерал. – Такой народ, как этот, должен быть полностью уничтожен. Они все подохнут в пустыне Омахеке. Это восстание есть начало расовой борьбы». Генштаб полностью присоединился к решению генерала.

В то время, как специальные воинские части сравнивали с землей селения гереро, расстреливая всех, кто там оставался, основная масса народа укрывалась в пустыне. С несколькими спутниками Махареро достиг границ британских владений, где и скрылся. Из 80 тысяч гереро, живших до восстания в Юго-Западной Африке, уцелело 15 тысяч. Сообщение в немецкий генштаб о боевых операциях заканчивается так: «Возмездие наконец свершилось. Гереро перестали существовать как самостоятельное племя».

Но Трота поспешил с выводами.

На юге страны поднялись готтентоты нама. Снова возникла на арене событий могучая фигура Генрика Витбоя, избежавшего смерти еще в 1893 году. Готтентоты не пошли, как гереро, на бой в открытом поле, а стали активными партизанами. Трота затребовал новое подкрепление. Число военных втрое превысило количество штатских. Генерал использовал старый метод – пытался загнать народ в пустыню. Он приказал блокировать все источники воды в районе и стрелять в каждого, кто к ним приблизится. Несмотря на обещанную премию в 5 тысяч марок за голову вождя, Витбоя никто не выдал. Он погиб в бою 29 октября 1905 года в возрасте 80 лет. Вскоре Троту отозвали.

Рейхсканцлер Бюлов не захотел продолжать истребительные акции. Причины решения он сформулировал так. «Полное уничтожение восставшего коренного населения создаст трудности для дальнейшего развития колонии, – писал он кайзеру, – ибо в земледелии и скотоводстве аборигены незаменимы…»

Вот что колонизаторы сделали с местными жителями

Новый губернатор Фридрих фон Линдеквист издал для выживших гереро листовку, где им даровалась жизнь при добровольной сдаче в плен. «Вам также выдадут мелкий скот для содержания ваших семей, – говорилось в послании, – если таковые еще имеются».

Из буша возвратилось 15 тысяч гереро, две трети – женщины и дети. Все живые скелеты. Их заперли в лагерях и использовали на строительстве железной дороги. А готтентотам нама все же полагалось наказание: их свозили на известный дурной славой Акулий остров в бухте Людерица, где они умирали от холода, голода и сырости. В апреле 1907 года полковник Эшторф, военный распорядитель, направил в Берлин письменный протест. «С сентября 1906 года по сегодняшний день, – говорилось там, – из 1795 аборигенов умерло 1032. За такие злодеяния я не хочу нести ответственности».